Сергей Остапенко
Эпоха Карго

Глава 1. Падение Сладоместа

Пролог

Глубок и сладок сон на излёте ночи. Не разливается ещё пурпур зари над грядой холмов на востоке, не тревожит тишину оклик ранней птицы. Мерно вздымается грудь молодого княжича Мироврата, сомкнуты очи его, и руки вольно распластаны на траве, словно распят он на жёстком полотне стерни. Мирен и безмятежен лик княжича; не тревожат юношу дурные сны и предчувствия.

Спят все кметы его малой дружины, утомлённые вчерашним дозором. Лишь ратник Неврюй бодрствует. Подобно Мироврату распластан Неврюй по сжатой недавно пашне, но обёрнут к ней не затылком, а ликом. Прижал он ухо к земле; не обращая внимания на колючие стебли, впившиеся в щёку, слушает он глухое бормотание степи. Поднимается он, отряхивая прилипшие колоски, и хмурится чело его. Гложут его сомнения, прервать ли сон княжича и взбудоражить его тревожными словесами, или перед тем удостовериться, что нет ошибки, что не избыток хмеля, употреблённого вчера, барабанит в его висках, и не почудился ему далёкий топот копыт.

Есть ещё некто, бдящий в степи в сей неурочный час. Ладная ликом и станом девица лежит на боку, примостив босые ноги у охладевшего кострища, на ней мужские порты до пят и короткая рубаха. Весь наряд её, в неприметных цветах, весьма пострадал, когда отбивалась она от полонивших её молодцев, аки рыкающая львица. Кажется, что девица спит, но подрагивают ресницы её, а цепкие зрачки сквозь узкую щёлку внимательно наблюдают за Неврюем. Он тоже глядит на неё, и, решив, что она почивает, приступает к задуманному.

Неврюй неслышно, словно в детстве, когда боялся поутру разбудить хмельного батюшку, крадётся к двум одиноким деревьям, у которых привязаны оцепенелые лошади. Ловко подтягивается он на нижнюю ветвь, закидывает ногу, и, обретя опору, быстро перебирает руками, взбираясь наверх. Неврюй имеет намерение высмотреть в той стороне, откуда почудился ему топот, какое-либо движение.

Девица, прилежно изображающая спящую, также слышала стелющийся по степи далёкий гул, и он беспокоит её не менее, чем Неврюя. Пока тот занят тем, что взбирается на древо, она перекатывается поближе к Мироврату и протягивает к нему руки. Теперь заметно, что ладони её бледны и непослушны, ибо стянуты тугой жилой и связаны крепко. В двух пядях от шеи княжича замирают они, словно разуверилась она в том, что сможет исполнить задуманное.

– Очнись, – шипит она, озираясь. – Очнись же!

Не слышит её Мироврат, недвижны его члены, дышится ему легко, и не посещает тревога покои его сновидений. Девица неловко тычет княжича в плечо и пытается растормошить, но безуспешно.

– Пропала я, – шепчет девица, и прячет лицо в затёкших руках.

Неврюй взобрался так высоко, что ветви едва держат шесть пудов его обильного тела. Он свесился в просвет листвы и всматривается в быстрые тени на фоне розовой полосы у края земли. Глухое бранное восклицание срывается с его губ, и спешит он спуститься живее к княжичу с донесением.

В недалёком овраге беззвучно содрогается тетива, и стрела, выучившая, где искать ей цель, срывается в короткий полёт. Ловки руки пустившего её лучника, несётся она, раздвигая воздух, и немного нужно ей времени, чтобы преодолеть расстояние в семьдесят, с небольшим, саженей. Словно в спелую мякоть груши проникает она в плоть Неврюя и пригвождает его к стволу. Сдавленным свистом из пробитой трахеи прощается он с белым светом. Успевает Неврюй привычным движением вцепиться в кору древесную, чтобы сохранить равновесие и удержаться, да только некому более в нём держаться: стрела закончила свой полёт, а дух Неврюя только начинает, осматривается, ищет путь к небесным хоромам и теремам, где отныне надлежит обитать ему.

Уже вскочила в седло тень лучника, и рысью скачет к соплеменникам, уверившись, что филигранно исполнена погибель часового, и маленький дозорный отряд заречан легко будет теперь сгубить, а княжича полонить.

Крепко держится в стволе стрела, да не так уж толсты и прочны сухожилия в горле Неврюя. Выворачиваются они из русел своих, растягиваются в две, потом в три длины, а затем рвутся они, и грузно валится Неврюй наземь, попутно отломив от дерева не одну ветвь. Последнюю службу сослужил Неврюй: не живой, так мёртвый подал сигнал своим. Всполошились ратники, сошёл мёд сна с чела Мироврата. Сел он, видит очами, что лежит недвижимо дружинник его, но не может ещё дать ума тому, что видит: то ли случайно Неврюй свалился с дерева и свернул шею, то ли приключилась с ним неведомая падучая хворь – поди в полутьме разбери! Зато хорошо различает он, что близко подобралась к нему взятая в полон девица, что тянула она руки к нему, да резво отдёрнула. Не иначе, как хотела во сне исторгнуть из Мироврата душу, да не успела: услышал княжич шум и пробудился.

– Зря ты это удумала, – говорит княжич Мироврат. – Мы ж с тобой по-хорошему. Не трогали тебя пальцем, не покушались на честь твою. Как теперь отговаривать моих молодцев от того, чтоб не касались тела твоего?

Княжич, зевая, растягивает слова, будучи уверен, что полонянка не разумеет его речь. Потому от удивления даже отрываются от земли чресла его, ибо речёт она слова, которые ему хорошо знакомы, лишь звук «г» из её уст исходит более звонко, чем говорят заречане.

– Не губи, Мироврат! – повинно склоняясь к земле, говорит девица. – Я хотела тебя разбудить, а не задушить. Вы должны спешить. Они уже близко, за той грядой холмов. Разделились на два отряда и хотят на вас наскочить с двух сторон. Воин твой, Неврюй, заприметил их, да не успел тебе доложить.

Зевота в один миг линяет с Мироврата.

– Лихарь! Беляй! О чём она толкует?

– Княжич, Неврюя поразила стрела! Видно, лазутчик вражий таился совсем рядом. Значит ведомо врагу, сколько нас, и что среди нас сын князя Ратигуба.

Княжич, не выпрямляясь во весь свой недюжинный рост, спешит к древу и убеждается в словах девицы.

– О, верный Неврюй! – стенает он. – Как мог ты так оплошать! Что скажу я твоим дядьям и братьям!

– Мироврате! – доносится возглас другого дружинника, Докучая. – Девица не лгала. Всадники с востока. Два отряда, в одном дюжины три, а в другом и того более. Здесь, в чистом поле, ещё издали они в мгновение ока перещёлкают нас, как тетеревов.

– Кто они?

– Неведомо.

Лихарь, глубокомысленно осмотрев оперение стрелы, произносит:

– Это не соседи. Это чужаки издалече.

– Мы примем бой? – интересуется Беляй, пока остальные кметы приводят себя в порядок и готовят оружие к схватке.

– Мало нас, всего о пальцах двух рук. Славно было бы дать им бой, хоть и неравный. Мёртвые сраму не имут. Но ежели сгинем сейчас, кто передаст весть отцу моему, что появилась из глубин степи новая пагуба? Нет, в другой раз померимся силами с новыми чужаками. Седлайте коней, снимаемся с места, уходим через овраг, потом вдоль кабаньей балки и на тракт до Сладоместа. Там дадим коням волю, пока же старайтесь, други моя, чтобы не приметили враги, что мы покинули привал.

Мироврат возвращается к связанной девице. На щеках её, прежде бледных, горит нервный румянец, пальцы на ногах непроизвольно сжимаются, словно вот-вот вскочит она, и помчит, не разбирая дороги. Однако ж в остальном держится она смирно, понимая, что попытка сбежать обречена на неудачу, и после того как вздумает она сбежать, не миновать ей беды.

– Похоже, степняков ты боишься больше, чем нас, – ухмыляется Мироврат.

Девица кивает.

– Так ты, значит, понимаешь по-нашему? – вопрошает княжич, опоясываясь, принимая от Беляя ножны, вкладывая в них меч, а на голову водружая остроконечный шелом.

– Язык заречан – тот же, что язык кореневичей, соседей ваших. Да и язык дольнян и костерян весьма схож. Да, я владею вашим наречием.

– Диво какое. Какими ещё языками говоришь?

– Многими, – уклончиво отвечает пленница.

– Чего же молчала ты, когда приступали мы к тебе с расспросами давеча?

– Боялась, что обидите меня, и молчанием хотела оттянуть исход такой.

– Обидим? С чего бы. Однако, похоже было, что со своими дружками, один из которых сокрылся от воинов моих, вы что-то вынюхивали на границе землицы нашей. Не заговори ты сегодня подобру-поздорову, нашли бы мои дружинники способ, как из тебя правду добыть.

– Я не лазутчица. Мы странники. Вы напрасно изрубили моего второго спутника. Он был хорошим человеком и знал много полезного.

Мироврат пожимает плечами:

– Коли странники – надо было предстать перед княжичем, как положено, поклониться, уважить. Да что теперь уж. Скорблю по твоему родичу, или кто он тебе приходился.

– Ты отпустишь меня?

– Нет. Ты поедешь со мной в Сладомест и поведаешь отцу моему Ратигубу, князю заречан, о том, где странствовала, что видывала.

Девица закатывает глаза и неразборчиво бубнит себе под нос:

– Вот это я вляпалась…

Лихарь подводит двух лошадей, гнедую, на которую усаживается Мироврат, и пегую, на которую уже словно вьюк приторочено тело павшего Неврюя.

– Забирайся, – командует Мироврат.

Девица в молитвенном жесте протягивает к нему руки.

– О свободе будешь молить моего отца, – из седла бросает ей Мироврат.

– Княжиче, но, хотя бы, развяжи мне руки! – строптивым тоном тянет девица.

Мироврат недолго колеблется: сидеть в седле со связанными руками – верный способ свалиться и сломать шею.

– Ладно, – соглашается он, закидывает за плечо щит каплевидной формы, обитый тёмной бычьей кожей, вынимает из-за халявы короткий треугольный нож и одним движением вспарывает узы. Девица начинает растирать онемевшие кисти и дует на побелевшие запястья, словно они замёрзли.

Возле шлема Лихаря мелькает что-то продолговатое. Стрела уже на излёте и бессильно шлёпается в траву. Её сестра ложится почти в кучку пепла, оставшуюся после костра.

– Довольно тешить плоть, – замечает Мироврат. – Они поняли, что мы их заметили, и дали нам знамение, что не отстанут. Поспешим же, братие!

Лихарь, Беляй и остальные кметы с гиком вскидывают вверх острые копья. На более толстом и длинном древке пики, которую вздымает Неждан, хоругвеносец княжича, колышется багряное полотнище с нашитыми символами гарпуна и бочки. Так на знамени рода заречанских князей представлены промыслы, приносящие им процветание: бортничество и рыбная ловля.

– Чего медлишь? – спрашивает Мироврат у девицы.

– Неужто ты меня, княжич, в седло к мертвецу определил? – изумляется пленница.

– Сменных коней с нами нет, – разводит руками Мироврат. – Так что…

Девица онемевшими руками пытается ухватить узду, но пальцы её не слушаются. Тогда Мироврат, стоя в стременах, свешивается к ней, берет её лёгкий стан обеими руками и водружает в седло лошади, принадлежавшей убиенному Неврюю. Девица охает от неожиданности и вцепляется в поводья.

– Так-то, – довольно оглаживает русую бороду Мироврат. – В седле справно держишься?

Девица кивает.

– Будь рядом, – строго повелевает княжич, и понукает гнедую тычком пяток. – Назови имя своё, странница.

Та раздумывает мгновенье, и отвечает:

– Уцелеем – скажу, – обещает она, и тоже трогает с места лошадь.

Топот копыт вдали становится различим для слуха. Чужаки вложили луки в налучья, сдвинули их за спину, приготовили мечи и идут сомкнутой лавой; уже тревожат покой утренней степи их короткие возгласы. Княжич Мироврат улыбается, но его ухмылка крива и напоминает гримасу. Он уводит коня в сырую тень оврага. Отряд устремляется вслед за ним и исчезает из поля зрения преследователей.

***

С рассвета до полудня длится погоня, а с полудня до заката продолжается. Изнемогли лошади заречан, спасающихся от превосходящего числа врагов, но и кони, несущие супостатов, тоже давно не бодры, всё чаще спотыкаются, рассекая душную степь. Нет времени остановиться и напоить их, не взяли с собой на вылазку преследователи довольно подсадков, чтобы отдохнули их кони без седоков – думали скоро порешить заставный отряд из Сладоместа, да просчитались.

Вот уже виден вдали пологий холм над рекой Сладвигой, и девятиаршинные стены крепостные, сложенные из добротных отборных брёвен. Не настигли неведомые воины из степи свою добычу, бессильны стрелы их против западного ветра. И поворачивают преследователи вспять, вздымая копытами пыльные вихри. Тянутся сизые дуги слева и справа навстречу друг другу, соединились отряды, кричат что-то их вожаки вослед заречанам. Остановились и кметы княжича Мироврата, переводят дух, не веря ещё до конца, что спаслись. Всматриваются напряжённо в вечереющую степь, утирают пот, льющийся из-под шеломов по усталым чёлам. Так и есть, только завеса пыли ещё долго кружится на месте, где ещё недавно шла за ними конница. Ни с чем воротятся степняки, ускользнул юный княжич со своей добычей, ладной ликом и станом девицей-странницей, которая вместе с дружинниками сосредоточенно изучает край земли и неба, и, не обнаружив там угрозы, вздыхает с облегчением. Но рано ей успокаиваться, предчувствует она, что не от отца достался княжичу Мироврату простой и добродушный нрав, и что, избегнув одной опасности, неумолимо движется она навстречу другой.

Вот и мост трёхаршинный через Сладвигу, и открываются навстречу врата дубовые, но не багряные стяги встречают воротившийся отряд младшего княжича, а белые. Слышно, как вопленицы выводят плачи чинными бабьими голосами, и звонкими девичьими. Сурово исподлобья смотрят мужи заречанские, высыпав из теремов. Расступается стража, не в ликовании, а в молчании следует отряд княжича по великой улице к торгу.

Что же за причина у скорби, опочившей на Сладоместе?

Отец Мироврата, князь Ратигуб справляет тризну по своему старшему сыну Скудоверу, павшему от смертельного зелья, или от злого чародейства, или от нежданного карачуна. Да откуда прийти на старшего сына недужной пагубе? Пыхал молодец здоровьем ещё два дни тому назад, ликовал со своими верными товарищами, выезжал с женой на белых кобылицах, украшенных княжескими знаками, отвечал на поклоны посадских людей, встречавших его. Нет, видно изурочил княжича кто-то лихой, или отравил, не иначе. Так толкуют в толпе, и князь Ратигуб не опровергает сии слухи.

Вот и ладья погребальная сколочена на торговой площади, и несколько возов с дровами уже уготовлены для того, чтобы унести в небо старшего княжеского отпрыска. Всё готово к похоронам, и дюжие мужи готовы покатить траурный чёлн к воротам, чтобы пустить горящую ладью с телом Скудовера по водам. Сам же старший сын князя лежит на украшенных зелёными ветвями и плодами помосте с длинными рукоятями, прилаженных, чтобы удобно было его доставить к месту прощания. Голова его покоится на парчовых подушках, скулы сковала судорога боли. Когда приближается к его последнему ложу младший княжич, с замершим сердцем и похолодевшими членами, приносят сюда же меч Скудовера и его соболью шапку, умащают бледные ланиты[1][1]княжича заморскими благовониями.

Мироврат видит отца, матерь и сестёр своих, скорбно наблюдающих, как угрюмые старухи, ведающие тризной, делают своё дело. Чёрная злоба и холод на лице Ратигуба: нет более среди живых его правой руки, старшего и любимого наследника! Но что-то ещё тревожит князя, ошеломлённый последними событиями Мироврат не может догадаться, что на душе у батюшки.

Отряд останавливается поодаль, все спешиваются, дядья и братья павшего Неврюя уже спешат к трупу, и зашлась немым криком его посеревшая мать. Несут Неврюя под руки, ибо не приготовлено для него волокуш, на которых было бы ему удобно двигаться навстречу уже его собственному отбытию в иные пределы мира. При виде ещё одного павшего нервно дёргается жилка на скуле Ратигуба и вцепляется ладонь в навершие меча, словно жестом этим хочет он удержать двух сынов своего племени на земле.

– Отче, прости, – понуро молвит Мироврат и кланяется в пояс.

– Подойди, мой единственный сын, – отвечает князь и рукой указывает тому место подле себя, опричь правого плеча. Приглашённый поднимается на возвышение и смотрит в лицо матери. В каменном изваянии больше жизни, чем в нём. Сёстры стоят на ступень ниже, покрыв головы белыми платками, и переминаются неловко, боясь поднять взор. Знают они, что напускное спокойствие батюшки ненадолго, и как молния выбирает себе случайное древо, чтобы расщепить или сжечь, так и гнев его будет внезапен и скор. Не поздоровится тому заречанину или чужеземцу, кто станет преткновением для него и превратится в мишень.

– Реки, сыне, с какими вестями возвратился ты из дозора. Что случилось с доблестным Неврюем? И кто эта простоволосая девка, которую стерегут твои кметы? Я не видывал её прежде.

Со словами этими берёт князь сына за плечо и прижимает к себе.

– Всё расскажу, отче, ничего не утаю. Но позволь узнать прежде, что стало с моим старшим братом? Кто забрал жизнь его? Позволь мне, не мешкая, отмстить виновному!

Ослабевает хватка князя и почти отталкивает он своего сына после сих слов, однако же берёт князь себя в руки, глядит тому в лицо, и смеются его очи лихим светом. Не сулит ничего доброго такой взгляд; не решается Мироврат продолжать расспросы и обстоятельно докладывает отцу всё, как было. О том, как в дозоре поймали его дружинники трёх незнакомцев, по виду – лазутчиков, севернее тракта, лежащего между Сладоместом и Малохоромцем; как девицу удалось полонить, одного споспешника её изрубили при поимке, а другого упустили. О том, как утром сего дня вражий убивец подкрался, как тать, хороняка, и сразил стрелой стоявшего на страже Неврюя; как пленная девка, утаившая своё имя, предупредила княжича, что близка вражеская конная сотня, стоявшая в засаде за холмами, пока лазутчик исторгал душу из верного Неврюя. Наконец, дошёл черёд и до рассказа, как уходили от неприятеля степными тропами, изнуряя лошадей, чтобы возвестить князю о новом, неведомом доселе противнике с восточной стороны степи.

– Не медли с тризной, отец. Надобно скорее завершить сие скорбное дело и готовить Сладомест к обороне, ибо были враги налегке, без обоза и запасных коней, стало быть, вернулись они к главному стану своему и уже рассказали о том, что видели укреплённый град за рекой, в котором завершился наш путь. К утру, самое большее к полудню стоит ждать их у стен наших в силе тяжкой. Надо собрать войско и встретить их в степи, дабы не перерезали вороги шляхи, ведущие в город, и не устроили заставы на подступах, чтобы не оказаться нам в осаде.

Складки на лбу князя сжимаются как тиски, зубы скрипят от невыразимой муки.

– Так ты, королобый мой младший сын, вместо того чтобы дать бой и изгнать врага с земли нашей, предпочёл привести их передовой отряд к вратам нашим? – интересуется Ратигуб.

– Не из робости избег я сражения, батюшка. Сочти моих воинов: было нас две руки, вернулись без одного пальца. Врагов же было не меньше чем семь дюжин, и среди них почти все лучники. Недолго длился бы бой; не сойтись бы нам в честной схватке. Быть бы мне истыканным стрелами как вепрь на охоте, не успев омочить меча вражьей кровью. Ныне провожаешь ты своего старшего сына в последний путь; ежели дал бы я бой супостатам, пришлось бы тебе провожать и второго, да только не сразу обрёл бы ты тело моё, стал бы я с дружиной пищей для степных воронов и коршунов.

Трудно князю вместить откровенность сына, однако же, вынужден он признать правоту Мироврата, и сменить гнев на милость.

– Не по годам мудр ты, сын. Будешь ты достойной опорой заречанам, и наследуешь мне, когда отойду на покой. Не рви сердце; видели враги мощные стены наши, башни и бойницы, ощетинившиеся луками. Сколько бы ни было их, не решатся они на приступ, а если и рассядутся на дорогах подъезжих, скоро выбьем их оттуда. Завтра будем снаряжаться в поход. Ныне же надлежит нам проводить брата твоего, как следует, по обычаям.

Хочет молодой княжич возразить отцу, да губы слиплись от звука слов заветных: объявил его батюшка своим наследником, чего не бывало прежде, и быть не могло, пока жив был старший брат. Никогда не мыслил себя Мироврат в роли будущего князя; к другой участи готовился он: отдать жизнь в походе, стать наместником в одном из пограничных острогов, что стоят на рубежах заречан, а если не повезёт – жить скучной жизнью с надоевшей женой из племени кореневечей, дольнян, а может и костерян – с кем бы ни сосватал князь Ратигуб, дабы упрочить безопасность своих владений. Теперь же сделала судьба взмах перстом, и в одну ночь изменилась вся будущность в мыслях Мироврата.

Матерь его Цветяна пускает слезу, то ли от того что старший, жестоковыйный, вздорный и худомудрый, но всё же родимый сын её более не откроет очей, то ли потому что муж нарёк младшего сына, мягкого и учтивого с ней, своим преемником. Сёстры Мироврата бросают на него тёплые взгляды: надлежит скорбеть, но рады они тому, что Скудовер более не поднимет руку на них и не скажет бранного слова.

Церемония тем временем идёт своим чередом. Подводят к князю младую жену Скудовера, Весняру, и вопрошают, не желает ли она по доброй воле сопроводить своего мужа в иные чертоги. Ответ известен заранее; должна она согласиться, взойти на погребальную ладью вместе с ним, опоённая до беспамятства. Далее затянут на её шее тугое вервие, прижмут к помосту деревянному, и одна из сведущих в этом деле старух оборвёт её жизнь острым ножом, вонзив его меж рёбер. А мужи, из числа дружков Скудовера, будут стучать по щитам, чтобы не было слышно собравшимся у ладьи криков и стонов. После того следует самому князю или брату покойного поджечь кущу[2][1]из дров, сооружённую на ладье, и пятясь, как рак, покинуть погребальный чёлн. Понесёт он вниз по течению обугленный остов старшего княжича, и только цапли да бакланы в устье Сладвиги узрят, доплыл ли он до лимана, или схоронился в зарослях рогоза на одном из берегов.

Однако иные слова льются из уст вдовы; не видно на лице её покорной готовности следовать за супругом.

– Хотела бы следовать за мужем своим, да дитя, зачатое им во чреве моём, не велит. Чует моё сердце, что это внук твой, князь. Одна – без колебаний сопроводила бы ныне милого Скудовера в небесные чертоги, однако не могу воспретить дитяти сына твоего увидеть свет.

С этими словами оглаживает она ткань на чреве своём, и становится видна всем присутствующим изрядная округлость, свидетельствующая об истинности её утверждения. Словно порыв ветра разносится глухой ропот в толпе. Не слыхано и не видано, чтобы в погребальную ладью входила жена с чадом во чреве.

В затруднении князь; в смятении изготовившиеся вершить своё дело старухи. Не велит обычай насильно возводить супругу на погребальный костёр, даже без вновь открывшегося всем обстоятельства. Однако же и в одиночестве нельзя отпустить столь знатного заречанина в заповедный путь по реке: не миновать беды, от нанесённой обиды дух его непременно отомстит. Облетают мгновения с древа вечности, а собравшиеся всё молчат, не зная, что предпринять.

– Кто хочет сопроводить господина своего на пути в чертоги пращуров? – наконец, решается одна из старух-распорядителей церемонии. Слова её обращены к оробевшим девицам, до сего дня находившимся в услужении Скудовера. Пятятся, пряча лики, прислужницы и прислужники, кухарки и виночерпии, прачки да девки, которым поручены иные хозяйственные заботы, а может и хлопоты иного свойства, о чём не стал бы распространяться Скудовер, и чему не рада, небось, Весняра, если догадывается о том. Особенно трепещут те из них, что рождены в землях соседей, кореневичей и костерян, а может и из более дальних пределов. Кто вступится за них, если подойдут старухи к ним, потому что им почудится согласие в испуганных взорах?

Шепчет что-то князь своему наперснику, уходит тот, воспользовавшись заминкой. Не успевает никто и глазом моргнуть, как возвращается он с изрядной лужёной ендовой, полной духмяной сикеры, наполняет ею до краёв серебряную княжескую чарку и преподносит чужеземке, приведённой отрядом княжича. Воротит девица нос, да стража убеждает её не противиться и принять дар. Кривится невольная гостья, да деваться некуда, понуждают её испить до дна. Слезятся глаза её, открывает она рот, как рыба на дне лодки, да не продышится. А потом и вовсе осоловело обмякает на плечах стражников, которых до того сторонилась.

Волнуется толпа. И вдруг, как раскаты грома слышат присутствующие облечённое в слова решение князя:

– Сын мой младший, Мироврат, позаботился о достойном сопровождении для своего брата. Привёз он из дозора пленницу, лазутчицу из чужих земель, которая хочет загладить вину свою сиим благородным поступком. Добро ты содеял роду своему, сын.

Взоры толпы разом сосредоточиваются на зияющих прорехах в пыльном одеянии незнакомой девицы. И верно, чужестранка она! – открывается им. Волосы её не одного оттенка, а как бы пёстрые, будто вылизывал их некий неведомый зверь едкою слюной, отчего выцвели они лоскутами, то почти седыми, то тёмно серыми, а у корней обычные, русые. Не до пояса они, как полагается, а обрезаны по плечи. На бёдрах у неё не сарафан и не платье, а мужские порты из грубой ткани. Словом, весьма странного облика девицу полонил княжич. Одобрительно гудит толпа, разумным кажется им речение Ратигуба.

– Истинно ли передал князь намерение твоё? – интересуется одна из старух-жриц.

– Какое намеренье? – икнув, пытается девица остановить мутный взор свой на старухе, потом на князе, но не выходит у неё: крепко разобрал хмель её отощавшее тело.

– Что согласна последовать ты за княжичем, – говорит, да не договаривает старуха.

– Как же за ним не последовать, когда он меня полонил, – прыскает девица.

Кивает князь старухе. Берут девицу под руки и ведут, почти тащат, к воротам. Надрываются надсадно писклявые жалейки, гудят рожки, не в лад стучат колотушки. Озирается девица, не понимает, что происходит.

– Что ты удумал, отец? – ужасается Мироврат. – Не для того привёл я её в Сладомест, чтобы смерти предать, а для того, чтобы разузнать про земли дальние.

– Ни к чему нам такое знание. Ныне гожа она для другого.

– Князь, не губи её! – будто винясь, становится на одно колено Мироврат. – Моя она добыча, мне и решать её судьбу.

– Она сама свою судьбу выбрала.

– Не сама! Ты опоил её!

Оставляет княжеская рука оплетённое кожей навершие меча, устремляется к груди сына, словно охапку листвы сжимает кольчугу на его груди вместе с рубахой и встряхивает Мироврата, как соломенное пугало:

– Одну седмицу отсутствовал ты дома, и уже переменился твой нрав! Уж не станешь ли теперь и ты перечить моей воле? Покорись, или поучу тебя, как братца!

В ужасе отшатывается Мироврат от отца, страшная догадка раздирает ему душу, как неловкое движение копья рассекает полотно шатра, расставленного в походе. Кому предлагал он мстить за смерть брата, уж не его ли убийце? Мог гневливый князь наложить руки на отпрыска своего, рассерчав на его непокорные речи. Не раз поднимал он на него руку, а последний год стал Скудовер огрызаться в ответ.

Процессия, тем временем, движется к воротам. Катится погребальная ладья по бревенчатой мостовой, как по волоку, дюжие молодцы знай только, подбирают выпростанные брёвна сзади, да перед ней подкладывают. Несут княжича Скудовера на носильном помосте, лежит он в мехах и шелках, словно живой, кажется, просто ранен в походе или уснул крепко. Заплетаются ноги девицы, влекут её стражники резво, не дозволяют оборачиваться. Проходит у князя вспышка гнева, делает он знак виночерпию, и наполняет он для него чарку, из которой только что пила пленница княжича.

Гудит толпа, в разгаре тризна. Для простолюдина похороны знатного витязя только и есть возможность отведать яств, да напиться допьяна. Не грустит, веселится сердце его. Весел и князь, не кручинится он от содеянного, ибо нет свидетелей у его преступления, и никто не призовёт его к ответу. Лишь мать Скудовера шествует с тоской внутри: хоть жестоковыйным был старший плод чрева её, да всё ж родная кровинка, статный муж. Помнит она, как лежал старший сын в колыбели, и пела ему песни немудрёные. Немного годков прошло, всего четыре руки, а вот и уговорили его пращуры поменять явный мир на хмарь посмертную.

Громкими возгласами понукают кметы молодого княжича следовать за остальными, тормошат его за плечи, тянут за руки – не трогается он с места, стоит, как вкопанный. Думы тяжкие мельтешат в его голове, как облако стрижей перед дождём; в бессильной ярости сжимает он рукоять меча и разжимает её, не решаясь ни покориться отцу, ни бросить ему вызов.

Все вышли к реке, спустили ладью с деревянной пристани, поставили у берега, грузят дрова с возов. Княжич же бросает взгляд на стену и видит, что нет на ней дозорного: спустился долу[3][1], присоединился ко всем, и уже гуляет чарка от полуведровой ендовы к его губам. Взбирается княжич по лестнице, входит на самую высокую точку дозорной башне, и вглядывается во мглу. Неразличимо клубится пыль на горизонте, медленно идёт вражеская конная рать, нет в руках у всадников ни одного факела, чтобы не выдать их приближение. Однако всё же везут они огонь в закрытых с бортов повозках, и лишь зоркий опытный глаз может различить сполохи внутри, когда спускаются они с холма. Ещё не всю картину видит молодой княжич, но довольно ему и чутья, чтобы понять, какая пагуба надвигается на Сладомест. Хватает он сигнальный рог, подвешенный на кованой цепи, подтягивает к устам и трубит, что есть мочи.

Никто не может взять в толк, отчего исторгает рог нескладное предупреждение о бедствии.

– Мироврате, ты, никак, уже успел перепиться с горя! – хохочет кмет Лихарь.

– А может и с радости, кто его разберёт! – вторит ему дружинник Беляй.

Понимает княжич, что никто в угаре тризны не принимает его призыв всерьёз, тогда складывает он руки у рта раковиной и кричит:

– Враг с востока! Тьма воинов! К оружию!

Напуганный дозорный возвращается на пост. Глядит, куда указывает княжич, и хмельные пары выходят из него, как ветры из заднего отверстия.

– К оружию! – горланит он, и трубит условный сигнал, уже как положено, а не как получилось у княжича, отчего осмеян был тот своими товарищами.

Захмелевший князь недоволен тем, что чинное течение тризны прервано.

– Чего там? – вопрошает он у наперсника.

– В степи заметили множество конницы. Значит, не стали они ждать рассвета, пожаловали ночью.

Гнев князя Ратигуба снова разгорается: вернулась злоба на младшего сына, склонен он теперь винить его в том, что прознали неведомые враги про местоположение Сладоместа. Ищет он взглядом Мироврата на стене, но того уже нет там, спустился он вниз и опрометью бежит к ладье.

– Готовьте мою лошадь и доспех! – приказывает князь. – Пусть дружина моя и Мировратова облачается в кольчуги. Смазывайте луки, точите клинки, седлайте коней. Встретим их, когда подойдут поближе, а пока продолжим. Не могу же я сына своего кровного отпустить, не проводив, как следует! Что скажет обо мне внук мой, когда народится и подрастёт, что струхнул дед, спрятался за стеной и позволил неприятелю осквернить тело Скудовера, уготовленное к погребению? Не бывать сему!

Уходит наперсник с поручением, движется по рядам воинов и передаёт наказ князя. Нехотя повинуется дружина, словно не веря, что вместо тризны по одному только княжичу ожидает их вскоре прощание со многими соратниками, ибо если предстоит сеча с таким числом ворогов, не бывает такого, чтобы обошлось без пролития крови.

Мироврат, пользуясь всеобщим замешательством, пробирается на ладью. Слева от неё валяется разрубленная собака, справа бросили обезглавленного красного кочета, будут они сопровождать мёртвого княжича в его пути. Уже возлёг на последнем ложе Скудовер, обложен яствами и вязанками дров, политых маслом. Стоят у изголовья верные кметы его – Радя, Томило, Погар и Смирной – и ждут князя. Старуха уже задрала одеяние девичье и прилаживает нож к худым рёбрам её. Часто вздымается и опадает ровная ямочка пупка на животе, силится девица вырваться, да крепко держат её путы.

– Пустите меня! – лопочет она. – Вы ходите во тьме и не знаете правды. Но я могу всё исправить! Я хочу помочь!

– Волхва она, не иначе, – замечает Погар. – Иначе о чём она толкует?

– Чего взыскался, княжич? – спрашивает Смирной. – Тебя, что ли, отрядил князь завершить дело?

– Выходите вон, – отвечает Мироврат.

– Но-но! – протяжно гундит Радя, кладя руку на меч. – Не замай, княжич. Ты нам не указ.

– Брат мой мёртв. У князя своя дружина, часть каждому определена, лишний меч им в тягость. Остались вы без покровителя. К чьему шатру свои щиты приладите? Я же зову вас к себе ныне. Будьте рядом с моими кметами в грядущей битве. Получите после свою долю добычи, и плату выше прежней меры.

– Говоришь, как имеющий власть, – восклицает Погар. – Но князь Ратигуб покамест в силе. Не лучше ли нам ему послужить, чем тебе?

– Битва рассудит, у кого сила, у кого власть, кто будет в неге, а кто в опале. Не навязываюсь вам в друзья, но лучше со мной не ссориться. Батюшка мой скоро протрезвеет и сменит гнев на милость, а вот я запомню, кто мне поперёк воли говорил.

– Ладно, – говорит Радя. – Верно ты сказал: после сечи видно будет. Пойдём же, братии, лошадей седлать, враги уже близко.

Бывшие дружинники Скудовера выходят. Погар суёт в руку Мироврату приготовленный факел.

– Пора в путь, в чертоги небесные, – квохчет старуха. – Надлежит дыму вознести Скудовера в горние просторы до того, как супостаты подступят.

– Ступай вослед витязям, – цедит слова княжич. – Я сам всё управлю.

– Негоже брать на себя эту ношу, княжич. Надлежит тебе отбирать жизнь мужей на поле брани, а не юных дев на жертвенном ложе.

– Не перечь. Ступай.

Старуха кладёт нож рядом с телом девицы и выходит. Мироврат же склоняется над связанной пленницей и берёт нож в руку.

– Княжич, молю, не убивай! Ты вообще не понимаешь, что происходит! – говорит она спокойно, но слёзы, бессильные, безнадёжные, катятся по ланитам её и скапливаются в ложбинке между ключиц.

– Ты так и не сказала, как звать тебя.

– Тогда будь ты проклят, окаянный дурак, – всхлипывает она и закрывает глаза, чтобы не видеть свою последнюю участь.

Мироврат быстрым движением вспарывает путы, и руки пленницы соскальзывают вниз. От прикосновения холодного острия вскрикивает она, но видя, что невредима, садится на чресла и пытается отдышаться. Следующее движение ножа освобождает её ноги, и она вскакивает, как заяц, уворачивающийся от лисы.

– Имя, – требует княжич.

– Не время сейчас, – возражает она, и в порыве благодарности сжимает его плечи. – Если ты не поторопишься, то мы оба пропадём.

– Я не боюсь отца, – говорит Мироврат.

– Да причём тут твой полоумный батюшка! Надо спасаться из города. Через час здесь не останется ни одного терема, ни одного бревна в мостовой, ни одного целого аршина стены.

– Что за безумные речи я слышу, – бормочет княжич.

– Я знаю, о чём говорю. Мы были никакие ни лазутчики, а шли в Сладомест, чтобы вас предупредить.

– О чём?

– Мы видели, как дотла сгорел Рогозец. Мы нюхали гарь на руинах Коневища. Я растирала пальцами пепел сожжённого Бражгорода. Эти земли лежат далеко отсюда, в трёх месяцах пути за лиманом, солончаками и устьем Величицы, в котором она при впадении в море рассыпается на сотню рукавов. Те, кто идёт с востока, ничего не берут и никого не щадят. С ними нельзя договориться, им нельзя противостоять, их нельзя остановить. Везде было одно и то же: огонь, руины, резня. Та же участь ждёт и Сладомест.

– Врёшь! Сейчас ты увидишь сама, как будут они трусливо бежать назад в степь от наших мечей и стрел.

Она горько покачала головой.

– Ты не ведаешь, о чём говоришь. А я всё видела своими глазами. Больше скажу: я знаю, кто посылает их разорять чужие земли, и даже знаю, зачем. Послушаешь меня – будешь жить, но поспеши, времени почти не осталось. Если желаешь расстаться с душою – я тебя не в силах принудить, но тогда отпусти, хотя бы, меня. Я засвидетельствую падение Ладоместа другим городам, и, быть может, у кого-то достанет трезвости послушать меня и уцелеть.

– Скажи мне имя, чудная девица, – говорит княжич, и во взгляде его нет прежней насмешки и недоверия.

– Арина.

– Ты права, Арина, надо живей поворачиваться. Мне пора в седло, а брат мой всё ещё томится на пороге небес. Так пожелаем ему счастливого пути. Пусть простит меня; я ныне же пошлю ему вдогонку с десяток чужеземных всадников.

– Какой же ты всё-таки самоуверенный мужлан, – сокрушается Арина. Княжич, не слушая её слов, касается факелом промасленных дров слева и справа от ложа своего брата. Сначала вспыхивает лёгкий хворост, потом занимается напитанная благовониями парча, следом языки пламени начинают ласкать и тело Скудовера.

– Идём, – говорит Мироврат, и Арина семенит за ним, выглядывая из-за спины. Огонь мощным вихрем охватывает дровяной шатёр, установленный на ладье, и они едва успевают выскочить наружу неопалёнными. Выскочить, чтобы нос к носу столкнуться с князем Ратигубом, явившимся в полном боевом облачении.

– Так и знал! – восклицает тот, когда видит Арину, выглядывающую из-за складок Мировратова плаща. – Девица тебе оказалась дороже, чем отеческое слово. Кто же из богов наказал меня: было у меня два сына, не осталось ни одного. Но не буду я проливать твою кровь, довольно с меня и того, что старшее недостойное чадо, бросившее мне вызов, погубил я в помрачении своими руками. Засвидетельствуй, Милен, – обращается он к вошедшему тут наперснику, – отныне Мироврат мне не сын, не наследник и не родня. Я лучше из брёвен стены крепостной изваяю себе сына, лучше из чертополоха степного сотворю достойного наследника. Вон с глаз моих! В битве грядущей тебе нет части!

Мироврат со спутницей, дабы не накликать худшего, слушаются. Пылает ладья с телом Скудовера; скачет полк князя Ратигуба в степь, развеваются хоругви, но не разглядеть княжие знаки на них, ибо тьма сокрыла всадников.

– Это к лучшему, – вслух рассуждает Арина, когда они по её настоянию укрываются за городскими стенами. – Сам того не разумея, твой отец подарил тебе шанс жить, ибо сам ты ни за что не согласился бы меня послушать.

– Позор, – стонет Мироврат. – Вместо того чтобы устремиться в битву, и плечом к плечу с моими кметами разить врагов, я, как заяц мятущийся, плутаю среди стен города в поисках неведомого знака!

– Думай об этом иначе. Вместо того чтобы устремиться к смерти плечом к плечу с другими скудоумными упрямцами, ты получил право на жизнь! Впрочем, если не поторопишься, то утратишь его так же быстро и нечаянно, как получил. Чую, светопреставление сейчас начнётся.

И верно, небо рассекают огненные шары, шипящие и разбрасывающие искры. Шары оказываются глиняными сосудами, наполненными горючей жидкостью. Первая их волна разбивается о крыши жилищ, теснящихся ближе к торгу, и их в мгновение ока охватывает огонь. Вторая волна перелетает через торг и обрушивается на княжьи покои. Пламя поднимается выше городских стен, воздух наполняет едкий дым. Мироврат, как зачарованный, смотрит на то, как проваливаются внутрь балки перекрытий, погребая под собой всех обитателей терема, знатных и простолюдинов, княжью семью и челядь. Несколько истошных воплей быстро затихают: слишком силён жар, и железному клинку не остаться целым в таком пожарище, стечёт вниз, разлетится брызгами, что уж говорить о плоти человеческой. В отчаянии рвётся Мироврат к родному жилищу, но успевает Арина перехватить его руку, обнять всем телом и удержать.

– Ополоумел что ли? – кричит она, стараясь перекричать гул и треск. – Я скорблю с тобой, княжич, но там больше не осталось ни единой живой души.

Мироврат хватается за голову и бредёт по улице, не разбирая дороги. Над ним пролетает нечто, напоминающее заострённое полое бревно. Диво сие цепляет крышу вечевой палаты, раскалывается, и из его брюха вываливаются в разные стороны огненные шары, ударяются в крыльцо, в конюшню, в стойло, мигом воспламеняя их.

– Что за невиданная пагуба! – восклицает Мироврат. Трудно ему заставить себя трезво соображать, нельзя так скоро оправиться от мысли, что только что остался он на белом свете без сестёр и матери.

Дорогу им преграждает силуэт дряхлого старца. Это полоумный дед Всеволод, заточённый Ратигубом в светлице княжьего терема. Что сей юродивый узник делает на воле, кто его выпустил?

– Мироврат, внучок, – шамкает дед Всеволод, которого сверг собственный сын, не дожидаясь, пока тот естественным образом освободит ему место. – Следуй за мной, я покажу тебе лаз в потайной ход, ведущий под стену и выходящий за посадским городом. Там, на берегу, в камышах, спрятана лодка и вёсла. Ты должен пробраться к брату твоей матери, твоему вую[4][1], князю Враномыслу. Расскажи ему, что видел и слышал, пусть соберёт войско и отомстит за нас.

Мироврат не спорит, оглушённый и растерянный, он идёт за дедом. Мимо с диким ржанием проносится лошадь князя Ратигуба; седока на ней нет. Следом за ней появляется второй конь, шарахающийся от снопов искр, его носит от дома к дому. Нога убитого витязя застряла в стремени, и того волочит по земле, как соломенный тюк. Присмотревшись, Мироврат понимает, что это прошитый восьмью стрелами дружинник Беляй.

– Вот же он, знак! – восклицает Арина, указывая на засыпанную землёй дверцу под стеной старого заброшенного амбара. И верно, на медном листе припаян некий замысловатый вензель, в котором Мироврату чудится то ли руна северян, частенько следующих на своих грузных челнах на юг, то ли вязь заморских народов, то ли и вовсе что-то неведомое и неизъяснимое. Но Арине, по причине, ведомой лишь ей самой, отчего-то знаком сей символ.

– Верно, – подтверждает дед Всеволод, пытаясь немощной ногой отковырять крышку в лаз. Мироврат и Арина общими усилиями снимают с неё слой пыльного дёрна и поднимают. Изнутри пахнет вожделенной, когда всё вокруг в дыму и жару, сыростью.

– За то нарёк меня отец твой умалишённым, – туманно изъясняется дед, – что припомнил я рассказы волхвов и калик перехожих, баявших[5][1], как в старые времена иным был закон жизни и смерти.

– Темны слова твои…

– Я объясню, – говорит Арина и берёт Мироврата под руку. – Но сейчас пора спешить.

– Ступайте, – говорит Всеволод, и делает шаг назад. – Исполни, что я сказал, внук. Враномысл ведает много такого, о чём не хотел даже слышать твой отец.

– А как же ты, дед? Пойдём с нами!

Тот не успевает ничего ответить, очередной огненный шар сбивает старика с ног и увлекает куда-то в поднимающийся уже над всем городом огненный вихрь.

Арина и княжич, недолго думая, спускаются в лаз и затворяют за собой крышку. Перед ними тесный подземный ход, конец которого теряется во тьме. Тени от факела, предусмотрительно захваченного Мировратом, пляшут на стенах. Молча протискиваются они сажень за саженью, обирая с себя паутину и протирая запорошённые глаза.

– Ты должна мне всё рассказать, – спустя время говорит княжич. Горе и отчаяние ег

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Баявших (устар.) – рассказывавших.

Вернуться

1

Баявших (устар.) – рассказывавших.

Вернуться

2

Баявших (устар.) – рассказывавших.

Вернуться

3

Баявших (устар.) – рассказывавших.

Вернуться

4

Баявших (устар.) – рассказывавших.

Вернуться