Женя Дени
Фэнкуан: новогодняя лихорадка

Дисклеймер

Представьте, что вы держите планшет, на котором проступает чужая жизнь и вы за ней наблюдаете. Все действия данной книги происходят в параллельной вселенной.

Все персонажи, события и организации, упомянутые в данной книге, являются вымышленными. Любое сходство с реально существующими людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями, местами или организациями – случайность и не имеет преднамеренного характера.

Автор не ставит целью пропаганду каких-либо взглядов, убеждений или моделей поведения. Настоящее произведение создано исключительно в художественных целях и не призывает к каким-либо действиям. Мнение персонажей не обязательно отражает позицию автора.

Автор не несёт ответственности за любые действия читателя, предпринятые на основании событий или поведения персонажей книги. Любые попытки повторить описанные действия происходят исключительно по личному выбору читателя.

Автор не является экспертом в области медицины, армии или иных специализированных дисциплин. Все упомянутые в тексте практические описания, советы или действия носят исключительно художественно-развлекательный характер.

В произведении могут присутствовать сцены употребления алкоголя и курения. Автор напоминает, что употребление алкоголя и курение наносят вред вашему здоровью.

В тексте присутствуют сцены насилия, сцены сексуального характера, жестокость и ненормативная лексика. Книга предназначена исключительно для лиц старше 18 лет. Не рекомендуется к прочтению впечатлительным людям, а также тем, кого могут потревожить описания физического и психологического насилия. Чтение осуществляется на ваш страх и риск.

От автора

Дорогие друзья, читатели и любители пощекотать нервы! Вот и подкрался самый волшебный, самый ожидаемый праздник, время, когда даже в самом тёмном мире должна загореться хоть одна гирлянда надежды. И что может быть лучше для встречи Нового Года, чем погрузиться в историю, где эта надежда на вес золота? Я от всей души надеюсь, что эта книга принесёт вам настоящий кайфовый досуг, мурашки по коже и несколько часов захватывающего побега от реальности. Пусть даже зомби здесь не совсем стандартные, я верю, что дух классического апокалипсиса: борьбы, воли к жизни и странной красоты рушащегося мира здесь обитает. Так что… устраивайтесь поудобнее. Запаситесь горячим чаем, какао, сидром, эггногом или глинтвейном, завернитесь в плед и отправьтесь ментально в это малюсенькое новогоднее приключение.

Пусть в наступающем году ваши стены и реальные, и жизненные будут крепки, а ваша смекалка ещё крепче. Пусть рядом будут те, с кем не страшно попасть ни в один щекотливый сюжетный поворот. Чтоб вы чуяли удачу за версту, а неприятности обходили за три километра. Чтобы запас вашего юмора и оптимизма пережил не один локальный апокалипсис. И чтобы на вашей полке всегда ждала вас книга, от которой невозможно оторваться. Я желаю вам счастливого наступающего Нового Года, полного хороших интриг и блестящих развязок! Спасибо, что делите эту историю со мной!

С наилучшими пожеланиями и верой в хэппи-энд,

Женя Дени.

Пролог

Существует особый вид коллективной магии, рождающейся в самые последние часы декабря, когда суета сменяется благоговейным ожиданием, а снег, падающий за окном, мерцает не как вода в твёрдом агрегатном состоянии, а как волшебная пыльца. Новый год… Новый год – это не просто дата в календаре, отмечающая оборот Земли вокруг Солнца, это глубоко укоренившийся в человеческой психике ритуал обновления, единственная ночь в году, когда даже самый закоренелый скептик подсознательно разрешает себе верить в чудо. В эту ночь границы между реальным и возможным становятся призрачно тонкими: загаданные под бой курантов желания кажутся реально исполнимыми, а грядущие двенадцать месяцев простираются не чередой будней, но сияющей и ещё неизведанной дорогой. Люди запасаются не только продуктами для салатиков и бутылочками игристого вина, но и специфическим неосязаемым топливом. Каким? Надеждой! Надеждой, которая согревает их гораздо эффективнее любого алкоголя. Надеждой на то, что в этом году всё точно будет по-другому! Надеждой, что светлых дней будет куда больше тёмных. Надеждой, “что я получу повышение на работе” или же “что я закончу университет и меня не выгонят с курса к едрени фени”, или же “что я скину ненавистные килограммы”, или “что встречу родственную душу, второю половинку”. Надежды, надежды, надежды…

Именно поэтому все так тщательно готовятся к этому светлому празднику. Празднику, который ну просто обязан исполнять любые мечты: нарезают соломкой или кубиками отварные овощи, застилают нарядной скатертью стол, тщательно подбирают слова для поздравительных тостов. Это священнодействие, лишённое религиозного контекста, но полное светской веры в лучшее. Никто, абсолютно никто из тех, кто суетится по дому, делает нарезки, кромсает салаты или же завязывает галстук или поправляет блестящую серёжку, глядя в зеркало, не ожидает, что часы пробьют не начало, а конец… Никто не предвкушает, что бой курантов может раствориться не в раскатистом смехе и звоне бокалов, а в первом, леденящем душу крике, искажённом не эмоцией, а чем-то совершенно иным. Никто не ждёт, что искрящийся снег под утро впитает в себя не следы петард и хлопушек, а кровь. Праздник, по своей сути, является отрицанием хаоса, упорядоченной красотой в противовес мировой энтропии; это наш коллективный щит из блестящей мишуры и наивных обещаний. И мы никогда не задумываемся, насколько хрупок этот щит, и какую абсолютную, немыслимую тишину может принести с собой первый рассвет нового года – тишину, в которой не останется места ни для надежды, ни для волшебства, ни для самих празднующих, превратившихся лишь в молчаливый, тяжкий упрёк всему, что было до этого.

Глава 1: Артём. 31 декабря 2025г. 11:11. Москва.

Артём открыл глаза под ненавязчивую музыку будильника из умной колонки.

– Джой, выключи будильник.

– Вставай, лежебока! – тут же отозвался бодрый, чуть насмешливый голос. – Опять всю ночь, поди, не спал, хернёй всякой в своих интернетах страдал…

– Джой! Уйди в спящий режим.

– Ухожу в спящий режим, – безропотно ответил голос, и комната погрузилась в тишину.

У умной колонки можно было выбрать одного из пяти голосовых помощников. Джой была озорной и дерзкой, быстро училась шуткам и повадкам хозяина. Линда – заботливой и поддерживающей; её можно было настроить в качестве жены, матери или бабушки, в зависимости от потребности пользователя. Кира "мыслила" аналитически и была заточена под юридические вопросы, могла дать практический совет в сложной ситуации, но разговаривала безучастно, как ранний искусственный интеллект. Спартак был дружелюбным и мотивировал на занятия спортом. А Макс – дотошным душнилой, с которым твои полезные привычки могли развиваться, а всё веселье умирать на корню. Из всей этой пёстрой компании Артёму нравилась лишь Джой. Точнее, нравился её голос, такой мелодичный и бодрый, единственное, что хоть как-то пробивалось сквозь его уже постоянную апатию.

Артём потянулся, направив носок стопы вперёд, и тут же почувствовал на себе всю тяжесть совершённой ошибки: икру схватила резкая и злая судорога. Он, застонав от боли, мгновенно встал на холодный пол, и мышечный спазм, медленно отступая, ослабил свои клещи.

– Ссссука… – прошипел он, массируя онемевшую мышцу. – Знаю же, что носок надо на себя тянуть… Ну да, блин, знать – это одно, а вот помнить бы ещё…

Он посмотрел в окно. Небо, как обычно, было серым, таким оно оставалось с конца сентября. Сплошной свинцовый потолок давил на психику, заставляя Артёма чувствовать себя вялым и всё время “не в духе”, впрочем, как и многих других. Но сейчас было кое-что новенькое. Весь ноябрь и декабрь стояли абсолютно сухими: ни снежинки, ни дождинки не упало с депрессивного небосвода. Зато сейчас снег повалил всерьёз: пушистые, тяжёлые хлопья спешили упасть и укрыть тоскующую землю.

– Новый год к нам мчится… – без особой радости констатировал Артём и развернулся в сторону кухни. Пора было готовить традиционный завтрак: американо с сигаретой.

Он случайно пнул ногой что-то мягкое, и этот предмет отлетел к креслу. Артём опустил взгляд, тяжко вдохнул носом и с обречённостью выдохнул, медленно покачав головой. Это был кулёк чистых носков, который Лена обронила вчера, в спешке забирая из его квартиры свои вещи.

Лена – эт его уже бывшая девушка и, по совместительству, причина, по которой он не сомкнул глаз прошлой ночью. У него с ней всё уже давно шло наперекосяк, отношения трещали по швам. Но не так-то просто вычеркнуть три года совместной жизни… Точнее, для Артёма это оказалось непростым делом.

А вообще всё в этом году пошло по звезде, одно потрясение сменяло другое, словно чья-то издевательская, сучья рука методично выбивала из-под него опору за опорой. Сначала каким-то непостижимым образом из клетки выбрался его любимый попугай Попка и улетел навсегда в неизвестные края. Затем ночью на машину с крыши упал самоубийца и превратил его корейца всмятку, восстановлению тачка не подлежала. Пришлось покупать новую. Затем случилось самое страшное и глубоко изменившее Тёму: его родители угорели от неисправной колонки, и он в одну ночь лишился и отца, и матери. А теперь вот и Лена ушла к другому.

Он видел, как его девушка отдалялась, хотя она и объясняла всё усталостью из-за работы: она трудилась медсестрой в частном госпитале, дежурила сутки через двое, а в последние три месяца график и вовсе стал изматывающим: трое суток через одни. Она стала скрывать телефон, а он… он и не лез. Не проверял её соцсети, в которых и сам-то не сидел почти, не пытался подсмотреть сообщения или подслушать телефонные разговоры. Хотя, возможно, следовало бы? Всё, что он знал наверняка, так это то, что к ним в госпиталь пришёл работать новый анестезиолог. Молодой, весёлый и, по общим отзывам, невероятно харизматичный. И что этот самый анестезиолог положил глаз на Ленку. Вот такой обрывок разговора Артём случайно подслушал, когда подружки Лены устроили у них на кухне посиделки. Квартира Артёма представляла собой евродвушку: отдельную спальню, гостиную, совмещённую с кухней-столовой, откуда выходил балкон с панорамными окнами на город. Сидеть там с бокалом сангрии, или чего там ещё любят девушки, было одно удовольствие. Вот только услышанное именно для Артёма удовольствием не было. Они, конечно, не подозревали, что Тёма всё слышит – он вернулся с работы раньше, мягко закрыл дверь и замер в прихожей, парализованный оброненными фразами. Ему пришлось снова открыть и громко хлопнуть дверью, сделав вид, что только что зашёл. Именно с того вечера и началась эта ледяная, непреодолимая отчуждённость между когда-то близкими людьми.

И вот сейчас сначала он хотел вернуть носки Лене. Не потому что «обоже, носки – такая ценная вещь! Ну как же она без носков?!», нет. Ему отчаянно хотелось найти любой, даже самый жалкий предлог, чтобы вновь услышать её голос, вставить в закрывающуюся между ними дверь клин сомнения и попытаться всё вернуть. Но когда его пальцы сжали комок белой ткани с жёлтым, наивно улыбающимся солнышком, он резко одёрнул себя. Если она ушла к другому, то пусть и остаётся с ним. Естественно, он по ней безумно скучал, и часть сознания ещё не до конца верила в произошедшее, цепляясь за призрачные обрывки вчерашнего дня. А ещё он понимал, что это – привычка. Привычка, которая сейчас била его под дых, привычка, которая нашептывала: «Давай, ну чо ты? Позвони, просто скажи про носки, и всё может начаться снова…». Но помимо унизительной привычки у него оставалась спасительная гордость. Нет, чёрт возьми, не будет он ей звонить. Сжав носки в кулаке, он прошлёпал босыми ногами на кухню, рывком открыл ящик со встроенным мусорным ведром и швырнул их туда, захлопнув фасад с таким чувством, будто швырнул этими носками ей в лицо. Затем, по его голосовой команде, заботливая Джой занялась его завтраком, и вскоре кофемашина, управляемая через умный дом, с тихим урчанием начала варить ему американо.

Пока он чистил зубы, умывался холодной водой, пытаясь смыть с лица налёт бессонницы, Джой, следуя установленному распорядку, начала зачитывать утреннюю порцию информации, статью из журнала по расширению кругозора. Артём взял за привычку просвещаться хотя бы так.

– Статья из раздела исторических курьёзов, – объявила она. – «Крысиный лев: забытое оружие портовых городов». Автор статьи – пользователь uWu.

Артём потянулся за бритвой, слушая вполуха.

– В былые времена, когда деревянные суда бороздили моря, а товары месяцами лежали в портовых складах, крысы представляли собой проблему огромного масштаба. Они были не просто вредителями, а стихийным бедствием, способным превратить тонны зерна в труху, а тюки дорогого шёлка в гнёзда для своего выводка. Травить их было себе дороже: яд отравлял и грузы, и самих людей. И тогда родился метод, сочетающий в себе жестокость и изощрённую практичность. Несколько отловленных крыс запирали в бочке без еды и воды. Голод делал своё дело: через несколько дней в бочке оставалась одна-единственная крыса, победившая и, что важнее, съевшая всех остальных. Эту сильную, злобную, познавшую вкус себе подобных тварь выпускали обратно и прозвали “Крысиным Львом” или “Крысобоем”. Он уже не мог вернуться к обычной пище, то есть к падали и зерну. Его инстинкт был извращён и перенаправлен. Он начинал охотиться на своих сородичей, сея панику и хаос в стройных крысиных сообществах. Это была настоящая раковая клетка в целом организме. Эффект был не в простом сокращении численности. Крысобой методично выедал крысиную стаю изнутри, уничтожая её социальную структуру, превращая организованную колонию в сборище перепуганных, дезориентированных одиночек, которые в страхе покидали насиженные места. Он был орудием тотального распада…

Артём, проводивший бритвой по щеке, на мгновение замер, глядя в запотевшее зеркало. История была чересчур мрачной, и без того хтони в жизни хватает.

– Джой, новости! – скомандовал он, смывая пену. – Спасибо, что в этот раз хотя бы без маньяков с мелкими писюнами, блин.

– О-ой! Что? Слишком сложная информация для твоего мозга? Ха-ха! Хорошо – хорошо! Зачитываю сводку за утро. Первое сообщение: вот уже третьи сутки как полностью отсутствует стабильная связь с рядом регионов Дальнего Востока. Все попытки восстановления коммуникаций, включая резервные каналы, остаются безрезультатными. Официальные власти продолжают уклоняться от каких-либо публичных комментариев, что лишь подпитывает волну домыслов. Информационное пространство, в отсутствие проверенных данных, пестрит постами о самых фантастических и пугающих версиях происходящего, где одна теория страшнее другой: от масштабных кибератак и вторжения инопланетян до неназванных карантинных мероприятий в связи с новой, неафишируемой вспышкой заболевания. Неофициальные источники в блогах и закрытых чатах продолжают строить догадки относительно хода экстренного строительства укреплённых заграждений на отдельных участках границы, однако подтверждённой визуальной или официальной информации на этот счёт по-прежнему нет.

Артём прошёл на кухню, где кофемашина уже завершила свой цикл, наполнив воздух густым, горьковатым ароматом. Он потянулся к чашке.

– Джой, дальше.

– Со вчерашнего дня также утрачена стабильная связь с несколькими городами Сибири, в частности, с Красноярском, Иркутском и Томском, где ранее были зафиксированы случаи массовых беспорядков. Местные власти, перед тем как коммуникации прервались, объявили о вводе дополнительных патрулей на улицы и официально рекомендовали гражданам без крайней необходимости не покидать свои жилища. Последние новостные сводки из этих городов датированы позавчерашним числом.

Артём прихлёбнул кофе, ощущая, как обжигающая жидкость разливается теплом по пищеводу и затем желудку.

– Джой, дальше.

– Дороги в южном направлении, в сторону Алтайского края, Новосибирской области и далее, в течение последних семидесяти двух часов перегружены. Сообщается о многокилометровых пробках на основных трассах, нехватке топлива на заправках и случаях мародёрства. Федеральные силы пытаются упорядочить движение, но ситуация остаётся сложной.

– Чо за фигня-то? Господи… Все сходят с ума чтоль… – Он покачал головой.

– Страны Евросоюза, Беларусь, Украинская Республика, Грузия, Армения, Израиль, Индия, Иордания, Ирак, Иран по-прежнему не комментируют закрытие своих воздушных и сухопутных границ для КНР, Южной Кореи, Северной Кореи, Японии, а также приостановку визового режима с Российской Федерацией. Международные аэропорты работают в режиме чрезвычайной ситуации.

– Джой, включи новогоднюю музыку. Громкость 3.

– Оу! Кажется, кто-то решил растрясти телюса? Включаю Frazy Crog Jingle Bells.

И из умной колонки полился тихий, но настойчивый поток весёлых мелодий, которые должны были создавать праздничное настроение.

Тёма затянулся сигаретой, выпустил едкий дым носом и сделал очередной глоток любимого напитка. Он стоял в одних боксерах у панорамного окна, наблюдая, как снег, словно густое ватное одеяло, покрывает асфальт и ещё зелёные газоны, стирая грязные краски декабря. Несмотря на зиму за стеклом, на странные новости и полный крах в личной жизни, от этого зрелища у него внутри как-то потеплело; в солнечном сплетении тлел скромный, пока ещё тусклый огонёк; огонёк детского ожидания чуда, которое обязательно должно прийти с новым годом. Но тут же, словно в насмешку, под копчиком защекотало. Он, кабанчиком, стараясь не расплескать драгоценный кофе, поставил кружку на обеденный стол и поскакал с сигаретой в туалет. Через мгновение он вылетел оттуда пулей, осознав, что без телефона сидеть там – совершенный моветон, схватил смартфон с беспроводной зарядки и ускакал обратно, оставляя за собой сизый, витающий в воздухе шлейф табачного дыма. Как известно, беда не приходит одна, она с Тамарой ходит парой: экран телефона озарился знакомым номером.

– Привет, Олежа… – уныло поприветствовал он друга.

– Здарова… – Олег явно замялся. – Ну ты… как там?

– А чё как я? Да нормально…

– Ну ты ж с Леунолиумом вчера расстался? – выдавил Олег, используя их старое, глупое прозвище для Лены.

Сначала Артём удивился вопросу, ведь он ни с кем по поводу расставания не говорил, но тут же сообразил: Олег живёт с Ликой, лучшей подругой Ленки. Год назад они сходили на парное свидание, и через четыре месяца Олег с Ликой съехались. Естественно, Лика знала обо всём! Она ж носила почётное звание лучшей подруги не для галочки, в самом деле. Если Лика в курсе расставания, то и Олежка автоматически становился обладателем этой информации.

– Ну… – Тёма затянулся, глядя в потолок. – Расстались мы с ней ещё в понедельник, а вещи свои она забрала вчера…

– Тём?

– М?

– Ты чё, в толчке? И не стыдно тебе?

– Олег, я отчётливо слышу, как у тебя шуршит гигиенический душ, – парировал тот. – Давай без этого, а?

– Да я тут это… Прячусь, – понизив голос, признался Олег.

– В смысле?

– Да от Лики. Она начала неприятный разговор, и я смылся в кабинет.

– Чё за разговор?

– О том, что твой Ленин хочет привести к нам на празднование этого… Анестетика Димасика, бля… – Имя соперника своего друга Олег выговорил с нескрываемой, почти физиологической неприязнью. – Я хотел вставить своё твёрдое и мужское «нет», но она так злобно на меня посмотрела, что пришлось ретироваться в переговорку… Вот сижу… Как в тире, сбиваю душем её шампуни в отместку…

Тёма прислушался и действительно уловил в трубке характерные звуки: настойчивое «псссс» воды и глухое «бумс», когда пластиковые флакончики падали в акриловую ванну. Затем сквозь шум воды пробился приглушённый, но не менее злобный голос Лики:

– Олег? Ну ты чё там делаешь? Выходи давай, мне на маник пора уже!

– Прости, пупсик, это надолго, – отбрехался Олег, явно пытаясь сохранить на лице невозмутимость, которую она не могла видеть.

– Ладно… Я пошла… когда вернусь, договорим, оки?

– Оки-доки… – буркнул Олег и, дождавшись звука захлопнувшейся входной двери, с облегчением вернулся к трубке. – Короче, она ушла. Всё, щас поговорим нормально. Я чё думаю…

Было слышно, как он провернул замок, вышел из ванной, и в ту же секунду по ту сторону трубки началась суматоха: послышались тяжёлые шаги, визг и шуршание одежды.

– Ай-ай! Ты чего?!

– Ах ты, собачонок такой! Я так и знала, что ты там в тайне от меня сплетничаешь!

– Лика! Перестань, не тронь телефон!

Сквозь ругань и подавленные визги Олега Тёма отчётливо расслышал звонкие, яростные шлепки – видимо, Лика с размаху хлестала его по лысой макушке.

– Ну-ка, дай сюда, я сказала! – прошипела она уже вплотную к микрофону, и послышалось оглушительное шуршание о ткань, а затем её сдавленное: – Ой! На-на! Забери! – Уже шёпотом.

Лика явно ощутила жгучую неловкость. Ей совсем не хотелось вступать в разговор с Тёмой после расставания с Ленкой. Что она могла ему сказать? “Привет, твоя бывшая сегодня ведёт к нам на праздник своего нового парня вместо тебя?” Как-то это очень уж жёстко. Она судорожно сунула телефон обратно в руки Олегу и, уже отходя, наигранно громко выдала:

– Мне неинтересно, с кем ты там перетираешь! Всё! Я на маникюр! И шампуни мои подбери, засранец, блин!

– Давай, – сухо и обречённо ответил ей униженный и обиженный Олег.

Олег вообще был парнем мягким, почти пластилиновым. Он никогда в жизни не позволял себе грубого слова в адрес женщины и пальцем ни одну не тронул. Многие считали его подкаблучником, и доля правды в этом, увы, была. Женщины всегда вили из него верёвки, и та же Лика не являлась исключением из этого негласного правила.

– Чё, досталось тебе? – сердобольно поинтересовался Тёма, представляя себе краснеющую лысину приятеля.

– Угу, блин, – вздохнул Олег, потирая затылок. – Короче. Я буду праздновать сегодня с тобой. Щас я пацанов закину к нам…

– Погоди, погоди, герой труханы с дырой, – перебил его Тёма. – Ты осмелел, что ли? Лика тебя не отпустит – это во-первых. И зачем тебе со мной, унылым говном, праздновать – это во-вторых?

– Тёмыч, хоть ты-то меня не обижай, а… – в голосе Олега прозвучала искренняя обида. – Мы с тобой лучшие братюни со школы. Мы всегда праздновали Новый год вместе. Никакого исключения в этот раз не будет. И потом, какой я лучший друг, если буду за одним столом с новым хахалем Леновозавра сидеть и чокаться? Ты за кого меня принимаешь вообще?

– За сахарную булочку, которая от женских звездюлей тает и течёт глазурью, – буркнул Тёма. – Но спасибо за поддержку. И всё же…

– Чё ка-а-а-а-ак, пасаныыы, гы-гы-гы! – в разговор вклинился слишком громкий, слегка хрипловатый голос Серого, заглушая всё вокруг.

– О! Серёга! – оживился Олег, явно радуясь смене темы. – Здарова! Чё, как жизнь молодая?

– Да чё на… лучше всех на! Вы-то сами как на? – отозвался Серёга, на фоне раздалось шмыганье носом и шум проезжающих машин – видать, он стоял на балконе и курил.

– Да нормально, – протянул Олег. – Тёмку Ленозавр бросила!

– Да ладно??? Тёмик, чё, поздравляю на! В полку гордых и свободных прибыло!

– Да спасибо… – пробормотал тот без особого энтузиазма.

– А ты чё, в толчке, что ль, сидишь? – с неподдельным интересом поинтересовался Серёга.

– Да, вы ж не даёте спокойно в одиночестве побыть, – вздохнул тот, но, кажется, Серёга его уже не слушал.

В трубке ясно донёсся скрип открывающейся балконной двери, тяжёлые, неуклюжие шаги по комнате, и Серёга, судя по звуку, плюхнулся на диван, готовый к долгому и шумному разговору.

– Слышь, чё, дед? – Переспросил Серёга у появившегося в комнате деда с папиросой.

– Ай? – отозвался приглушённый, хриплый голос Деда Васи.

– Тёма расстался со своей.

– Досадно… Ну, пусть с Татьянкой познакомится, так сказать, для зализывания душевных ран! – с искренним житейским участием посоветовал старик.

Тёма скривился и потёр переносицу, обречённо осознав, что из толчка пора вылезать – задницу уже отсидел, ноги затекли. Серый тем временем начал тихо угорать над предложением Деда Васи.

– Дед, ты чё, с перепоя упал? Какая Татьянка, на? – фыркнул он. – Этой Татьянке полтос, он ей в сыновья годится! Не, он ещё на такое не отчаялся.

– В смысле, не отчаялся? – оскорбился Дед так, будто это было его личное дело. – Как бубенцами перед зрелыми дамами в одних стрингах трясти, так это пожалуйста, за милую душу! А как с хорошей, хозяйственной женщиной за бесплатно познакомиться, так ему западло?!

У Тёмы аж глаза на лоб полезли, и они втроём – он, Олег и Серёга – почти хором перебили тираду деда, наперебой выкрикивая:

– Это Рома!

– Дед, ты его с Ромкой спутал!

– Ой, да все вы мудозвоны на одно лицо!

– Всё, дед, давай, иди кури, иди, – примирительно произнёс Серёга.

– Смотри, чтоб вода не выкипела! – не унимался старик.

– Да не выкипит, иди уже!

– Кстати, а где Ромеро? – озаботился Олег, только сейчас заметил его отсутствие.

– Я тут, – тихо, но чётко отозвался спокойный, размеренный голос.

– О, и как давно ты тут? – спросил Тёма, прислушиваясь.

– Ам, ну, примерно с коронной фразы деда Васи, что все мы на одно яйцо. Так, я не понял, Тёма, ты в толчке, что ли?

– Да просраться от счастья никак не может! – заявил Серый, и в трубке раздался его сиплый смешок.

– Шо? А шо за повод?

– Его Ленчоус кинула! – прокомментировал Олег в очередной раз, на что Тёма в свою очередь глубоко и безнадёжно вздохнул.

– Тёмка, приходи к нам в клуб, – уже серьёзнее предложил Рома. – У меня купон есть на бесплатный стриптиз.

– Бля, надеюсь, не ты будешь танцевать? – скривился Серый, и снова послышался смех.

– Иди нах! Для мужиков танцуют девочки! Сегодня, кстати, Снежка. Можно у неё ещё приватный танец заказать и…

– Парни, парни, спасибо вам, конечно, за заботу, – с сарказмом, прервал их Тёма. – Это так трогательное, млять… Прямо до слёз. Но нет.

– Тёмыч, брат, братан, братишка! – проговорил скороговоркой Серый, и в его голосе зазвучала показная, немного пьяная от предвкушения праздника бравада. – Да мы ж! Да за тебя ж!

– Да за Тёмушенко и двор! – тут же, не отставая, добавил Олег.

– И в звезду, и в красную армию! – солидно подхватил Рома, завершая импровизированную клятву верности.

– Короче, посоны, решение принято! – с непоколебимой уверенностью в голосе объявил Олег. – Все собираемся на хате у Серого, будем у него праздновать НГ только мужикам, без этих всех… баб!

– А чо у меня-то? – неуверенно и даже как-то испуганно проговорил Серый, явно представляя себе масштабы предстоящего погрома.

– А ты что, дедка своего потащишь к Тёме праздновать? Или одного на всю ночь оставишь? Не по-человечески как-то. Ко мне нельзя, у меня намечается натуральный серпентарий с истериками. К Роме, к его набожной матушке, которая при виде капли алкоголя падает в коматоз и не выходит из него до второго пришествия? К тебе, Серёг, только и ехать. Просторно, дед Вася свой, не стесняется.

– Бля, ну ладно… – смирился Серый, тяжело вздохнув. – Только вы это… на… Бухла и хавки захватите, что ли, а то я ток на нас с дедом закупился…

– Да без проблем! – бодро отозвался Олег, уже мысленно составляя список продуктов. – Мы всё организуем!

Артёму в этот момент отчаянно хотелось послать их всех куда подальше. Не было в его душе ни малейшего желания праздновать, надевать дедморозовский колпак и делать вид, что всё хорошо. Он грезил о том, чтобы остаться суровым, трагичным мужиком, который сидит, насупившись, в кресле-груше на балконе, сурово смотрит на чужие, веселые фейерверки и сурово курит, чувствуя, как боль становится возвышенной и осязаемой. Он хотел сурово включить на полную громкость Three Days Grace с их неповторимым, яростным гимном всех разбитых сердец «I Hate Everything About You» и сурово, с наслаждением, утонуть в этой горечи. Но нет. Эти идиоты, эти назойливые, любящие козлы уже всё решили за него, сметая его планы на величественное, одинокое страдание одним махом.

– Ну чё, пацаны? Значит, так и решаем: сначала в продуктовый затариваемся, а потом – на хату к Серому? – подытожил Олег, переведя разговор в практическое русло.

– У меня сегодня шоу до шести, – послышалось в ответ, и на заднем плане у Ромы явственно забила тяжёлая клубная бас-линия, заглушая его слова.

– Чего? – сморщился Олег, приставив телефон ближе к уху. – Кто, блин, тридцать первого декабря пойдёт в стрип-клуб? Все же по домам оливьехи с петергофами стругают!

– У меня тут вовсю эякулирует бухгалтерия, Олег! – просветил его Рома, повышая голос, чтобы перекрыть шум. – Корпоративы, ты слыхал о таком? Ты знаешь, сколько тут баб с десяти утра визжит, пищит и денежный дождь пускает? Тут не протолкнуться!

Под ромину категорию «бухгалтерия» традиционно подходили все дамы за сорок со строгим, уставшим от жизни видом, и неважно, кем они на самом деле работали – главное, что приходили в клуб с тем же настроем, с каким идут на плановую инвентаризацию.

– Короче, я понял, – выдохнул Олег, сдаваясь. – Про тебя до шести не вспоминаем. У тебя тут самая важная работа наравне со спасателями и врачами – развлекать уставших от жизни, работы и мужей бабёнок.

– А я тут дома уже хавку варганю, на, – добавил Серый.

– Да ёпть, чё вы как эти самые? – разочарованно фыркнул Олег. – Тём? А ты-то чё молчишь? Только не говори, что у тебя понос и золотуха?

– Не, я готов, – наконец отозвался Артём. – Где встречаемся и когда?

– О, вот это кайфец! – искренне обрадовался Олег, почуяв движение. – Слушай, давай я к часу дня к тебе подскачу? Заберу тебя, и сразу стартанем в «Полис»?

– Давай. – Жду тогда.

– Эт, Рома и Серёга, – вернулся Олег к организационным вопросам, – вы пока подумайте и напишите в наш чат в тележке, чё купить надо и сколько, лады?

– Да, ща напишу. – Отозвался Серый.

Глава 2: Серый. 31 декабря 2025г. 12:12.

Серый остался в приятной прострации после звонка, ощущение было тёплым и знакомым, прямо как в старые добрые времена, когда они общались только пацанами, жизнь казалась проще и беззаботнее, трава зеленее, небо голубее, а Рома даже не помышлял о карьере стриптизёра. Он блаженно смаковал это послевкусие, как вдруг услышал из кухни отчётливый хлопок, затем второй, а следом до него донесся едкий, знакомый и отвратительный запах… Запах, который он, кстати, почуял ещё во время разговора с мужиками, но не обратил внимания.

– Ай! Сука! Яйца! – вырвалось у него, и он, подскочив с дивана, понёсся на кухню. Уже было ясно, что вода выкипела, и варёные для оливье яйца не просто сгорели, а устроили пальбу на маленькой кухне. Запах сгоревшего белка и сероводорода окутал всё помещение, но хуже было визуальное подтверждение катастрофы: потолок и стены вокруг плиты теперь украшали прилипшие ошмётки скорлупы, жёлтые брызги желтка и сероватые хлопья белка. Он снял с конфорки ковшик, распахнул окно настежь, отчаянно замахав полотенцем, чтобы разогнать вонь, и мысленно приготовился к неминуемой разборке. Дед Вася, с его острым, как у ищейки, нюхом, уже наверняка почуял неладное и вот-вот ворвётся с криками. Но странно… с балкона не доносилось ни звука, не слышно было яростного и быстрого шарканья на кухню.

Задержка показалась подозрительной. Серый, всё ещё морщась от вони, вышел на застеклённый, но продуваемый холодом балкон. Картина, которая предстала его глазам, была необычной: дед стоял у открытого окна, но без привычной сигареты в руках, неподвижно уставившись в густую пелену падающего снега. Серый уже собрался пропеть ему насмешливую строчку из дурацкой песенки про идущий снег, но замер, присмотревшись. Старик что-то беззвучно шептал, губы его безостановочно шамкали, а ступни в домашних тапочках мелко и беспокойно переминались с ноги на ногу как будто пытался удержать равновесие на палубе во время качки.

– Старый, ты чё стоишь? Выперся налегке, замёрзнешь же? – спросил он, и в его голосе прокралась опаска. Внутри ёкнуло глухое беспокойство, страх, что деда наконец настигла деменция, диагноз которой врачи пока не поставили, но которая уже давно витала в воздухе его забывчивости и моментов отрешенности. – Докурил? Давай домой…

– А я… а это… а… – прохрипел дед, не отрывая стеклянного взгляда от снежной пелены.

Серый, не раздумывая, взял его за плечи, мягко, но твёрдо развернул от окна и увёл в комнату, уложив на застеленную пёстрым покрывалом кровать, накинул на него плед.

– Щас чайку тебе поставлю, на. Отогреешься, на, – сказал он, пытаясь звучать бодро, и шмыгнул носом, отправляясь обратно на кухню, где его снова ударил в нос стойкий запах катастрофы.

Повернув кругляшок конфорки, он услышал довольное шипение газа и чиркнул длинной зажигалкой. Синее пламя побежало по кольцу и раскрылось ровным голубым подсолнухом. На решётку он водрузил старый, эмалированный чайник с красными гвоздиками. И в этот момент, сквозь шум кипящей воды и вентилятора на вытяжке, до него донесся голос. Женский голос, зовущий кого-то и настойчиво так, раздражённо, почти истерично. Серый подошёл к окну, выходящему во двор. Внизу на парковке металась их соседка Любаня в белом пуховике, теребя за рукав своего мужа, здоровяка Валерку. Серый всегда их недолюбливал: пафосные богатеи на своей чёрной «бэхе», смотревшие на всех свысока. Сейчас Любаня пыталась докричаться до супруга, а тот стоял как вкопанный, тупо уставившись в открытый багажник, доверху забитый продуктовыми пакетами.

– Мажоришки, – с презрением буркнул Серёга себе под нос. И нет, ему даже в голову не пришло, что отрешённость Валерки удивительно похожа на дедову. Он развернулся, чтобы проверить чайник, и вскрикнул от неожиданности:

– Бля!

Прямо перед ним, в дверном проёме, стоял дед Вася. Он молчал, но его губы снова беззвучно шамкали, а всё тело слегка покачивалось в той же странной, беспокойной "пританцовке".

– Ты чё это? Хочешь единственной сиделки лишиться? Дед, я чуть кирпичный завод не навалил от испуга! Не подкрадывайся так! – выпалил Серый, прижимая руку к груди, где сердце колотилось, как сумасшедшее.

– Есть хочется-а-а-а… – протянул дед Вася хриплым, каким-то даже не своим голосом. Выглядел он откровенно жутко: всегда похожий на высушенную курагу, сейчас он казался совершенно бесцветным, будто выбеленным, глаза глубоко провалились в темные впадины орбит, а щёки втянулись так, что обнажились скуловые дуги.

– Ну это… Ничё пока не готово, да и завтракали же недавно… – запнулся Серёга, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от внешнего вида родителя. – Давай бутерброды с нарезкой тебе организую? С чайком? А? Слышь?

Дед стоял совершенным "невдуплёнышем", витая где-то в своих непостижимых мыслях; суета внука, его вопросы и испуг будто не доходили до него сквозь толстую стеклянную стену. Единственное, что пробивалось сквозь этот барьер и пылало в нём с нечеловеческой силой – это голод. Звериный, всепоглощающий, сводящий желудок голод. Серёга тем временем начал тревожиться по-настоящему. Да, дед мог быть забывчивым и ворчливым, но такой отрешённости, такого стеклянного взгляда он за ним никогда не замечал. Да и внешний вызывал беспокойство.

– Ля, слушь, может, тебя так погода шендарахнула? – попытался он найти логичное объяснение, сам себя успокаивая. – Точно, снег же первый пошёл, а у тебя эта вечная метеозависимость… Давай садись за стол, щас тебе покрошу колбаски.

Он снова, уже с большей осторожностью, взял деда за плечи. Тот покорно засеменил к столу, но при этом его ноздри судорожно и жадно раздувались, втягивая воздух. Серёге от этого вновь стало не по себе. На кухне всё ещё стояла вонь от сгоревших яиц. «Бля, ну всё, щас мне пропиздон вставит за эти кокушки погорелые…» – мысленно приготовился он к привычной вспышке дедового гнева. Но старик не произнёс ни слова. Он сел за стол послушным, но странно скованным болванчиком и начал ритмично открывать и закрывать рот, словно пережёвывая воздух. Серёга, не спуская с него глаз, выключил закипевший, свистящий чайник. Их небольшой, старенький холодильник был забит продуктами под завязку. Любимая дедова сырокопчёная колбаса лежала в самом дальнем углу, у задней стенки, и чтобы до неё добраться, пришлось вытащить целую гору еды: охлаждённую тушку курицы, прямоугольный бидончик с холодцом, несколько шайбочек и треугольничков сыра. Когда на полке наконец освободилось место и Серый уже протянул руку к заветному батону сырокопчёнки, за его спиной раздалось отчётливое шуршание целлофанового пакета.

– Дед, я сам щас всё сделаю, – бросил он через плечо. – Сиди спокойно.

Он обернулся и от неожиданности выронил палку колбасы. Та с глухим стуком ударила ему по ноге и укатилась под стол, прямо к дедовым тапкам.

– Ты чё делаешь? Ебёна во-о-о-ошь! – вырвался у него хриплый крик, и глаза от ужаса и непонимания стали круглыми, как блюдца. Дед Вася, припав к столу, вцепился своей вставной челюстью в сырую, холодную тушку курицы и с дикой силой пытался оторвать от неё кусок, издавая при этом хлюпающие, чавкающие звуки.

– Фу! Брось! Брось, кому говорю! С ума что ли сошёл совсем?! – Серёга кинулся к нему, ухватился за скользкие ножки птицы и дёрнул на себя. Раздался отвратительный, влажный ЧПОК, и он вырвал курицу из рук деда вместе с… его вставной челюстью, которая теперь торчала из мяса. По лицу старика, искажённому немой, но яростной досадой, было ясно – он был в бешенстве от того, что у него отняли «добычу».

– Ты охренел, на? Кто ж сырое мясо жрёт?! – трясущимися руками держал Серёга куриную тушку с торчащей из неё челюстью, чувствуя, как его самого начинает трясти уже полностью от шока и отвращения.

– Й-йа… – прохрипел дед обиженно, и слюна тонкой нитью повисла у его подбородка. – Голодный…

– Пиздарики на воздушном шарике… – прошептал Серёга, отступая на шаг. – Ты меня пугаешь, старик… Тоже блин нашёл время чудить… Как раз когда с пацанами в кои-то веке решили собраться… А может, ты надо мной прикалываешься? А? Дед? – в его голосе звучала уже не злость, а почти мольба, желание услышать привычную ругань в ответ. Но вместо слов он услышал громкое, урчащее бормотание, доносящееся из глубины дедова живота – звук пустого, яростно требующего пищи желудка. Серёга выдохнул, сдаваясь. – Ладно… – покорно сказал он, опустился на корточки, достал из-под стола колбасу, быстрыми, нервными движениями снял с неё плёнку и нарезал на толстые кругляши. Слепил три несуразных бутерброда, сунул их на тарелку, налил в кружку крепкого сладкого чаю и подвинул всё это к деду. – Я это… Ну, ты ешь пока, а я щас приду, ладно? – Он даже не дождался ответа. Дед уже жадно засовывал в свой беззубый рот сразу по полбутерброда.

Он выскочил из квартиры в подъезд, не удосужившись даже накинуть кофту, на площадке было холодно, и резко нажал на звонок соседней двери. Из-за створок донеслось поспешное шарканье тапок и бурчащий женский голос, затем – шуршание у глазка. Раздался сухой щелчок замка, дверь распахнулась, и Серёгу окутала волна духоты, влажного кухонного пара и знакомого, всепроникающего запаха, которым в этот день чадил, наверное, каждый дом в городе: варёных овощей для салатов, бульона, лука и лаврового листа.

– С наступающим, Серёженька! – радостно встретила его Тамара Григорьевна, обмахиваясь кухонным полотенцем. От жара плиты чёлка у неё слиплась и прилипла ко лбу, а полное, доброе лицо лоснилось от испарины. – Заходи, не стой на пороге!

– С наступающим, тёть Тома, – пробормотал Серёга, машинально заглядывая за её спину в прихожую. – Да нет, я… Пашка дома?

– Нет… – лицо соседки тут же омрачилось. – Сынок на смене сегодня, вкалывает. Вот так-то, новый год встречать одной придётся… Совсем невесело. Может, хоть дедушка Василий ко мне на чай с тортиком заглянет, а? Компанию составит. Тебя бы тож позвала, так у тебя поди свои дела, с нами старпёрами тебе будет не интересно наверное…

– Тёть Том… Я, собственно, по делу… – Серёга понизил голос. – С дедом что-то не то. Думал, может, Пашка взглянет, как медик…

– Да ты что? – женщина аж всплеснула руками. – Что с ним? Давление? Сердце? Чего ж ты скорую не вызываешь, дурачок?

– Да не… не тот случай, – замялся Серёга, с трудом подбирая слова. – Он… какой-то странный стал. Час назад вроде нормальный был, а сейчас будто не в себе. Побледнел весь, говорит сбивчиво… И голодный до жути, прямо неестественно голодный. Может, хотя бы ты просто взглянешь?

– Серёж, да ты сам-то в себе? – опешила Тамара Григорьевна. – Я ж ветеринар, а не фельдшер! Скорую вызывай, немедленно!

– Да приедет она сейчас, ага… – начал было Серёга и тут же осекся, вспомнив, что Паша как раз и работает на скорой. Вся его готовая сорваться с губ саркастическая тирада про ответственность медиков в праздники застряла в горле. Странно было бы такое сморозить, учитывая, что он как раз за медиком пришёл.

В этот момент мелодично пропиликал домофон, открылась дверь подъезда, и снизу, с первого этажа, донёсся нарастающий шум и гам вместе с заползающим за шиворот пробирающим сквозняком. Серёга и соседка инстинктивно замолчали, прислушиваясь. Чётко слышались истеричный, всхлипывающий голос Любани и грубые перебранки двух мужчин.

– Ну, пошли, быстро посмотрю, – сдалась Тамара Григорьевна, уже снимая фартук. – Но если что серьёзное, сразу «103», ясно?

Лифт с гулким стуком остановился на этаже выше них, и теперь голоса соседей были слышны отчётливо. Любаня хныкала и причитала, а в такт её голосу судорожно звенела связка ключей.

– Господи, – вздохнула Тамара Григорьевна, выглянув через перила лестничного пролёта. – Валерка, кажется, с утра уже… ну, заложил за воротник. Двое его в квартиру волокут, на ногах не стоит. Мда, ну а чего тянуть? Хряпнул с утреца и жизнь веселее.

Серёга лишь пожал плечами. Ему сейчас было не до этой парочки. Они зашли в квартиру Серёги. Кухня была пуста. Бутерброды исчезли, а чай в кружке остался нетронутым. Взгляд Серёги скользнул по столешнице, где по-прежнему лежала жуткая инсталляция – пожёванная куриная тушка с торчащей из неё вставной челюстью.

– Дед? Ты где? – Серёга шагнул в свою комнату, потому что она была ближайшей. Та была пуста.

Тут же из глубины квартиры, из комнаты деда, донёсся протяжный, не то стонущий, не то кряхтящий звук. Тамара Григорьевна, не раздумывая, направилась на него. Старик лежал на своей кровати, укрытый одеялом, и мелко, часто дрожал.

– Вась, это я, Тома… – женщина осторожно приблизилась к кровати и тронула его за плечо. – Тебе плохо?

– Х-х-холооодно… – простучал зубами дед, не открывая глаз.

Тома привычным жестом положила тыльную сторону ладони ему на лоб, затем на щёки.

– Серёнь, а у него температура, похоже… Градусник есть?

Серёга метнулся к старой лакированной стенке, открыл бар (который служил скорее складом для документов, платёжек, запасных лампочек и аптечки), и достал оттуда прозрачный пластиковый бокс, доверху набитый блистерами и пузырьками. Покопавшись, он извлёк термометр в виде небольшого белого пистолета, который в прошлом году им подогнал Пашка.

– Ах, этот китайский… – поморщилась тёть Тома, принимая прибор. – Всегда на градус ниже показывает, я уж знаю.Она навела «дуло» градусника на висок деда Васи. Через несколько секунд прибор тонко запищал.

– 36,8… – прочла она. – Значит, на деле все 37,8, а то и выше.

– Он вечно на балконе курит в одних тапках и трусах, – раздражённо пояснил Серёга, будто оправдываясь. – Простыл что ли.

– Вот раздолбай! – пожурила она старика уже строже. – Василий, ну-ка, посмотри на меня. Давай, поверни голову.

– Уй-й-дите… о-о-оставьте меня… – простонал дед, отворачиваясь к стене и кутаясь в одеяло ещё сильнее.

– Вась, я кому сказала? – голос Тамары Григорьевны приобрёл профессиональную, командирскую твёрдость, которую она годами оттачивала на непослушных ротвейлерах и нервных спаниелях. – Сейчас скорую вызову, и тебя в больницу упекут! Давай, выполняй, когда с тобой по-хорошему разговаривают.

Она аккуратно и настойчиво взяла его за подбородок и повернула лицо к свету. Он зашипел, на свет ему было неприятно смотреть, поэтому он попытался спрятаться под одеяло, но она во время это пресекла, и внимательно посмотрела ему в глаза. Зрачки были одинаковыми, но размером меньше спичечной головки, сильно сузились, белки покрылись красной паутинкой воспаленных капилляров, а сам взгляд… взгляд был странным. Не затуманенным от температуры, а каким-то незрячим, устремлённым куда-то сквозь неё, в пространство за её спиной.

– Улыбнись, Вась. Ну, покажи зубки, – скомандовала она, всё ещё пытаясь проверить симметрию лица – первый признак инсульта.

Дед Василий медленно обнажил дёсны, те едва кровоточили и слегка распухли. Улыбки не получилось. Получилась гримаса, больше похожая на беззубый оскал. Уголки рта не поднялись равномерно, одна сторона лица как будто отставала, делая выражение ещё более неестественным и пугающим.

– Теперь руки подними, ладошками вверх. Держи перед собой, – продолжила Тамара Григорьевна, уже чувствуя холодок тревоги под ложечкой.

Старик с трудом высвободил из-под одеяла трясущиеся руки. Он поднял их, но не ладонями вверх, а согнув пальцы в слабые, нерасторопные крючки. Они дрожали в воздухе, а одна рука медленно, неуклонно начала опускаться и заваливаться внутрь, словно ей не хватало силы противостоять невидимой тяжести.

Ветеринар молча переглянулась с Серёгой. В её глазах читался уже не бытовой испуг, а профессиональная настороженность. Что-то было не так. Это не была просто простуда или даже классический инсульт. Была какая-то иная, незнакомая дисфункция.

– Серёжа, – тихо, но очень чётко сказала она, не отрывая глаз от деда. – Иди вызывай скорую. Сейчас же. И скажи… Скажи, что подозрение на острое неврологическое нарушение.

От того окрылённого, праздничного настроения, что было после звонка друзей, не осталось и следа. Его сменила нарастающая и давящая тревога. Серёжа смотрел на деда и чувствовал, как у него внутри всё сжимается. Старику уже семьдесят пять, чай не молодой и острый перец. Всю жизнь курил, работал на вредном производстве, а после пенсии только и делал, что ворчал на погоду и современные реалии. Они, конечно, постоянно собачились – дед вечно был всем недоволен, а Серёга раздражался на его консерватизм и брюзжание. Но это же его дед. Дед, который вытащил его из детдома в шесть лет, взял под опеку, кормил, поил, ругал за двойки, учил чинить розетки и забивать гвозди, не гнушаясь самой чёрной работой, чтобы внук ни в чём не нуждался. Часто ли мужик возьмёт на попечительство ребёнка? Без сторонней помощи? Дед Вася не был идеалом, но семья для него была превыше всего, точнее то, что осталось от этой семьи. Кроме этого ворчливого, вечно недовольного старика да троих друзей, у Серёги в мире никого и не было. Мысль, что дедушку можно потерять сейчас, в этот самый день, была невыносимой.

Он, почти не глядя, набрал «103». В трубке зазвучали длинные, монотонные гудки. Один… два… три… Серёга прижал телефон к уху, нервно постукивая пальцами по трюмо. По нормативам скорая должна брать трубку не позднее, чем после третьего гудка. Но гудки тянулись и тянулись. Четвёртый. Пятый. «Блин, уже бухают что ли?» – мелькнула в голове абсурдная мысль. На седьмом гудке он уже приготовился, что вызов сбросится автоматически, но вдруг в трубке щёлкнуло, и раздался голос. Не бодрый, как обычно, а встревоженный.

– Служба «103». Диспетчер. Что у вас? – стандартная фраза прозвучала не как вопрос, а как механическая констатация факта. На заднем плане стоял непрерывный гул, а какая-то неестественная, напряжённая тишина, изредка прерываемая отдалёнными, неразборчивыми криками.

– Здравствуйте, скорая нужна, – торопливо начал Серёга. – Тут у меня дедушка… Ему плохо. Температура, трясёт, говорит невнятно, лицо перекашивает… Э-э-э, неврология, в общем. Подозрение на инсульт. И он… он не в себе совсем. Неадекватный.

На той стороне провода на секунду воцарилась пауза. Было слышно, как диспетчер тяжело вздыхает.

– Адрес назовите. Полностью. ФИО пациента, год рождения.

Серёга выдал информацию, едва переводя дух.

– Слушайте… – голос диспетчера понизился ещё больше, в нём появились нотки вымученной беспомощности. – Свободных бригад сейчас нет. Вот только что последняя уехала. Все на вызовах У нас… ситуация. В приоритете угрожающие жизни состояния: ДТП, массивные кровотечения, остановка сердца. Ваш вызов принят, в очередь поставлен. Ожидание… – последовала ещё одна пауза, будто он сверялся с чем-то. – Ожидание от трёх до шести часов, возможно больше. Если состояние резко ухудшится, последует потеря сознания, судороги, нарушение дыхания, то перезванивайте немедленно. Постарайтесь уложить пациента, обеспечьте покой. Больше ничем помочь не могу.

– Три до… Шести ЧАСОВ? – Серёга не поверил своим ушам. – Да вы что?! У него, может, инсульт! Какие шесть часов! Через шесть часов уже… – он не договорил.

– Все бригады на выездах. Таковы обстоятельства. Ждите. – с железной, отрезающей всякие вопросы интонацией повторил диспетчер.

Раздались короткие гудки. Связь прервалась. Серёга опустил телефон, глядя на него, словно на неразорвавшуюся гранату. Он поднял взгляд на Тамару Григорьевну, которая, затаив дыхание, слушала весь разговор. Система, на которую все всегда ворчали, но в глубине души безоговорочно полагались, только что дала трещину. И из этой трещины на них подул ветер настоящего, ничем не прикрытого хаоса и неразберихи.

– Тёть Том…

– Всё слышала, – коротко кивнула Тамара Григорьевна, и её доброе лицо стало вдруг озадаченным. – Как это могут быть заняты все машины? Все бригады? Что за бред? – Она недоумённо скривила губы. – Что, все горожане одновременно инсульты и инфаркты схватили? Что вообще такого могло случиться?.. – Её риторический вопрос повис в воздухе комнаты, не находя ответа. Она решительно махнула рукой. – Ладно. Я сейчас Пашке пойду позвоню. Мобильник дома забыла. А ты за ним следи. Не отходи. Серёга кивнул.

– Спасибо, тёть Том…

– Да было бы за что.

Дверь за ней прикрылась. Серёга остался наедине с дедом и гулкой тишиной, которую теперь разрывало только прерывистое, хриплое дыхание старика. Он сделал шаг к кровати.

– Дедуль… – голос его звучал фальшиво-бодро. – Давай чайку попьём, а? Ты ж бутеры всухомятку умял, над горло смочить, заодно согреешься, ну? Хоть глоточек…

– Не х-х-хочу я пить! – вырвалось у деда с внезапной, неожиданной силой. Он резко дёрнул головой, отворачиваясь. – Уй-й-ди! Сволочь! Пошли все вон отсюда! И шторы закрой! Глаз-з-за режет!

А вот это была уже не просто ворчливость. В голосе звучала настоящая, животная агрессия, идущая из самой глубины того странного, чужеродного состояния, в которое он погрузился. Серёга инстинктивно отпрянул. И в этот самый момент из-за стенки, из квартиры тёти Томы, донёсся её пронзительный и полный неподдельного ужаса и затем обрывающийся крик, потом последовал оглушающий грохот падающей мебели.

Глава 3: Лена и Лика 31 декабря 2025г. 13:30.

Лена приехала в салон красоты «Бровки & Ногтики» заранее, чтобы успеть сделать долгожданное окрашивание до прихода подруги. Теперь, когда её волосы, уже были уложены в мягкие локоны, она перешла в соседнее кресло за общий маникюрный бар рядом с Ликой, протянув руки мастеру.

– … и представляешь, беру у него телефон, а там Артём на связи! – Лика закатила глаза, полные драматизма. – У меня аж волосы дыбом встали! Я сделала вид, что вообще не поняла, с кем он там в своём толчке перетирает, и сразу на маникюр сбежала!

– Слышала, о чём говорили? – Лена старалась выглядеть безучастно, ковыряя свободной рукой этикетку на бутылке с водой, но внутри всё съёжилось от любопытства и гадливой тревоги. Она уловила взгляд мастера, но та лишь молча улыбнулась, внимательно работая с кутикулой.

– Нет, ни черта, там просто гул стоял. Ну и этот мой сплонопотам ещё с гигиеническим душем баловался. Мужику тридцать два, а ведёт себя на все двенадцать.

– Так мужик же… – как бы невзначай прокомментировала Саша, мастер по маникюру, выводящая тончайшей кисточкой снежинку на ногте Лики. – Первые сорок лет детства в жизни мальчика – самые сложные. Видели мем?

– Ой, точно! Первые сорок лет детства… – усмехнулась Лика, и её плечи задрожали от смешка.

– Девочки, ну что? По бокальчику шампанского? – К ним с сияющей улыбкой подошла милая рыжеволосая администратор, уже в третий раз за час предлагая своё ненавязчивое спасение от предпраздничной скуки.

– А у вас есть полусладкое? – Лика кокетливо похлопала длинными, будто мокрыми от туши ресницами.

– Конечно! Принести?

– Да, не откажусь, спасибо!

– Вот это я понимаю – правильный подход, – одобрительно кивнула Саша. Она знала: если Лика «наклюкается», то расщедрится на чаевые.

– А вам? – администратор перевела взгляд на Лену.

– Спасибо, но я бы лучше кофе… без сахара.

– Нет! Ты что?! – Лика выпучила на подругу глаза. – Давай-ка не дури, а? Настроение надо поднимать с утра и поддерживать до самого вечера! Ты сидишь тут вся кислая, с печальной миной! Так не пойдёт. – Она решительно повернула голову к администратору. – Ей тоже бокальчик полусладкого. Спасибо.

Лена сомневалась. С одной стороны, пить так рано – не её история. А с другой… Душа у неё и правда была не на месте, скрученная в тугой, болезненный узел из вины, усталости и неопределённости о будщем. Ей отчаянно хотелось забыться, раствориться в этой лёгкой, пустой болтовне, почувствовать хоть каплю той беззаботности, которой, казалось, дышит весь салон. Но весёлые новогодние украшения и яркие, переливающиеся гирлянды только подчёркивали её внутреннюю пустоту.

Девушка-администратор, не дождавшись окончательного отказа, уже удалялась в подсобку. В этот момент из телевизора, негромко работавшего на стене за спиной Саши, прозвучал слишком серьёзный, совершенно не празднично-радостный голос диктора.

«… продолжаем следить за тревожной ситуацией. Сообщения о массовых беспорядках и случаях необъяснимой агрессии поступают из целого ряда городов. Наши корреспонденты сообщают о хаосе в Хабаровске, Иркутске, Красноярске… Ситуация критическая в Новосибирске и Екатеринбурге, где на улицы введены подразделения Национальной гвардии. По последним данным, волнения докатились до Самары и Волгограда. Власти призывают граждан сохранять спокойствие и не покидать свои дома. Повторяем, это не праздничные гуляния, а массовые беспорядки с элементами мародёрства и насилия. Вместо того чтобы праздновать, люди… люди нападают друг на друга. Причины происходящего пока не ясны…»

На экране замелькали кадры, явно снятые на телефон: трясущийся, смазанный взгляд на горящую машину, толпа, бегущая в панике, чьи-то окровавленные руки, хватающиеся за камеру.

– Господи, что за жесть? – Лика скривила аккуратный носик, отводя взгляд от своего почти готового ногтя. – Что-то в последнее время новости одна страшнее другой! То Китай этот, то Дальний Восток… Не стыдно людям другим праздник-то портить? Совсем охренели? – Она смотрела на экран с брезгливым недоумением.

Саша тоже повернула голову, и её профессиональная улыбка растаяла, сменившись озадаченной миной.

«… есть неподтверждённая информация, связывающая всплеск агрессии с пришедшим с территории Китая мощным снежным циклоном «Фэнкуан», что в переводе означает «Сумасшедший ветер». Циклон, принёсший аномально обильные снегопады, сейчас накрывает центральные регионы европейской части России, включая Москву и Московскую область. Повторяем, связь не подтверждена, но хронологическое совпадение заставляет задуматься экспертов. Мы рекомендуем…»

– Слушайте, девочки, а можно что-нибудь повеселее? – вдруг громко и нарочито жизнерадостно перебила репортаж Лика, обращаясь к администратору, которая как раз вернулась с двумя бокалами, где игриво пузырилось золотистое вино. – А то тут такое показывают… Спасибо огромное! – Она с энтузиазмом взяла один бокал свободной рукой.

– Конечно, – кивнула администратор, бросая тревожный взгляд на телевизор. – Алия, переключи, пожалуйста, на канал с музыкой. Там новогодние хиты весь день идут.

– Сэйчас… – отозвалась девушка с заметным среднеазиатским акцентом, небрежно развалившаяся в педикюрном кресле и активно жующая уже третью мандаринку. Она лениво протянула руку, пощёлкала пультом, и натужно-яркая картинка новостей сменилась ослепительным глянцем.

Тут же зазвучал залихватский хит популярной отечественной певицы Киры Ванлаф. На экране девушка в облегающем, ослепительно блёстковом платье, изображавшая из себя эротизированную Снегурочку, томно прохаживалась по ночному, искусственно заснеженному городу, раздавая муляжи подарков «несчастным» прохожим, которые мгновенно начинали сиять улыбками. Искусственный снег вихрился в кадре, операторская работа заключалась в чётком ритме: плавный проезд на пухлые, гиалуроновые губы, затем резкий зум на серые, бездонные глаза с паутиной нарощенных ресниц, потом – откат на грудь, едва сдерживаемую тканью. На заднем плане мускулистые «снежинки» в одних брифах лихо твёркали в такт музыке.

Весь салон красоты оживился и дружно подхватил припев полюбившейся, не требующей осмысления песенки:

Новый год стучится в двери,
Звонкий, яркий, как огни. Если в
чудо ты поверишь – Сбудутся любые
сны!

Лика, сразу забыла новости, закачала головой в такт, Саша улыбалась, водя кисточкой. Даже Лена невольно пошевелила губами, убаюкиваемая этой простой, сахарной мелодией.

Пусть метель рисует сказку, Пусть
искрится небосвод. Мы встречаем в
тихой ласке Самый классный Новый
год!

Затем на экране крупным планом снова показались те самые губы, шепчущие под чувственный бридж с лёгким автотюном:

Этот миг хранит обещанье – Будет лучше, чем вчера… Пусть горит внутри желанье, Пусть поёт в душе зима…

И финальный аккорд: Киру Ванлаф с эротическим вздохом подхватывают двое её мускулистых «снежинок» и уносят на руках в сияющий, абсолютно бессмысленный новогодний закат. Клип закончился, сменившись на яркую рекламу ферментного препарата для комфортного пищеварения. На секунду в салоне повисло довольное, бездумное молчание, наполненное лишь жужжанием фенов и работающей фрезы.

– Ну? – Подруга игриво поиграла бровями, устремив на Лену взгляд, полный праздного любопытства. – Как тебе живётся-дышится на новом месте, с новым мужчиной?

Лена скривилась.

– Ты такие вопросы задаёшь, как будто я с ним уже месяц обживаюсь… Вчера ж только вещи перевезла.

– Ну, и то верно… – не унималась Лика. – Но что-то ты уж больно задумчивая. Бабочек в животе не видно. Что, уснули, что ли? – подначила она, делая утрированно-понимающее лицо.

– Да как тебе сказать… – Лена потянула время, вертя уже практически пустой бокал за ножку. – Дима… Дима просто чудо. Он отличный любовник, остроумный, щедрый… Мужчина хоть куда, с большой буквы.

– Так. И?

– Не знаю… – голос Лены дрогнул. – Как-то… Всё получилось не так, как я хотела. – И её прорвало, слова полились сами, против её воли. – Я думала, что уйду от Артёма на лёгкой волне, со спокойной душой и без единой мысли. А я… Я то и дело думаю о нём. И чувствую себя… гадко. Противно от самой себя.

– Лен, ты чего это? – Лика выпучила глаза, её наманикюренная рука замерла в воздухе. – Гадко? Да гадко – это держать девушку три года на побегушках, как прислугу! Ты для него была обслуживающим персоналом, я тебе сколько раз говорила!

Лена посмотрела на слегка подвыпившую подругу из-под опущенных ресниц, с беззвучным укором.

– Ты ему и жрать готовила, и носки стирала, и душу отводила, поддерживала во всём! А он что? Вёл себя так, будто тебя не существует! Запомни мои мудрые слова: если мужчина за полтора года не сделал предложения, значит, он просто ждёт кого-то получше. Элементарно, Ватсон!

Саша, мастер по маникюру, невольно тяжело вздохнула, сосредоточенно выводя очередную снежинку. Подобную «откровенную херню» она могла услышать разве что от своей постоянной клиентки Анжелики. Лика же истолковала её вздох по-своему:– Вот видишь! Санечка со мной полностью согласна!

– Он и впрямь будто перестал меня замечать, – тихо согласилась Лена, глядя на дно пустого бокала. – Вот поэтому мы и расстались… Он всегда, с самого нашего знакомства был… каким-то загадочным, скрытным, спокойным, замкнутым в себе. Тяжело было понять, что у него на уме. Очень, очень сдержанный… – Она на секунду замолчала, машинально принимая второй, уже полный бокал от вернувшегося администратора. – Спасибо… За все три года он ни разу… ни ра-а-а-зу… – она специально протянула, подчеркивая невероятность факта, – не накричал на меня. Ни одного плохого слова не сказал. Его было чертовски трудно вывести на эмоции. А мне… мне иногда так отчаянно хотелось, чтобы он хоть раз сорвался. Чтобы показал себя настоящего. Стукнул кулаком по столу. Схватил и оттаскал за волосы…

У Лики от последней фразы шампанское потекло через ноздри, и она, давясь смехом и пеной, закашлялась, а из-за раздражённой носоглотки у неё мгновенно заслезились глаза.

Саша изо всех сил поджала губы, чтобы не расхохотаться – звучало это дико и жалко что ли… А Камила – ленкин мастер маникюра, которая уже натирала увлажняющей пенкой руки Лене, сделала лицо совершенно каменным. Она не очень хорошо владела русским, но суть этих слов была кристально ясна: клиентка хотела, чтобы её мужчина был мужчиной – властным, даже жёстким, а не…

– Короче, – прохрипела Лика, вытирая слёзы и сопли салфеткой. – Он ни рыба, ни мясо. А тебе, выходит, доминатора подавай… Я поняла.

– Угу… – Лена опрокинула остатки второго бокала шампанского одним махом и добавила, уже слегка заплетающимся языком: – А после смерти его родителей всё стало только хуже… Мы вообще перестали разговаривать. Он перестал делиться чем бы то ни было… Закрылся наглухо. Я просто поняла, что он меня больше не любит. Вообще.

– Некоторым мужчинам, – вдруг вклинилась Саша, не отрываясь от работы, – чтобы пережить стресс, нужна не болтовня, а тишина. Им необходимо уйти в себя, забраться в свою внутреннюю пещерку, запереться в одиночке дабы переварить боль. Любое вмешательство, даже самое любящее, для них в такой момент будет только ещё больше раздражать и мешать. Это нам, женщинам, нужно выговориться, чтоб полегчало…

– Саш, херню-то не неси, – скривилась Лика, уже не стесняясь в выражениях – шампанское уверенно развязывало язык. – Артём просто амёба, вот и всё. А вот Димасик… – Она мечтательно закусила губу, чем вызвала едва сдерживаемую гримасу отвращения на лице мастера. – Он горячий красавчик. И, Лен, сорян, подруга, но если бы он не приударил за тобой, я бы сама первой прыгнула к нему в койку.

– Лика, ты чего несёшь? – Лена еле выговорила, чувствуя, как шампанское на голодный желудок бьёт в голову тяжёлой, тёплой волной. Она не могла поверить в то, что слышит. А вот трезвая Саша же отчётливо понимала каждое слово своей постоянной клиентки. В воздухе запахло не просто ссорой, а чем-то грязным и бесповоротным. Наверное, между «лучшими подружками» сейчас бы завязалась пьяная, истеричная потасовка с криками, царапинами и летящими на пол флаконами лака. Если бы не оглушительный, глухой удар о витрину салона, от которого вздрогнуло висящее на соседней стене зеркало.

Все тут же повернули головы на глухой бумс и увидели, как в ударопрочную витрину долбится огромный, тучный мужчина в чёрном пальто. Его глаза были налиты кровью, будто яростью, но при этом казались пустыми и стеклянными, словно невидящими.

Салон красоты располагался на первом этаже торгового центра «Полис», и вход здесь был не с парадной, людной стороны, а с промзоны, где царило будничное запустение. Несмотря на предпраздничную оживлённость, это крыло – пристанище салона, табачной лавки, магазинчика вейпов и пары салонов связи было практически пустынным.

– Мамочки! – взвизгнула рыженькая администратор, которую от незнакомца отделял лишь сантиметр закалённого стекла. – Вам плохо? – нелепо прокричала она сквозь барьер.

В ответ мужчина с размаху ударил по витрине раскрытой ладонью. Стекло, к счастью, выдержало, но гулкий удар отозвался в костях у всех присутствующих. Шум привлёк внимание паренька из соседней табачки, молодого, крепкого уроженца южных регионов. Он тут же выскочил в общий коридор.

– Эй, дружок! Тэбэ плохо? Ты што дэлаэшь? – окликнул он, приближаясь.

– Да нажрался он, наверное, с утра! – выдала Лика и громко икнула. Алия тут же выключила громкость телевизора, и в салоне воцарилась тревожная тишина, нарушаемая только глухими стуками о стекло.

Мужчина никак не отреагировал на паренька. Вместо этого он вдруг закачался и рухнул на плитку, проведя по витрине руками и оставив на ней мутные, жирные отпечатки. Звук падения был тяжёлым, словно упал мешок с цементом.

Девушки в салоне запричитали.

– Родик, вызывай охрану! И скорую! – пискнула администратор, прижимая руки к груди.

Родик осторожно подошёл и замер над распластанным телом. От падения даже плитка треснула, из-под тела мужика во все стороны побежали паутинки. Родик было присел, собираясь похлопать его по щекам, но рука замерла в воздухе. Брезгливость и внезапный, инстинктивный страх сковали его. Мужик выглядел ненормально. Кожа имела неприятный сероватый, землистый оттенок. На шее и за ушами отчётливо вздулись и выпирали лимфоузлы как тёмные, огромные шишки, готовые вот-вот лопнуть. Сеть покрасневших и почерневших вен, словно грязные корни, проступала под кожей на висках и шее.

– Что за хрень?.. – выдохнул Родик, отступая на шаг.

– Да вызывай же! – взмолилась администратор. Ей было страшно, и она не понимала почему. Пьяные на улицах в праздник не редкость. Но этот… Его внешний вид леденил душу.

– Мы же медики… – пробормотала Лена, с трудом поднимаясь с кресла. Голова кружилась от шампанского, но профессиональный долг сработал быстрее алкоголя. – Пошли, Лик, посмотрим…

– Куда вы? В каком вы состоянии? И чем вы ему поможете? – голос Саши прозвучал резко и скептично. Она уже набирала «103» на своём телефоне.

В трубке вместо привычного голоса диспетчера раздался ровный, безжизненный голос автоответчика:«Внимание. Все операторы и бригады скорой медицинской помощи в настоящее время заняты на экстренных вызовах. Ваш запрос принят и поставлен в очередь. Ваш номер в очереди: 127. При ухудшении состояния пациента перезвоните. Ожидайте.»

Саша застыла, уставившись на телефон. Её глаза стали круглыми от непонимания. Сто двадцать седьмой?

Родик, тем временем, тоже достал свой смартфон, но тут же отвлёкся. Он увидел приближающегося охранника с главного входа – Гену Кармашова, мужчину лет сорока пяти, который тут чуть ли не с открытия ТЦ работал. Родик сначала обрадовался и шагнул ему навстречу, но ноги сами собой замерли.

Гена шёл той же тяжелой, неуклюжей походкой, что и упавший мужик. И выглядел… ровно так же. Тот же землистый цвет лица, те же вздувшиеся шишки на шее. Но в его пустых глазах горело не просто отупение, а целенаправленный, остервенелый голод. И был он направлен прямо на Родика.

– Мамочки… – прошептала администратор, завидев Гену. Лена тоже остановилась, прищурившись.

– Гэн? – неуверенно окликнул Родик, отступая к своей витрине. – Ты чэго? Что с тобой?

Гена не ответил. Голос Родика, а возможно, его запах или само движение, дали охраннику простую и чёткую команду к действию.

Глава 4: Рома. 31 декабря 2025 года. 12:55.

Рома вытанцовывал на залитой водой сцене большого клуба, отдавая делу все силы и всю свою самоотдачу. Клуб «CuCuMber» (Сисимбер) был поделён на две вселенные: в одной царствовал респектабельный ресторан-лаунж, где под джаз можно было с комфортом опустошить кошелёк за ужином. Вторая же часть, с отдельным, неброским входом в переулке, была отдана сугубо под стрип. И там тоже был раздел территории: зал для женщин и зал для мужчин. Несложно догадаться, какая половина в канун Нового года была набита до отказа, гудела, как разворошённый улей, и пахла дорогими духами, смешанными с потом и пикантным ожиданием. Именно здесь, под ослепительными софитами, на скользкой от воды сцене, Рома и его семеро таких же полуголых коллег отрабатывали свои честно заработанные. Музыка здесь была соответствующая: мощный, ритмичный бит с налётом дешёвой драмы, идеально заточенный под развязывание женских кошельков и усмирение внутренних запретов.

“Когда-то я жила по расписанию,

Считала взгляды, гасила желание…”

Ритм нарастал. Рома, сцепив руки за головой, медленно, с чувственным надрывом, прогибался назад, заставляя каждую мышцу пресса играть под стекающими по ним струйками воды. Мокрые, облегающие, почти нарисованные на теле черные джинсы отливали синевой под светом софитов. Он делал волну телом, от плеч к бедрам, и вода с его кожи разлеталась брызгами в первый ряд, вызывая восторженные визги.

“Но как-то ночью нажала на
«перезагрузку»

– И я вдруг мир ощутила самым сладким вкусом…”

Он повернулся спиной к залу и, в такт музыке, с мучительной для женского сердца медлительностью, стал приседать, держась за воображаемую опору, а затем резко выпрямился, откинув мокрые волосы со лба.

“Я вышла в город, и он вздохнул,
Загорелся окнами, будто был мой…”

Теперь в ход пошли парные элементы: Рома синхронно с другим танцором, будто в зеркальном отражении, выполнил серию волнообразных движений грудью и прессом, скользя ладонями по своей мокрой коже, смывая воображаемые запреты. Вода хлюпала под их ступнями, а в зале стоял оглушительный гул.

“А я сказала ему без украшений: «Хочу всех и сразу. И без объяснений»”

На кульминации музыкального проигрыша все восемь человек на сцене встали в линию и, синхронно раскачивая бедрами, двинулись к самому краю, затем спустились в зал. Они замирали перед каждым столиком, смотря в глаза конкретной женщине профессионально-игривым взглядом, и делали откровенный, доведенный до абсурда толчок бедром в такт удару барабанов.

“О, это не коллекция и не витрина,
Но каким же вкусным бывает
мужчина…”

Зал ревел. Женщины от восемнадцати и далеко за… гудели, улюлюкали, хлопали, стучали бокалами по столам. Многие, закусив губу, не могли отвести взгляда от играющих мышц, кто-то с развязным хохотом вставлял танцору купюры за пояс. Да уж, это не стрип-клуб, а целый храм сиюминутной разрядки, и Рома с коллегами были его жрецами.

“Если нашла – беру, не теряюсь, Жизнью своей без стыда наслаждаюсь!”

Финальный аккорд: Рома и остальные замерли в эффектных, открытых позах, тяжело дыша, с градом капель, падающим с подбородков на натруженную грудь. Гром аплодисментов и рёв толпы на секунду заглушили даже музыку. Рома с остальными, уловив глазами кивок администратора, раскланялся прекрасным и не очень дамам, разослал воздушные поцелуи и тут же ускользнул в полумрак за кулисами, где его уже ждало полотенце.

Танцоры резвыми кузнечиками заскочили в свою гримёрку, она же – общая гардеробная, и начали судорожно вытираться полотенцами и сушиться фенами. Следующее представление через двадцать минут, нужно было привести себя в порядок, пока хост развлекал захмелевших дам анекдотами и дешёвыми конкурсами, и техники подготавливали сцену.

– Мужики, вы это видели? – изумился двухметровый широкоплечий блондин по сценическому имени Скала, натирая полотенцем торс, с которого стекали ручейки.

– Ты о той жабе, что сидела с покерфэйсом? – уточнил жгучий, загорелый в солярии брюнет по имени Жеребец, снимая с себя мокрые джинсы.

– Да!

– А чо такое? – поинтересовался явно пропустивший момент рыжий качок по имени Лис, вертя в руках шейкер с белковым коктейлем.

– Да я подошёл к одной дамочке, точнее к трём дамочкам за одним столиком, – начал Скала, размахивая полотенцем. – И начал свой фирменный мув с грудными мышцами. Ну, поиграл, подмигнул… Две визжат, как сумасшедшие, бьются в истерике, всё как положено. А третья… охренеть… третья… – он покачал головой, вытирая мокрые волосы. – Сидела и смотрела сквозь меня. Будто я не человек, а… пустое место. Даже бровью не повела.

– А, та самая? Я тоже заметил, – кивнул Дукалис, натягивая сухие джинсовые шорты. – Странная бабенция. Бледная, как простыня.

– Тю, – вызывающе поднял бровь шатен по кличке Динго, – обиделся, что твоя магия обольщения не сработала? Может, ты просто не в её вкусе, и всё?

– Да не, тут явно дело в другом… – оправдывался Скала, прикладывая к шее холодную банку с колой. – Она даже на купюры не среагировала, когда ей подружки сували, чтобы она мне в плавки засунула. Руку просто отдернула, будто её током ударило.

– Может, она под чем-то? – высказал свою идею Рома, выключив фен. – Под тем же «эрондондоном»? – Он направился к стойке-вешалке и снял с неё свой следующий сценический костюм: ковбойский, с бахромой, кожаными шнурками и прочими висюльками.

– Под эрондондоном вообще-то «эрэндондонят», а не тупо в ступоре сидят, – парировал Лис, отхлёбывая коктейль. – Может, чё и проглотила, но точно не эроныч.

Рома пожал плечами, отряхивая мокрые чёрные джинсы. Ему было всё равно, кому там кто не понравился. Он не мог разделить досады коллег, он-то свой «куш» сорвал, ушёл за кулисы в набитых деньгами штанцах. К концу вечера, если повезёт, уйдёт с двумя сотнями штук в кармане, а не с пустыми разговорами о каких-то странных клиентках.

Переодетые ковбои вновь были готовы заарканивать своим лассо впечатлительные и щедрые женские сердца. Их образ был доведён до совершенства: кожаные жилеты с бахромой, шляпы, низко надвинутые на лоб, а вместо джинс были предельно короткие, обтягивающие денимовые трусы-шорты и высокие сапоги из бежевого велюра, туго натянутые почти до самого паха. Хост с залихватской улыбкой объявил о начале нового шоу, свет в зале приглушился до интимного сумрака, и, уже убегая за кулисы, он бросил через плечо танцорам:

– Публика… тяжёлая какая-то. Вы уж постарайтесь, парни, взбодрите.

Зазвучал ритмичный кантри-рок с электронным битом, и свет запрыгал по сцене, выхватывая из темноты восемь застывших фигур. Танец начался не с резких движений, а с медленной и уверенной проходки. Ковбои шли, чуть покачивая бёдрами, похлопывая себя по голым торсам ладонями, будто смахивая степную пыль. Каждый шаг заставлял бахрому на сапогах и жилетах танцевать отдельный, провокационный танец.

“Он зашёл в бар размеренным шагом,Шляпа надвинута, взгляд аки лезвие…”

Вызывающие и обещающие взгляды из-под полей шляп бросались в зал. Затем, в такт нарастающему ритму, танцоры синхронно сдёрнули шляпы, взмахнули ими над головой и швырнули в темноту зала, вызвав первый шквал визгов.

“Я улыбнулась: «Ковбой, ну здравствуй,Что ж ты так долго терялся по прериям?»”

Куплет сменился на бодрый припев. Стриптизёры выстроились клином и начали откровенный, отточенный танец с элементами эдакого «ковбойского степа»: понеслись притоптывания, щелчки пальцами, вращение воображаемого лассо, которое то и дело «случайно» обвивало их собственные талии и бёдра, подчёркивая каждый изгиб. Они срывали с себя кожаные жилеты, крутили их над головой и отправляли вслед за шляпами.

Зал реагировал неровно. Многие дамы всё так же свистели, обмахивались от мнимого зноя программками шоу и что-то выкрикивали. Но в некоторых уголках поселилось заметное, странное затишье. Несколько женщин сидели неподвижно, не хлопали, не улыбались. Они просто смотрели вникуда. Их лица казались опустошёнными, а взгляды отсутствующими, будто они смотрят сквозь разгорячённых танцоров на что-то далёкое и невидимое. Как будто пригорюнились от какой-то своей, внутренней печали, совершенно не к месту.

Финал номера был, как всегда, эффектным. Под оглушительный последний аккорд все восемь ковбоев, стоя клином и спиной к залу, в унисон сделали низкий, волнообразный прогиб, откровенно демонстрируя игру мышц спины и линию обтягивающих шорт, а затем резко обернулись, застыв в вызывающих, открытых позах. Зал взорвался аплодисментами и криками, но теперь эти звуки тонули в пустоте тех нескольких молчаливых, застывших островков среди всеобщего веселья.

Затем вновь заиграла фоновая музыка, это был сигнал к «интерактивчику». Парни снова рассыпались по залу, как опытные охотники, начав собирать чаевые, подходя к столикам и танцуя для отдельных женщин. Рома отдавался процессу целиком, не жалея себя. Ему, если честно, нравилась его работа. Он ею жил. Не пил, придерживался здорового образа жизни, ходил в зал и мог неделями есть одну варёную куриную грудку с брокколи. У него никаких зависимостей… ну-у-у… почти. Настоящий, животный дофамин, тот, от которого перехватывает дух, он получал одним-единственным способом – женским вниманием. Он его поглощал, им питался, от него заряжался, как батарейка.

И сейчас он упивался этим вниманием, исходящим от шикарной блондинки с соблазнительным четвёртым размером груди. Та, не веря своему счастью, схватилась за пылающие щёки и приоткрыла губы, подкрашенные ярко-алой помадой, в беззвучном восторге. Рома ушёл в отрыв, его движения стали ещё более виртуозными и откровенными, он ловил каждую её эмоцию, как драгоценность.

Как вдруг музыку перекричал пронзительный, полный ужаса женский визг. Затем прокатилась волна охов, аханья, смешанных мужских и женских возгласов. Потом – уже не крики, а рёв, грохот опрокидывающейся мебели и нарастающая суматоха. Рома резко повернул голову на звук и ошалел от увиденного.

У столика в углу женщина лет пятидесяти с пышной иссиня-чёрной гривой волос впилась зубами в шею своей соседки, женщины чуть моложе. Дамы вокруг в панике бросились прочь, опрокидывая стулья. Жеребец и Лис, ближе всех оказавшиеся к месту происшествия, инстинктивно кинулись на помощь. Они ухватили нападавшую за плечи и с силой потянули её назад. Раздался отвратительный, мокрый звук, и женщина-каннибалка оторвалась от жертвы, удерживая в зубах окровавленный клочьями кожи и мышц кусок плоти с обрывками жил. Жертва, с широко раскрытыми от шока глазами, беззвучно рухнула на пол. Алая артериальная струя хлынула из рваной раны на шее, заливая пол. Женщина несколько секунд билась в немых конвульсиях, закатив глаза, а затем затихла, уставившись стеклянным, ничего не видящим взглядом в потолок. А её бешеная подружка с завидным аппетитом жевала её плоть и пыталась вырваться из крепких мужских рук.

Хост, побледнев, уже кричал что-то в рацию, вызывая охрану.

И в этот самый момент, прежде чем кто-либо успел что-то понять, раздался новый отчаянный крик – на этот раз мужской.

Глава 5: Алинка. 31 декабря 2025 года, 13:00.

Алина проснулась в час дня, смачно зевнула, растягивая затекшие связки, и потянулась, подняв руки к потолку, с которого свисали жёлтые и пыльные нити паутинки. Она сползла с заклопевшего, продавленного посередине матраса и побрела на кухню босыми ногами по холодному, грязному и липкому от чего-то полу.

– Ма? Ты дома? – прохрипела девушка прокуренным, не выспавшимся голосом.

Ответа не последовало. Тишину нарушало лишь гудение холодильника. Алина потянулась к кухонному столу, взяла сигарету без фильтра из красной квадратной пачки «Прима», ловко подожгла её дешёвой зажигалкой, затянулась до хрипа в лёгких и закивала, удовлетворённо прищурившись. Никотин ударил в голову, проясняя мутное утро.

Тут же сверху, с потолка, донёсся глухой удар – будто что-то тяжёлое рухнуло на пол. «Походу, соседка – рукожопка, – подумала Алина, смотря в закопчённый и пожелтевший потолок. Она открыла старый, пузатый холодильник «ЗИЛ», который всё время дребезжал, будто готовился к взлёту. Взгляд пробежался по скудному содержимому: сморщенная, заветренная жопка копчёной колбасы; заплесневелый тонкий кусок сыра; два вялых баклажана; пачка творога с синеватой пенкой сверху; и четыре десятка яиц в лотке – неприкосновенный запас на случай крайней нужды. Ничего нового. Ни Алина, ни её мамаша официально не работали уже года три. Они бухали. Бухали по-чёрному, до потери пульса и памяти. А на что? На подачки случайных собутыльников и хахалей. Жизнь сводилась к простой формуле: раздвинуть ноги – получить бутылку, пачку сигарет и горячий обед.

Алина, затягиваясь, прошаркала в соседнюю комнату, то есть в обитель её мамаши. Толкнула фанерную дверь на широких, скрипучих петлях. Внутри, кроме проссанного дивана-книжки, покосившегося стола с пятнами от стаканов и засиженной мухами стенки, никого не было. Значит, мамаша ушла «бухировать» с самого утра, не дожидаясь дочки. Затем девушка пошла справлять малую нужду в совмещённый санузел, где плитка была покрыта рыжими подтёками от ржавой воды. Пристроилась на холодный, облупленный ободок унитаза и покрылась мурашками.

– Надо что ли к Сфину сходить, позавтракать… – снова зевнула она, широко открывая рот, и в тишине комнаты гулко выпустила газы. – Фу, бля… – поморщилась, сползая с сиденья. Встала, натянула грязные спортивные штаны и проследовала обратно на кухню. Налила в давно немытую кружку воды прямо из-под крана, сделала несколько глотков, смывая горький привкус изо рта.

Сфин был их с мамашей постоянным спонсором, мужиком лет тридцати пяти, разделявшим страсть к дешёвому алкоголю. А погремуху… то есть, обидную кликуху… он получил за историю, которую в их кругу вспоминали с хохотом. Как-то раз Сфин (тогда ещё Илья) изрядно накидался в компании новых «друзей» и отрубился. Проснулся с дикой болью в заднем проходе и три дня потом, как говорится, играл в духовом оркестре с помощью анального сфинктера. После этого случая его и окрестили Сфинктером, но кликуха целиком не прижилась – длинная, да и не всякий выговорит в угаре. Поэтому типа из солидарности, хотя больше для простоты, его стали звать просто Сфин. Он, конечно, брыкался, пытался бить морды и доказывать, что он Илья, но… Что сделано, то сделано. Сфин и есть Сфин. Для Алины он был просто источником относительно бесплатной выпивки и еды. А в её фабуле это было главным.

Поменяв грязные труханы на застиранные, едва высохшие и давно потерявшие цвет трусы, накинув на себя какой-то немыслимо немодный халат на молнии и стоптанные тапочки, она вышла из квартиры, даже не удосужилась закрыть дверь. А, собственно, зачем её закрывать? Воровать у них и так нечего. Вызвала старый, тесный лифт, пахнущий мочой и табачной пылью, и уверенно шагнула внутрь. Из подъезда донеслось приближающееся шарканье, и Алина, не глядя, тыкнула кнопку закрытия дверей, а затем – цифру «7». Лифт с грохотом потащил её вверх, к обители мецената Сфинктера.

На седьмом этаже она вышла на площадку, и нажала на кнопку звонка рядом с дерматиновой дверью. Почти минуту в ответ стояла тишина. Алина уже собралась звонить ещё раз, как из-за двери послышались тяжёлые шаги. Дверь резко распахнулась, и девушка едва успела отскочить, чтобы её не зацепило.

– О, привет! – заулыбалась кокетливо она, увидев соседа. Сфин стоял в одних семейных трусах, его обрюзгшее тело блестело потом. – Не угостишь девушку завтраком? Замерзла я, голодная…

– С наступающим, ёпта! – выдал он, мерзко усмехаясь. – Заходи, бля. Мамаша твоя уже вовсю наяривает за обе щёки.

Алину этот намёк на недавний половой акт матери и Сфина не смутил ни капли. Мораль в её мире давно растворилась в “алкашке”. Их семейка и окружение – не пример для подражания, а скорее, предостережение, о котором стараются не думать. В двухкомнатной квартире, пропахшей бужениной, жареной яичницей и дешёвым растворимым кофе «Ческафе», царил знакомый беспорядок.

– О, малая, хэхэ, привет, – заулыбалась ей мамаша, сидевшая за кухонным столом в тельняшке Сфина на голое тело, которая на ней висела, как на вешалке. Её практически беззубый рот был набит яичницей и мякишем белого хлеба.

– Привет, а чо меня не разбудила? – с нарочитым возмущением спросила Алина, сбрасывая бесформенные тапки со своих худых ног.

– Так а чо, ты спала, храпела чисто в унисонский, я и не стала…

– Ага… чисто чтоб побольше сожрать! – Алина кивнула на початую чекушку водки, стоявшую рядом с тарелкой матери.

– Так! Чтобы никаких женских склок в моём доме! – рявкнул Сфин. Он шлёпнул Алину по плоской заднице, оставив красноватый отпечаток на бледной коже. – Меня на всех хватит! Ты садись, угощайся, я щас в магаз, по-бырику сгоняю, праздник же.

– О! Мужчина – мечты! Хах-ха-ха! – подбодрила его мамаша, подняв уже засаленную от пальцев стопку и опрокинув её одним махом.

Алина с охоткой наложила себе в широкую, плоскую тарелку три жареных яйца глазуньи, три полосочки подгоревшей буженины, сдобрила это всё мазиком, затем отщипнула горбушку белого хлеба и с вожделением, обмакнула её в жидкий солнечный желток. Засунула кусок в рот, и как только вкус распространился по ее языку, все тело будто обмякло от удовольствия. Она с наслаждением причмокнула, позволяя ароматам раскрыться полностью, аж закатила глаза, на секунду забыв обо всём – о грязи, о пьянстве, о матери рядом. Была только эта наивкуснейшая, жирная, солёная благодать.

– Бахнем, доча? – уже развесёлая мамаша подняла новую, только что налитую стопку, её глаза блестели влажным, нездоровым блеском.

– Мож… омномном… – с набитым ртом пробормотала Алина. – Хозяина хотя б дождёмся, м?

– Ты чо, доча? Да догонит он, не ссы! Чо ты! – махнула рукой мать и снова опрокинула стопашку, шипя от удовольствия, когда огонь прошёлся по горлу.

Алина лишь пожала плечами и потянулась за стопкой, стоявшей на сушке для посуды. В отличие от матери, которая пила как в последний раз, она предпочитала смаковать момент, растягивая лёгкую, тёплую волну в теле. Залив себя немного огненной воды, она взяла початую пачку «Вишстон», вынула длинную сигарету с фильтром, нажала на кнопку и прикурила от рыжей зажигалки прямо на тесном, захламлённом балконе, уставившись в улицу. Про себя она называла такие сигареты «мажорскими» – они стоили раза в два дороже её любимой «Примы», но были куда слабее, словно набитые сеном. Ну и ладно. Дарёному коню, как говорится…

Снег валил громадными, пушистыми хлопьями, и внизу уже изрядно всё засыпало. Настроение от этого белого, чистого вида вдруг стало… радостным. Она любила снег. Любила с того самого, почти забытого детства, пока папка был жив, а мамка была другой… Пока её жизнь… пока её жизнь была совершенно иной. Она любила воображать себя снежным ангелом, лепить снеговиков и кидаться снежками до онемения пальцев. Из-за странной погоды в этом году, снега не было так долго, будто целую вечность… И вот он наконец-то объявился и принёс ей щемящее, редкое чувство безотчётной радости.

– Надо будет членовика слепить, гыгы, – шепнула она себе под нос, и губы её дрогнули в улыбке.

Вдруг её мечтательные мысли пронзили сирены. Сначала одной пожарки, потом – двух реанимаций и пары полицейских «патриотов». Они сливались в одну пронзительную, тревожную какофонию. Алина не особо понимала, к чему бы это, поэтому просто пробормотала себе же:

– Чё? Кто-то отжигает не по-детски? – и вновь уставилась вниз.

Затем её внимание привлёк шум прямо под балконом.

– Э! Ты чё, мля?! – послышался знакомый сиплый голос. О, это ж Бульба! – мелькнуло у Алины. Ещё один их ухажер, только из соседнего подъезда. Сейчас он отпихивал от себя какого-то подростка в ультрамодном дутом пуховике, широких серых джинсах и кислотно-ярких зимних кроссовках. – Щас я те в бубен дам, ёпта! Я ж сказал – отъебись! – Он толкнул парня, и тот, потеряв равновесие, шлёпнулся в заметённый снегом палисадник у подъезда. Бульба, оглянувшись, поспешно юркнул в свою парадную.

Алина поёжилась от холода, но уходить на кухню пока не хотела: зрелище-то становилось интересным. Парень вёл себя странно. С седьмого этажа, сквозь тощие, но частые голые ветки деревьев, разглядеть детали было сложно, но то, что он явно не в себе, будь то под кайфом или просто в стельку пьян, было понятно на сто процентов. Он беспомощно барахтался в снегу, пытаясь встать, но его ноги заплетались и перевешивались через низенький заборчик.

К нему подошла девушка в ярком зимнем комбинезоне с лайкой на поводке. Собака, завидя барахтающегося в снегу человека, звонко залаяла, пытаясь оттащить хозяйку прочь.

– Булка! Булка, фу! Молодой человек, вам плохо? Ай! Булка-а-а! Сто-ой! – Лайка, почуяв что-то, резко дёрнулась, поводок выскользнул из рук хозяйки, и собака рванула вдоль фасада шестнадцатиэтажки. Девушке ничего не оставалось, как броситься в погоню.

В этот момент из подъезда вышла «старая манда», как мысленно называла её Алина, баба Дуся. Та самая старушенция, что вечно гоняла их с мамкой и их друзей с лавочек, читала морали и журила за образ жизни. Увидев парня, ковыряющегося в её палисаднике, Дуся сразу пришла в ярость.

– Эй, ты! Чаво это вытворяешь? Вставай давай! – крикнула она, подходя ближе.

Но её окрик привлёк внимание другого человека. К ней шаткой, неуверенной походкой приближался мужчина, одетый явно не по погоде – в один лишь свитер, джинсы и ботинки.

– Владик, здравствуйте! Помогите мне этого оболтуса поднять из сада, он мне все кусты поломает щас! – обратилась к нему бабка. – Влад? Вы чё это? Вы что ли тоже пригубил? Влад? Батюшки! – Её голос сменился на испуганный. Мужчина, не отвечая, продолжал двигаться на неё, и Дуся, отступая, начала судорожно размахивать своей авоськой, как нунчаками, пытаясь отогнать незваного гостя. Алина, наблюдая за этим сверху, невольно поморщилась. Она хорошо знала, насколько болезненно может прилететь от этой «вертушки». Как-то раз бабка застукала её с мамкой за распитием на детской площадке и, недолго думая, отметелила их своей фирменной “мельницей”. Алине тогда досталось по полной: авоська прилетела ей прямиком по лицу, и на секунду у неё даже искры из глаз посыпались. «Старая пизда кирпич там таскает!», – с злостью подумала она тогда. И сейчас, глядя на размахивающую сумкой бабку, скулы у Алины непроизвольно задёргались в смутном воспоминании о той боли.

– Баб Дусь, всё нормально? – С противоположного конца дома вышли двое парней. Эх… Это были братья, которые всегда нравились Алине. Они учились на класс старше и были поджарыми, спортивными красавчиками, которым она порой строила глазки. Они из вежливости здоровались, но никогда не задерживали на ней взгляд. И от этого в глубине души ей было и обидно, и горько. Нет, она всё понимала. Они рождены летать, а она ползать. Но где-то в самом глухом, забитом уголке её сознания теплилась глупая, наивная надежда – не на них конкретно, а на саму возможность другой жизни. Быть чьей-то любимой, а не временной закуской к бутылке. Спать в чистой постели, а не на вонючем матрасе. Но она тут же, яростно и добросовестно, вытравливала эти мысли. Зачем ей скучная, рабская жизнь? Работать, следить за собой, быть «хорошей» ради кого-то? Гораздо проще быть самой собой. Свободной как есть.

Саша и Женя мигом подскочили к отбивающейся бабе Дусе. Влад уже вцепился в её плечи, тряся старушку, как тряпичную куклу. Саша с силой разжал его пальцы, они оказались холодными и невероятно цепкими! А Женя заслонил собой перепуганную бабульку. Саша толкнул Влада в грудь. Тот сделал два шага назад, остановился и недобро оскалился на троицу. Его лицо было искажено, он был весь какой-то серый и чумазый что ли. Алина не могла толком разглядеть. Никто из них не заметил, что подросток уже победил заборчик и поднялся на четвереньки.

– Ч-что с тобой? – голос Саши дрогнул. Это был не пьяный дебош. Это было что-то другое. – Жень, ты это видишь?

– Вижу… что за жесть вообще? – прошептал Женя, не отрывая глаз от Влада. – Эй, Влад, ты чё принял? Ой! Да ты посмотри, и этот такой же! – Он с ужасом кивнул на парня, который теперь полз к ним. – Так, я ментов вызываю! Эй! Поняли меня?

Но Влад уже действовал. Он навалился на Сашу всей своей массой, и тот вскрикнул, бугай впился зубами в щёку парня, прямо под скулу. Сашка был на голову ниже и не смог вырваться из этой мёртвой хватки.

– Санька! – закричал Женя, забыв про всё на свете, и кинулся на выручку брату.

– Еба-а-ать! —Затянулась Алина.

– Чо там, доча?

– Иди сама посмотри…

– Я ща обосcусь. Ща в пописять сгоняю…

– Всё веселье проссышь… – в полголоса прокомментировала Алина, не в силах оторвать глаз от редкого и чудно́го зрелища.

Парень-подросток, улучив момент, стремительно подполз к бабке Дусе и ухватился за её ногу. Старушка вскрикнула, попыталась вырваться, но он потянул её на себя. Она не удержала равновесие, тяжело шмякнулась на тротуар и, кажется, ударилась головой. Её испуганный крик резко оборвался, сменившись хриплым, прерывистым кряхтением.

В этот момент во двор, пронзая воздух сиреной, влетел полицейский ГАЗ-3221. Даже не успев полностью остановиться, он распахнул боковые двери, и оттуда выскочили двое мужчин. Но это были не обычные полицейские в привычной форме. На них были костюмы химзащиты или, как их окрестили в народе с начала пандемии Аннихилума, «античумные скафандры», а короче – «античумки». Цельные, матово-белые комбинезоны из плотного материала, похожего на брезент, с герметичными швами. Лица скрывали массивные противогазы с большими круглыми стёклами-иллюминаторами, из-за которых стражи порядка дышали тяжёло, с шипением фильтров. На спине виднелись небольшие баллоны или коробки респираторов. Поверх комбинезонов – бронежилеты с надписью «ПОЛИЦИЯ». В руках у них были усиленные модели дубинок с вмонтированными электрошокерами на концах.

Алина, высунувшись с балкона, смотрела на это шоу, затаив дыхание. Она думала, сейчас отхерачат и закроют за дебош за милую душу Влада и того подростка. Но всё оказалось куда сложнее и страшнее. Дозу шокера сначала получил подросток, который сидел на бабке Дусе. Алина с её ракурса не могла видеть, что он не просто сидел, а вгрызался ей в шею. После разряда парень затрясся в конвульсиях и вырубился прямо на окровавленной старушке. Затем разряд, один за другим, получили Женя, Саша и сам Влад. Все они рухнули на снег, обездвиженные судорогами.

Из «Газели» вышел ещё один человек в таком же скафандре, держа в руках большой чёрный мешок на молнии, похожий на вместительный гермочехол. Пока четвёрка лежала без сознания, полицейские нацепили им наручники за спину, а на ноги надели ножные браслеты – кандалы с цепью, достаточно длинной, чтобы можно было идти мелкими шажками, но не убежать. Алина видела такие только в американских сериалах.

Когда бесчувственного парня стащили с бабы Дуси, у девушки всё похолодело внутри. Она увидела лужу крови, которая уже спешила пропитать снег алым, вязким сиропом. Рядом с неподвижной старушкой полицейские расстелили тот чёрный мешок, быстро и буднично уложили её туда и застегнули молнию. Четверых «отключившихся» оттащили в «Газель» как мешки с картошкой.

С противоположного конца дома снова показалась девушка с лайкой, которая снова рвалась с поводка, заливаясь лаем. Один из полицейских резко обернулся на звук и что-то пробурчал невнятное через противогаз. Девушка остановилась как вкопанная, прижала руки к груди, затем закрыла рот ладонью – видимо, заметив алую лужу на снегу. Полицейский отрывистым жестом показал ей: «Уходи». Она кивнула, и, судорожно дёргая за поводок собаку, юркнула в свой подъезд.

Но на этом дело не кончилось. Пока одни стражи порядка грузили «груз» в фургон, другой достал из сумки на поясе большой баллон с распылителем, похожий на садовый опрыскиватель. Он подошёл к луже крови, нажал на рычаг, и на снег брызнула струя густой, полупрозрачной жидкости с резким химическим запахом, который даже на седьмом этаже щекотал ноздри Алины. Снег под жидкостью буквально зашипел и начал таять с неестественной скоростью, обнажая чёрный асфальт. Лужу крови как будто растворили, оставив лишь мокрое, стерильное пятно. Полицейский что-то коротко буркнул в рацию на плече, забрался в «Газель», и микроавтобус, завыв сиреной, резко вырулил со двора.

Алина осталась стоять, вжавшись в оконный проём. Её пропитый мозг отчаянно пытался переварить увиденное. Кровь, чёрный мешок, скафандры, эта странная жидкость… Это было не похоже на задержание. Это было похоже на зачистку.

И только сейчас, в наступившей после шума и сирены тишине, она прислушалась и поняла, что сирена той «Газели» не была единственной. Они звучали в разных местах, создавая жуткую, разноголосую симфонию. То близко, то отдалённо. Они звучали… повсюду.

Тут же в её поле зрения, из тёмного провала перехода, показался Сфин, нагруженный целой горой пакетов. Он шагал бодро и уверенно, четко отбивая такт по снегу. Поравнявшись с тротуаром, он вдруг замер, и его взгляд упал на подозрительно чистый, голый участок чёрного асфальта, на который, не переставая, падали частые и крупные снежинки. Снежинки касались поверхности и тут же растворялись, не успев осесть, будто ложась на раскаленную плиту. Сфин что-то коротко пробормотал себе под нос, обошёл это место широкой дугой и скрылся в подъезде.

Тут же сверху донёсся пронзительный женский визг. То ли с двух, то ли с трёх этажей выше. Кто-то не просто кричал, а именно выл, захлёбываясь, и звал на помощь. Алина, которая и так была на нервяках от увиденного во дворе и успела закурить, чтобы унять внутренний мандраж, аж поперхнулась сизым дымом, и её заломило от сухого кашля.

Уже изрядно поддатая мамаша выперлась к ней на балкон, пошатываясь и опираясь о косяк.

– Чё-то орут как резаные, да? – бубнила она, безучастно скосив глаза вверх. – Ни одни мы отмечаем, выходит… Уууу, снег-то какооой, аха-ха! – Она захлопала в ладоши, как малое дитя.

– Да ты бы видела, что щас во дворе-то было… – проговорила Алина, голос её звучал сдавленно. – Баба Дуся померла…

– Ой, да ты что? – покачивающаяся мамаша поджала губы, пытаясь сосредоточиться. – Царс… царрсвие ей н-небесное! – Она с трудом выдавила из себя стандартную в таких ситуациях формулу соболезнования.

– Мам, похоже, что-то нехорошее происходит, – сказала Алина, чувствуя, как холодные мурашки снова пробежали у неё по спине. – Люди странные ходят, бабу Дусю загрызли вроде как… И чё этот крик ненормальный сверху? Походу… эт…

– Чё, каво? Загризли? – переспросила мамаша, морщась от непонимания. – Медведи – Гиризли, что ль, бабу Дусю загиризли? Аха-ха-ха! – Она зашлась булькающим, мокрым кашлем, смеясь над собственной абсурдной шуткой. Она вообще не уловила смысла в словах дочери, её сознание уже плыло в мутной, алкогольной волне. – А там это… может, поножовщина? – предположила она уже высунувшись из открытого окна и уставившись вверх. Крупные, холодные снежинки тут же начали облеплять её щёки и ресницы, от чего она поспешила обратно. Помолчав пару секунд, она философски протянула, с трудом прикуривая свою «пиндепёрсовую» сигаретку от дрожащих рук: – И чо? Не наше дело, доча. Наше дело – тихо-мирно отмечать. – И, сделав глубокую, шипящую затяжку, она плюнула в окно, с тупым, детским интересом следя за тем, как жёлтая слюна летит вниз и бесследно растворяется в белой, девственной пелене снега.

Алина хотела было выложить всё, что видела, в деталях: и про неадекватов, и про смерть их главного врага, и про скафандры, и про чёрный мешок. Поделиться хоть с кем-то этим леденящим ужасом, просто чтобы понять, что она не сошла с ума, не сбрендила, не чокнулась. В её памяти, забитой алкогольным туманом, всплывали обрывки, она давно не смотрела телевизор, его пропили ещё несколько жизней назад, но где-то в подкорке сохранились смутные образы из старых фильмов. То, что происходило сейчас, ужасающе напоминало эти сюжеты. Сюжеты про мертвецов. Но высказаться, достучаться ей не удалось. Из глубины квартиры донёсся громкий шум, лязг ключей о стол и ликующий голос Сфина, сопровождаемый шуршанием множества пакетов.

– Девы мои, ваш мужчина принёс угощения! Налета-ай! – пропел с порога он.

– Идём-идём, наш герой! – тут же откликнулась мамаша, уже разворачиваясь к двери.

Алина же осталась стоять у окна, не пошла сразу. Какое-то уж очень противное, тяжёлое чувство начало клубиться у неё внутри. А между тем, крики с верхнего этажа прекратились, но от этого было совсем не легче.

– Алинка, ты где? – недовольно возмутился Сфин, не увидев её в коридоре.

– Да иди ты на хуй, мошонка обвисшая… – процедила она про себя, а вслух, чуть громче, бросила: – Да тут это… Кто-то кричал, будто убивают, бабу Дусю вон во дворе только что убили…

Послышались тяжёлые шаги Сфина, и вскоре он подошёл к ней сзади, обнял за талию, прижался всем телом. От него разило перегаром, потом и дешёвым одеколоном.

– Кому нужна старая карга? Да даже если и так, что с того? Праздник что ли отменять? – Он тут же начал грубо мять её грудь второго размера сквозь тонкую ткань халата. Возбуждение и давление в его засаленных спортивках нарастало с невероятной быстротой.

Алина инстинктивно хотела отстраниться от него, но мысль промелькнула быстрее: “Новый год же… В холодильнике, кроме тухлятины хер да ни хера. Праздновать нечем. Ну пусть берёт, чо хочет. А я потом возьму своё. Не впервой уже.”

И он взял её прямо тут же, на холодном, застеклённом балконе, прислонив к стеклу. Быстро, на сухую, без прелюдий. Алина была невозбуждена из-за увиденного, из-за холода, из-за отголосков того душераздирающего крика и потому что была ещё относительно трезва.

– Фу, ты чо, о халат мой вытерся? – брезгливо поморщилась она, когда он, закончив, отстранился.

– А обо что ещё, а? Ха-ха-ха! – расхохотался довольный Сфин, натягивая резинку штанов на пузо.

Алина про себя обругала его последними словами, которые знала, и сама, с отвращением, подтянула передник халата, кое-как подтёрлась, а потом натянула трусы.

– Замёрзла до ужаса, пошли отсюдава! – застучала зубами она, отталкивая его и пробираясь обратно в квартиру.

Когда она вошла на кухню, то застала мать, уже вовсю потрошащую шесть огромных, туго набитых пакетов из гипермаркета в ТЦ напротив. Содержимое было как из грёз алкаша: три бутылки дешёвого игристого, четыре «треугольника» разного сыра, сырокопчёная колбаса, длиннющий (в отличие от хрена Сфина) багет с чесноком, готовый салат оливье, карбонад, палка докторской, торт «Прага», пачка презервативов…

Алина скривилась. Вот гондон… Но тут же лицо её прояснилось, когда она заметила три тетрапака любимого вишнёвого сока. В пакетах ещё были пачки сигарет подороже и куча другой снеди.

Вопрос, откуда у Сфина столько бабла на такую гору, отпадал сам собой. Это были откупные. Его отец, давно женившийся во второй раз на благовидной женщине и обзаведшийся новыми наследниками, проживал в Щёлково в трёхэтажном особняке. Ежемесячно он отсылал непутёвому сыну пятьдесят тысяч рублей с одним условием: «Не появляйся, не звони, не порть нам жизнь». Квартира, кстати, в которой они сейчас “праздновали”, была его мамы, которая умерла пять лет назад и после похорон которой Сфин (тогда ещё Илья) и начал медленно, но верно присасываться к бутылке. До того он был примерным сыном, круглым отличником, окончил училище по специальности «сварщик», работал не филонил и в рот капли не брал. А потом… Потом запил горькую. И встретил двух «понимающих» и «поддерживающих» женщин, которые охотно разделили с ним его наследство и денежное, и моральное.

В очередном пакете обнаружились четыре изящные бутылочки финской водки с клюковкой и две полторашки солёной минералки – классическая «опохмелка» на будущее. Мамаша Алины аж затряслась от восторга, прижимая одну из бутылок к своей тощей грудной клетке:

– Илюшка! Да ты прям серьёзно настроен! Щедрая ты душа!

– Ладно тебе, Настён, – буркнул он, кивая щетинистым подбородком в сторону соседнего пакета. – Там вон… конфеты для прекрасных дам. Я надеюсь, вы у меня на всю ночь задержитесь? А?

– Ой, Илюша, да это ж «Рафаэлки»! Мои любимые! И шоколадки-то, шоколадки! – визжала мать, разрывая упаковку. – Ну ты прямо зави-и-идный мужик! Готова за тебя замуж прям щас!

– Настён, извиняй, – Сфин похабно подмигнул, обнимая за плечи Алину, которая напряглась, как струна, – но мне вот Алишка больше по душе! Она-то всего на пятнадцать лет младше меня, невеста как раз на выданье!

Мамаша метнула на дочь взгляд, в котором смешались зависть и уязвлённое самолюбие. В свои сорок семь она всё ещё считала себя «ого-го»… Ой, ну да, было несколько морщин, зато отсутствовала парочка зубов, но фигура-то ещё ничего, а опыт какой! Она всерьёз рассчитывала прибрать Сфина к рукам. Не то чтобы он был мечтой, но пятьдесят тысяч в месяц на дороге не валяются. Да и телек у него был большой, плоский. Она порой приходила к нему, чтобы посмотреть свой любимый турецкий сериал, правда, обычно надолго её не хватало: бутылка на столе увлекала куда сильнее, чем любовные перипетии на экране. Теперь же, глядя на его похотливую ухмылку, направленную на Алину, она почувствовала не просто обиду, а холодный укол страха, а вдруг он и правда переключится на дочь, и её разносольная жизнь закончится? Будет только мелкую лярву баловать…

А Алина поёжилась от всей этой сцены, едва сдерживая гримасу отвращения. Замуж в свои двадцать три, да ещё и за Сфина, она не собиралась ни в одной из возможных вселенных. Пусть себе этот хмельной “звездорас” идёт в своё далёкое эротическое путешествие. Вообще, у неё на жизнь не было никаких планов. Учиться – лень, работать – тем более, на ноги вставать по утрам – ад. Она обладала аккуратной, ещё смазливой мордашкой без явных признаков алкоголизма – ни сизого носа, ни сильных отёков. Да, фигура была пресноватой и плоской, без намёка на соблазнительные формы, но всё же получше, чем у некоторых. Время от времени, когда позарез нужны были деньги, она подрабатывала «увеселительной девочкой». Однажды, в восемнадцать лет, она даже договорилась через интернет о встрече с дедком лет шестидесяти. Тогда она ещё не пропила свой телефон и он помогал ей подрабатывать. Тот, открыв дверь и увидев на пороге это бледное, детское «чудо», испытал не похоть, а скорее стыд и растерянность. Он ожидал увидеть хотя бы тридцатилетнюю опытную женщину, а не вчерашнюю школьницу. В итоге он пристроил её драить квартиру, а за нехитрый клининг, больше из жалости, выложил пятнадцать тысяч. Алина же, получив деньги, вся сияла от счастья, спустила всё на алкашку, чипсы, торт и новое кружевное бельё, которое после первой же носки потерялось в общей куче грязного тряпья. Так что о какой уж тут сознательности могла идти речь.

– Ой-ёй… – вдруг Сфин потряс головой, опёрся на стол. Лицо его позеленело. – Чёт меня мутит, эт самое… Я пойду… полежу немного. Вы это… – он махнул рукой в сторону богатства, разложенного по столу, – только не сожрите всё сразу, а? Лучше к новому году подготовьтесь, чо вы… т-там-м-м… – язык начал заплетаться, мысли путаться. – Ну, эт самое… вы ба-б-бы… в общем… – Он так и не смог сформулировать мысль до конца, развернулся и, пошатываясь, удалился в сторону спальни.

– О-о-о! – протянула мамаша, ехидно подначивая и водя в воздухе пальцем, – этому столику больше не наливать!

В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием фантиков в руках матери. Алина стояла, глядя на удаляющуюся в спальню фигуру Сфина, а потом на этот праздничный стол, купленный на откупные за сыновнее неучастие. И тошнотворное предчувствие, что отпустило её ненадолго, вернулось, ударив с новой силой, став ещё осязаемее и тяжелее. Впрочем, и тишина-то воцарилась ненадолго. За её спиной раздался глухой шлепок чего-то мягкого о пол и тут же гундёж матери:

– Да ёбаный насос в три горла!

Алина повернулась и увидела мать, сидящую на корточках на полу и судорожно загребающую обратно в пластиковый контейнер гору оливье, размазавшуюся по линолеуму.

– Последи, чтобы б… ык… чтобы этот би… бидрила заднеприводный не спалил… – бормотала та, пытаясь собрать салат, смешанный теперь с грязью и крошками.

– Да ушёл он уже… дрыхнет, – безучастно бросила Алина.

– Я б тоже покемарила… горячий хавчик разморил. Доча, поработай тряпкой в кои-то веки, подотри пол, а то он весь в мазике… – мамаша тяжело поднялась, опираясь о стол измазанными в салате руками. Сначала она хотела сказать что-то вроде: «Поработай тряпкой, а не мандой, как обычно», но язык, заплетаясь, выдал более нейтральный вариант. Не хотелось портить праздник. Всё-таки Новый Год, надо быть добрее.

Пошатывающейся, шаркающей походкой в старых, грязных тапочках она поплелась в зал, где стояла её вторая великая любовь после синьки – телевизор. Завалилась на продавленный диван, нащупала пульт и включила. До кухни, где Алина ворча, протирала залитый майонезом пол, донёсся звук чего-то вроде старого советского кино, весёлого, с песнями. Голоса актёров звучали неестественно громко и жизнерадостно на фоне тяжёлых мыслей девушки.