Тим Соул
Второй шанс на любовь.

От автора:

Мы так часто бежим. Бежим от себя, от воспоминаний, от слишком узких улочек родного городка, которые помнят нас юными и уязвимыми. Мы мчимся к горизонту, где, как нам кажется, ждёт та самая «лучшая жизнь» – сияющая, взрослая, не обремененная грузом прошлого. Мы прячем старые фотографии на дно чемодана, меняем коды на телефонах, отрываем от сердца куски географии и верим, что шрамы затянутся новым, глянцевым опытом.

Но что, если лучшая жизнь – это не точка на карте, куда мы так стремимся? Что, если она – не в бесконечном беге вперед, а в тихом, мужественном возвращении назад? В том, чтобы остановиться. Сделать глубокий вдох, пахнущий не бетоном мегаполиса, а пылью с гравийной дороги и полынью. Развязать шнурки потрепанных кроссовок, которые носили нас так далеко, и босыми ногами ступить на ту самую землю, от которой мы когда-то оттолкнулись.

Возможно, нам пора вернуться домой. Не в ностальгическую сказку, а в реальное место с его трещинами и стоптанными тропинками. Вернуться не для того, чтобы сдаться, а чтобы наконец-то сразиться с теми призраками, что мы оставили здесь, и обрести ту силу, которую искали где угодно, кроме как в корнях своего сердца. Потому что иногда, чтобы вырасти ввысь, дереву нужно сначала крепче вцепиться в ту самую почву, из которой оно когда-то проросло.

Глава 1: Пора домой, неудачница!

Порог под её ногой был не просто деревянной планкой, а невидимой границей между мирами. Семь лет жизни вдали растворились в техасском мареве за спиной, и теперь Аманда стояла на тонкой грани – между женщиной, которой она стала, и девчонкой, которой когда-то была. Сердце билось с глухим, навязчивым стуком, будто пытаясь вспомнить ритм этого места.

Она сделала шаг внутрь, и привычная тишина дома встретила её не пустотой, а густым, знакомым гулом – тиканьем старинных часов в гостиной, едва уловимым потрескиванием балок, накаленных солнцем, запахом, который заставил её глаза предательски замигать. Это был не запах забвения, а аромат жизни: воска для полировки дерева, свежесваренного кофе и ванили – тот самый, что витал здесь всегда, ее личная, нерушимая атмосфера детства.

Но прежде чем она успела сделать второй шаг, тишина взорвалась.

– Малышка наша!

Из глубины дома, сокрушая всю натянутую торжественность момента, выплеснулась волна стремительной, тепловой энергии. Это была Нина. Её мать не шла – она летела, размахивая прихваткой, как боевым знаменем, и в её широко распахнутых глазах светились слезы, улыбка и безоговорочное принятие. Она не дала Аманде опомниться, втянула в объятия, плотные и пахнущие корицей и безграничной материнской силой.

– Думала, не дождусь! Смотри-ка на тебя, вся городская, – бормотала Нина, отстраняясь на секунду, чтобы пристально, будто жадно, рассмотреть дочь, и снова прижимая к себе. В этом объятии не было вопросов, не было упреков за семь лет молчания и редких звонков. Была только буря радости от самого факта «здесь и сейчас».

А через мгновение из-за угла появился Коул. Отец. Он стоял чуть поодаль, в своей неизменной клетчатой рубашке, опираясь о косяк, и наблюдал за сценой. Его молчание было не менее красноречивым, чем словоизвержение Нины. Глубокие морщины у глаз сложились в сетку, когда он наконец улыбнулся – медленно, сдержанно, по-ковбойски. В его взгляде читалось всё: и радость, и боль от разлуки, и тихая гордость, и бездонная усталость. Он кивнул ей, словно подтверждая негласный договор: «Ты дома. Всё в порядке».

– Ну что, стоишь как на паперти, – наконец произнёс он, и его низкий, хрипловатый от времени голос прозвучал как самый твёрдый фундамент в этом мире. – Чемодан-то давай сюда. Там Нина уже весь обед на стол переложила, пока тебя ждала. Боится, что в городе ты совсем забыла, как нормальная еда выглядит.

Дом, который секунду назад казался музеем её прошлого, вдруг сдвинулся с места, ожил, наполнился голосами, запахами и дыханием. Напряжение, с которым Аманда несла в себе этот порог, начало таять, уступая место странной смеси – щемящей нежности и острой, почти физической боли от того, как сильно она всё это любила. И как долго себя этого лишала.

Столовая встретила их тем же теплом и уютом, что и весь дом. Солнечный свет, уже мягкий к вечеру, струился сквозь кружевные занавески, играя на полированной поверхности стола, ломящегося от еды. Здесь был целый праздник, который Нина, видимо, готовила с самого утра: запеченная ветчина с ананасами, воздушное картофельное пюре, кукурузный хлеб, тарелка с маринованными огурчиками и ещё с десяток блюд, говоривших на языке безмолвной любви и заботы.

Коул, усадив Аманду на ее старое место спиной к окну, сам устроился во главе стола, и принялся методично накладывать ей на тарелку горы еды, как будто боялся, что за семь лет в Нью-Йорке она разучилась питаться.

– Ну, так рассказывай, – начал Коул, отрезая себе кусок ветчины. – Там, в этой вашей столице мира. Люди правда живут в коробках одна на другой, и на улице только желтые такси да пожарные лестницы?

Аманда с улыбкой покачала головой, подбирая слова, чтобы превратить хаос большого города в понятные для них картинки.

– Не только такси, пап. Еще метро, где можно за полчаса доехать из одного конца города в другой. И да, дома высокие, как утесы. Из моего окна был виден кусочек Центрального парка – как зеленое одеяло, раскинутое между небоскребами.

– А люди? – тут же вклинилась Нина, подливая ей в стакан домашнего лимонада. – Все такие нарядные и серьёзные, как в сериалах? Никто ни с кем не здоровается на улице?

– Здороваются, мам, но… по-другому. Улыбкой глаз или коротким кивком. Там у каждого своя орбита, – Аманда сделала в воздухе плавный жест, словно рисуя эти невидимые траектории. – Но это не значит, что они недобрые. Просто время – это валюта. Ты либо успеваешь, либо выбываешь.

Она рассказывала им про утренний кофе из крошечных стаканчиков на ходу, про шум, который сначала оглушает, а потом становится фоном, как шум океана. Про то, как в метро можно увидеть оперного певца в вечернем костюме или уличного музыканта, играющего на виолончели так, что у всех пассажиров замирают сердца. Она превращала свои будни – порой одинокие и напряженные – в серию анекдотов и забавных историй. Рассказала, как один раз запуталась в трех пересадочных станциях и случайно вышла в Гарлем, а вернулась в офис с новым, экзотическим видом браслета и историей на весь день.

– Так что, вся жизнь – беготня? – поинтересовался Коул, разглядывая её с прищуром, будто пытаясь найти на её лице следы этой вечной спешки.

– Не беготня, пап. А… движение, – ответила она, играя вилкой. – Как поток. Ты либо плывешь вместе со всеми, либо тебя сносит к берегу. Я научилась держаться на плаву. Иногда даже получала от этого кайф.

Они смеялись. Смеялись над ее историей про соседа-музыканта, который репетировал на саксофоне в три часа ночи. Смеялись над ее первым опытом поездки в такси, где она, по ее словам, «чуть не оставила все свои внутренности на повороте». Смеялась и Нина, и Коул, и сама Аманда – её смех звенел в столовой, смешиваясь с их родными, знакомыми до боли голосами.

Но за этим смехом, за этими яркими, словно открытки, историями, она прятала главное. Не рассказывала про ночи, проведенные за работой в полутемном офисе, когда мир за окном затихал, а она чувствовала себя одинокой песчинкой в огромном, холодном мегаполисе. Не говорила о предательстве, которое привело её сюда, о чувстве, что построенный ею карточный домик рассыпался от одного неверного слова. Она отдавала им только светлую, глянцевую версию своей жизни – ту, которую, как ей казалось, они хотели услышать. Ту, которая доказывала, что ее побег не был напрасным.

И в этом веселом разговоре, под звук их смеха и звон вилок, она ловила на себе взгляд отца. Его глаза, мудрые и спокойные, будто видели не только то, что она говорит, но и тени, что скользят за её словами. Он не давил, не спрашивал в лоб. Он просто слушал, изредка кивая, и в его молчаливом принятии было больше понимания, чем в любой попытке докопаться до правды.

А за окном садилось техасское солнце, окрашивая комнату в медовые тона, и в этой тёплой, пахнущей пирогом и любовью столовой, Аманда впервые за долгие семь лет позволила себе на минуту расслабить плечи. Она была дома. И пока что этого было достаточно.

Теплый вечерний воздух был густым, как сироп, и пах пылью, полынью и чьим-то далеким мангалом. Аманда вышла на крыльцо, оставив за спиной светлый квадрат двери и переливчатые голоса родителей, доносившиеся с кухни. Ей нужно было пространство, чтобы перевести дух, чтобы это море знакомых чувств и запахов перестало слегка кружить голову.

Она пошла вниз по знакомой улице, где каждый треск гравия под ногами отзывался эхом в памяти. Вот старый почтовый ящик миссис Хендерсон, покосившийся, но всё такой же синий. Вот тот самый клён, у которого она упала с велосипеда и разбила коленку в кровь. Вот тротуарная плитка с ее детским именем, нацарапанным когда-то палкой на еще не застывшем цементе – «АМАНДА», кривыми буквами, которые теперь почти стерлись. Каждый шаг был путешествием не в пространстве, а во времени.

Она так погрузилась в этот поток воспоминаний, что не заметила, как свернула за угол старого гаража на Мейн-стрит. И столкнулась.

Столкновение было мягким, но неожиданным – она влетела во что-то твердое и теплое, утратив равновесие. Её сумка соскользнула с плеча и с глухим стуком упала на землю, рассыпав по пыльной земле мелочь из кошелька, ключи и пару карамелек.

– Ой, простите! Я… – Она подняла взгляд, и слова застряли в горле.

Перед ней стоял мужчина. Невысокого роста, но с такой осанкой, что казался выше – широкие плечи, от которых ткань простой серой футболки натягивалась, загорелые руки, привыкшие к работе. Лет тридцати пяти, не больше. Его лицо было не классически красивым, а интересным: резкие скулы, тень щетины, и глаза. Глаза цвета темного техасского неба перед грозой – серо-голубые, с прищуром от привычки вглядываться в даль под палящим солнцем. В них промелькнула искорка удивления, а затем – теплое, чуть замедленное понимание.

– Не извиняйтесь, это я не глядел куда поворачиваю, – сказал он. Голос у него был низкий, с легкой, приятной хрипотцой, как у человека, который много говорит на открытом воздухе. – Я так понимаю, вы… новенькая в Стелл-Крик?»

Он уже наклонился, чтобы помочь собрать её вещи. Его движения были не суетливыми, а уверенными и экономичными. Он поднял ключи, аккуратно сложил монетки ей в ладонь, его пальцы на миг коснулись ее кожи – шершавые, рабочие, но прикосновение было на удивление бережным.

– Не совсем новенькая, – наконец нашла голос Аманда, чувствуя, как жар поднимается к щекам. – Я… я здесь выросла. Просто… давно не была.

Мужчина выпрямился, держа в руке одну из её карамелек. Он посмотрел на неё пристальнее, и в его взгляде что-то изменилось, заблестело любопытством, смешанным с узнаванием, которого еще не было.

– Аманда? Аманда Рид? – спросил он, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто вежливый вопрос. Будто он не просто вспомнил имя, а достал его из какого-то дальнего, но важного ящика памяти.

Она кивнула, не в силах вспомнить его. В её воспоминаниях о Стелл-Крик не было этого лица, этого пронизывающего, спокойного взгляда.

– Я Джексон, – сказал он, как будто это объясняло всё. И, видя ее растерянность, уголки его глаз смягчились легкой улыбкой. – Джексон Торн. Мы… наши ранчо по соседству. Только я тогда ещё не на своём ранчо работал, а помогал отцу. Вы с сестрой моей, Лиззи, в одном классе были.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.