Марианна Рейбо
Народные праздники, славянские боги. Традиции двоеверия в истории русской культуры

Вступление

Все, кто интересуется историей русской народной культуры, наверняка слышали такой термин – двоеверие. Ученые-исследователи также называют этот культурный феномен синкретической народной религиозностью. С момента крещения Руси великим князем Владимиром в 988 году пережитки языческих верований подвергались жестоким гонениям со стороны верховной власти и Церкви. Однако в деревнях еще многие века преобладали языческие религиозные представления, лишь формально прикрывавшиеся внешними обрядовыми формами христианской религии. Прежние магические функции языческих божеств в народном сознании переходили на православных святых, а канонические церковные праздники обрастали всевозможными поверьями и обрядами, традиционно связанными с земледельческим циклом и глубоко уходившими корнями в дохристианскую эпоху. Принято считать, что двоеверие на Руси заканчивается вместе с XVI столетием, но в действительности следы древнего язычества оставались в народной культуре вплоть до начала прошлого века. А уже в новейшую эпоху, с началом «нулевых», параллельно с усилением позиций Русской православной церкви, вновь набравшей политический вес и общественное влияние после атеистического советского периода, приобрело определенную популярность и такое противоречивое, неоднозначное явление, как родноверие, или неоязычество, с претензией на ренессанс дохристианских культов наших предков восточных славян.

В действительности о дохристианской эпохе на Руси мы доподлинно знаем совсем немного из-за отсутствия письменных свидетельств того времени. Однако ценные археологические находки, богатый фольклор и дошедшие до нас народные традиции дают увлеченным исследователям возможность по крупицам восстанавливать мозаику языческой восточнославянской мифологии, помогая лучше понять истоки нашего обширного и разностороннего культурного наследия.

Перед вами книга моих культурно-исторических очерков, посвященных традиционным народным праздникам и языческим божествам, культ которых был широко распространен на территории нашей страны в загадочные доисторические времена. На страницах сборника вас ждет увлекательное путешествие в мир традиционной русской деревни, народных примет, обрядов и суеверий, а также – прекрасных стихов, прозаических отрывков и живописных полотен русских классиков, в которых сохранился все тот же пассионарный народный дух, переживший целое тысячелетие. Обратимся мы также и к современному феномену родноверия, в котором постараемся отделить наносную мифотворческую субкультуру от подлинной исторической мифологии, и к интереснейшим гипотезам ведущих ученых-фольклористов, в трудах которых можно найти пестрое разнообразие всевозможных интерпретаций.

Материал, представленный в книге, в 2014–2016 годах публиковался на страницах ежемесячного массового научно-популярного журнала «Наука и религия» и получил немало хвалебных отзывов от читателей. Надеюсь, удовольствие от прочтения получите и вы!

С наилучшими пожеланиями, ваша

Марианна РЕЙБО,

журналист, прозаик,

кандидат философских наук

ЧАСТЬ I. НАРОДНЫЕ ПРАЗДНИКИ

Ф. В. Сычков. Масленица. 1914

Праздник на все времена

А. А. Бучкури. Рождественский базар. 1906

«Рождество… Чудится в этом слове крепкий, морозный воздух, льдистая чистота и снежность…», – пишет Иван Сергеевич Шмелёв в своей замечательной книге «Лето Господне». В этом произведении Шмелёву, как никому прежде, удалось передать истинный дух народных праздников – с ароматом древних языческих поверий, с размахом широкой русской души. Благодаря ему мы и сегодня видим во всех подробностях, как праздновали Рождество более столетия назад.

А праздновали, что называется, от всей души! После долгих недель поста – раздолье! Торговые прилавки и рождественские столы ломятся от изобилия:

«Перед Рождеством, на Конной площади, в Москве <…> тысячи саней, рядами. Мороженые свиньи – как дрова лежат на версту… Мясник, бывало, рубит топором свинину, кусок отскочит, хоть с полфунта, – наплевать! Нищий подберёт. Эту свиную «крошку» охапками бросали нищим: на, разговейся! Перед свининой – поросячий ряд, на версту. А там – гусиный, куриный, утка, глухари-тетерьки, рябчик… Прямо из саней торговля… Широка Россия, – без весов, на глаз… Богато жили».

Широким-раздольным представляет празднование Рождества и Анна Ахматова:

Пива светлого наварено,
На столе дымится гусь…
Поминать царя да барина
Станет праздничная Русь –
Крепким словом, прибауткою
За беседою хмельной;
Тот – забористою шуткою,
Этот – пьяною слезой…

Согласно народному поверью, чем больше разнообразной пищи на рождественском столе, тем больше её будет в наступающем году. А чтобы обряд «сработал» наверняка, праздничный стол окуривали ладаном и кропили святой водой. К рождественской трапезе приступали не раньше, чем на небе появится первая звезда. Смотреть на неё ходили во двор: из окна звезду увидишь – не к добру. Поэт Валентин Берестов писал:

…скоро на небе зажжётся звезда.
Она приведёт этой ночью сюда,
как только родится Христос
(Да-да, прямо в эти места!
Да-да, прямо в этот мороз!),
Восточных царей, премудрых волхвов,
Чтоб славить младенца Христа.

Это сейчас Рождество у нас 7 января, после Нового года. А по старому стилю Рождество Христово приходилось, как сейчас на Западе, – на 25 декабря.

Канун Рождества – сочельник. В этот день непременно нужно вернуть все долги и со всеми помириться, чтобы в будущем году царили мир и достаток. Примет и обрядов, сопровождавших подготовку к празднованию Рождества, существовало множество. Например, чтобы уберечься от дурного глаза, все щели в доме затыкали мхом, паклей или тряпками, при этом приговаривая: «Не дырки затыкаю, а рты врагам моим, чтобы весь год на меня не нападали». Были и другие способы огородиться от сглаза и прогнать нечистую силу: хозяин дома на пороге делал зарубку, хозяйка раскладывала по углам стола головки чеснока, ставили под образа угощение – в дар новорождённому Христу…

Темнее стал за речкой ельник.
Весь в серебре синеет сад.
И над селом зажёг сочельник
Зелёный медленный закат…

Эти строки поэт Николай Туроверов написал в 1926 году. Он сражался на стороне большевиков, ратовал за революцию, но человек был православный, свято верил, «Что в эту ночь, в мороз, в метель/ Младенец был в простой пещере/ В стране за тридевять земель».

Так что приметы приметами, но Рождество прежде всего – праздник святой. Отворяются Небесные врата, и на землю сходит Сын Божий. И важнее всего для христианина в рождественскую полночь – искренняя молитва: считается, о чём попросишь – всё непременно сбудется.

На Рождество на Руси со времён царя Алексея Михайловича соблюдался обряд славления – ходить по соседям славить Христа и поздравлять с Новым годом. Сами государи российские в сопровождении клира, бояр и князей обходили дома знатнейших подданных, а те в благодарность за царское поздравление преподносили царю дары и потчевали яствами.

«…Первого Бранса царь Пётр I посетил в 9 часов утра; с ним проехало около 300 человек в санях и верхом. Столы покрыты были различными лакомствами, сперва подавали холодные, а потом горячие кушанья. Весёлость была непринуждённая и напитки лились щедрою рукой. Около трёх часов Его Величество со всем своим двором отправился к Лупсу, где было такое же угощение…»

– это запись из дневника одного иностранного гостя Златоглавой, сделанная в 1702 году.

Напомним, что именно Пётр с 1700 года постановил праздновать «новолетие» в европейском стиле – летосчисление вести не от Сотворения мира, а от Рождества Христова, и Новый год встречать не 1 сентября, как прежде, а 1 января. Он же повелел на рождественские праздники украшать дома еловыми ветками. Однако по-настоящему немецкая традиция наряжать рождественскую ёлку установилась в России лишь в начале XIX века. То-то детям радость!

Алексей Толстой в повести «Детство Никиты» мечтательно вспоминает:

«В гостиной от пола до потолка сияла ёлка множеством, множеством свечей. Она стояла, как огненное дерево, переливаясь золотом, искрами, длинными лучами. Свет от неё шёл густой, тёплый, пахнущий хвоей, воском, мандаринами, медовыми пряниками».

Сусальным золотом горят
В лесах рождественские ёлки,
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят.

Это – Осип Мандельштам. А вот ещё у Шмелёва:

«Перед Рождеством, дня за три, на рынках, на площадях, – лес ёлок. А какие ёлки! …Как отогреется, расправит лапы, – чаща… Народ гуляет, выбирает. Собаки в ёлках – будто волки, право… Сбитенщики ходят, аукаются в ёлках:"Эй, сладкий сбитень! калачики горячи!.."»

Весёлая суета ёлочного базара вдохновляла и классиков русской живописи: Бориса Кустодиева, Генриха Манизера, Александра Бучкури. А Петра Ильича Чайковского рождественская ёлка вдохновила на создание настоящего музыкального шедевра – балета «Щелкунчик» по мотивам сказки Гофмана.

Ещё позже новогодней ёлки в России прижился Дед Мороз. Наш Дед Мороз – это вовсе не Санта-Клаус (Святой Николай) католических стран. Его прообразами были суровые языческие божества древних славян: Морозко (Трескун, Студенец, Зимник) – повелитель трескучих морозов, божество, представлявшееся в виде седобородого старика с железной булавой в руках, а ещё и злой мифический персонаж – Карачун. Подземный бог, повелитель холодов, буранов и метелей, насылающий падёж домашнего скота. «Мороз, Красный нос» Некрасова и создан по образу этих древних божеств – любит он «кровь вымораживать в жилах/ И мозг в голове леденить». Тот же образ мы видим и на картине В. М. Васнецова.

В. М. Васнецов. Мороз. Эскиз костюма к «Снегурочке». 1885

Привычный и горячо любимый нами сегодня образ доброго Дедушки Мороза, который дарит детям подарки, начал складываться ко второй половине XIX века – во многом благодаря русской народной сказке «Морозко», а также сказке В. Ф. Одоевского «Мороз Иванович» (1840).

А с древних времён на Руси очень популярен другой добрый дух – Коляда. В дохристианской славянской культуре это божество, олицетворяющее новогодний цикл. Карамзин описывает Коляду как бога пиршеств и мира. Как правило, роль Коляды исполняла соломенная кукла или просто сноп соломы. Отсюда и колядки – святочные песни и прибаутки во время славления (колядования) по соседским домам. В одних городах и губерниях колядования начинались на следующий день после Рождества, а кое-где, в том числе и под Москвой, уже в сочельник. Вот как описывает это действо Николай Васильевич Гоголь в «Ночи перед Рождеством»: «Шумнее и шумнее раздавались по улицам песни и крики. Толпы толкавшегося народа были увеличены ещё пришедшими из соседних деревень. Парубки шалили и бесились вволю. Часто между колядками слышалась какая-нибудь весёлая песня, которую тут же успел сложить кто-нибудь из молодых козаков. <…> Маленькие окна подымались, и сухощавая рука старухи, которые одни только вместе с степенными отцами оставались в избах, высовывалась из окошка с колбасою в руках или куском пирога. Парубки и девушки наперерыв подставляли мешки и ловили свою добычу. В одном месте парубки, зашедши со всех сторон, окружали толпу девушек: шум, крик, один бросал комом снега, другой вырывал мешок со всякой всячиной. В другом месте девушки ловили парубка, подставляли ему ногу, и он летел вместе с мешком стремглав на землю. Казалось, всю ночь напролёт готовы были провеселиться».

Святочное колядование нередко сопровождалось переодеванием в шутовские маскарадные костюмы. Надевая личины животных и различной сказочной нечисти, ряженые тем самым отпугивали от себя и от тех, кого они славили, зло и нечистую силу. Такие переодевания были по душе не только простому люду. Любил вырядить скоморохами своих опричников и Иван Васильевич Грозный. А Пётр I, как известно, прославился своими маскарадными карикатурами на папу, кардиналов, дьяконов и других служителей Церкви.

В Псковской губернии существовала на святки ещё одна интересная традиция – собирать так называемые субботники. Бедные вдовы за деньги предоставляли девушкам и юношам свои избы для смотрин. Празднично одетые девицы на выданье встречали возможных женихов песнями, а те приглядывались, какая из них больше придётся по сердцу.

И наконец – какие же святки без гадания? Для наших предков гадания на протяжении столетий оставались неотъемлемым святочным обрядом, несмотря на строгое осуждение Церкви. Помните, у Пушкина:

Настали святки. То-то радость!
Гадает ветреная младость,
Которой ничего не жаль,
Перед которой жизни даль
Лежит светла, необозрима;
Гадает старость сквозь очки
У гробовой своей доски…

А уж сколько было различных видов гадания: считать – не сосчитать! Окликали прохожих – узнавали имя будущего супруга; подслушивали под окнами – что первое услышишь, то тебя и ожидает; подходили в полночь к дверям пустой церкви – не почудится ли свадебное или погребальное пение? Многие гадания хорошо нам известны благодаря стихотворениям великих русских поэтов.

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали.
(Василий Жуковский, поэма «Светлана»)

Карл Брюллов. Гадающая Светлана. 1836

Куда башмак носком ляжет, с той стороны и жди жениха, а уж если носком в собственные ворота – не быть свадьбе в наступающем году. «Татьяна любопытным взором/ На воск потопленный глядит:/ Он чудно-вылитым узором/ Ей что-то чудное гласит»; а вот ещё один вид гадания, тоже из «Евгения Онегина»: «Татьяна, по совету няни/ Сбираясь ночью ворожить,/ Тихонько приказала в бане/ На два прибора стол накрыть». Правда, пушкинская Татьяна в баню пойти так и не решилась, и правильно сделала: гадания в бане – самые страшные. К гадающей девушке явится будущий жених, сядет с ней за стол, и вот тут надо не забыть крикнуть «Чур меня!»… С нечистой силой шутки плохи. А ещё в бане гадали перед зеркалом. Что в зеркале померещится – то и случится.

Художник К. Е. Маковский запечатлел ещё одно народное гадание – на петухе.

К. Е. Маковский. Святочные гадания, 1890 год

Гаданий на домашней птице было несколько. Например, запускали петуха, вокруг него раскладывали несколько предметов: чашку с водой, хлеб, уголь, кольца из разных металлов. Если начнёт пить воду – муж будет пьяница, клюнет хлеб – будешь жить в достатке, примется за уголь – быть женой бедняка, выберет золотое кольцо – выйдешь за богача и т.д. Если же гадательниц было много, то чьё кольцо петух выберет, к той вскоре и посватаются.

Гадали на бобах, на яйце, на топоре, на луковицах, на поленьях, на коровьей и воловьей коже, на сковороде – да мало ли что найдётся в хозяйстве!

А всё потому, что в начале нового года все надеются на лучшее – дети, взрослые, молодые и старики, богачи и бедняки. Все торопят своё счастье и надеются перехитрить судьбу. И уже всё едино: гадать или молиться, рядиться в кикимору или нести рождественский вертеп, чествовать Коляду или Деда Мороза. Главное, чтобы надежда на лучшее по-прежнему жила в сердце народа. И пусть Новый год в нашей стране давно потеснил Рождество, оба эти праздника по-прежнему радуют людей и дарят им сказку и – надежду!

Гуляй, масленица!

Б. М. Кустодиев. Масленица. 1916

Широкая масленица – так издавна называли на Руси всеми любимый, истинно народный праздник: весёлую, шумную, щедрую неделю перед началом Великого поста, когда душу выпускают на простор, ходят друг к другу в гости – поесть блинов с маслом, рыбой, икоркой, сметаной. А в конце, в воскресенье, просят у всех прощения за вольно и невольно нанесённые обиды, прощая ближних в ответ.

Масленую неделю называли ещё сырной или мясопустной – мяса в эти дни уже не ели, дозволялись только яйца, рыба, сливочное масло, сметана. Но уж этого было вдоволь, не зря про масленицу говорили – объедала, блиноеда, боярыня. Всю неделю не утихало веселье: песни и пляски, катания на санках и тройках с бубенцами, массовые игрища, кулачные бои.

«Масленица… Я и теперь ещё чувствую это слово, как чувствовал его в детстве: яркие пятна, звоны… пылающие свечи, синеватые волны чада в довольном гуле набравшегося люда, ухабистую, снежную дорогу… с ныряющими по ней весёлыми санями…»

– вспоминал в своём знаменитом «Лете Господнем» Иван Шмелёв.

Столь близкая и понятная русскому человеку, масленица между тем ужасала иностранных гостей. «Во всю масленицу день и ночь продолжается обжорство, пьянство, разврат, игра и убийство, ужасно слышать о том всякому христианину», – писал в XVII веке заграничный гость, живший какое-то время в России. Чужестранец видел лишь массовый загул, а между тем у масленицы своё глубокое содержание. Эти дни – время единения с ближними, когда забываются все разногласия и обиды и так ярко ощущается радость бытия. Достаточно прислушаться к названиям дней масленичной недели: «встреча», «заигрыши», «лакомка», «разгул», «тёщины вечёрки», «золовкины посиделки» и наконец – «прощёное воскресенье», по-народному «целовник».

Прихода масленичной недели с нетерпением ожидали все, от мала до велика, – от крестьянина до царя, от грубоватого мещанина до утончённого интеллигента.

Скоро масленицы бойкой
Закипит широкий пир,
И блинами и настойкой
Закутит крещёный мир,

–радовался наступающему празднику друг Пушкина, поэт Пётр Вяземский. Александр Сергеевич, тоже с большой симпатией относившийся к масленичным гуляниям, про семейство Лариных в «Евгении Онегине» писал так:

Они хранили в жизни мирной
Привычки милой старины;
У них на масленице жирной
Водились русские блины…

Так вот – о блинах. Традиция печь их во всё время празднования наступающей весны появилась у славян ещё в незапамятные времена. Масленицы тогда и в помине не было, а бытовал другой праздник – Комоедица. Начинался он в день весеннего равноденствия и длился не одну, а целых две недели, знаменуя пробуждение природы и начало земледельческих работ. Историки утверждают, что блины намного древнее хлеба. Когда именно они появились, неизвестно. Но предполагается, что нечто похожее было ещё в библейские времена. Книги Ветхого Завета рассказывают, что царь Давид раздавал народу по случаю праздника «по млину сковрадному» (2Цар 6:19), то есть по блину, жаренному на сковороде.

«Блин кругл, как настоящее щедрое солнце. Блин красен и горяч, как горячее всесогревающее солнце, блин полит растопленным маслом – это воспоминание о жертвах, приносимых могущественным каменным идолам. Блин – символ солнца, красных дней, хороших урожаев, ладных и здоровых детей».

К этому красивому описанию Александра Ивановича Куприна надо добавить, что для наших предков блины были обязательным ритуальным блюдом во время поминок по зиме и умершим родственникам. Эта традиция сохранилась и в православии. Первый масленичный блин не ели, а клали на слуховое окно – как угощение для усопших. Языческий дух жил и в самом процессе приготовления. Опару – дрожжевое тесто для блинов – хозяйки готовили подальше от посторонних глаз, с вечера ставили на подоконник и приговаривали: «Месяц ты месяц, золотые твои рожки, выглянь в окошко, подуй на опару!» Считалось, что так блины будут пышные и белые, всем на зависть.

Народные забавы во время масленицы вдохновляли многих русских художников, писателей и композиторов. Ещё бы! Столько света, красок, звона и смеха на заснеженных дорогах и площадях! Бабы в пёстрых платках и юбках, мужики в цветных кафтанах, дрессированные медведи, кони в упряжках, увешанных колокольчиками! Пьянящую радость от катания на санях, без которого, как и без блинов, масленицу представить невозможно, запечатлели на своих полотнах русские художники: Б. М. Кустодиев, П. Н. Грузинский, Ф. В. Сычков, А. С. Степанов…

Одного из крупнейших художников передвижников Василия Ивановича Сурикова вдохновила другая забава – взятие снежного городка.

В. И. Суриков. Взятие снежного городка. 1891

Сменившая Комоедицу в XVI веке масленица сохранила немало языческих традиций с их потаённым, сакральным смыслом. В образе масленицы жили представления о древнеславянском божестве, ответственном одновременно и за плодородие, и за зиму, смерть. Изобразив её в виде чучела, в первый день празднеств «госпожу» чествовали песнями и катали на тройках. Чтобы всю праздничную неделю у масленицы было своё жилище, строили специальные снежные крепости. А под конец недели «выгоняли» её оттуда, устраивая из взятия снежного городка целое представление. Одна команда крестьянских мальчишек штурмовала крепость, а другая до последнего её защищала. Потом масленицу «хоронили» – чучело сжигали или разрывали в клочья. Всё это сопровождалось карнавальными процессиями и обрядовыми песнями.

Начиная с XVIII века, благодаря значительному влиянию немцев, в Москве и Петербурге прижилась традиция устраивать на ярмарках так называемые народные комедии. Заграничные «фигляры» стали развлекать русский народ на иностранный манер – показывать фокусы, демонстрировать дрессированных зверей, разыгрывать потешные сценки. Действо это запечатлел на своём полотне «Народное гулянье во время масленицы на Адмиралтейской площади в Петербурге» известный русский живописец К. Е. Маковский.

К. Е. Маковский. Народное гулянье во время масленицы на Адмиралтейской площади в Петербурге. 1869

Впрочем, похожие красочные представления существовали в древности и на Руси. Их устраивали скоморохи – бродячие актёры и музыканты. Они тоже веселили народ песнями и плясками, показывали смешные номера с участием животных.

Тагарга-матагарга,
Всем богата ярмарка!..
Скоморохи здесь – все хорошие,
Скачут-прыгают через палочку.
Прибауточки скоморошие, –
Смех и грех от них – все вповалочку!

Так пел Владимир Высоцкий про те давние времена. Однако церковные власти не одобряли скоморошества, после долгих гонений на них был наложен запрет. И скоморохи превратились в медвежатников, кукольников и ярмарочных балаганщиков…

На масленичных ярмарках народ веселился без удержу. «У нас звери пьют, как люди, а люди – как звери», – говорит герой фильма «Сибирский цирюльник» генерал Радлов, показывая американке Джейн вакхическое народное гуляние по случаю масленицы. И, заявив, что «ненавидит пьянство», тут же осушает залпом три стакана водки, занюхивая рукавом. А Джейн с огромным удивлением и интересом смотрит на русское раздолье. Прилавки ломятся от изобилия блинов и баранок, красной и чёрной икры, пива и водки. Толпа зевак окружила медведя, лакающего водку из горла. Парни идут «стенка на стенку», отчаянно молотят друг друга кулаками… Но, по правде говоря, ко времени действия фильма Никиты Михалкова кулачные бои были уже не слишком популярны. А вот во времена Ивана Грозного такого рода развлечения любили не только простолюдины, но и бояре, князья и даже сам царь.

Ой, уж где вы, добрые молодцы?
Вы потешьте царя нашего батюшку!
Выходите-ка во широкий круг;
Кто побьёт кого, того царь наградит;
А кто будет побит, тому бог простит!

–кличут глашатаи в лермонтовской «Песне про купца Калашникова». И потешить самодержца «…сходилися, собиралися удалые бойцы московские».

Однако чрезвычайно любивший новшества Пётр I решил на масленицу развлекаться по-своему. Чтобы показать своему народу и иностранным державам, как пристало веселиться русскому императору, а заодно досадить церковникам, которых он, мягко говоря, недолюбливал, Пётр подписал указ «О Всешутейшем, всепьянейшем и сумасброднейшем соборе». Соборы эти очень напоминали западные карнавалы, но их отличительной чертой было пародирование церковных обрядов и поистине вакхический размах. Самым ярким масленичным шествием петровской эпохи стал торжественный маскарад 1722 года. Впрочем, масленица была скорее поводом. Настоящей целью маскарада было празднование победы Российской Империи в Северной войне и чествование российского флота. Именно поэтому вслед за вереницей упряжек с ряжеными на улицы Москвы выехали… копии кораблей во главе с Нептуном! «Гвоздём программы» стала точная копия огромного корабля с полным вооружением, у руля которого стоял сам император.

С тех пор маскарады на масленицу у русских монархов стали традицией. Однако превзойти петровский размах удалось, пожалуй, только прославившейся своим мотовством императрице Анне Иоанновне. Благодаря известному русскому писателю И. И. Лажечникову широко известна история о том, как по приказу императрицы был построен изо льда настоящий дворец в честь свадьбы её шута и шутихи. Чтобы зрелище стало уж вовсе головокружительным, по морозцу заставили пробежаться диковинного заморского зверя – настоящего слона! Как бедное животное перенесло подобную прогулку, история умалчивает, а вот жених с невестой, запертые на всю ночь в ледяной спальне, выжили только чудом.

Но это всё изыски сильных мира сего. Русское сердце целиком принадлежало настоящей масленице – народной. Широкой, бесхитростной, безгранично доброй и чистой. Именно её живописали русские литераторы и художники. Именно её полифонию передали в своих произведениях великие композиторы П. И. Чайковский и Н. А. Римский-Корсаков.

Конечно, времена меняются. И сегодня празднование масленицы, как и её образ в произведениях искусства, приобретает всё более китчевый характер. Но русская душа никак не может распроститься с этим светлым народным праздником. А значит, и в этом году на всех сковородках страны запышут жаром кружевные блины. Гуляй, масленица – всем на радость!

Христово Воскресенье всем на веселье!

Н. К. Пимоненко.Пасхальная заутреня в Малороссии.1891

Пасха – царица среди православных праздников, главный день богослужебного года. «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав!» – поётся в праздничном тропаре. Любовь, добро и милосердие торжествуют над злом, провозглашается вечная жизнь, и растворяются врата в Царство Божие. Дату празднования Пасхи исчисляют по лунно-солнечному календарю – первое воскресенье после первого полнолуния, следующего за днём весеннего равноденствия. Из-за разницы юлианского и грегорианского календарей даты православной и католической Пасхи в семидесяти процентах случаев не совпадают. Однако, например, в 2025 году и западные, и восточные христиане праздновали Пасху в один и тот же день – 20 апреля, и до этого аналогичные совпадения в новом веке случались несколько раз.

К торжественному празднованию Воскресения Иисуса Христа Церковь всегда относилась с особым трепетом, тщательно оберегая его от языческих обрядов и разгульных игрищ. Но святой праздник всегда был не менее любим и в народе, а потому не мог не впитать хотя бы отчасти тот особый древнеславянский дух, присущий всем истинно народным праздникам. У простого христианского люда сложились свои пасхальные традиции, связанные с его заботами – здоровьем семьи и домашнего скота, будущим урожаем, защитой от всякой скверны. В народе называли Пасху Великдень и верили, что в этот праздник и во всю Светлую седмицу их молитвы будут услышаны. К празднованию готовились с особой тщательностью. В течение всей Страстной недели мыли-чистили весь дом, белили печи и стены, делали покупки, заготавливали дрова. В четверг пекли куличи и красили яйца, впервые стригли годовалых детей. За день до этого, в среду, обмывали талой водой домашний скот, чтобы защитить от дурного глаза и падежа.

В страстную седмицу пост особенно строг. Все помыслы должны быть устремлены к спасению души. От четверговой всенощной домой шли с зажжёнными свечами и выжигали их огнём кресты на дверях – для защиты от нечистой силы, которая, согласно народному поверью, в это время бушует, отгуливает последние деньки. Не случайно действие романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» разворачивается на Страстной неделе. «Мессир! Суббота. Солнце склоняется. Нам пора», – и Воланд со свитой покидает Москву в предпасхальный вечер.

На Руси верили, что со дня Пасхи до самого Вознесения (40 дней) сатана лежит в аду ничком, не шелохнётся, а Христос в сопровождении святых апостолов путешествует по земле. А потому, хотя Страстная неделя и время скорби, это скорбь светлая, полная ожидания и надежды.

«В Страстную субботу точно какая-то особенная благостная святость спустилась над сырым, мокрым, блистающим солнечными лучами,.. Петербургом и тихо начала скользить, пробираясь по всем квартирам и забираясь в уголки человеческого сердца… Ещё в церквах стояли траурные плащаницы, окружённые гробовыми свечами, ещё тихо и невнятно читали над ними чтецы слова Евангелия и над городом трепетали грустные волны медлительного перезвона, а уже праздник входил в дома. Потому что… знали: сегодня в полночь воскреснет Христос»,

– описывает это особое душевное состояние русский писатель П. Н. Краснов в романе «Опавшие листья».

То же необычное светлое чувство наполняет душу маленького Вани, главного героя романа Ивана Шмелёва «Лето Господне»:

«…Видится мне, за вереницею дней Поста, – Святое Воскресенье,.. прежняя жизнь кончается, и надо готовиться к той жизни, которая будет… где? Где-то на небесах».

К полуночи накануне Пасхи верующие собираются в храме, откуда начинается крестный ход, а затем богослужение пасхальной утрени.

«Голоса поют, пахнет овчиной, кумачом, огни свечей отражаются в тысяче глаз, отворяются западные двери, наклоняясь в дверях, идут хоругви. Всё, что было сделано за год плохого, – всё простилось в эту ночь»,

– пишет в повести «Детство Никиты» А. Н. Толстой. Многие художники запечатлели на своих полотнах пасхальную службу: В. Е. Маковский, Н. К. Рерих, Н. К. Пимоненко…

В. Е. Маковский. Молебен на Пасху. 1888

И вот настаёт долгожданный светлый праздник! Дремавшие весь пост колокола заливаются радостным перезвоном!

Повсюду благовест гудит,
Из всех церквей народ валит.
Заря глядит уже с небес…
Христос воскрес! Христос воскрес!

– радуется поэт Аполлон Майков. А Константин Бальмонт торжественно возвещает:

К тебе, о Боже, к Твоему престолу,
Где правда, Истина светлее наших слов,
Я путь держу по Твоему глаголу,
Что слышу я сквозь звон колоколов.

По окончании всенощной продолжалось освящение принесённых яств, начинавшееся обычно ещё накануне, в субботу. Из церкви возвращались как можно скорее: кто раньше других начнёт разговляться, тому целый год будет сопутствовать удача и обеспечено хорошее здоровье. И ещё: хлеб будет расти так быстро, как бежит после пасхальной утрени домой хозяин; кто всех обгонит, у того лошадь будет самой сильной и быстрой в работе…

Разговлялись на Пасху обычно в кругу семьи, радостно, но чинно, без разгула. Уже упомянутый писатель Пётр Краснов вспоминает:

«Устанавливали пасхальный стол, расставляли пасхи, куличи, миски с крашеными яйцами, окорока ветчины и телятины, жареную индейку, фаршированную курицу и между ними ставили горшки, обёрнутые гофрированной папиросной бумагой, с цветущей азалией, лакфиолями и гиацинтами».

Главное пасхальное угощение – куличи, крашеные яйца, сладкая творожная пасха, выкладывавшаяся на блюдо в форме усечённой пирамиды (символ гроба Господня) – всё это символы чудесного Воскресения. Куличи заменяли освящённый квасной хлеб артос, который свидетельствовал о незримом присутствии Христа среди трапезничавших учеников Его после Вознесения.

В некоторых местах России и Украины существовал обычай ставить на праздничный стол тарелку с землёй, в которой проросли всходы овса. На зелень клали столько крашеных яиц, скольких предков хотели помянуть. Считалось, что в пасхальные дни умершие незримо присутствуют среди живых и вместе с ними празднуют Христово Воскресенье. А ещё, несмотря на то, что Церковь этого не поощряла, после пасхальной службы многие спешили на кладбище – похристосоваться яичком с покойниками.

С живыми же христосоваться было не только можно, но и обязательно. Начиная с пасхальной ночи и последующие сорок дней православные приветствовали друг друга троекратным целованием со словами: «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!»

«У меня болят губы, щёки, но все хватают, сажают на руки, трут бородой, усами, мягкими, сладкими губами… Старые плотники ласково гладят по головке, суют яичко. Некуда мне девать, и я отдаю другим. Я уже ничего не разбираю: так всё пёстро и громко, и звон-трезвон…»

– описывает этот обычай Иван Шмелёв. Обряд христосования не раз становился сюжетом картин классика русской живописи Бориса Кустодиева.

Б. М. Кустодиев. Пасхальный обряд. Христосование. 1916

Встречается он и в поэзии. Например, у Константина Ферфанова:

…И в саду у нас сегодня
Я заметил, как тайком
Похристосовался ландыш
С белокрылым мотыльком…

Христосовались на Пасху и цари. До 1830-х годов, правда, российские самодержцы ограничивались христосованием с ближайшей свитой. Однако Николай I ввёл традицию христосоваться и «с мужиками». Этот обычай не обходился без казусов. В одном из писем французский художник О. Верне рассказывает:

«После богослужения император [Николай I – М. Р.] целуется с первым встречным. Обычно это часовой, стоящий у дверей. Несколько лет назад Государь поцеловал гренадера Преображенского полка со словами: «Христос воскресе!», на что тот отвечал: «Никак нет!» – он оказался евреем…»

Крестьяне верили, что в Великдень даже солнце играет на небе. Игры, песни и хороводы сопровождали вплоть до Вознесения. Алексей Толстой красочно описывает пасхальные развлечения сельских жителей:

«…Мальчишки играли в чижика, в чушки, ездили верхом друг на дружке. У стены… стоит кружок, играют в орлянку, у каждого игрока в ладони столбиком слипшиеся семишники, трёшники. Тот, кому очередь метать, бьёт пятаком об землю, подошвой притопнет в пятак, шаркнет его, поднимает и мечет высоко: орёл или решка?

Здесь же на землю, на прошлогоднюю траву… сели девки, играют в подкучки: прячут в мякинные кучки по два яйца, половина кучек пустая, – угадывай».

В Государственном Русском музее есть картина художника Николая Андреевича Кошелева, изображающая самую любимую праздничную забаву деревенских детей – катание пасхальных яиц.

Н. А. Кошелев. Дети, катающие пасхальные яйца. 1855

Крашеные яйца верующие дарят друг другу как символ воскресшего Христа, чаще всего изображаемого на иконах окружённым сиянием в форме овала. Традицию пасхальных яиц также связывают со средневековой легендой о Марии Магдалине, пришедшей возвестить императору Тиберию о Христовом Воскресении. Услышав весть, император якобы сказал: это так же невозможно, как то, чтобы куриное яйцо (которое он на тот момент держал в руке) стало красным. И яйцо тут же заалело. Но для народа пасхальное яйцо – особенно красное – в первую очередь символ пробуждающейся природы.

Первое подаренное яйцо сохраняли целый год на божнице. Если подарено оно от чистого сердца, то никогда не портится и приобретает магические свойства: например, лечит от болезней. А случись пожар, перекинешь его через забор – огонь и погаснет. Пасхальным яйцом крестьяне также оглаживали лошадей, чтобы были «гладкие, как яичко». «С красного яйца» любили умываться девушки и женщины – оберегали так свою молодость и красоту. Умерших на Святой неделе хоронили с красным яйцом в правой руке – чтобы можно было похристосоваться со святыми угодниками в раю.

Существовали и другие пасхальные приметы и поверья.

В пасхальную ночь вся родниковая вода – святая. Ею окропляли дом, двор и амбары – на счастье.

Чтобы ребёнок быстрее начал ходить, в один из дней Святой недели младенца водили по полу.

На рассвете дня Христова Воскресенья старики расчёсывались гребнем с пожеланием, чтобы у них было столько же внуков, сколько волос на голове.

На пасху дождь – добрая рожь. В ночь на Светлое Воскресенье мороз – горох не родится. Солнышко с пасхальной горки в лето катится и т.д.

Интересный способ заглянуть в будущее на Пасху описан в «Лете Господнем»:

«Примета такая есть: что-то скворешня скажет? Сняли скворешник старый, а в нём… гривенник серебряный и кольцо! <…> Все говорили, что это от Бога счастье. А Трифоныч мне сказал:

– Богатый будешь и скоро женишься. При дедушке твоём тоже раз нашли в скворешне, только крестик серебряный… через год и помер!»

Девушки, желавшие поскорее выйти замуж, во время пасхальной службы шептали: «Воскресенье Христово! Пошли мне жениха холостого!» Желание это вполне могло осуществиться уже через неделю: начиная с Фомина воскресенья (следующего после пасхального) наступала пора Красной горки – весеннего праздника восточных славян, известного ещё с языческих времён.

Красная горка получила своё название от «весны-красны» и «красна-солнышка». А ещё и потому, что сельские гуляния в это время из-за половодья проводились на возвышенностях. Красная горка – пора знакомств, сватовства и свадеб. «Кто на Красной горке женится, тот вовек не разведётся». Играли в горелки, водили хороводы, пели обрядовые песни-веснянки.

Будут трепетны и зорки
Бегать пары по росе
И на Красной, Красной горке
Обвенчаются, как все,

– живописал эту счастливую пору Михаил Кузмин.

Рассказывая о Пасхе, невозможно не обратить внимания на её удивительное свойство объединять людей, и не только верующих. Даже в советский период официального атеизма Пасху праздновали повсеместно. Поэт и бард Юз Алешковский написал по этому поводу шуточную песенку под названием «Советская пасхальная»:

…Сегодня яйца с треском разбиваются,
И душу радуют колокола.
И пролетарии всех стран объединяются
Вокруг пасхального стола…

Сорок пасхальных дней на Руси, пожалуй, самые счастливые в году. Остаются таковыми и сегодня. Их красочность, благоуханность и жизнеутверждающую силу хранят в себе многие произведения искусства и литературы, а их звучание передают музыкальные шедевры Чайковского, Рахманинова, Римского-Корсакова… И пусть времена изменились, этот светлый праздник по-прежнему объединяет души и сердца людей. Счастливой Пасхи!

Бог троицу любит

М. В. Боскин. Хоровод (фрагмент). 1910-е

Троицын день, установленный апостолами в память о сошествии Святого Духа, раскрывшего им тайну учения о Триедином Боге, издревле считается днём рождения христианской Церкви и входит в число двунадесятых, важнейших церковных праздников. Православная церковь славит святую Троицу на 50-й день после Пасхи – это всегда воскресенье. На Руси сложилось так, что народное празднование Троицы начиналось за неделю до самого Троицына дня. В его обрядах отразились традиции земледельческого праздника семика. С приходом христианства семик приурочили к четвергу Троицыной недели, потому её нередко называют семиковой. Есть у неё и другие названия: «зелёная», «зелёные святки», «гряная», «русальная». А всё потому, что приходится она на один из важнейших периодов славянского земледельческого календаря: весна переходит в лето, посевные работы уже завершены, начинается подготовка к сенокосу и первому сбору урожая. Именно поэтому праздник Троицы в народном сознании всегда был связан с культом Ярилы – природы, разнообразной растительности и солнца. Максим Горький писал об этом:

«На этом [Ярилином – М. Р.] поле, по семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы её молодости народ ещё веровал Яриле и приносил ему жертву: брали колесо, обвёртывали его смолёной паклей и, пустив под гору, с криками, с песнями, следили – докатится ли огненное колесо до Оки. Если докатится, бог Ярила принял жертву: лето будет солнечное и счастливое» (роман «В людях»).

Другой важнейший персонаж Троицыной недели – берёзка. По народному поверью, берёза – счастливое дерево, оберег от зла и нечистой силы, к тому же – лекарство от многих болезней. Обычно устраивали целое праздничное шествие, обходя деревню с берёзкой, украшенной разноцветными лентами и цветами. Берёзовыми ветвями на Троицу украшали дома, улицы и церкви.

Дожидаются берёзы белоснежные,
На коре, застыв, росятся слёзы нежные.
Сломим ветви и в пучки завяжем тесные.
Пахнет горечью прохладною, древесною…

Так писала об этом красивом обряде поэтесса Поликсена Соловьёва, дочь историка С. М. Соловьёва.

Берёза – символ женского начала, покровительница женского рода, поэтому все «берёзовые» обряды обычно выполняли девушки и женщины. Главный из них – завивание берёзки. В семиковый четверг втайне от мужчин девушки отправлялись в лес. Выбрав молодую берёзку с плакучими ветвями, они заламывали ей вершину и сажали символическое чучело кукушки из травы. Затем девушки начинали «завивать» берёзку – заплетать ветви в косы, пригибать их к земле и закреплять внизу колышками или лентами. Действо сопровождалось обрядовыми песнями, хороводами вокруг украшенного дерева и небольшим пиршеством. Совершался и обряд кумления. Две подруги подходили к завитому на берёзе венку и троекратно через него целовались со словами: «Покумимся, кума, покумимся, чтобы нам с тобой не браниться, вечно дружиться». Затем кумушки обменивались нательными крестиками и подарками. Кумление связывало подруг духовным родством, считалось, что оно облегчает им переход в брачный возраст.

На Троицу берёзку принято было развивать. Если косы на деревце расплелись, а само оно повяло, это считалось дурной приметой. Если же всё осталось в целости – близко счастливое замужество.

Откуда взялся этот обычай – завивать берёзку? Есть версия, что причиной тому – русалки. В Троицыну (русальную) неделю, верили в народе, русалки особенно любят повеселиться. Потому в эти дни от водоёмов лучше держаться подальше, да и в лес одному ходить не стоит – ухватят, защекочут насмерть и увлекут в подводное царство! Возможно, суеверие было связано с тем, что вода в Троицыну неделю ещё очень холодная, из-за чего с теми, кто отваживался искупаться, нередко происходили несчастные случаи. Русалки живут в руслах рек, отсюда их название. Но на семик они любят выйти на берег и покачаться на берёзовых ветвях (вспоминается пушкинское: «…русалка на ветвях сидит»). Для них-то девушки и заплетали берёзкам зелёные косы – хотели угодить, чтобы те скотину не портили, да и жениха помогли подыскать завидного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.