Настасья Карн
Фатум

Глава 1

Пролог

Решетка на окне не от грабителя. Решетка на окне от меня. Роль она играет тюремную; иными словами, наружу не выпускает. Они знали изначально, еще, может, до сотворения меня, бабушки, прабабушки, неандертальцев и вечной мерзлоты, что высоты двух этажей недостаточно, чтобы испугать человека на тридцать четвертом дне частичной изоляции и десятом дне изоляции полной.

Шесть метров до земли чреваты малым – переломом коленей. Открытым, если упасть неправильно. Вылет коленной чашечки, разрыв связок, кровотечение и обломок кости, торчащий из бедра. Неприятная подробность: сознание потеряешь либо сразу, либо через пару минут, когда крови в организме станет недостаточно. Гранатовый сок не поможет.

Далее человек упадет столбом в землю и раздробит носовую перегородку. Туда же прибавится и сотрясение, но для неудачника, смертельно отключающегося на заре освобождения, это погоды не сделает. Очень скоро он начнет ползти и замрет, бездыханный, в направлении цели. Целью будет река, вероятно, отравленная, или лес, который они сделали бесконечным, как в сюрреалистичных кинокомедиях про вечную жизнь, где дьявол наказывает героя блужданием по лабиринту длиною в жизнь. Кто бы не сделал лес бесконечным, обладая магией – да простит меня за сквернословие его величество, неприкосновенный, блаженный и достигший апофеоза высший гальдрман Энберг.

Десятый день, как она перестала кормить меня. Двести сорок девять часов назад Мерфи вышла за дверь, талантливо держа поднос с пустой тарелкой из-под ужина на распахнутой ладони, и исчезла, как исчез он приблизительно шестьсот семьдесят два часа назад.

Я бы повеселилась, истощенная, мучаясь от боли в желудке и напиваясь проточной водой, но голод не мучает. Оказалось, она не кормила меня по-настоящему, принося пластиковую, безвкусную пищу, а просто создавала видимость нормального быта, пока я не стала готова напрямую столкнуться с тем, что из себя представляет это место. Мне не нужно есть, чтобы сидеть в комнате. Пью и сплю я по привычке, соблюдая ритм жизни, присущий человеческому существованию, но человек ли я все еще?

Я живая? Или это видение в агонии?

Отбываю наказание за неведомый ветру проступок, совершенный в безвременье отнятых воспоминаний. Он там запрятан на кончике, до которого не дотянуться; на окраине прожитого мною после встречи с Энбергом, куда несусь, сидя взаперти, когда голову пронзает боль очередного воспоминания. Одно за другим они приближают к истинной причине нахождения здесь. Они объясняют наличие нечеловеческого создания, скребущего дверь под полночь, кряхтящего и сторожащего меня; причину нахождения в добром здравии в условиях десятидневного голода; безлюдность далекого моста за окном и почему коридор растягивался, нарушая законы физики, когда я пыталась бежать отсюда в первый и последний раз.

Бьорн назвал это такой же частью мира, как то, что люди добывают из его недр; остаточным явлением катаклизма, породившего мир. Оно – частицы первозданного в устоявшемся складе вещей и способ влиять на них. И чтобы избежать недопониманий, непосвященные дали этому название – магия.

Он исчез, туго связанный с изъятыми у меня воспоминаниями, потому что провоцировал их возвращаться. Находясь здесь, говоря со мной, источая запах и просто дыша, он подстрекал мое бессознательное собирать из раздробленной картины прошлого цельные фрагменты и вспоминать все, что способен забыть разум, – не тело. Открытием первой недели его отсутствия было понимание, что смысл его наказания, разделенного между нами поровну, заключается не в том, чтобы приходить за полночь к запертой девчонке, а в том, чтобы не дать ей вспомнить. Своими визитами он пытался сделать мою здешнюю жизнь сносной, но она была невозможна без всплесков воспоминаний. И он ушел, только узнав, что процесс уже запущен.

Его джемпер, ненароком забытый здесь и использованный мною в качестве одежды для самодельного манекена, который я повесила на люстре, чтобы сбежать, лежит свернутым в дальнем углу, рядом с дверью. Подходить к нему запрещено из соображений безопасности. Он пахнет взрывом моста и трепещущими зарослями дуба, и этот запах, который чувствую, подползая достаточно близко или, того хуже, прижимаясь носом к джемперу, открывает для меня новые воспоминания. Я усугубляю ситуацию, воображая чье-то присутствие в одиночестве; закрывая глаза в приступе слабости и падая лицом в кашемир. Он стабильно открывает для меня день-другой из прошлого, и я дозирую воспоминания, с тяжелым сердцем запрещая себе подходить к этому запаху ежедневно. Раз в пару дней – зависит от того, насколько меня хватит. Но меня не хватает.

Что если дело не в воспоминаниях, а в том, что Бьорн мертв? Об этом нельзя думать долго. Мерфи тоже наверняка мертва. Думать об этом нельзя, но больше думать не о чем. Меня ломает – шатает, раздирает, спрессовывает. Хочу к людям, давно забывшим о моем существовании. Хочу хоть к кому-то. Мне очень жаль, что хоть кто-то есть только в прошлом. Окунусь туда полностью напоследок и забудусь.

Завтра я сожгу это место.

Глава 1

В студенческие годы мы с Ритой были завсегдатаями гостями Темпл-Бара на углу Эссекс-стрит. В узких кругах мы были известны как амбициозные вертихвостки с горящими глазами и полупустыми кошельками, но достаточно находчивые, чтобы разглядеть одинокого мужчину за баром и обеспечить себя парой бокалов на вечер. Тактика была моя, за выбор «жертвы» отвечала Рита. План придумали от скуки, доедая обточенные карандаши в библиотеке колледжа.

Ход действий следующий: из посетителей Рита выбирает мужчину среднего класса с умеренно обреченным лицом. Он не должен демонстрировать признаков ожидания; кто стучит пальцем, болтает ногой, чешется, поправляется – не подходит. Участь минует и нарядившихся в лучший костюм, наглядно-депрессивных, неформалов, а также широколицых – что прихоть не моя, а Риты.

Подходит захожий обитатель собственных мыслей, также известный как самокопатель, или карьерный неудачник. Тонкий свитер из масс-маркета с узором-косичкой и неудачно подобранные джинсы, сужающиеся к низу и демонстрирующие прелести мужских икр. Всегда тупоносые ботинки из кожзама, никогда – туфли. Кроссовки – возможно, но это исключение. Прическа с рекламного баннера сети барбершопов, где красная звездочка оповещает о фиксированной цене за стрижку, и полное отсутствие индивидуальности. У него в жизни много что не сложилось: девчонки не обращают на бедолагу внимания, начальник – полный урод, а мама звонит каждое утро пожелать хорошего дня, потому что иначе начинает переживать за его безопасность. Ему под тридцать.

Как только вычисляем жертву, пора выбирать подход из широкого списка наших с Ритой разработок. План действий может варьироваться исходя из конкретной ситуации, но в подавляющем большинстве звучит так: нельзя не поддаться двум глуповатым студенткам.

“Где вы купили эту одежду? Мой парень выряжается как черт знает что. Посоветуете хороший магазин? Чтобы рядом с ним не было стыдно гулять в парке. Что? Такая милая девушка заслуживает лучшего? Приятно, что вы считаете меня красивой. Мне обычно не делают комплиментов, вы прямо джентльмен. А вы не против, если к нам подойдет моя подруга? Ей нужен хороший совет. Вы выглядите как человек, который эту жизнь раскусил. О, простите, не надо было так сходу. Не хочу вас смущать. К вам, наверное, часто обращаются с такими просьбами. Очень приятно, меня зовут Эмили, а это Анна”.

Выдуманные имена – заслуга Риты. Мы обеспечены безлимитной выпивкой на вечер. Имеется погрешность в виде оперившегося мужчины, который твердит банальные жизненные истины, искренне веря, что открывает для нас мир осознанности, но это тоже легко решается: смеешься, что девочки ходят в уборную парами, берешь Риту под руку и выходишь на пожарную лестницу, чтобы подняться на второй этаж. Через полчаса, когда коктейль закончился, а подтаявший, пропитанный уцененным джином лед съеден, можно найти жертву на втором этаже или вернуться на первый: с огромной вероятностью бедолага уже покинул бар, не справившись с тяжбой утраты.

Однажды не прокатило. Когда счет наш зашел за два десятка, статистику подпортил высоколобый кудрявый программист, глушивший коктейль, в меню отмеченный как «дамский». Кевин раскрыл тактику на этапе уборной. Завязалась ругань, где обе враждующие стороны не стеснялись выговаривать, куда оппоненту лучше деться, с какой скоростью и почему. Говорила преимущественно Рита, потому что если бы заговорила я, вход в бар был бы для нас запрещен – за словом в карман не лезла. Наживать врагов я умела так же хорошо, как сохранять уже имеющуюся дружбу. Издревле повелось, что проходные люди годятся только для двух вещей: излить душу и хорошенько поругаться.

Однако Кевин Уолш не был проходным. Через месяц у них с Ритой долгожданная свадьба. Их дочери Жасмин будет год на следующей неделе. В чем-то моя тактика дала сбой.

Когда они начали встречаться, Кевину не укладывалось в голову, почему мы продолжали заниматься «барной рыбалкой», срываясь из дому под час ночи и уматывая в центр города на сереньком подержанном «Шевроле» Риты. Кевин сам не единожды предлагал купить нам выпивку и настаивал на честности. Он не понимал, что дело было в азарте, захватывающем дух в кулак и вздымающем приземленное, тяжеловесное тело вверх – на высоты, где при разгерметизации салона на авиасуднах выпадают кислородные маски. Жизнь на последних годах обучения в колледже была преимущественно скучна, и мы не нашли ничего эффективнее, чем раз в неделю чувствовать себя на высоте, пусть и таким варварским способом.

Мы получили дипломы, и спустя два года Рита забеременела. Наша барная традиция сошла на нет. Только вчера, по прошествии пятнадцати месяцев, мы снова вернулись на охоту, чтобы растрястись, уподобившись былым временам, но обе заходили в бар, чувствуя, что рыбалка не принесет прежнего удовольствия. Наши лица, раньше плотно набитые бисером азарта, огрубели под тяготами плавания в мнимой свободе выбора, которая открывается для человека, завершившего официальные этапы взросления. Рита волновалась за Жасмин и не отлипала от телефона, а я пошла в наступление одна, и, видимо, тот офисный клерк оказался не так прост, как выглядел, раз проснулась я невесть где.

По пробуждении меня окружает исконный ирландский интерьер, сдержанные цвета и берег реки за окном. В отдалении, на линии горизонта, возвышается каменный мост темно-желтого цвета. Какой-то традиционный отель для обожателей диких местностей или база отдыха с почасовой оплатой и клопами в недрах матраса. Чищу зубы одноразовой зубной щеткой и прохожусь по симптомам: голова не болит, чувство тошноты отсутствует, признаков интоксикации нет, одежда чистая и на мне. Значит, ничего в бокал не подсыпали: даже легкое седативное при единичном приеме дарит головокружение наутро. Получается, приехала сюда сама. Или Рита привезла. Она грудью кормит, алкоголь не пьет.

Не могу найти сумочку и телефон. В спешке куда-то кинула и забыла. Или их забрали в комнату хранения.

Иду к выходу, чтобы найти управляющего, но в дверь заходит женщина. Она опережает меня.

– Доброе утро, Ивонн. Как вы себя чувствуете?

– Доброе-доброе. Не думаю, что знакома с вами. Вы персонал?

– Если вам так угодно.

Отлично, помощь пришла сама. Могу только посочувствовать этой женщине, если она видела, в каком состоянии я вчера сюда попала. Как назло, ничего не помню.

Беру со стола пакетик с одноразовой расческой, чтобы привести волосы в нормальный вид. Разговариваю с сотрудницей, а сама подгибаю колени, чтобы заглянуть в маленькое настенное зеркало, что без рамки и будто вчера было вырезано из голого стекла.

– Да, видите ли, такая ситуация. Не могу найти телефон и сумочку. Даже не представляю, что со мной вчера было. Они в комнате хранения, да? У меня точно из рук все сыпалось.

– Как вы себя чувствуете, Ивонн?

– Да, сервис, точно. Чувствую себя хорошо. Похмелье меня не мучает, спасибо. Вы очень наблюдательны, мисс… Миссис?

Женщина не представилась или я пропустила это мимо ушей. Часто этим грешу, утаивать нечего. Сильно чем-то увлекаюсь и выпадаю из контекста, отправляясь странствовать по продолжительным мысленным цепочкам. Рита бесится, когда ей приходится повторять что-то по несколько раз.

– Мерфи. Доктор Мерфи.

Оглядываюсь на часы: маленькая стрелка на девять. Нет ничего хуже, чем опоздать на первую встречу с самым денежным клиентом за последний месяц. У меня в записной книжке дважды подчеркнута его должность – финансовый директор. От сложности его проблемы зависит, буду ли я следующую неделю питаться рисом. Можно, конечно, подобрать пару вариантов на сайте знакомств и поужинать по-человечески, но как-то осточертело браться за неподходящих и скучать под их монотонное чавканье.

– Так что прежде, чем чем самая жирная рыба в тех водах, где я обитаю, сорвется с крючка, я попрошу вас вызвать такси и как можно скорее. Уже девять? Нет, девять пятнадцать: плохо. Отсюда долго до южной части Дублина?

– Извините, Ивонн, но вам придется задержаться здесь.

– Ах, да. Бумажные обязательства. Я что-то должна подписать? Оставить отзыв в книге жалоб и предложений? Мне все понравилось, сервис на высоте. А я вам вообще заплатила вчера? Надейтесь, что на карточке найдется нужная сумма. Вид из окна у вас, конечно, невероятный. Только сильно за него процент не дерите.

– Вы не скованы бумажными обязательствами, Ивонн. Процесс оплаты уже происходит.

– Сегодня же воскресенье, точно. У банков задержки с транзакциями. Не беспокойтесь, я вышлю чек об оплате по почте, чтобы подтвердить перевод. Так сколько отсюда до Дублина?

– Далеко.

– Понимаю, но даже пьяная я не в силах преодолевать сверхзвуковые расстояния. Попрошу телефон на ресепшене и вызову сама.

Срываю пальто с крючка и дергаю дверную ручку. Дверь открыть не удается. Пробую еще раз, но мягче. Та же история.

– У вас дверь заклинило.

– С дверью все в порядке, она выполняет свою функцию.

– Да нет же, вы…

Пробую прокрутить медленно, но не слышу щелчка открывающего механизма. Спрашиваю:

– Вы закрыли ее?

– Присядьте, Ивонн.

– Если через час я не смогу принять клиента, то в моей кредитной истории появится дополнительная строчка. Прошу, проводите меня к ресепшену.

Сотрудница молча стоит в ожидании. Только сейчас замечаю на ее лице отпечаток времени: глубокие морщины, затемненные полосы которых разделяют ее лицо на секторы мягких возвышенностей скул, лба и острого подбородка. Впалые глазницы, где глазные яблоки выделяются под тонкими веками. Шарики, покрытые кожей.

Пусть незнакомка не сочтет за оскорбление мой громкий вздох. Сажусь на край кровати.

– Чего вы от меня хотите? – спрашиваю, взглядом бегая от лица женщины до настенного циферблата.

– Я понимаю, что вы потрясены, Ивонн. Но отсюда вы выйти не сможете.

– Что это значит – не смогу выйти?

Она несет какую-то чушь. Я бы уже раз двести доехала до Дублина, если бы не вела этот бессмысленный разговор.

– На вас наложены определенные обязательства. Нам обоим будет проще, если вы пойдете навстречу, – говорит женщина.

– Какого рода обязательства?

– Вы не можете выйти отсюда.

А теперь мне почти интересно.

Если брать за знаменатель пробуждение в незнакомом месте и неспособность вспомнить окончание вчерашнего вечера, то за числитель сойдет Рита О’Нилл (в перспективе Уолш). Социолог с высшим образованием сидит в декрете и пишет статьи для журнала «Домашний очаг», чтобы не сойти с ума от скуки. Из побочных развлечений: звонить мне в рабочее время и в качестве дружеской издевки спрашивать, не нашла ли я себе кого-то за те два часа, что мы не переписывались. Потому что “а вдруг нашла”. Даже институт брака так не желает повысить плотность населения моей однушки, как этого желает Рита.

Что за розыгрыш? Какая-то метафора? Посиди и посмотри пару часиков, каково по жизни идти одной. Как будто я не знаю. Или она хотела ударить в то, что никто меня не будет искать? По ее мнению, это должно во мне что-то сломать. Но Рита – та, кто должна искать. Все схвачено еще с колледжа.

– Это Рита придумала, да? – Женщина хлопает глазами, едва заметно поджимает губы: все равно замечаю. – Ну, конечно, Рита. Сколько она вам заплатила за спектакль? Или все держится на коллективной инициативе? Тут где-то в углу камера, которая крупным планом снимает мою реакцию? Куда помахать? Это все очень весело, не спорю, миссис Мерфи, но я правда очень спешу.

– Доктор Мерфи.

– Что?

– Называйте меня – доктор Мерфи.

Смеяться приходится беззвучно. Не знаю, могу ли обидеть женщину напротив, если открыто продемонстрирую недоверие ко всему происходящему. Это вовсе не укор в сторону ее актерских навыков.

– Еще и ролевая игра. Она очень постаралась. У вас почасовая оплата или за весь перфоманс?

– Ивонн, у вас частичная амнезия.

– Всего бокал. За целый вечер один бокал. Я не знаю, что они туда подсыпали, но этого недостаточно, чтобы проснуться с амнезией. Где попало – да. Без сумочки – да. Возможно, меня даже слегка пошатывает, но амнезия? Вам прописали хромой сценарий.

– Ваши мигрени не прекратятся, Ивонн. К сожалению, я не могу предоставить препараты, чтобы снять симптомы.

Шутка больше не смешная, когда она упоминает головные боли. О них известно только семье Риты, заикающемуся частному врачу из неблагополучного района, куда по воле случая завела нелегкая, и Конору Хардену. Третье – мое огромное упущение. На первый взгляд факт бесполезный, но не когда ты квалифицированный психолог, способный помочь каждому, кроме себя. Почти каждому.

Конору достаточно разместить только строчку об этом в социальных сетях и привести пару фактов в пользу собственной клиники, чтобы свести поток моих клиентов к нулю. Он воспользовался бы этим способом, не будь его нахальство и безжалостность надрессированы вести дела иным образом.

– Откуда вам известно про мигрень?

– Вы сами рассказали мне.

Ничего не понимаю. Оглядываюсь по сторонам, будто пространство содержит ответ.

– Что происходит?

– Вы дали согласие на участие в инновационной методике терапии, направленной на улучшение общего психического состояния.

– Это придумал Конор?

– Конор не принимал в этом участия.

– Так вы его знаете?

– Я знаю очень много о вас, Ивонн. Вы сами передали мне информацию.

Накрываю лицо руками, ощущая непонятную тревогу. Не могу точно сказать, откуда исходит угроза, но она определенно есть. Женщина напротив имеет надо мной власть и знает больше, чем хотелось бы. Теперь я вижу ее четко и рассматриваю, чтобы найти деталь, за которую можно уцепиться.

Футболка да штаны, как от летнего пляжного костюма. Спокойный бежевый цвет льна и шероховатый материал. Седые волосы стянуты в хвост. На ногах тапочки, в руках продолговатый тканевый сверток. Ничего из ряда вон, разве что треугольная форма ее лица вызывает чувство, схожее с эффектом дежавю. Оно содержит знакомые очертания, но четкой ассоциации с уже знакомым человеком не приходит.

Говорю женщине:

– Ясно. Так… Я отказываюсь от участия в терапии и готова подписать отказ. Я была не в себе, когда предоставляла какие-то данные. Договор не котируется.

– Договор нельзя расторгнуть.

– А вот это уже чистый лепет.

Делать вид, что все в порядке, не имеет смысла. Только дурак будет сидеть в комнате с горящим кустом и притворяться, будто не видит его.

– Ивонн, присядьте.

– Позовите директора. Позовите управляющего. Позовите главного врача, если вам так угодно.

– Вы можете говорить со мной.

– Ладно, но вы вслушайтесь. Я сама психолог. Зачем мне подписываться на участие в инновационной терапии?

– Должно быть, что-то к этому привело.

– Меня ждет клиент.

– Нет, Ивонн. Он вас не ждет. Мы его предупредили.

– Откуда вам известно, что это он?

– От вас.

– Я ничего не понимаю.

– Расслабьтесь и ни о чем не тревожьтесь. Примите горячую ванну. Теперь вы можете не спешить. Комната в вашем распоряжении. В шкафах вы найдете свежие комплекты одежды. Я буду пополнять их каждую неделю.

Не помню, чтобы когда-нибудь давилась воздухом, но, оказывается, тело располагает и такой опцией.

– Неделю? Что значит – каждую неделю?

– Мы не можем побаловать вас широким ассортиментом блюд и их выдающимися вкусовыми качествами. Но, поверьте, блюда не менее питательны и отлично выполняют основную функцию. Они могут показаться вам пресными, но вскоре вы привыкнете.

– Я не хочу привыкать ни к чему здесь. Я не давала на это согласие. Выпустите меня, иначе создам для вас большие проблемы.

– Не думаю. Это понадобится к вечеру. Когда оно войдет, вы поймете, для чего вам нож.

Женщина подходит к крошечному журнальному столику и кладет на него нож, который понадобится вечером. Он был в свертке. Спазмы диафрагмы отныне несут истерический характер.

– Бред какой-то. Я просто выйду вместе с вами, – говорю и встаю с места, источая твердое намерение покинуть комнату.

– Вам лучше оставаться на месте, Ивонн. Это самая безопасная комната из всех в этом доме. Дверь не сдерживает вас. Она вас оберегает.

Интонация ее голоса наводит тихий ужас. Она подходит к двери, а я, как ни хотела бы, не двигаюсь с места. Не знаю, почему не решаюсь. Неведомая сила держит импульсы, что мозг посылает в онемевшие мышцы.

Прежде чем выйти, женщина говорит:

– Я вернусь к обеду. И еще: если услышите необычные звуки из-за двери, постарайтесь не обращать внимания.

Удалось разглядеть часть коридора и стену за дверью, раскрывающие опять-таки ничего примечательного. Однако и сверток я таковым не сочла. Жуть завернута в картину привычного.

Если начну думать, зачем нож, то закончу, сидя на полу с приступом тревоги, и потрачу драгоценное время, чтобы успокоиться. Необычные звуки из-за двери – просто слова. Придумать можно невесть что. Вымысел, не подкрепленный объективной реальностью, дышит в пределах головы рассказчика и головы слушателя. Конкретно сейчас ничего не происходит. Вести себя следует соответствующе.

Первым делом проверяю дверь, чтобы убедиться в ее недееспособности. Важно упомянуть, что дверь недееспособна конкретно для меня. Может, замок электронный, а на ручке сканер отпечатка пальца? Но кто стал бы устанавливать электронный замок в такой глуши? К тому же Мерфи использовала физический ключ, который повертела до щелчка дважды: чтобы выйти и чтобы закрыть меня.

За окном стабильное ничего. Природа без признаков человеческой активности, но мост свидетельствует, что люди здесь все же есть. И чугунная решетка из тонких витиеватых балок. По расстоянию до земли понятно, что нахожусь на втором этаже, но высунуться, чтобы убедиться в этом, я не могу. Местность выглядит знакомой, вот только пейзажи острова схожи, в какой бы его части ты ни оказался.

Сажусь, чтобы обдумать произошедшее. Есть три версии происходящего: видимая реальность, ее интерпретация Мерфи и моя интерпретация. Во втором варианте я буду находиться здесь не менее недели, игнорировать странные звуки из-за двери и использовать нож по вечерам с целью, доселе неизвестной. Скудные качества блюд можно пропустить. Все окаймлено инновационной терапевтической методикой, но ни одна схожая методика не представляет собой насильное затворничество. Следовательно, это либо чья-то великая шутка, либо пыль в глаза, за которой кроется истина.

Обращаю внимание на факты и прихожу к первой версии произошедшего – видимая реальность. Отельный номер в традиционном ирландском оформлении и незнакомка с разного рода тараканами в голове, которая по личным причинам не хочет меня выпускать. Она просит отдохнуть, принять горячую ванну и никуда не торопиться, при этом утверждая, что сегодняшний клиент отменен. Оплата за номер прошла, ничего больше не требуется. В шкафу свежая одежда и накрахмаленная смена постельного белья. Телефона и сумки нет, потому что я их потеряла, когда ехала сюда. Признаки опасности отсутствуют, а нож предназначен для сложного блюда, которое принесут к ужину. Именно поэтому Мерфи употребила местоимение “оно”.

За исключением фантастических выдумок сознания, в настоящий момент ничего вопиющего не происходит. В моем распоряжении уютный отельный номер, шикарный вид, ванная в классическом стиле и стеллаж с книгами. Поводов для опасений нет. Этим стоит насладиться, пока оно есть, ведь с минуты на минуту, я уверена, придет человек, который скажет, что возникла ошибка, и выпустит меня. Даже если нет, моей пропажей уже обеспокоена Рита: мы стабильно созваниваемся по утрам, чтобы обсудить планы на день. За редкими исключениями, конечно. В худшем случае посижу здесь пару дней, а потом Рита обратится в Гарду, меня пробьют по базам и увидят, что Ивонн Авив зарегистрирована гостьей некоторого учреждения.

Мне абсолютно не о чем беспокоиться. Все кончится, не успев начаться. Иногда даже полезно отпускать контроль.

***

Час двадцать после полудня. Мое тело пахнет лавандовым мылом, классическим увлажняющим кремом и кортизолом. Кортизол пахнет напряжением. Напряжение пахнет мной, а собака кусает собственный хвост.

На журнальном столике дымится овощное рагу: от мысли о еде тошнит. Или тошнит от голода. Не понимаю и беру ложку, чтобы попробовать блюдо категории “питательное и отлично выполняет основную функцию”. На вкус оно гипсокартонное. Я не пробовала гипсокартон, но во мне гвоздем сидит знание, что на вкус он именно такой. Пресная волокнистая субстанция без запаха, подогретая в микроволновке. Иным словом, кроме как “питание”, это не назовешь. Убираю тарелку и направляю мысли к затылку, чтобы ни о чем не думать.

Через десять минут возвращается Мерфи. Киваю в сторону тарелки и говорю:

– Отзывы принимаете?

– Могу предвидеть, что оно вам не понравилось.

– Это не похоже на еду.

– Как не парадоксально, это все же еда. Вы привыкнете, – отвечает она.

Пропускаю слова о привычке мимо. У меня нет свободного месяца, чтобы к чему-либо здесь привыкать. Пищевым пристрастиям изменять не собираюсь.

– Когда он придет?

– Кто? – спрашивает Мерфи.

– Тот, кто меня отсюда выпустит.

– Я вижу, Ивонн, что вы сильно напряжены.

– Вы зрите в корень, миссис Мерфи.

– Доктор Мерфи.

– Как вам угодно.

– Я могла бы помочь вам с этим.

– Насильным задержанием?

– Вашим напряжением.

– Его отлично снимет прогулка по улице.

– Пожалуйста, Ивонн, прилягте, чтобы я смогла провести сеанс медитации.

Миссис Мерфи стоит посредине комнаты и ждет, пока я лягу на кровать. В голове не укладывается, как угораздило быть свидетелем этой околесицы. Задаю вопрос риторического характера:

– Вы серьезно?

– Да, Ивонн. Прилягте. Это относится к обязательствам.

– Как удобно, что с их перечнем я не ознакомлена.

– Извините, но мне придется провести медитацию.

Я встаю, ведомая мыслью, что сеанс Мерфи поможет скоротать время до вечера, когда за мной уж точно приедет Рита. Делаю ей одолжение. Подчинение незнакомым правилам оставляет неприятный осадок, будто мой принцип продавили, но ноги ведут к кровати, и я ложусь добровольно.

– Отлично, – говорит Мерфи. – Очень приятно, что вы доверяете мне и моим профессиональным качествам. Для меня ценно, что такой специалист, как вы, идет мне навстречу.

Ничего не скажу. Скажу: “Приятно, что вы считаете меня красивой. Мне обычно не делают комплиментов, вы прямо джентльмен. А вы не против, если к нам подойдет моя подруга? Ей нужен хороший совет. Вы выглядите как человек, который эту жизнь раскусил”.

– Примите удобное положение в пространстве. Обратите внимание, где ваше тело зажато, и расслабьте это место. Ничто не должно доставлять вам дискомфорт, – голос Мерфи превращается в полушепот и становится подобием текущей древесной смолы. – Сожмите пальцы вашей правой руки и расслабьте их. Хорошо. Вы чувствуете, как напряжение покидает ваше тело, проходит через матрас и впитывается глубоко в землю. Сожмите пальцы вашей левой руки…

Я путешествую вдоль частей собственного тела под словесным руководством миссис Мерфи. Теперь мне известно, что мышцы бедер, выходя из напряжения, источают густой маслянистый сок, состоящий из тревоги, скованности и суеты. Мышцы живота обозначены местом скопления боли. Ее мы тоже отпускаем. Под конец сеанса земля, куда все впитывается, станет радиоактивной.

– Ты вдыхаешь воздух полной грудью. Раз. Два. Три. Ты не дышишь. Раз. Два. Три. Ты выдыхаешь и выпускаешь воздух из легких. Раз. Два. Три. Ты вдыхаешь полной грудью…

В шестом классе менее одаренные ребята называли меня ведьмой, когда я демонстрировала им удивительный математический фокус: просишь задумать любое простое число, не озвучивая его, затем умножить это число на два, прибавить восемь, разделить результат на два и отнять задуманное число.

Всегда получалось четыре. Они не понимали, как я это делала.

– Ты прислушиваешься к дыханию. Тяжесть приковывает тебя к кровати. Ты слышишь тишину. Она звучит как свист. В тишине ты слышишь пульсацию крови. Ты чувствуешь, как твое тело сжимается и разжимается в такт. Ты можешь проследить за потоком движения крови. Ты над сердцем. Ты обтекаешь его мягкими плавными движениями. Ты поглаживаешь сердце. Ты становишься сердцем. Тело уменьшается и превращается в пульсирующую мышцу. Ты ощущаешь всепоглощающее спокойствие в движении жизни.

Мама говорила, у бабушки был порок сердца и нелюбовь к фотографиям. Нет ни бабушки, ни фотографий.

Рассчитала: когда смотрю в зеркало, вижу шесть целых двадцать пять сотых бабушкиного лица. Округляем до единицы. Я вижу одну десятую женщины, от которой ничего не осталось, кроме имени, данного мне.

– У сердца есть глаза.

У сердца есть порок, аритмия, патология клапанного аппарата, воспаление перикарда, тахикардия, а также два предсердия и два желудочка. Все устроено слишком сложно, чтобы разместить туда еще и душу.

– Ты видишь темноту. Темнота абсолютно пуста. У сердца есть ноги.

У ног есть варикозное расширение вен, остеопороз…

Вздыхаю. Мерфи несет какой-то бред. Сердце с двумя ножками. Не думаю. Мне бы больше пошла аритмия.

– Ты ступаешь в темноту, будучи пульсирующим сердцем. Темнота обволакивает тебя и начинает сжиматься и разжиматься в такт. В темноте сердце порождает жизнь и кровь, текущую там. Разливаются кровавые реки, густые и полные тепла. Из рек выходит свет и рассеивает мрак. У света есть сердце. Ты свет, испаряющий реки крови. Ты ощущаешь всепоглощающее спокойствие в непрекращающейся глубине мерцания.

Тоже знаю про аллитерацию: гангрена, Венера, замеры, корреляция, купероз, резонанс и резистентность…

Думать становится невыносимо; мысли, запинаясь друг о друга, играют в пинг-понг внутри черепной коробки. Шарики бьют о виски, вызывая острую боль. Умом я готова к бунту, но тело, предательски расслабленное, остается лежать смирно, внимая шепоту женщины.

– У света есть сердце, а у сердца есть рот. Ты произносишь слово. Ты усмиряешь ярость и создаешь небо. Ты заливаешь его дождем. Кровавые реки наполняются водой. Ты даруешь жизнь. Ты сеешь деревья и растишь поля. Ты пасешь скот. Ты сбрасываешь на землю камень. Из камня прорастает тисовое дерево. Ветви тисового дерева образуют острова, связанные пульсирующими артериями.

Медитация не парализует, но я ощущаю нечто очень похожее, более изощренное. Слова Мерфи звучат не извне, а изнутри меня, проникая сквозь барабанные перепонки и вибрируя под кожей, где звуки оставляют зудящие отпечатки, словно на обороте эпидермиса записывают чужую истину.

Твердит она следующее:

– Ты тисовое дерево. У тисового дерева есть корни. Они касаются мироздания. Ты ощущаешь всепоглощающее спокойствие, касаясь мироздания.

Я обездвижена и закупорена внутри собственной головы.

– Ты не знаешь плохого и не знаешь хорошего. Глаза сердца смотрят внутрь и видят больше глаз человеческих. Ноги сердца знают путь и ведут вдоль дороги, где телега потеряет колесо. Рот сердца шепчет: «я ощущаю всепоглощающее спокойствие».

Она заставляет мой рот шептать. У ушей есть уши, и они слышат, как речевой аппарат вторит: «я ощущаю всепоглощающее спокойствие».

– У сердца есть плечи. Они опущены.

Не думаю, что Рита имеет к этому какое-то отношение. Не думаю, что в этом замешан Конор.

– У сердца есть пульс. Он ровный.

Навряд ли меня удастся найти, обратившись в Гарду с просьбой пробить по базам. Места такого рода, взращенные на гниющем доверии и скрытом финансовом потоке, не оставляют следов в официальных реестрах. Они существуют в теневых пространствах, о которых все знают по секрету и шепчутся, как шепчутся о неизлечимой болезни, о которой не принято говорить вслух.

– Пульсирующее сердце принимает неизбежное, не сопротивляясь. Оно есть мир в момент зарождения и гибели. Оно есть прощение на смертном одре.

Вчера вечером, после бара, я взяла такси с разводами на окнах и поехала домой. В одиннадцать вернулись соседи сверху: спасибо хорошей слышимости. Они привели с прогулки лабрадора. Когда он перестал скулить, я завела будильник на девять утра и легла спать, а утром приняла клиента.

Сегодня не одиннадцатое октября пятнадцатого года. Сегодня что угодно, но не воскресенье.

Открываю глаза: рядом никого. Лежу в потемках, на часах семь вечера. Сознание отказывается прослеживать тонкую нить, на которой оборвалась медитация. Пульсирующее сердце, как и было предсказано, приняло неизбежное, и я провалилась в сон. Вернее, она умышленно погрузила меня в него. Хотела, чтобы я утратила контроль над собой и перестала быть источником проблем? Разве это, по сути своей, не единственное, чего она от меня желает?

На столике кукурузная каша, увенчанная жалкими ягодами. Предположение относительно предназначения ножа к ужину оказалось ошибочным; кашу не режут, и Мерфи не считает меня дикаркой, разделывающей свиную ногу, поддаваясь низменному инстинкту и глотая слюни. Разочарование масштабов пригородной деревушки.

Ужинаю, наблюдая, как ложка погружается в рот, чтобы сознание наделило пластилиновое месиво оттенком вкуса. Кукуруза условно узнаваема, но ягоды, бесформенно вмешанные в нее, абсолютно чуждые и представляют собой водянистое ничто.

Взглядом ловлю очертания ножа. Он там же, где Мерфи его оставила – непозволительно близко к человеку, который знает о холодном оружии не больше показанного в фильмах. Учитывая их явную гиперболизированность, я не знаю о холодном оружии ничего.

Беру нож, чтобы рассмотреть. В магазинах со всячиной видела качественные подделки для розыгрышей: тупое лезвие из пластика прячется в рукоять при нажатии. Устраиваешь шутку, а потом объясняешь врачу скорой помощи, что товарищ не понимает приколов. Наутро штраф за ложный вызов в размере месячной зарплаты.

Это не игрушка, а стальное лезвие в рукояти, обмотанной кожей. На коже тонкими бронзовыми линиями вышит узор: солнышко, елочка, цветочек. Не буквально, графичным очертанием. В холодном, отполированном отражении лезвия вижу, как смотрю на него – взгляд загнанной лошади. Возвращаю нож на место и заканчиваю с ужином. Есть ничто проще, когда думаешь о другом.

Говорят, о незнакомце можно узнать многое, сосредоточившись на его ботинках. Я соглашаюсь с этой теорией лишь в том случае, если эти ботинки служат средством передвижения, ведущим к его обители. Стены куда более сговорчивы и откровенны, нежели немногословный мужчина. И стены, и пол, и шкафчики над раковиной – особенно шкафчики над раковиной! – выдают подноготную, не требуя ничего взамен. Многие так не считают, потому что не знают, куда смотреть.

Но я знаю.

Иду в ванную и приступаю к ящикам. Одноразовые зубные щетки, запасные тюбики пасты, салфетки, ватные палочки, бритвенный станок и лезвия. Истинный, не афишируемый доход мужчины проявляется при взгляде на лезвия, которые он покупает. Отсутствие лезвий тоже знак: его не смущает ржавчина на стали. Первый звоночек. Хватаешь сумку и уходишь, ничего не объясняя.

Помимо ножа, у меня есть лезвия.

Содержимое полок над ванной – главный критерий. Там вскрывается правда: бальзам для волос с исконно женским ароматом, гель для снятия макияжа или скраб под названием «Сливочная клубничка».Хватаешь сумку и уходишь, ничего не объясняя.

Полка над моей ванной наполнена аскетичным минимумом: шампунь и твердое мыло. Хотелось бы знать истинную семантику этого выбора. Вне этого места подобные вещи лишены подтекста, но здесь все, что не приковано к стенам, о чем-то говорит. Прихожу к следующему выводу: я не буду получать ничего сверх нижней границы нормы – ни в еде, ни в гигиенических средствах, ни в одежде, ни в общении, которое также будет ограничено до предела. Жизнь сведется к односложному действию, не терпящему вариаций: поесть, прилечь, выслушать медитацию, уснуть, вымыться.

Сложные структуры провоцируют работу мозга. Они его подначивают рассуждать. Они… Не знаю, почему во множественном числе, но предполагаю, что их несколько. Виновников запертой двери, не структур. Они обставили мою комнату как комнату человека, действующего односложно. Человека не думающего. Могу сказать «несуществующего», но глагол «существовать» подходит лучше всего.

Этим я здесь займусь – буду существовать.

Хочу попросить у Мерфи скраб для тела с ароматом сливочной клубники, чтобы придумать вкус для ягод, которыми меня кормят.

Веду ногтем вдоль кафельной плитки. В тишине она звучит как пунктир. Подушечкой пальца я щупаю гладкость, неистово надеясь натолкнуться на непредвиденный, выдающийся стык. Отверстия в стенах являются частой, повсеместной практикой: с их помощью скрывают потайные ниши, ряды коммуникационных труб и целые помещения. Я собираюсь обнаружить скрытое пространство, вход в которое должен быть кафельным прямоугольником. Эдисон, кажется, превратил подобное место в чулан для швабр, утверждая, что в доме стены полые, а добру не подобает пропадать зря. У него еще чашки хранились в чашках, а не по отдельности. В остальном человеком он был неплохим.

Для меня статус «неплохой» присваивается всем тем, кого знаю от силы девять часов, не дольше. Единичные погрешности, разумеется, имеются, но статистика неумолима.

В ванной нет потайного чулана для швабр. В ванной нет ничего, что могло бы привести наружу. Даже зеркало не фальшивое. Берешь круглый столик и кидаешь в него. Они оставили мне гипотетические осколки зеркала. К чему еще один острый край, когда вокруг куча всего, напрямую для этого предназначенного?

Не помню, как его звали, но он коллекционировал вилки. Столовые, сувенирные, серебряные, декоративные. Он произнес следующее с тревожностью священника:

– У меня оригинальное хобби.

Верчу бокал за ножку. На его стенках – кружевные разводы вина. Ухмыляюсь, отвечая:

– В наше время оригинальное хобби – коллекционировать марки. Или бабочек. Бабочки тоже подойдут.

– Это жестоко.

– Думаешь?

– Читала «Коллекционера»?

– Да. Покажешь мне подвал?

Он смеется.

Они все смеются, когда я не боюсь. Не смущаюсь. Не молчу от стеснения. Вернее сказать, бросаю вызов.

– Это вилки, – говорит он. – Обширная коллекция столовых приборов. За одной из них ездил в Оттаву. Последняя в своем роде.

– Не смей говорить, что принадлежала французской семье.

– Именно.

– Так необычно, – говорю и осушаю бокал. Иногда это даже весело. – Ты ценитель.

– А ты?

– Я критик.

– Ничего не собираешь?

– У меня самый ординарный предмет коллекционирования.

– Сгораю от интереса.

Он прикасается к моей руке и начинает массировать ее тыльную сторону. Как договорим, схожу проведать ванную. Сумку оставила в прихожей, чтобы в случае чего уйти без объяснения причин.

– Так за чем ты охотишься? – спрашивает он, источая неподдельный интерес.

Он лелеет мысль о своей особенности, о том, что именно он контролирует процесс. На мне звенящая бижутерия – серьги, кулон и кольца, наглая подделка под золото. Он снимает кольца, чтобы лучше массировать мою руку. Он не воспримет всерьез ничего из того, что скажу. Потому говорю:

– За людьми.

Вилок здесь нет. Получаю только ложки и еду, которую не нужно резать.

Мерфи упустила вариант будущего, в котором встречаю ее с ножом наперевес и ставлю ультиматум. Не думаю об этом долго. В голову лезут причудливые мысли. Иду проводить ревизию основной комнаты.

Принимаю решение временно ампутировать из сознания факт пробуждения в этом месте. Захожу в гости после ужина в ресторане; он оставляет машину на парковке, передает ключи и просит подниматься, чтобы не мерзла. Фанат девиза «спрячь что-то на самом видном месте, и это никогда не найдут». Вы абсолютно правы, мистер «как вас там», чье имя не удосуживаюсь знать.

Иду к книжному шкафу, дабы первым делом разделаться с самым сложным. Тридцать два тома, преимущественно классика английской литературы, с редкими и потому подозрительными погрешностями в виде книг по естественным наукам, истории, математике и медицине. Беру последнюю из перечисленных, открываю и хмурюсь: все страницы абсолютно пусты. Уходит десять минут, чтобы проверить оставшиеся. Они тоже заполнены белыми страницами. Видела такие в магазинах для розыгрышей. Ущерб от них меньше, чем от фальшивого ножа: скорая не приедет, а смеха не будет вовсе.

У меня тридцать два пустых блокнота и карандаш с точилкой в ящике тумбы. Они оставили путь к созиданию. Художник из меня никудышный, но, мучаясь от скуки, займешься чем угодно. Могу не только рисовать – еще писать. Отслеживать состояние, структурировать конспекты, выдумывать всякое и делать заметки о клиенте. Только мне не дали клиента.

У Мерфи, должно быть, такая же книжечка с разворотом под названием «Ивонн Авив». Я свои хранила в ящике, чтобы вернуться к записям, если клиент решит обратиться за помощью повторно. Интересно, где их хранит Мерфи?

Стены покрыты шершавыми обоями, которые, когда проводишь по ним пальцем, звучат как шторм внутри ракушки. Обоями скрытые проходы тоже заклеивают, маскируя несовершенства кладки и осыпающуюся штукатурку. Ковры и вздутый линолеум – прерогатива подвальных помещений и лестниц.

В комнате ни одного скрытого прохода.

Возвращаюсь к гипотезе о приходе в гости. У того, который “как вас там”, беда с парковочными местами. Входишь в одиночество, осматриваешься. Видно, что живет один и ознакомлен с принципом «Лагом». Умеренность во всем – эвфемизм для полного баланса, золотая середина между «все» и «ничего». Два кресла, столик, кровать, тумбочка с торшером, пара настенных ламп, книжный шкаф, маленькое зеркало и комод для одежды.

Теперь могу сказать, какой он человек. Смысл его бытия далек от потребительских идеалов. Он предпочитает неспешные прогулки вдоль берега, но совершает их не ногами, а глазами. Именно поэтому избран идеальный вид из окна и отсутствует телевизор.

Он не интересуется новостями. Круг его знакомых ограничен парой человек. Он скорее меланхолик, чем интроверт. Ему не требуется делиться с кем-то впечатлениями, потому что у него нет впечатлений. Разве что маленькие открытия внутри собственного ума, которые он записывает в пустые книги-блокноты. Чревоугодие для него – абстрактный, чуждый термин. Существо насыщено духом и не требует ничего сверх необходимого. Вернее, разучивается хотеть того, что невозможно получить.

Мне кажется, обладатель этой комнаты смирился. По этой причине здесь нет выхода: он не стал пытаться. Он – человек, бесплотный и идеальный, которого здесь никогда не было.

А может, был?

Он – бесполая, не обремененная желаниями проекция. Проекция – вариант предполагаемого будущего. Но было сказано: «Глаза сердца смотрят внутрь и видят больше глаз человеческих».

Выхода нет, потому что смотрю не туда.

За дверью рождается звук. Он похож на шаги вне стандартной ритмической структуры. Как если бы кто-то передвигался на странных многоногих ходулях. Подхожу ближе к двери и слышу быстрое глубокое дыхание. На миг оно прерывается, и по двери чем-то проводят. Не хочу говорить, что ногтем, но по двери проводят ногтем. Или чем угодно настолько же плотным.

Замираю и шепчу:

– Ты там?

«Ты» – любой из вариантов, что конвульсивно приходят на ум. Конор Харден. Онора Энберг. Парт Энберг. Кевин Уолш. Рита О’Нилл. Может быть, Рита Уолш.

У меня так мало имен на примете.

Из-за двери тишина.

– Кто ты?

Из-под двери исходит свет. Он проходит сквозь тонкий просвет над полом. Почти невидимая полоса, но она есть. Вижу: кто-то встает напротив двери. Две тени – две ноги.

Собираюсь задать очередной вопрос, но в дверь начинают колотиться. От неожиданности вспрыгиваю на ноги, закрываю глаза и прижимаюсь к стене. Как будто если я чего-то не вижу, то этого не существует. Сердце тарабанит в груди. Частота пульса выше, чем требуется, чтобы ощущать всепоглощающее спокойствие.

Я стою, замерев, когда кажется, что некто вот-вот выбьет дверь.

– Вам лучше оставаться на месте, Ивонн. Это самая безопасная комната из всех в этом доме. Дверь не сдерживает вас. Она вас оберегает.

Мне лучше оставаться на месте. Возможно, я смогу двигаться дальше через пару часов или даже завтра, но не сейчас.

Когда удары прекращаются, спускаюсь к полу, чтобы выровнять дыхание. В груди болит от отчаянных, неэффективных попыток насытиться кислородом. Искать рациональное объяснение – гиблая идея, но иного занятия не предвидится.

Психиатрическая клиника с полным спектром умалишенных. Притон для бездомных и больных Альцгеймером. Квест-комната, оплаченная на неделю вперед. Их брошюра могла бы лежать в магазине для розыгрышей. Социальный эксперимент для выявления… Чего?

Бред. В магазине для розыгрышей никогда не лежали брошюры.

На часах девять вечера. Проходит миссис Мерфи. Встречаю ее, барабаня пальцем по подлокотнику.

– Вижу, ужин понравился вам, Ивонн, – говорит она с легкой улыбкой на губах. – Вы сыты?

– По горло.

– Может, что-то еще?

У Мерфи неправильный голос. Он звучит как песня, мимоходом услышанная по радио, а потом заигравшая вновь посреди пустой улицы. Происходит сбой в работе мозга, и он воспринимает схожие обстоятельства как единое целое, провоцируя эффект дежавю.

Спрашиваю:

– Что вы сделали со мной днем?

– Я провела медитацию.

– Нет, вы усыпили меня.

Миссис Мерфи вздыхает. Она проходит ко второму креслу и садится на него. Теперь мы на расстоянии вытянутой руки. Это одно из правил СРОЗН: сесть на расстоянии вытянутой руки, расслабиться, принять открытую позу, наладить зрительный контакт и слегка наклониться к клиенту.

– Будничная суета творит с нами страшные вещи, Ивонн, – объясняет Мерфи. – Вы очень устали и не заметили этого из-за погони, которую вели.

– За чем я гналась?

– Каждый за чем-то гонется.

– За чем я гналась, по вашему мнению?

– За спокойствием, Ивонн. Вы его нашли.

– Нет, не здесь, – отвечаю резче, чем планировала. – Здесь мне неспокойно.

– Почему?

– Меня заперли.

– Для вашего блага.

– Вы не отрицаете?

– Нет смысла отрицать очевидное.

Сжимаю руку в кулак и мысленно отсчитываю двадцать секунд. Паузы позволяют отсеять лишние мысли. Про нож, например. Про гипотетические осколки зеркала.

У миссис Мерфи в руках очередной сверток. Прямоугольник обмотан тканью. Она забирает тарелку из-под ужина, ставит предмет на стол и смотрит на меня, подначивая распокавать его. Предметом оказывается аптечка. У меня такая же валяется в ящике над ванной. Открываю ее, надеясь увидеть анальгетики, но коробочка подчистую заполнена бинтами и медицинским спиртом, в гнезде из которых – моток лески с хирургической иглой. С того ракурса, где сижу, не могу увидеть себя в отражении ножа, но знаю, что там ничего нового – взгляд загнанной лошади.

– Вы принесли дополнение к подарку?

– Мало ли что может случиться. Вы страдали кровотечениями из носа.

Она знает и об этом. Чего она не знает?

Парирую:

– Таблетки от давления с ними справляются.

– В аптечке нет таблеток от давления, но есть бинт и обеззараживающие средства.

– Как если бы я порезалась? – Требуются усилия, чтобы подавить неестественную улыбку.

– Вы правы. Бинт и обеззараживающие средства используют при порезах.

– Когда вы выпустите меня?

– К сожалению, это не зависит от меня, Ивонн.

– От чего это зависит?

– От того, как внимательно вы будете слушать меня.

– Я очень внимательно вас слушаю.

– Отлично. Мы на верном пути.

– Значит, быть паинькой недостаточно?

– Вы можете быть, какой захотите, Ивонн.

Третье правило СРОЗН – зрительный контакт. Она меня не отпускает ни на миг. Моргает редко, пялится, вжирается в естество. Ее глаза отпечатываются где-то внутри, и я вижу их очертания, когда закрываю собственные.

Проводя ревизию комнаты, поняла, что здесь нет скрытых камер. Мерфи делает многое, чтобы восполнить их отсутствие.

Собираюсь потребовать, но слышу, что звучу как с просьбой:

– Выпустите меня.

– Нет.

Ее «нет» принадлежит ситуации, когда звонишь хорошему знакомому и спрашиваешь, не занят ли он.

Непонятно, замечает ли Мерфи, что я тоже следую правилам СРОЗН.

– Сегодня я думала, что могу напасть на вас с ножом и вытащить ключ.

– Вы можете так поступить, Ивонн. Но кто будет вас кормить?

– Выйду и схожу в супермаркет.

Конечно, он прямо на первом этаже. Рядом с парикмахерской и зоомагазином.

– Неужели вы забыли, Ивонн? – Мерфи недовольно поджимает губы, мотая головой. – Дверь вас оберегает. Есть вещи страшнее всепоглощающего спокойствия. Но выбор всегда остается за вами.

Встаю, чтобы открыть окно: от духоты голова идет кругом. Такой у меня здесь выбор – задохнуться или проветрить. Меньше свободы, чем вчера, но это все еще свобода. Растворимый кофе и тот, что из автомата, называются одинаково. От первого – изжога и повышенный пульс. Второе мне не светит.

В окне крутят бесконечную трансляцию живой природы. Приглядываюсь, чтобы разглядеть людей на мосту, и вижу – там их нет. Птицы проносятся над рекой, которая звучит как неумолчный гул машин на шоссе.

Окна в дождевых разводах; свет яркими полосами ложится на чей-то силуэт. Мимо проезжают машины. Их фары накатывают волнами. Мы то есть, то нет. Размеренная пульсация жизни. Мир за окном плывет, скатываясь к дверным ручкам и бамперу. К бамперу, потому что смотрю в зеркало заднего вида. И всюду тарабанит дождь.

Кажется, это случилось со мной. Сбой в работе мозга, патологический эффект дежавю.

Возвращаюсь в кресло, смотрю в глаза доктору Мерфи, наклоняюсь к ней корпусом. Я пробую улыбнуться, когда говорю:

– Вы спрашивали, нужно ли мне что-то еще?

– Да, спрашивала, – кивает она.

– Знаете такой скраб с ароматом клубники?

***

Продолжаю вечернюю прогулку, в двадцатый раз очерчивая периметр комнаты шагами. Время переваливает за полночь, но спать не могу. Переоделась в пижаму, чтобы подготовиться морально. Уснуть придется, хочу того или нет, ибо человек, находящийся в состоянии недосыпа, теряет способность к активной ментальной деятельности, а деятельность ума – это единственное, что мне оставили. И выбор приседать, чтобы устать.

Вспоминаю упражнения из того видео с YouTube. Девушка с обесцвеченными волосами, собранными в хвост, скачет в топике и узких леггинсах сорок минут подряд, талантливо скрывая за улыбкой предобморочное состояние. Буду делать ее упражнения по кругу, пока не свалюсь на кровать без сил. Уставший мозг все еще думает, но не тратит силы на тревогу – то, что надо.

Стою в планке, когда слышу шаги за дверью и уверенный стук через паузу. Это не Мерфи: она не стучит. Встаю медленно, чтобы не создать шуму, и машинально хватаю со столика нож. Не знаю, почему поступаю именно так, раз не верю в существование чего-то по-настоящему опасного за дверью. Шатаюсь на месте, не зная, куда деться, и спрашиваю:

– Кто там?

– Персонал, – отвечает мужской голос.

Та дневная колотившаяся дрянь была менее сговорчива. Нож сегодня не пригодится с вероятностью в восемьдесят два процента. Число приблизительное, потому что однажды я потеряла «отлично» за семестр по математике как раз из-за неверно решенной задачи на вероятность.

Сажусь в кресло, прячу нож под подушку и принимаю естественную позу. На задворках сознания маячит флажок, что персонал мужского пола не должен наведываться в женскую комнату после полуночи. С правилами не ознакомлена, но если бы писала их сама, точно запретила бы.

– Почему вы стучите?

Флажок разрастается до размера, в котором его невозможно игнорировать, и душит мне горло. Просовываю руку под подушку, чтобы касаться основания ножа.

– Время позднее, – объясняет мужской голос. – Вы не спите?

– О, нет, у меня столько дел, – отвечаю саркастично, – даже не знаю, за что взяться.

– Не спите, – констатирует он.

Бубню под нос, что со сном здесь придется туго, и жду скрежета ключа в замочной скважине. Ничего не происходит. Незнакомец стоит за дверью и молчит. Он вправду ждет, что открою ему дверь? Играет со мной в личное пространство. Мог рассудить, что будет забавно, но мои пальцы полностью обхватывают основание ножа.

От волнения выпаливаю:

– Входите, раз пришли.

Накрываю лицо рукой, чтобы вернуть самообладание. Это просто цирк какой-то. Или прячусь, чтобы он не увидел, как раскраснелась; чтобы не понял, как качественно им удалось меня запугать.

Вдох на три, задержать дыхание на шесть, выдохнуть на его фразе.

– Здравствуй, Ивонн.

Отнимаю руку от лица и взглядом обнаруживаю мужчину. Приходится стиснуть зубы, чтобы преодолеть вспышку оглушающей боли в висках. Он мне кого-то напоминает – образ, отпечатанный в сознании, но в то же время ускользающий под жирным слоем мокрого белого тумана. Ему под тридцать с погрешностью в пару лет. Песня по радио и песня, заигравшая на тихой улице. Скольжу вдоль черт лица, чтобы кому-то их приписать, но подходящий образ прячется по углам прыткой мышью. То же веяние знакомого, что накатило с Мерфи.

– У вас знакомое лицо, – говорю, сморгнув пелену с глаз. – Мы могли где-то пересекаться?

– Вы учились в Университетском Колледже Дублина? – он отвечает, неторопливо проходя ко второму креслу.

– Да.

– Изучали психологию, – интонация мало похожа на вопросительную.

– Верно.

– Делили комнату под номером сто двадцать с Ритой О’Нилл.

Я замолкаю, задетая за живое. Ни одна из его фраз не была вопросом. Пара фактов, чтобы не забывала, куда попала и в чьей власти нахожусь. Будничные разговоры в стиле тех, что звучат за чашкой кофе, здесь не приветствуются.

Им, персоналу, должны были выдать сценарии диалогов, которые могут вести с клиентами. По крайней мере, Мерфи им следует.

Мужчина садится в кресло, не соблюдая правил СРОЗН, и сухо озвучивает:

– Мы могли пересечься где угодно, но не там.

Он смотрит в дальнюю стену, и, могу предположить, боковым зрением подмечает обстановку, раз так сосредоточен. Ни толики внимания ко мне не адресовано. Пользуюсь возможностью и украдкой рассматриваю незнакомца.

Он без формы, как если бы между делом зашел с улицы. Форма – это то, что носит Мерфи, и то, что мне выделили в качестве пижамы. Его одежда выглядит обычной, но хорошее качество тканей свидетельствует о доходе выше среднего. Кашемир и хлопок. Не полиэстер, потому что полиэстер блестит. Блестит и кожа перчатки на его левой руке. Перчатка всего одна. Волосы на голове отросшие. Если спадут на лоб, полезут в глаза. Кожа бледная. Уточняю: болезненно-бледная на фоне сдержанных темных оттенков.

Была однажды на массаже, и специалист, чтобы поддержать диалог, начала рассказывать о теории цвета. Она взглядом оценила пальто на вешалке и сказала, что у меня в груди тугой ком подавленных эмоций. Посоветовала проявляться ярче. На соответствующий вопрос «почему» объяснила, что выбор темной одежды свидетельствует о закрытости и сдержанности.

Она ошиблась.

– Вы не представились. Невежливо копаться в чьей-то жизни, не назвав собственного имени, – говорю, как бы рассуждая. – Нет, невежливо – не то слово. Правильнее сказать – очень удобно.

– Алан Дорган, – представляется мужчина, очень внимательно наблюдая за стеной.

Он не здесь. Вернее, здесь, но только телом.

– Думаю, мне представляться смысла нет.

– Очень приятно, Авив, – снисходительно озвучивает Алан.

Он на что-то решается. Возможно, оценивает все за и против. Начеку как собака в ореоле опасности. Легко спутать с собранностью, но рядом с собранным человеком воздух не вибрирует.

Сжимаю рукоять ножа и меняю положение, чтобы он точно не заметил подушку, если решит взглянуть.

– Как тебе здесь? – спокойно спрашивает Алан.

– Есть свежий воздух и еда так себе. Как в клетке.

– Я учту это.

– Зачем вы пришли?

– Я буду приходить ежедневно и собирать данные о твоем состоянии.

– Мерфи плохо ведет записи?

Алан медленно переводит на меня голову, и я встречаюсь с эмоцией полного отстранения на его лице. Только напряженная челюсть выдает, как именно он воспринимает этот диалог – нежелательно.

Придумала новое слово. Для Мерфи визиты сюда – необходимость, подкрепленная обязательствами. Для нового знакомого – нежелательность. Понятие, когда назначаешь уйму встреч на утро субботы, хотя лучше бы двинула к океану. Плюсы очевидны, но все они окрашены в черный. Это и есть нежелательность.

Алан отводит от меня глаза, будто одумавшись. Широко распространенный жест: когда вижу в подземном переходе покалеченную кошку со сломанными лапами, реагирую так же.

– Расскажи о Мерфи подробнее, – просит он.

Он что-то просит, окинув меня пренебрежением и использовав личную информацию о клиентке, дабы напомнить, что мы не в бильярдном клубе шары гоняем.

Наивное месиво полномочий.

– Если хотите узнать что-то о человеке, спросите у него лично.

– Куда полезнее понаблюдать за ним со стороны, – говорит Алан.

Ему некуда деть руки: безжизненно лежат на подлокотниках. Могла бы придумать понятие «неестественность», но меня опередили.

– Персоналу запрещено пересекаться друг с другом. Раз она здесь появляется и выполняет задачи, я хотел бы знать, что Мерфи соблюдает рамки, – продолжает он. – Я предлагаю тебе сделку, Авив. Будешь моими глазами?

– Сделка – это когда обе стороны что-то получают. Прогулку, например.

– Я ничего не знаю о человеке, который приходит сюда, – Алан игнорирует дельное предложение прогуляться.

– Я ничего не знаю о двух из них.

– Конечно, есть фильтр, через который нас отсеивают, – Алан игнорирует меня как факт. – Но чертоги чьего-то разума – непроглядная бездна, верно?

– Полный бред.

– Что ты прячешь?

Наблюдательное хранилище личных данных моей жизни указывает взглядом на подушку. Кашемир ознакомлен с упражнением для развития бокового зрения. У отрешенности есть глаза.

Достаю нож из-под подушки поэтапно. Обычно это действие не имеет шагов, но и мы не в бильярдном клубе. Оценить обстановку, скрыть тревогу за слоем спокойствия. Можно также попросить его на пару минут отвернуться, чтобы выполнить пару упражнений и не тревожиться – в зависимости от ситуации, но конкретно эта не подходит.

Алан видит нож в моей руке, а я вижу себя в отражении лезвия. Дайте лошади хоть минуту продохнуть.

– Она сказала, он понадобится вечером. Вечером пришли вы.

– Намекаешь на что-то? – говорит Алан, тоже на что-то намекая.

– Не знаю. Просто рассуждаю.

Он устало вздыхает и отворачивается, чем-то разочарованный. Происходит размашистая минута тишины. Интересно, он тоже хочет сделать пару упражнений? Могу предложить, дать одобрение. Это все-таки моя комната, раз стучался.

Вижу, как подергивается кулак, сжимающий основание ножа, и откладываю его в сторону. Теперь кулак подергивает без ножа. На самом деле, мне не весело, и ирония не справляется с той грудой паники, что давит на грудь. Виски все еще прессует тупая боль.

В мое пространство возвращается Алан:

– Это превышение полномочий в первый же день. Нож тебе ни к чему. Не знаю, что она наговорила, но беспокоиться не о чем, – объясняет он доходчиво. – Об этом я и прошу тебя сообщать мне. Все, что может подставить под сомнение безопасность этого места.

Гляжу на него рыбой, вынутой из воды; лупоглазым существом, покинувшим среду обитания.

Значит, нож – не более чем злая шутка?

– Понимаю, это непросто. Две разные картины мира. Ты вправе выбрать любую, – продолжает Алан с ярко выраженной интонацией причастности. – Если наш диалог не несет для тебя пользы, я могу не приходить. Но, боюсь, когда Мерфи выкинет еще пару неудачных шуток и доведет тебя до паники, справляться придется самой.

Хочу помассировать ладонь, чтобы успокоиться, но он смотрит. Либо рассказываю о Мерфи, либо остаюсь лицо к лицу с всепоглощающим спокойствием в мерцании жизни. Такой у меня здесь выбор. Порез от бумаги и от кухонного ножа кровоточит одинаково.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрываю глаза, и во мраке рассматриваю цветные вспышки – очертания боли. Ее легче переживать на выдохе. Я выдыхаю на девять счетов и воссоздаю в памяти образ доктора Мерфи, чтобы отвлечься.

– Ей под семьдесят. Худое вытянутое лицо, круглые впалые глаза. Кажется, серо-зеленые. Короткие волосы и родимое пятно под ухом. Та же одежда, что мне предоставили в качестве пижамы.

Алан молчит. Пока неясно, о чем он пытается поведать, не произнося ни слова. Этому меня научило общение с людьми – их слова проходят через призму убеждений, собственного мировоззрения и фильтр дозволенного в связке с непозволительным.

Молчание честнее. Молчание прямолинейно. Чтобы прочесть его, понадобится чуть больше времени.

Алан вверяет:

– Подобный инцидент не повторится. Можешь отдать нож.

– Это все же мой подарок.

– Как пожелаешь, – он делает этот снисходительный кивок головой.

Я тоже его делаю. Делала. Речь о пластике тела.

– О чем она говорит с тобой?

– Сегодня она проводила медитацию.

– Запомнила что-нибудь?

Обнаружила на тыльной стороне черепной коробки, как только проснулась.

– Глаза сердца смотрят внутрь и видят больше глаз человеческих. Ноги сердца знают путь и ведут вдоль дороги, где телега потеряет колесо. Рот сердца шепчет: я ощущаю всепоглощающее спокойствие.

– Не пытайся найти в этом смысл.

– Это было в списке дел на завтра.

– Придется заняться чем-то другим.

– Отдайте мне ключ, Алан, и все станет проще.

Я не вкладывала весь возможный напор в эту просьбу, так как до меня донесли ясно, что выход из комнаты в ближайшее время невозможен из-за изменения расписания пригородных поездов и всякой дряни, но Алан воспринял предложение в штыки. Он встал и посмотрел на меня сверху. Как будто это необходимое действие, чтобы удержать незащищенную женщину под контролем.

Он заговорил четко и медленно:

– Мы не сможем беседовать дальше, пока не договоримся о следующем: ты не выйдешь отсюда, пока не наступит срок. Это единственное правило. В черте этой комнаты делай все, что пожелаешь. Можешь бунтовать и пытаться выбраться. Голодовки устраивать не советую, но выбор за тобой. Если нанесешь себе увечья, не добьешься ничего, кроме боли. Ставь ультиматумы, оскорбляй, дерзи и делай, что заблагорассудится, – Алан помедлил, прежде чем отчеканить: – Но ты будешь здесь.

Молчание честное. Сейчас происходит честность. С его стороны, не с моей. У меня все схвачено: давлю улыбку и согласно киваю, притом амплитуду беру большую, чтобы он оценил высокую степень нашей договоренности. Когда считаю, что достаточно, встаю и сообщаю:

– Вам пора, Алан.

Он задерживает на мне взгляд, будто сам мог бы подобрать ответ получше, и уходит, прекрасно слыша, как кидаю ему в спину:

– Ублюдок.

Дверь захлопывается. Сплю. Спящий не признает, что он спит, но мы на пути и движемся навстречу «никогде».

Закрываю глаза и вижу мрак; открываю глаза, и мрак оттеняется светом с улицы. Я слышу тишину. Тишина звучит как свист. Свист – это в колледже на сдаче физических дисциплин, чтобы кучка дозревающих подростков преодолела десять кругов вокруг стадиона. Мы с Ритой в нелепых, модных тогда мешковатых футболках, оголяющих плечи, блестящие от пота под жаркими солнечными лучами.

Представляю, что бегу. Или что она бежит за мной – гноящийся мираж. Телефона нет, и я не могу попросить ее не беспокоиться; не сходить с ума; не искать, а если и да, то не дольше пары дней – не дольше дня, чтобы умела сидеть спокойно и быть беспечной в отсутствии человека, которого, может… и найти нельзя?

Чтобы заснуть, анализирую диалог с Аланом. В моменте это тоже возможно сделать, конечно, но для более собранного человека, чем я тогда. Возвращаюсь к моменту дежавю, повторно скольжу вдоль черт лица. Возрождаю голос по памяти, и он развеивает свист.

Виски одолевает очередной приступ острой боли. Приходится вжать лицо в подушку и тихо простонать в нее, дабы не потревожить обитателей за дверью. Отнимаю лицо от подушки, только чтобы вдохнуть, и мне радостно, что в боли нет мыслей. Тревоги в боли тоже нет. Только картинки и голоса, с каждым разом все четче и четче.

Я начинаю вспоминать.