Оксана Завьялова
На грани: Любовь и Вечность

Глава 1

Иногда любовь становится выбором: принять боль навсегда или рискнуть всем за один день счастья.Сердце помнит. Душа ждёт. И в безмолвной тьме звучит единственный вопрос: «Стоит ли миг встречи всей жизни?»Есть мгновения, ради которых стоит переступить черту. Есть чувства, за которые можно заплатить любую цену.,, Даже если эта цена ,,Жизнь".

Мы сидели на берегу . Море шептало что‑то своё, бесконечное, а солнце медленно тонуло в воде, раскрашивая небо в оттенки персикового и золотого. Я прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах – смесь морского бриза, его одеколона и чего‑то неуловимо родного, что было только у него.

Артём обнял меня, и это прикосновение, такое привычное и в то же время волнующее, заставило сердце биться чаще. Его рука легла на мою талию, тёплая, уверенная, будто говоря: «Я здесь. Всё хорошо». Я повернула голову и увидела, как в его глазах отражаются последние лучи заката – словно в них зажглись крошечные огоньки.

– Как же хорошо, – прошептала я, не отрывая взгляда от горизонта.

Он не ответил словами. Вместо этого его пальцы нежно коснулись моей щеки, повернули моё лицо к себе. В его взгляде было столько тепла, столько невысказанных чувств, что у меня перехватило дыхание.

Мы молчали, но в этой тишине было больше, чем в любых словах. Шум прибоя, лёгкий ветерок, играющий моими волосами, его рука, всё крепче прижимающая меня к себе – всё сливалось в единую симфонию счастья.

Я опустила взгляд на его ладонь, лежащую на моём колене. Каждая линия, каждый изгиб были мне знакомы до боли.

Я помнила, как эти руки перебирали эскизы моих картин, как осторожно держали хрупкие ювелирные изделия, которые он создавал в своей мастерской.

Эти руки могли с ювелирной точностью обработать драгоценный камень – и в то же время были способны на самую нежную ласку.

– О чём думаешь? – тихо спросил Артём, целуя меня в висок.

– О том, как мне повезло, – ответила я, прижимаясь ещё ближе. – О том, что ты – мой самый любимый художник. Ты создаёшь красоту, которая живёт вечно. А я… я просто пытаюсь поймать мгновение на холсте.

Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались милые морщинки, которые я так любила.

– Ты ошибаешься. Твои картины – это не просто мгновения. Это чувства, застывшие во времени. Как и мои украшения – они лишь обрамляют то, что уже прекрасно.

Я провела пальцем по его запястью, ощущая биение пульса. Это было так осязаемо, так живо – его тепло, его дыхание, его присутствие. Казалось, если закрыть глаза и задержать дыхание, можно навсегда сохранить этот момент в памяти.

Волны накатывали на берег, оставляя кружевную пену у наших ног. Я сняла сандалии, погрузила пальцы в прохладный песок. Артём последовал моему примеру, и наши босые ноги переплелись, словно корни двух деревьев, растущих рядом.

Он потянул меня к себе, и я уютно устроилась в его объятиях, положив голову на грудь. Слушала, как бьётся его сердце – размеренно, уверенно, успокаивающе. В этот момент весь мир сузился до нас двоих, до этого берега, до шепота волн и тёплого ветра.

– Знаешь, – сказал Артём, играя моими волосами, – я мог бы смотреть на тебя вечно. Даже если бы вокруг не было этого моря, этого заката… Просто ты. Этого было бы достаточно.

Я подняла глаза, и наши взгляды встретились. В его зрачках отражалось всё: небо, море, закат – и я сама. Я видела в них любовь, такую глубокую и искреннюю, что на секунду мне показалось – я могу утонуть в ней, как в этом бескрайнем море.

Я потянулась к нему, и наши губы встретились в нежном поцелуе. Он был как прибой – мягкий, но настойчивый, тёплый, но освежающий. В нём было всё: благодарность за этот момент, признание в любви, обещание будущего.

Когда мы отстранились, я прижалась щекой к его груди и прошептала:

– Я люблю тебя, Артём.

Он крепче обнял меня, и я почувствовала, как его сердце забилось чуть быстрее.

И я люблю тебя ,Катя.

И в этот миг, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь алое сияние, я поняла: это не просто отпуск. Это – наша вечность, сотканная из мгновений, объятий и слов, которые не нужно повторять, потому что они живут в каждом прикосновении.

Когда мы вернулись в номер после прощального вечера у моря, в воздухе витало особое напряжение – то самое, что рождается в последние часы отпуска, когда каждый миг хочется наполнить до краёв, запомнить навсегда.

Я медленно сняла сандалии, чувствуя, как расслабляются уставшие от прогулок по песку ноги. Артём стоял у окна, глядя на мерцающие огни набережной. В полумраке его силуэт казался особенно выразительным – чёткие линии плеч, расслабленная поза, рука, небрежно опершаяся о раму.

– Всё собрано? – спросил он, не оборачиваясь.

– Почти, – ответила я, подходя ближе. – Осталось только…

Я не договорила. Он повернулся, и в его глазах я увидела то самое пламя, которое всегда зажигалось, когда мы оставались наедине. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, спустился к обнажённым плечам.

– Осталось только это, – прошептал он, делая шаг навстречу.

Его руки легли на мою талию, притягивая ближе. Я ощутила, как участилось его дыхание, как напряглись мышцы под моими ладонями, когда я провела пальцами по его груди.

– Я так соскучился, – произнёс он глухо, зарываясь лицом в мои волосы. – Даже если это звучит глупо – за день, проведённый вместе, я успеваю соскучиться.

– Не глупо, – выдохнула я, прижимаясь к нему всем телом. – Я тоже.

Наши губы встретились в поцелуе – сначала нежном, почти робком, а затем всё более страстном, жадном, словно мы пытались впитать друг друга без остатка. Его пальцы запутались в моих волосах, слегка оттягивая голову назад, открывая доступ к шее, к ключицам, к каждому сантиметру кожи, жаждущей его прикосновений.

Я провела ладонью по его лицу – по твёрдой линии подбородка, по едва заметной щетине, по изгибам губ, которые тут же приоткрылись под моими пальцами.

– Ты такой… – я запнулась, пытаясь подобрать слова.

– Какой? – он улыбнулся, перехватывая мою руку и целуя запястье.

– Такой мой. Полностью. Без остатка.

Он тихо рассмеялся, прижимая меня к себе.

– А ты – моя. Навсегда.

Его губы снова нашли мои, но теперь в поцелуе было что‑то новое – не просто страсть, но и нежность, почти трепет. Он целовал меня медленно, будто пробуя на вкус, запоминая каждую реакцию, каждый вздох.

Мои пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы его рубашки, обнажая загорелую кожу, рельеф мышц, едва заметный шрам на плече – историю, которую я знала наизусть, но всё равно любила разглядывать.

Мы опустились на кровать, и время перестало существовать. Остались только ощущения: его руки, исследующие моё тело, его губы, оставляющие следы на моей коже, его дыхание, смешивающееся с моим.

Я терялась в нём – в его прикосновениях, в его взгляде, в его шёпоте, который тонул в моих стонах. Каждое движение было как признание, каждый поцелуй – как обещание. Мы говорили без слов, но говорили так много, что сердце сжималось от переполнявших чувств.

Когда наконец мы замерли, обнявшись, я прижалась к его груди, слушая, как постепенно успокаивается его сердцебиение. Его рука лениво перебирала мои волосы, а я рисовала невидимые узоры на его плече, наслаждаясь этим мгновением покоя.

Проснулась я от солнечного луча, пробившегося сквозь занавески. Артём спал, уткнувшись носом в моё плечо, его дыхание было ровным и тёплым. Я осторожно повернула голову, чтобы разглядеть его лицо: ресницы трепетали, на губах играла едва заметная улыбка.

– Уже пора вставать? – пробормотал он, не открывая глаз.

– Пора, – вздохнула я. – Наш отпуск заканчивается.

Он приоткрыл один глаз, усмехнулся.

– Значит, нужно успеть сделать самое важное.

– Что именно? – я приподнялась на локте, глядя на него.

– Поцеловать тебя.

И он поцеловал – нежно, ласково, но с той самой искрой, которая всегда заставляла моё сердце замирать.

– Теперь можно и собираться, – произнёс он, отстраняясь. – Но обещаю: следующий отпуск будет ещё длиннее. И ещё ярче.

Я улыбнулась, переплетая наши пальцы.

– Главное, чтобы ты был рядом.

– Всегда, – ответил он, сжимая мою руку. – Куда бы мы ни поехали, главное – чтобы вместе.

Приехав домой нас ждали наши родные.

У нас был круг близких людей – те, кто понимал нашу страсть к красоте. Лена, моя подруга-фотограф, любила говорить: «Вы как две половинки одного произведения искусства». Макс, партнёр Артёма по бизнесу, всегда шутил: «Если бы я мог продавать ваши отношения, это был бы бестселлер».

Мы часто собирались у нас дома. Я готовила паэлью, Артём открывал хорошее вино. Разговоры лились рекой:

– Ты знаешь, – говорила Лена, разглядывая мою новую картину, – в ней есть что-то неуловимое. Как будто ты поймала момент, когда время замирает.

– А я вот думаю, – вступал Макс, – что красота – это не только то, что мы видим. Это то, что чувствуем. Как этот ужин, как ваши истории, как этот вечер.

Артём молча улыбался, наливая всем ещё вина. Он редко говорил много, но каждое его слово было весомым.– Вы знаете, – вдруг произнёс он, – я всегда думал, что красота – это симметрия, пропорции, баланс. Но с Катей я понял: настоящая красота – в хаосе. В том, как её кисть движется по холсту, как она смешивает краски, как она живёт.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Это было самое прекрасное признание в любви, которое я могла получить.

Мы жили в ритме, который сами создали. По выходным ходили в музеи, обсуждали выставки, спорили о современном искусстве. Иногда просто лежали на диване, обнявшись, и смотрели старые фильмы.

– Знаешь, – говорил Артём, когда мы уже готовились ко сну, – я иногда думаю: как же мне повезло. Я продаю красоту, а ты её создаёшь.

– А я думаю, – отвечала я, прижимаясь к его плечу, – что без тебя мои картины были бы просто красками на холсте. Ты даёшь им смысл.

И в эти моменты я понимала: наша жизнь – это тоже картина. Неидеальная, но совершенная в своей искренности. Каждый день – новый мазок, каждый взгляд – новый оттенок. И я готова рисовать её вечно.

Я просыпаюсь и первое, что вижу, – спокойное лицо Артёма. Он ещё спит, ресницы чуть подрагивают, а на губах – лёгкая улыбка. Вспоминаю, что сегодня последний день нашего отпуска. Сердце сжимается: так не хочется возвращаться в будни, но в то же время я полна предвкушения. Дома меня ждёт холст, краски и идея, от которой трепещет душа.

– Просыпайся, соня, – тихо шепчу, проводя пальцем по его скуле.

Он открывает глаза, и в них тут же загорается тёплый свет.

– Уже пора? – вздыхает, притягивая меня ближе.

– Пора, – улыбаюсь, уткнувшись носом в его плечо. – Но у нас ещё целый день.

Мы проводим последние часы на море, впитывая каждый миг. Я наблюдаю за ним: как он заходит в воду, как капли солнца играют в его волосах, как он оборачивается, чтобы убедиться, что я смотрю. В эти мгновения я уже мысленно рисую его – не на холсте, а в памяти, запоминая каждую черту.

Город встречает нас шумом и суетой. Но наша квартира – наш островок тишины. Артём сразу погружается в дела: завтра важная сделка, нужно проверить документы, продумать презентацию. Я же достаю холст, натягиваю его на подрамник и долго стою, разглядывая чистые поверхности.

– Ты что-то задумала? – спрашивает он, выглянув из кабинета.

– Увидишь, – загадочно улыбаюсь. – Это сюрприз.

Он подходит, обнимает меня сзади, целует в макушку.

– Знаю, что это будет прекрасно.

Работа над портретом.

Я начинаю с глаз. Они – его суть. В них и глубина, и нежность, и та сила, которая заставляет людей доверять ему. Беру тонкую кисть, смешиваю оттенки серого и голубого, добавляю каплю зелёного – вот он, тот самый цвет, который меняется в зависимости от освещения.

Каждый мазок – как воспоминание.

Я работаю по вечерам, когда он занят. Включаю тихую музыку, зажигаю свечи – и мир сужается до холста и моих ощущений. Иногда он заходит, стоит за спиной, не говоря ни слова. Я чувствую его взгляд, и это придаёт мне сил.

Я стараюсь передать всё: лёгкую небритость, которая делает его ещё привлекательнее; складку между бровями, появляющуюся, когда он сосредоточен; изгиб губ, который я знаю лучше, чем свои собственные черты; едва заметные морщинки у глаз – след его улыбок и забот; пальцы, такие умелые и нежные одновременно.

Краски ложатся слоями: сначала основа, потом полутона, затем блики. Я использую технику лессировки, чтобы добиться глубины. Каждый слой высыхает, я наношу следующий – и постепенно он оживает на холсте.

Я заканчиваю работу за час до того, как он возвращается домой. Ставлю картину на стол, накрываю тканью. Руки дрожат от волнения.

Он входит, уставший, но улыбается, увидев меня.

– Ты чего такая взволнованная? – снимает пиджак, подходит ближе.

– У меня для тебя подарок, – говорю, сжимая край ткани.

– Катя, ты же знаешь, что для меня лучший подарок – это ты.

– А это дополнение, – смеюсь и снимаю покрывало.

Он замирает. Смотрит на портрет, потом на меня, снова на картину. В его глазах – удивление, нежность, благодарность.

– Это… это невероятно, – шёпотом произносит он, проводя пальцами по поверхности холста, будто проверяя, не иллюзия ли это. – Ты увидела меня так, как никто другой.

– Я просто нарисовала то, что люблю, – говорю тихо.

Он обнимает меня, крепко, так, что становится трудно дышать, но я не хочу вырываться.

– Спасибо, – говорит, прижимая меня к себе. – Это самый дорогой подарок в моей жизни.

В этот момент я понимаю: наша любовь – как эта картина. Она состоит из мелочей, из взглядов, прикосновений, слов. И каждый день мы добавляем новые мазки, делая её ещё прекраснее.

Мы решили не устраивать пышного торжества – просто позвать самых близких в уютный ресторан с живой музыкой. Я заранее забронировала столик у окна, попросила украсить его цветами и маленькими свечами. Хотелось, чтобы всё было по‑домашнему, но с налётом праздника.

Когда мы с Артёмом вошли, наши друзья уже ждали нас. Лена всплеснула руками:

– Ну вы даёте! Выглядите так, будто только что с обложки глянцевого журнала сошли!

– Это всё море, – улыбнулась я, обнимая её. – Оно творит чудеса.

Макс, как всегда, не удержался от шутки:

– А я думал, это Артём тебя так вдохновляет. Теперь вижу – оба друг друга стоите!

Все рассмеялись, и напряжение первых минут рассеялось. Мы расселись вокруг стола, официанты тут же поднесли аперитивы.

– Ну что, – поднял бокал Артём, – восемь лет вместе. Кажется, это только начало.

– Точно! – подхватила Лена. – Давайте вспомним, как всё начиналось. Катя, ты же тогда чуть не опрокинула на него кофе в кафе!

Я залилась смехом:

– Да-да, а он вместо того, чтобы разозлиться, сказал: «Зато теперь у нас есть повод познакомиться заново».

– Вот это я понимаю, джентльмен, – покачал головой Макс. – Не каждый способен на такое хладнокровие.

Разговор потечёт сам собой. Мы вспоминали:как впервые поехали вместе в горы и заблудились на полпути; как Артём учил меня разбираться в ювелирных камнях, а я его – смешивать краски; как однажды устроили домашний кинотеатр и вместо фильма смотрели на звёзды через окно.

– А море! – воскликнула Лена. – Расскажите, как там было. Я уже завидую.

Я начала описывать:

– Представь, каждое утро – тишина, только шум волн. Я брала мольберт, шла на пляж, а Артём приносил лимонад со льдом. Мы молчали, но это было такое… насыщенное молчание. Как будто слова были не нужны.

– Ага, – подмигнул Артём, – а потом она вдруг вскрикивала: «Вот! Вот этот блик!» – и начинала лихорадочно рисовать.

Все засмеялись. Макс тут же добавил: – Значит, вдохновение приходит с моря. Надо срочно бронировать билеты!

К десерту разговоры перешли на дела. Артём рассказал о предстоящей сделке:

– Клиент очень серьёзный, но я чувствую – у нас получится. Он ценит не просто красоту, а историю, которую несёт украшение.

– Как твоя картина, – кивнула Лена в мою сторону. – Она ведь тоже рассказывает историю.

Я почувствовала, как теплеет внутри.

– Да, – согласилась я. – И я рада, что могу делиться этим с вами.

В этот момент заиграла музыка – мягкий джаз, и Артём вдруг встал, протянул мне руку:

– Потанцуем?

Я вложила пальцы в его ладонь, и мы вышли на небольшое пространство у сцены. Он обнял меня за талию, и мы медленно двинулись в такт мелодии. Я прижалась к его плечу, чувствуя, как бьётся его сердце.

– Ты счастлива? – тихо спросил он.

– Безумно, – прошептала я. – Спасибо за этот вечер.

Когда мы вернулись к столу, Лена уже хлопала в ладоши:

– Ну вот, теперь все хотят танцевать! Макс, шевелись!

Макс театрально вздохнул:

– Ладно, раз уж тут такой настрой…

И вот уже все мы смеёмся, двигаемся под музыку, кто‑то пытается повторить сложные па, кто‑то просто кружится, как в детстве. Официанты улыбаются, а музыканты, видя наше настроение, играют всё живее.

В какой‑то момент я поймала взгляд Артёма – он смотрел на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Я подмигнула ему, он ответил улыбкой, и мы снова слились в танце.

Позже, когда мы уже расходились, Лена обняла меня и сказала:

– Знаешь, вы – как картина, которую хочется рассматривать снова и снова. В вас столько тепла.

Я посмотрела на Артёма, который в этот момент прощался с Максом, и подумала: «Да, это и есть наша картина. И мы будем добавлять в неё новые мазки ещё много‑много лет».

Мы прощались с друзьями у входа в ресторан – объятия, обещания скоро встретиться, тёплые слова, которые будто окутывали нас мягким светом в прохладный вечерний воздух. Лена в очередной раз воскликнула: «Вы просто обязаны устроить ещё один такой вечер!», а Макс, улыбаясь, добавил: «Только без моего позора на танцполе, ладно?» Все засмеялись, и это лёгкое, радостное настроение мы унесли с собой, когда сели в машину.

Артём включил негромкую музыку – ту самую, под которую мы танцевали. Я положила голову ему на плечо, чувствуя, как усталость дня смешивается с тёплым чувством удовлетворённости. Город проплывал за окном: огни витрин, редкие прохожие, силуэты деревьев. Всё казалось таким уютным, родным.

– Знаешь, – тихо сказал Артём, не отрывая взгляда от дороги, – сегодня был идеальный день.

– Согласна, – я сжала его руку. – Даже лучше, чем я представляла.

Дома мы не стали спешить. Сначала вместе убрали остатки праздничного ужина, переговариваясь шёпотом, будто боясь нарушить эту хрупкую тишину. Потом я налила нам по чашке травяного чая, и мы устроились на диване, завернувшись в один большой плед.

– Смотри, – я потянулась к окну, – звёзды сегодня такие яркие.

Он придвинулся ближе, обняв меня за плечи.

– Как в тот вечер, когда мы впервые вышли на балкон твоей квартиры.

Помнишь?

– Конечно. Ты тогда сказал, что звёзды – это бриллианты, которые небо забыло продать.

Мы рассмеялись, и этот смех, такой тёплый и родной, заполнил комнату.

Постепенно разговоры стали тише, слова – короче. Мы перебрались в спальню. Я заметила, как Артём аккуратно поставил мой портрет на тумбу у кровати – будто хотел, чтобы он был с нами этой ночью.

Он подошёл ко мне, провёл пальцами по щеке, задержался на губах.

– Ты невероятная, – прошептал.

Я потянулась к нему, целуя нежно, сначала едва касаясь, потом всё увереннее, чувствуя, как между нами нарастает тепло, как каждый поцелуй становится глубже, искреннее.

Мы легли в постель, и он притянул меня к себе, укрыв нас обоих одеялом. Я устроилась у него на груди, слушая размеренное биение его сердца. Его рука медленно гладила мою спину, рисуя невидимые узоры, а я перебирала пальцами пряди его волос.

– Спасибо за всё, – сказала я, поднимая голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

– За что? – улыбнулся он.

– За то, что ты есть. За то, что мы есть.

Он ответил поцелуем – долгим, неторопливым, в котором было всё: благодарность, любовь, обещание.

Я прижалась к нему ещё теснее, чувствуя, как растворяюсь в этом мгновении. В комнате было темно, лишь слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, рисуя на стене причудливые тени. Но мне не нужно было видеть – я чувствовала его каждой клеточкой, знала каждое движение, каждый вздох.

Его дыхание стало ровнее, медленнее. Я поняла, что он засыпает. Осторожно приподнялась, чтобы посмотреть на него: расслабленные черты лица, чуть приоткрытые губы, ресницы, отбрасывающие тени на щёки. В этот момент он казался таким беззащитным и таким любимым.

Я поцеловала его в висок, прошептала:

– Спокойной ночи, мой самый дорогой человек.

Он что‑то невнятно пробормотал в ответ, крепче прижимая меня к себе. И в этом объятии, в этом тепле, в этом спокойствии я почувствовала, как меня окутывает сон.

Последние мысли перед тем, как погрузиться в дрему, были о том, как же удивительно, что этот человек – мой. Что эти руки, это сердце, этот смех – всё это принадлежит мне, а я принадлежу ему.

И под мерное биение его сердца я уснула – счастливая, любимая, дома.

Я проснулась от нежного прикосновения к плечу. Ещё не открывая глаз, улыбнулась – только он умеет будить так, будто каждое утро дарит маленький праздник.

– Просыпайся, соня, – тихий голос Артёма прозвучал словно продолжение приятного сна.

Я приоткрыла глаза и тут же зажмурилась от мягкого утреннего света, пробивавшегося сквозь занавески. А потом увидела его: он сидел на краю кровати, улыбаясь так тепло, что внутри всё затрепетало. В руках – поднос с нашим любимым завтраком.

– Кофе и булочки? – проговорила я, потянувшись к нему.

– И немного волшебства, – он аккуратно поставил поднос на тумбочку рядом, а сам лёг рядом, подперев голову рукой. – С добрым утром, моя художница.

Я потянулась за кофе – аромат свежесваренного напитка тут же разбудил все чувства. Сделала маленький глоток, закрыла глаза от удовольствия.

– Ты просто волшебник. Как ты всегда угадываешь, что мне нужно?

– Это несложно, когда знаешь человека как самого себя, – он провёл пальцем по моей щеке. – Хотя, знаешь, каждый день я открываю в тебе что‑то новое.

Мы замолчали на мгновение, глядя друг на друга. В этих паузах всегда было столько невысказанного – любви, благодарности, восхищения.

– Вспомни, – вдруг сказал Артём, – как мы впервые завтракали вместе. Ты тогда так волновалась, что чуть не опрокинула чашку на мои документы.

Я рассмеялась:

– А ты вместо того, чтобы ругаться, сказал: Теперь это будет наша семейная традиция

– пятна на важных бумагах.

– И ведь правда стала традицией, – он подмигнул. – Помнишь, как мы переехали в эту квартиру? Ты сразу заявила, что одна из комнат будет твоей мастерской, и никакие возражения не принимались.

– А ты согласился без боя, – я нежно толкнула его плечом. – Потому что уже тогда понимал: моё творчество – это часть меня.

Он перевернулся на бок, лицом ко мне, и взял мою руку в свою.

– Я всегда знал: любить тебя – значит любить всё, что с тобой связано. Твои краски, твои холсты, твои безумные идеи в три часа ночи…

– …и мои опоздания, – добавила я с улыбкой.

– И твои опоздания, – серьёзно подтвердил он. – Потому что каждое твоё «я уже выезжаю» звучит как обещание чуда.

Мы снова замолчали, но тишина была наполненной – воспоминаниями, общими моментами, теми невидимыми нитями, что связали нас за эти восемь лет.

– Иногда мне кажется, – тихо сказала я, глядя в его глаза, – что эти годы пролетели как один день. Но в то же время я помню каждую мелочь: как ты держал меня за руку в тот первый раз, как мы вместе выбирали диван, как ты научился варить мой любимый кофе…

– А я помню, – перебил он, – как ты впервые назвала меня «мой», без фамилии, без имени – просто «мой». И как я тогда понял: это навсегда.

Я придвинулась ближе, уткнулась носом в его плечо.

– Как же быстро мы научились понимать друг друга без слов…

– Не быстро, – возразил он. – Постепенно. Шаг за шагом. Как художник пишет картину: сначала набросок, потом тени, потом блики… А в конце – та самая деталь, которая делает её живой.

– И какая же это деталь? – прошептала я.

– Вот эта, – он нежно коснулся моего лица, провёл пальцем по скуле, по губам. – То, как ты смотришь на меня.

То, как ты улыбаешься, когда думаешь, что я не вижу. То, как ты засыпаешь у меня на плече.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы – не от грусти, а от переполняющего чувства благодарности за этот момент, за эти восемь лет, за всё, что было и будет.

– Знаешь, – сказала я, взяв его руку и прижав к своей груди, – иногда я просыпаюсь и не могу поверить, что это всё – моя жизнь. Что ты – мой.

Он обнял меня, притянул к себе так крепко, что стало трудно дышать, но это было именно то, что нужно.

– Это наша жизнь, Катя. И она только начинается.

Мы лежали так ещё долго – не говоря ни слова, просто чувствуя друг друга, слушая дыхание, биение сердец. А за окном медленно пробуждался новый день, обещавший нам ещё тысячу таких моментов – тихих, тёплых, наших.

Я проводила Артёма до двери, поцеловала на прощание и ещё несколько секунд стояла, прижав ладонь к тёплому дереву, словно пытаясь удержать частичку его тепла. Потом глубоко вздохнула и вернулась в квартиру – в тишину, которая вдруг показалась непривычно густой.

Первым делом я подошла к окну. Увидела, как он выходит из подъезда, поправляет пиджак, бросает взгляд наверх – наверное, искал наши окна. Я невольно улыбнулась и чуть приподняла руку в немом приветствии, хотя он не мог меня увидеть.

Потом включила музыку – негромкую, джазовую, ту, что всегда настраивала меня на творческий лад. На кухне заварила себе зелёный чай с лимоном, налила в любимую керамическую кружку, которую Артём подарил мне на прошлый день рождения. На ней было написано: «Ты рисуешь мир ярче, чем он есть».

С кружкой в руках я прошла в мастерскую. Здесь пахло краской, льняным маслом и деревом – мой личный аромат счастья. Разложила на столе кисти, открыла тюбики с красками, разложила палитры. В углу стоял чистый холст – ждал своего часа.

Я начала с эскиза углём. Сначала – общие контуры, лёгкие штрихи, будто прощупывала образ. Потом стала прорисовывать детали: линию скул, изгиб губ, взгляд, в котором всегда столько тепла и нежности. Представляла, как Артём сидит напротив, улыбается, а я переношу эту улыбку на холст.

Время текло незаметно. Я то и дело поглядывала на часы – не потому, что волновалась, просто хотелось знать, когда он освободится. В голове уже рисовались картины нашего вечера: мы сидим на диване, он рассказывает о делах, я показываю ему набросок портрета, а потом мы вместе ужинаем при свечах…

Но когда стрелки приблизились к семи, я вдруг почувствовала, как в груди зарождается тревога. Артём всегда звонил, если задерживался. А сегодня – тишина.

Сначала я отмахнулась от беспокойства: наверняка совещание затянулось, или клиент оказался особенно требовательным. Но к восьми часам тревога превратилась в тяжёлый комок, который не давал сосредоточиться. Кисть в руке дрогнула, оставив ненужную черту на холсте.

Я отложила работу, подошла к телефону. Экран светился пустотой – ни сообщений, ни звонков. Набрала его номер. Гудки шли, но никто не отвечал. Попробовала ещё раз – тот же результат.

Сердце забилось чаще. Я прошлась по комнате, пытаясь унять нарастающую панику. «Спокойно, – говорила себе, – наверняка просто не слышит. В офисе шумно, или телефон в сумке».

Но внутренний голос не унимался: «А если что‑то случилось? А если он попал в аварию?»

Я села на диван, обхватив колени руками. В комнате становилось темнее, тени удлинялись, а тишина – всё громче. Включила лампу, но тёплый свет не принёс успокоения.

Снова взяла телефон, написала сообщение: «Всё в порядке? Перезвони, когда сможешь». Нажала «отправить» и уставилась на экран, будто могла силой мысли заставить его засветиться ответом.

Минуты тянулись бесконечно. Я то вставала, то садилась, подходила к окну, смотрела на улицу. Машины проезжали мимо, люди спешили домой, а моего самого родного человека всё не было.

Чтобы отвлечься, пошла на кухню, начала готовить ужин. Нарезала овощи, поставила греться сковороду, но движения были механическими. Мысли то и дело возвращались к нему.

А вдруг он забыл зарядить телефон? – думала я. – Или батарея села? Или… Нет, не надо „или“. Всё хорошо. Он просто задерживается.

Но тревога не отпускала. Я снова набрала его номер. Опять без ответа.

Время перевалило за девять. Я сидела за столом, не притронувшись к еде, и смотрела на пустую тарелку напротив. В голове крутились воспоминания: как мы смеялись за этим же столом вчера, как он держал меня за руку, как шептал: «Я люблю тебя» перед сном.

В какой‑то момент я не выдержала – слёзы покатились по щекам. Не от злости, не от обиды, а от страха. Страха потерять то, что стало смыслом моей жизни.

Я встала, подошла к нашей фотографии на полке. Мы на море, оба загорелые, смеёмся, а за спиной – бескрайний синий простор. «Вернись ко мне, – мысленно просила я. – Просто вернись, и всё будет хорошо».

Телефон лежал рядом, как молчаливый свидетель моего беспокойства. Я взяла его в руки, снова посмотрела на экран.

Ничего.

И тут, как будто в ответ на мои молитвы, раздался звонок. Я схватила трубку так резко, что чуть не уронила её.

– Артём?!

– Катя, прости, – его голос звучал устало, но так знакомо, так дорого. – У меня всё в порядке. Просто… Всё пошло не по плану.

– Где ты? – я едва сдерживала слёзы.

– Уже в машине, еду домой. Прости, что не отвечал – телефон разрядился, а я не заметил. Дела затянулись, потом пришлось решать ещё одну проблему… Катя, я так виноват.

– Просто приезжай, – прошептала я. —

Просто приезжай.

– Уже почти дома. Минут через десять буду.

Я положила трубку и глубоко вздохнула. Тревога медленно отступала, оставляя после себя странную пустоту и одновременно – огромное облегчение. Пошла в прихожую, стала ждать у двери. Когда услышала его шаги на лестнице, сердце снова заколотилось. Открыла дверь до того, как он подошёл.

Он стоял передо мной – усталый, немного взъерошенный, но живой, родной, мой. Не говоря ни слова, я шагнула к нему, обняла так крепко, как только могла. Он прижал меня к себе, поцеловал в макушку.

– Прости, – снова сказал он. – Я не хотел тебя пугать.

– Ничего, – я уткнулась носом в его плечо. – Главное, ты здесь.

Мы стояли так долго, не говоря ни слова. И в этом молчании было всё: и страх, и радость, и любовь, которая сильнее любых тревог.

Утро началось непривычно тихо. Артём ушёл на работу ещё до того, как я проснулась – на подушке лежала записка: «Прости, срочные дела. Вернусь, как смогу. Целую». Я провела пальцем по строчкам, мысленно представляя, как он писал это в полумраке спальни, стараясь не шуметь.

День тянулся медленно. Я прибралась в квартире, переставила вазы с сухоцветами, заварила чай с мятой. Движения были размеренными, но внутри всё равно жило тревожное ожидание – то самое, что появилось вчера вечером.

В полдень раздался звонок в дверь. На пороге стояла Лена – сияющая, с пакетом пирожных и бутылкой вина.

– Решила тебя навестить! – она чмокнула меня в щёку и прошла внутрь.

– Ты какая‑то задумчивая. Всё в порядке?

Я пожала плечами, разливая вино по бокалам.

– Да так… Артём вчера задержался допоздна. Не отвечал на звонки.

– Ой, мужчины, – Лена махнула рукой. – У них вечно «срочные дела». Мой Макс тоже вечно пропадает в своём гараже.

Мы сели на диван, укутавшись в плед. Лена достала блокнот, раскрыла его с торжественным видом:

– Смотри, я тут кое‑что задумала. Хочу открыть агентство недвижимости. Вот набросала бизнес‑план.

Она принялась увлечённо рассказывать: про потенциальных клиентов, про аренду офиса, про то, как будет оформлять визитки. Я слушала, искренне радуясь за подругу, но мысли то и дело возвращались к Артёму.

– А ты как? – вдруг спросила Лена, заметив мою рассеянность. – Над чем сейчас работаешь?

– Портрет Артёма, – я кивнула в сторону мастерской. – Хочу закончить к годовщине.

Лена встала, подошла к холсту. Долго рассматривала, потом обернулась с улыбкой:

– Катя, это потрясающе. Ты так точно передаёшь его взгляд… Будто он здесь, рядом.

Мы проговорили ещё пару часов. Лена показала мне эскизы логотипа для своего агентства, мы обсудили возможные названия, посмеялись над тем, как она пыталась договориться с арендодателем. Но когда часы показали пять вечера, она засобиралась домой:

– Надо успеть доделать пару дел. Спасибо за то, что выслушала!

Я закрыла за ней дверь и вдруг почувствовала, как тишина квартиры стала давящей. Время будто замедлилось. Я включила телевизор, но звук казался раздражающим – выключила. Взяла книгу, но строчки расплывались перед глазами.

Стрелки часов перевалили за восемь. Я достала телефон, набрала номер Артёма. Гудки… и тишина. Попробовала ещё раз. Снова без ответа.

Сердце сжалось. Вчерашнее беспокойство вернулось с новой силой. Я прошлась по комнате, сжимая телефон в руке. «Может, он в пробке? Или телефон опять разрядился?» – пыталась успокоить себя.

В девять вечера я позвонила в офис. Приятный женский голос ответил:

– Добрый вечер, компания «Арт‑Голд». Чем могу помочь?

– Здравствуйте, это Катя, жена Артёма.

Он ещё на работе?

– Нет, он ушёл около шести часов. Сказал, что у него важные дела.

Важные дела… – эхом отозвалось в голове. – Но куда?

Я опустилась на диван, обхватив колени руками. В комнате становилось темнее, тени удлинялись, а тревога разрасталась, заполняя всё пространство. Телефон лежал на коленях – холодный, молчаливый.

Попробовала написать сообщение: «Артём, где ты? Я переживаю». Нажала «отправить» и уставилась на экран. Две галочки загорелись почти сразу – значит, он получил. Но ответа не было.

Часы показывали одиннадцать. Я накрыла стол, приготовила его любимый чай, зажгла свечи – как будто это могло ускорить его возвращение. Но квартира оставалась пустой.

Наконец, не выдержав, я легла в постель. Одеяло казалось слишком тяжёлым, подушка – холодной. Я свернулась калачиком, прижав к груди его подушку, вдыхая едва уловимый запах его одеколона. «Пожалуйста, пусть с ним всё будет хорошо», – шептала я в темноте.

Сон пришёл неохотно, прерывистый, полный смутных образов. Я то просыпалась, проверяя телефон, то снова проваливалась в тяжёлую дремоту.

Проснулась я от звука ключей в двери. Резко села в постели – за окном едва серело. Часы показывали половину шестого утра.

В проёме двери появился Артём – усталый, с тёмными кругами под глазами, в помятом костюме.

– Ты где был?! – мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Он замер, глядя на меня. В его глазах читалась усталость, но не раскаяние.

– Катя, я…

– Я звонила тебе сто раз! – я вскочила с кровати, чувствуя, как внутри закипает обида. – В офисе сказали, ты ушёл в шесть! Где ты был?!

– Прости, – он провёл рукой по волосам. – Были переговоры. Потом… потом пришлось решать ещё один вопрос.

– Какой вопрос?! – я сжала кулаки. – Ты даже не предупредил! Я думала, с тобой что‑то случилось!

– Я не хотел тебя беспокоить, – его голос звучал ровно, почти холодно. – Это было важно.

– Важно?! – я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. – А я не важна? То, что я переживаю, не важно?

Он шагнул ко мне, попытался обнять, но я отстранилась.

– Катя, пожалуйста…

– Нет! – я отвернулась к окну, чтобы он не видел моих слёз. – Ты просто… ты просто не понимаешь. Когда ты не отвечаешь, когда пропадаешь, я чувствую себя… ненужной.

Тишина повисла между нами, тяжёлая, колючая. Я слышала его дыхание, чувствовала, как он стоит позади, но не оборачивалась.

– Я не хотел, чтобы ты переживала, – наконец произнёс он тихо. – Правда. Но это было… сложно объяснить.

– Тогда хотя бы позвонил! – я резко развернулась. – Хотя бы СМС отправил: «Катя, я задерживаюсь». Это ведь так просто!

Он опустил глаза, сжал кулаки. Я видела, как ему тяжело, но в тот момент мне было всё равно. Боль и страх, копившиеся за вечер, вырвались наружу.

– Катя, – он сделал шаг вперёд, осторожно взял меня за руки. – Прости меня. Я виноват. Я должен был предупредить. Но… я просто не подумал.

Его пальцы были холодными, но прикосновение согревало. Я смотрела на него – на усталое лицо, на тень раскаяния в глазах – и понимала, что люблю его. Но обида всё ещё жгла изнутри.

– Пообещай, что больше так не будешь, – прошептала я, чувствуя, как слёзы катятся по щекам.

– Обещаю, – он прижал меня к себе, крепко, до боли. – Прости. Я не хотел делать тебе больно.

Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая родной запах. Слезы текли, но постепенно напряжение отпускало.

– Просто… просто будь рядом, – прошептала я. – Даже если занят. Даже если устал. Просто дай знать, что ты здесь.

Он поцеловал меня , прижал ещё крепче.

– Я здесь. И всегда буду. Прости меня.

Мы стояли так долго, пока за окном не рассвело окончательно.И потом отправились отдыхать.

Я долго пыталась не замечать перемен. Говорила себе: «У него сложный проект», «Он устал», «Это временно». Но дни складывались в недели, а всё оставалось по‑прежнему. Артём приходил домой затемно – иногда в одиннадцать, иногда ближе к полуночи. А пару раз я проснулась от щелчка замка уже под утро, когда за окном едва серело.

Каждый вечер я садилась на диван, прислушивалась к звукам в подъезде, сжимала в руках телефон, набирала его номер – и снова слышала равнодушное: «Абонент недоступен». В такие моменты комната будто сжималась вокруг меня, а тишина становилась осязаемой, колючей. Сначала я находила оправдания. «У него важные переговоры», «Телефон разрядился», «Пробка на трассе».

Но однажды, возвращаясь с прогулки, я увидела их.

Они стояли у кафе через дорогу от его офиса. Артём и девушка в светлом пальто. Она смеялась, запрокидывая голову, а он смотрел на неё так… так, как когда‑то смотрел только на меня. В тот момент мир будто раскололся на две части: одна – где я ещё верила, другая – где уже знала правду.

Я спряталась за витрину магазина, чувствуя, как ледяные иголки пробегают по спине. Хотелось закричать, броситься к нему, потребовать объяснений. Но ноги не слушались. Я просто стояла и смотрела, как они садятся в такси, и машина увозит их куда‑то, куда мне нет доступа.

Дома я упала на кровать, зарылась лицом в подушку и наконец дала волю слезам. Они лились беззвучно, обжигая щёки, а в голове крутилось одно: «Почему? За что?»

Я вспоминала наши утра, его улыбку, когда он приносил кофе в постель, наши разговоры до рассвета, его обещания. «Я никогда тебя не предам», – говорил он, обнимая меня. А теперь эти слова звучали как насмешка.

Ночные часы тянулись бесконечно. Я то засыпала на несколько минут, то просыпалась от малейшего шороха. В голове роились мысли: «Как он мог? Разве я мало для него делала? Разве не была рядом в трудные времена?»

К утру я приняла решение. Больше не буду молчать. Не буду притворяться, что всё в порядке.

Когда Артём вошёл в квартиру, было уже светло. Он выглядел уставшим, но при виде меня в глазах мелькнуло что‑то вроде тревоги.

– Катя, ты почему не спишь? – спросил он, снимая пиджак.

Я встала с дивана, выпрямилась, сжала кулаки, чтобы не дрожали руки.

– Где ты был? – голос звучал твёрже, чем я ожидала.

– На работе, – он отвёл взгляд, начал расстёгивать рубашку. – Проект горит, пришлось задержаться.

– С кем ты был у кафе вчера вечером?

– я шагнула к нему. – С той девушкой в светлом пальто?

Он замер. Молчание длилось секунды, но для меня оно растянулось на вечность.

– Катя… – наконец произнёс он, но я перебила:

– Почему? – мой голос дрогнул. – Почему ты так поступаешь со мной? Что я сделала не так?

– Ты ни в чём не виновата, – он подошёл ближе, но я отступила.

– Тогда объясни! – крикнула я, и слёзы хлынули потоком. – Объясни, почему ты лжёшь, почему пропадаешь, почему смотришь на других так, как раньше смотрел только на меня!

Он опустил голову, провёл рукой по волосам.

– Я не хотел, чтобы ты узнала…

– Не хотел?! – я почувствовала, как внутри всё рвётся на части. – А я не хотела видеть тебя с ней! Не хотела чувствовать эту боль! Ты хоть понимаешь, что я каждую ночь жду тебя, слушаю шаги в подъезде, проверяю телефон, надеясь, что ты позвонишь?!

Он попытался обнять меня, но я оттолкнула его.

– Нет! Не трогай меня!

– Катя, пожалуйста, – его голос звучал глухо. – Я запутался. Это всё… это не то, что ты думаешь.

– А что я должна думать?! – я всхлипнула, вытирая слёзы. – Что ты любишь меня? Так докажи! Где твои доказательства, Артём? Где твои слова, твои обещания?

Он молчал. И это молчание было страшнее любых признаний.

– Уходи, – прошептала я, чувствуя, как силы покидают меня. – Просто уходи.

– Катя, я…

– Уходи! – крикнула я, и голос сорвался на рыдание.

Он постоял ещё секунду, потом молча собрал вещи, надел куртку. Дверь тихо щёлкнула, и я осталась одна.

Свалилась на пол, обхватила колени руками и наконец дала выход всему, что копилось внутри. Рыдания вырывались из груди, сотрясая всё тело. Я плакала о нас, о наших мечтах, о том доверии, которое он разрушил.

В какой‑то момент я поднялась, подошла к портрету, который так и стояла на мольберте. Его глаза на холсте смотрели на меня с прежней нежностью, но теперь это казалось насмешкой. Я взяла холст, хотела разбить, но остановилась. Вместо этого аккуратно сняла его, завернула в ткань и убрала в шкаф.

Потом села на подоконник, обхватив себя руками. За окном шёл дождь, капли стекали по стеклу, словно повторяя мой плач. Я смотрела на город, на людей, спешащих по своим делам, и думала: «Как жить дальше?»

Но где‑то глубоко внутри, сквозь боль и отчаяние, пробивалась мысль: «Я справлюсь. Потому что я больше не та Катя, которая ждёт у телефона. Я – та, кто заслуживает правды, уважения и настоящей любви».

Я не могла его забыть. Даже после всего, что было. Даже когда выгоняла его, пьяного, из квартиры – с дрожащими руками, с голосом, ломающимся от боли, но твёрдым: «Уходи. Я не хочу тебя видеть».

А потом – тишина. Долгая, гнетущая. Я пыталась жить дальше: разговаривала с друзьями, улыбалась, когда просили. Но внутри всё было выжжено. Каждое утро я просыпалась с мыслью: «А что, если он позвонит?» И каждый вечер ложилась с чувством, будто что‑то важное безвозвратно потеряно.

Однажды вечером раздался звонок. Макс. Его голос звучал глухо, непривычно сдержанно:

– Катя… Тебе нужно знать. Артём… Он умер.

Я замерла. В ушах зазвенело, мир на мгновение потемнел.

– Как?.. – прошептала я, не узнавая своего голоса.

– Врачи говорят – сердце не выдержало. Он принимал какие‑то таблетки… Его любовница, оказывается, давала ему стимуляторы. Долго. Никто не знал.

Слова падали, как камни. Я не могла вдохнуть.

– Когда?.. – только и смогла выдавить.

– Вчера. Я хотел сразу сказать, но… не знал, как.

Я положила трубку. Стояла посреди комнаты, и всё вокруг вдруг стало чужим, нереальным.

Меня нашли на полу. Соседи услышали странный звук, вызвали скорую. Я не помнила, как упала, как кричала, как билась в истерике. Всё смешалось: боль, шок, чувство вины, любовь, ненависть – всё разом.

В больнице дни тянулись как вязкий туман. Я лежала, глядя в потолок, не чувствуя ни голода, ни холода. Врачи говорили: «Психогенный шок», «Нужно время». Но время не лечило. Оно лишь растягивало муку.

Мне давали успокоительные, разговаривали с мягким сочувствием, но я не могла ответить. Всё, о чём я могла думать: «Он умер. И я не успела сказать ему… ничего не успела».

Когда меня выписали, я вернулась в квартиру, где каждый уголок напоминал о нём. Его запах ещё жил в подушке, его чашка стояла на полке, его портрет – тот самый, что я завернула в ткань, – ждал в шкафу.

Я не ела. Не спала. Просто бродила по комнатам, касаясь вещей, которые когда‑то были нашими.

Однажды ночью я села на пол перед зеркалом. В отражении – чужие глаза, пустые, потухшие. Я прошептала:

– Я хочу к нему. Хочу увидеть его. Хоть на миг.

Я прижимала её к лицу, закрывая глаза, и на секунду мне казалось, что он рядом, что вот‑вот я почувствую его дыхание на своей шее, его руки, обнимающие меня со спины. Его чашка стояла на полке – та самая, с чуть сколотым краем, которую он так любил. Я провела пальцем по трещинке, вспоминая, как он смеялся, говоря, что это «его личная особенность», как и все остальные его маленькие несовершенства, которые я обожала. В шкафу, завёрнутый в мягкую льняную ткань, ждал его портрет. Я не решалась достать его, боясь, что, увидев его лицо, окончательно потеряю связь с реальностью.

Я не ела. Не спала. Просто бродила по комнатам, касаясь вещей, которые когда‑то были нашими. Пальцы скользили по спинке дивана, где мы сидели, прижавшись друг к другу, по столешнице, на которой он рисовал мне сердечки зубочисткой, по клавишам пианино, на котором он играл только для меня. Каждый предмет хранил эхо его прикосновений, его смеха, его слов.

Однажды ночью я села на пол перед зеркалом. В отражении – чужие глаза, пустые, потухшие, словно две бездонные ямы, в которых больше не осталось ни света, ни надежды. Я долго смотрела на себя, пытаясь узнать ту девушку, которая когда‑то смеялась, мечтала, любила. Но её больше не было. Была только тень, блуждающая по квартире, наполненной воспоминаниями.

Я прошептала, и голос мой звучал как шелест сухих листьев:

– Я хочу к нему. Хочу увидеть его. Хоть на миг.

Слова полились сами, словно давно сдерживаемый поток, вырвавшийся на свободу:

– Артём, я так скучаю… Так невыносимо скучаю, что каждый вдох кажется предательством. Я не могу привыкнуть к тому, что тебя нет. Не могу смириться с этой пустотой, которая разъедает меня изнутри.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнули картины: его улыбка, когда он дарил мне цветы без повода; его взгляд, полный нежности, когда я рассказывала ему о своих мечтах; его руки, согревающие мои в холодные вечера.

– Я сходила с ума по тебе каждый день. По тому, как ты морщил нос, когда смеялся, как задумчиво крутил кольцо на пальце, когда думал о чём‑то важном. Я любила каждую твою привычку, каждую мелочь, которую другие могли бы назвать недостатками. Для меня они были совершенством.

Слезы катились по щекам, но я не пыталась их остановить. Они были частью этой боли, частью моей любви, которая не умерла, даже когда его не стало.

– Я так и не сказала тебе, как сильно ты изменил мою жизнь. Как благодаря тебе я научилась верить в чудеса, в то, что счастье – это не миф, а реальность, которую можно держать в руках. Ты был моим чудом, Артём. Моим самым большим, самым светлым чудом.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пытаясь хоть как‑то заземлиться, не раствориться в этом океане скорби.

– И я так и не простила тебя… За то, что ушёл. За то, что оставил меня одну в этом мире, где больше нет твоего смеха, твоего голоса, твоего тепла. Но знаешь что? Я прощаю тебя сейчас. Прощаю за всё. Потому что люблю. Люблю так сильно, что даже смерть не может этого изменить.

Я прижала ладонь к стеклу зеркала, словно пытаясь дотянуться до него, до той реальности, где он всё ещё существует.

– Если бы у меня был ещё один шанс, я бы сказала тебе это лично. Обняла бы тебя и прошептала на ухо, как сильно ты нужен мне. Как я благодарна за каждый миг, проведённый с тобой. Но даже если это только мои мысли, я хочу, чтобы ты знал: моя любовь к тебе – это единственное, что держит меня на плаву. И она будет жить, пока бьётся моё сердце.

– Я хочу к нему. Хочу увидеть его. Хоть на миг. И тогда я почувствовала.

Тень. Она появилась не сразу. Сначала – едва уловимое движение в углу, словно тень от шторы дрогнула не по ветру. Я замерла, вглядываясь в полумрак. Сердце билось ровно, будто заранее знало: это случится.

Потом – шёпот. Тихий, вкрадчивый, словно листья шелестели за окном. Я не могла разобрать слов, но чувствовала: они обращены ко мне. Проникали в сознание, как холодный туман сквозь щели в ставнях.

А затем – фигура. Она стояла у окна, размытая, но отчётливая. Контуры плавали в сумраке, то сгущаясь, то рассеиваясь, будто дым от погасшей свечи. Я не испугалась. Я ждала. Ждала столько ночей, что уже перестала считать.

– Ты можешь вернуть его?

– спросила я, не оборачиваясь. Голос звучал странно – глухо, словно доносился из-под толщи воды.

Тень молчала. Но я знала: она слышит. Чувствовала это каждой клеточкой тела – как холод, поднимающийся от пола, как давление в висках, как едва заметное дрожание воздуха.

– Если ты вернёшь его, я отдам всё, что у меня есть.

– Всё? – голос был низким, тягучим, как смола. Он обволакивал, проникал внутрь, оставляя липкий след.

– Да. Всё.

– Даже жизнь?

Я закрыла глаза. Внутри уже не осталось страха. Только боль – тупая, ноющая, ставшая за эти месяцы частью меня. И желание. Острое, как лезвие. Желание увидеть его ещё раз. Прикоснуться к его руке. Услышать смех. Вдохнуть запах его волос.

– Да.

Мы заключили сделку. Я не помню, как подписывала бумагу – её не было. Не было пера, чернил, стола. Но я чувствовала, как слова проникают в меня, впиваются в сознание, словно раскалённые иглы. Они ткали невидимую сеть, опутывали душу, превращая клятву в нерушимую цепь.

– Ты получишь его. Но только на один день. И когда он уйдёт, ты последуешь за ним.

Я кивнула. Горло сдавило, но я не могла – не хотела – говорить. Всё было решено.

– Когда? – наконец выдавила я, с трудом размыкая губы.

– Завтра. В полночь.

Комната вдруг наполнилась холодом. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной ручей, как волосы на затылке встали дыбом. Окно дрогнуло, будто от порыва ветра, но занавески остались неподвижны. Тень начала растворяться, таять в воздухе, оставляя после себя лишь едва уловимый запах тления.

Но теперь у меня был срок.

24 часа.

Я провела этот день странно спокойно. Убрала квартиру, вымыла полы, расставила цветы. Приготовила его любимый ужин – пасту с морепродуктами, как в тот вечер, когда мы впервые остались вдвоём.

Вечером я зажгла свечи. Надела то самое платье, в котором он впервые сказал мне:

«Ты – моя».

Часы тикали. Я смотрела на них, считая секунды.

Он появился в дверях. Такой же, как прежде. Улыбка, взгляд, запах его одеколона.

Я бросилась к нему, прижалась, чувствуя тепло его тела. Он обнял меня, и на мгновение мир снова стал правильным.

Он не ответил сразу. Только крепче прижал меня к себе, и я почувствовала, как его дыхание коснулось моих волос. Потом нежно поцеловал в макушку – легко, почти невесомо.

– Неважно, – тихо произнёс он.

– Теперь я здесь.

Я подняла голову, заглянула в его глаза. В них читалась усталость – глубокая, затаённая, – но вместе с тем и что‑то ещё… что‑то тёплое, родное.

– Прости меня, – выдохнула я, проводя пальцами по его щеке. – За то, что не смогла простить раньше. За то, что отталкивала, когда ты больше всего нуждался в поддержке.

Его взгляд смягчился. Он накрыл мою руку своей, прижимая к лицу.

– Ты не должна извиняться.

– Должна, – настаивала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. – Я была такой глупой… Думала, что молчание и гордость защитят меня. А на самом деле – только ранили нас обоих.

Он ничего не сказал, только притянул меня ближе, позволяя уткнуться в его грудь. Я слышала, как ровно бьётся его сердце – размеренно, успокаивающе.

—Я прощаю тебя, – прошептала я наконец. – Прощаю за всё. И хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Люблю так сильно, что даже страх кажется мелочью.

Мои пальцы запутались в его волосах, а губы нашли его губы – сначала робко, потом всё смелее, отдаваясь этому поцелую, как первому и последнему.

Он ответил – медленно, бережно, будто боялся, что я исчезну. Его руки скользили по моей спине, по плечам, по лицу – словно он пытался запомнить каждую черту, каждое прикосновение.

– Я тоже люблю тебя, – прошептал он, отрываясь на миг. – Больше, чем могу выразить словами.

Мы снова прижались друг к другу, и в этой тишине, в этом объятии всё стало на свои места. Больше не было ни обид, ни недосказанностей – только мы, только тепло его рук, только биение наших сердец, слившихся в едином ритме.

И в этот миг я поняла: вот оно – настоящее. Вот ради чего стоило ждать, страдать, прощать. Ради этого тепла. Ради этой любви.

Но я знала: это не навсегда.

Когда часы пробили три, он отстранился.

– Пора, – тихо сказал он.

– Нет! – я схватила его за руку.

– Останься!

– Нельзя, – он улыбнулся, но в глазах была печаль.– Ты знала условия.

Я заплакала. Он вытер мои слёзы пальцами, как делал всегда.

– Спасибо за этот день, – прошептал он.

– Я люблю тебя.

И исчез.

Я осталась одна. В тишине. В темноте. На рассвете я легла на диван, укрылась пледом, который он любил. Закрыла глаза.

Было не страшно. Только спокойно.

Последнее, что я почувствовала – тепло его руки, касающейся моей щеки. А потом – ничего.