Рифат Сунчелеев
Здравствуй, Карлыган

Глава 1

Рифат Сунчелеев Здравствуй, Карлыган

Во-первых строках..... Я – Риф Сунчали. Который? Всех не упомнишь. Из твоих. Постараюсь пояснить. Помнишь прислал тебе письмо Юнус немкай? С фронта. То письмо мулла Али прочитал вслух, мы все толпой слушали. Помню вот это: "ак канга басып карым, сени сагынган сайым». Вот и я надумал. Нас у тебя много. Ты у нас один. Хватит ли бумаги, если все будем писать? На сэкономленной нами за тысячу лет. Я уже зря потратил листок тетрадной бумаги. Надо было сообщить очень важное соседке Айше Вальшиной. Сказать ей через плетень духу не хватило. Вот и написал ей записку. Айша пошла с кувшином к Светлому ключу утром рано по воду. Я за нею Сивку напувать. Опять спасовал. Записку так и унес в кулаке.

Помнишь, как однажды, наши девки и молодухи пошли в рощу Мечетную по грибы? С нами бабка Мара, мол грибные места лучше знает. Фатах Плясай случайно тогда же в Мечетном, лыку на лапти драл. Вот с дуру Фатах и решил пошутить, крикнул из-за орешника: "Окружай!" Неуместная шутка, тем более помятуя недавний случай с дедушкой. Каукау в этой же Мечетной. Девушек и молодух как ветром листву сдуло, мигом на опушке очутились. Осмотрелись – все налицо, одной бабки Мары недостает. Ту Фатах обнаружил под кустом орешника. Лежит навзничь, тяжело дышит, но довольно бодро, даже храбро шепчет: "Я не боюсь". Вот и я теперь, не хуже бабки Мары, храбрый, письмо это тебе непременно вручу. Почему не почтой? Индекса твоего не знаю. Между прочим, хитро придумано с этим индексом, здорово помогает экономии бумаги. Не знаешь индекса – не пиши. Порядка в письме моем не предвидится. Голова не компьютер – не запрограммируешь, и не узнаешь, что после чего с полочек памяти соскочит.

1. Из Фрунзе в Казань

Вызвал меня Первый, чего не бывало. Знаю, что не на "ковер", я не из руководящих, пришел смело. Но на пороге кабинета застопорил именно из-за ковра: на полу ковер, а я в сапогах. А где тут разуваются?

– Проходи, Сунчелеев – приветливо позвал меня Мухтар Нургазиевич. И с ходу про дело – есть сигнал о непорядках в ПМУ. Мы решили включить тебя в состав ревкомиссии. Председатель комиссии вот т. Максутов. Знакомы? Прекрасно. Действуйте. Результат доложите – сделал пометку на листке календаря – тридцатого.

Сущность подобного сигнала вообще я знаю. Недавно, например, прочитал в Сов.Киргизии: «Указанные в заметке факты бесхозяйственности проверкой на месте подтвердились. Мелиоративное состояние значительной части орошаемых земель с-за им. Ярославского неудовлетворительно. Дренажная сеть не очищена. Гл.агроному с-за объявлен выговор. Начальник Чуйской ПМК строго предупрежден. На очистку дренажной сети поставлен экскаватор Э-606. В данное время мелиоративное состояние орошаемых земель значительно улучшилось. Первый секретарь Чуйского РК КП Киргизии Кожоев». Гром не грянет – Мужик не перекрестится. В первую очередь это касается Первого, который не раз объезжал поля; в райком поступает текущая информация, по особо важным мероприятиям даже ежедневная и, вдруг, сигнал. И тогда Э-606 выгоняют с запасного пути. Гл.бух. ПМУ т.Абдурахманов вручил ключ председателю рев.комиссии т.Максутову – опытному ст.бухгалтеру РУСХ:

– Пожалуйста, нам нечего скрывать.

Я взялся за техническую документацию. А третий член комиссии Закиров, инспектор РФО, за материальный склад. Кому охота лезть в неприятность? Хочется, чтобы все было благополучно и о том благополучно доложить в Райком партии. В первую очередь раскрываю папку плана на 1975 год. Читаю с самого начала: "…в целях наибольшей продуктивности каждого гектара пастбищ…" Это знакомо, перелистываю с десяток машинописных страниц до финансово-сметного расчета. Расчеты в отдельности на каждый совхоз, на площадь пастбищ данного совхоза на основе укрупненной калькуляции на гектар. Калькуляция утверждена вышестоящим ПМУ, приложена, единичные расценки строго соответствуют. В калькуляции значительную, вернее главную тяжесть принимает на себя демонтаж. Неприязнь к этому слову у меня со времен первых месяцев отечественной войны. Но заставляю себя мириться с ним: совхозы-то хозрасчетные, не допустят ненужных, непроизводительных затрат. Похоже, так оно и есть. В папке отчета за 75 год акты-процентовки на выполненные работы с подписями и печатями руководителей совхозов. Порядок!

В соответствии с разделением труда между членами комиссии, бухгалтерская документация меня не касается. Но должен проверить правильность оформления нарядов, закрытых на выполненные работы, для чего и взял одну бухгалтерскую папку у Максутова. К моему удовольствию, и в нарядах полный порядок: объем работ соответствует актам-процентовкам, расценки применены правильно, списание оборудования и стройматериалов соответствует нормативам. Лишь один у меня возник непрошенный вопрос: почему заработок постоянных, весь год проработавших рабочих меньше, чем у рабочих, проработавших только один месяц? Привлеченные стахановцы?

– Гаврилов – невольно я вслух прочитал фамилию высокопроизводительного рабочего.

– Это муж нашей технички – отозвался из-за моей спины гл.инженер Анаркулов.

–Что это насчет технички? – вмешалась, оказавшаяся тут же Гаврилова – перерасход веников или половых тряпок?

– Посмотрим, еще итог веников не подвели – нарочито серьезно поддержал я шутку.

– Пора прерываться на обед – сообщил Анаркулов – глядя на ручные часы – идемте!

В небольшой, соседней с бухгалтерией комнате уже накрыт стол, манит вкусный запах горячей шурпы с бараниной и свежих лепешек. Только взялись за ложки, в руках Анаркулова, в лучах солнца засверкала хрустальной чистотой бутылка «Столичной».

– Полагаю по стопочке не мешает перед обедом?

Ревкомиссия переглянулась:

– Возражений нет – уважающая себя ревизионная комиссия не может отказаться от чистосердечного угощения и осушила стопки до дна, не оставляя ни капельки «зла».

После сытного обеда, возможно с освеженной энергией под влиянием столичной, я взял на себя дополнительную нагрузку – глянул на взаиморасчеты ПМУ и совхозов через госбанк. Поручения на перечисления денег на стандартных бланках похожи между собой, как две капли воды, на всех пропись от руки «содержание пастбищ за квартал».

––

Помнишь, Карлыган, как дед Нужа у нас работал ночным уличным сторожем. По хозрасчету, по договору – кринка ржи с дыма. Не иначе как с дыма, дымишь в одну трубу или по-черному – сыпь одну кринку, в две тубы – две кринки. Нечего сыпать – не дыми. Справедливый, взаимовыгодный договор. Лучше не придумаешь. Дед Нужа честно зарабатывал хлеб насущный. Липовая колотушка Нужи по ночам пела то в Мордовском конце, то в Казачьем, то в центре села. Именно колотушка пела. Не шумела, не тарабанила, а пела колыбельную песню, не тревожила после дневного труда сон села, убаюкивала. Лишь однажды тихим августовским вечером дед Нужа не то, что оплошал, а нечистая его попутала: чутко прислушиваясь к тишине, отчасти любуясь многозвездным небом, не спеша прошел от Мордовского конца до Казачьего. Тем же манером вернулся с Казачьего на Мордовский и ахнул: мать честная! Жердяные ворота двора Ахметжана Шабай закупорены баней! той самой баней, маленькой, бревенчатой, что спокон веков, безотлучно стояла на задворках у самой речки, у куста бузины. Хорошо помнит дед, как вечером в эти самые Шабаевские жердяные ворота свободно вошла, пришедшая со стада Пестрянка Шабаевых. Глазам не верится, а пощупать было рисково: тут не обошлось без нечистой. Не стал тревожить никого. Глянул на минарет, стройный, безмятежный, возвышается над серыми соломенными крышами, как часовой на посту. Нечистая по части минарета. Нужа пошел на Казачий конец. На рассвете глянул еще раз: нет бани у Шабаевских ворот, она на прежнем месте у куста бузины. Тут деду Нуже пришла в голову ничем не подтвержденная догадка: это было дело рук парней-озорников. Энергии больше, чем расходуется на нелёгкий труд от зари до зари, есть запас и на ночь. А у Шабая четверо ядреных девок, наверно хоть одна из них заметила, как баня побывала у их ворот. В подрядном договоре, хотя и словесном, об этом монтаже и демонтаже бани не упомянуто. Совесть деда Нужи чиста.

––

А у ПМУ? Подрядный договор нечета договору деда Нужи, с печатями и подписями, правомочно хоть перед прокурором, хотя сходство немалое.

– В году четыре квартала?

– Ни дать, ни взять.

– Есть четыре кринки.

– Тут план по шерсти горит, а ты со своей кринкой. На! – подмахнул подпись, шлепнул печать.

Отложив конторские папки, я рейсовым автобусом приехал на водопойный пункт Шадымар, где, согласно наряду, работала бригада Гаврилова. Маторист при скважине старый знакомый Мадымаров. Поздоровались.

– Ты, поди, опять насчет Гармского водопровода? Повремени, не отбивай хлеб у меня.

Лет 15 назад на Канигутских пастбищах я предложил построить водопровод от родников Гарм и Канигутских с суммарным дебитом около 400м3 в сутки, протяженностью до 30 км. Но дело осталось неосуществленным. Не потому, что не было средств или не было расчета. Были и средства, и выгода, но не было единого хозяина. Впоследствии, на базе 3-х колхозов, организовался один совхоз Рават. Средств оказалось достаточно пробурить глубокую скважину и оборудовать глубинным насосом.

– Нанга каранг – пригласил меня к чаю Мадымаров – издали увидел гость идет, чайник поставил на эл.плитку. Вчера съездил домой солярку, свежие лепешки и свежие газеты за неделю привез.

Газеты читаю от названия до подписи редактора. Время есть. Пущу движок – качает. 10 кубов в день, полный резервуар. Напоят отару, опять качаю. Передвижная электростанция моя ПЭСкой называется, пенсионного возраста, покряхтывает, но тянет. Весной поднял насос, перебрал, почистил, прокладки заменил. Один, конечно. Нудная штука, бесконечная цепь. Дрр.Дрр.60м труб наверх, 60 обратно вниз.

Выпили по пиалке чая. Я успел выйти на Раватскую дорогу к вечернему автобусу. Поздно вечером приехал домой. Дома никого нет. На столе записка: «Папа, мы в кино, в холодильнике борщ». Согрел на плите, ужинаю.

– Папа, к телефону. Фрунзе – голос Виктора в открытое окно.

Телефон через три двора от нас на квартире у Саши Петриченко, брата моего зятя Виктора. Саша сам добился, чтобы ему поставили телефон. Он работает электриком при РЭС. Ни днем, ни ночью не знает покоя: звонят и звонят – у одного пробки перегорели, у другого утюг не включается, у третьего стиральная машинка барахлит. Сотни их, этих барахлящих в посёлке. Я не только дома не хочу телефона, но в свое время, будучи начальником райводхоза, и в конторе отключил телефон. Связь с райорганизациями живая, с областью обеспечивает радистка по 2 часа в неделю: «отклонений от графика нет» или «требуется то-то».

– Ты по свою волю влез в этот хомут? – спрашиваю Сашу.

– Конечно. Дополнительный паек сверх основного оклада.

– Папа, здравствуй – голос Валерия в трубке.

– Здравствуй. Все нормально?

– Да, только вот Зарема, как ненормальная, вырывает у меня из рук трубку.

– Здравствуй, папа! – голос Заремы – Договор наш в силе? На когда купить билеты в Казань? У меня отпуск с первого июня.

Раньше, до пенсии, у меня отпуска и по графику не получалось, а теперь можно и без графика. Только вот ревизия как бы не затянулась. Так. На Шадыманской скважине никакого демонтажа старого оборудования и монтажа нового не было. Не было там и бригады Гаврилова, наряд на выполненные, якобы, работы, списание материалов и оборудования фиктивны. Глав.буха и гл.инженера ПМУ я знаю давно. У того и другого семья, дети. Как же мне быть? «Если ты что-то стоишь, то лишь в своем народе» – сказал поэт Кубаныч. Да народ-то разнородный. Вот в чем беда. Как бывает на помощь тут-как-тут «маленький человечек». И подумал мое дело маленькое – докладную председателю комиссии, и моя миссия окончена. Сегодня двадцать восьмое.

– Бери билеты на второе. Я приеду к вам тридцатого или первого. Поездом до Куйбышева. Оттуда в Казань катером.

– Вот молодец. Ждем. До свидания.

-–Фрунзе–

Во Фрунзе приехал поездом, в 8 утра, первого июня. Квартира Сандлеров у Южных ворот столицы, километров в восьми от вокзала. Иду по ул.Советской. Час пик. Автобусы и троллейбусы навстречу мне переполненные идут, обгоняют полупустые. На автоостановках толпы народа. Немало и пешеходов, которых мысленно хвалю. Ведь многие по часу ждут автобуса, хотя у них путь всего 5 минут ходьбы. Вдоль тротуаров березы. Квартира Сандлеров на первом этаже большого многоэтажного дома. Окна на улицу, под окнами молодые деревца и цветы. Дома Зарема одна. Валерий на работе, дочь Марина в школе, десятилетний Саша в гостях у бабушки Эмилии Владимировны, проживающей по ул.50лет Октября.

– Ну, здравствуй. Билеты взяла на завтра. Сегодня я в отпуску, но надо еще съездить на объект. Ты искупайся, теплая вода есть. Сменное белье с собой есть? Хорошо. Продукты в холодильнике и в столе. Позавтракай и отдыхай. Я приеду примерно, к семи.

– Я тоже поеду с тобой.

– Вот хорошо! Но ты же ехал ночью, не спал.

– Ехал и спал. Хорошо насчет этого в поезде.

Зарема работает в дирекции от минводхоза. Сегодня ей надо быть на объекте на территории с-за «Пригородный». Приехали почти до объекта рейсовым автобусом, немного прошли пешком. Строится лотковый канал, берущий начало от небольшого водохранилища. Более километра лотков уже смонтированы. Идем вдоль канала. В одном месте канал пересекает узкую лощину, лотки там на высоких опорах. Подземные части опор покрыты изоляционной мастикой, ямки еще не засыпаны до оформления актов на скрытые виды работ. На двух крутых поворотах состыкованы лотки, перерубленные наискось. Зарема записала себе в блокнот. Трое рабочих кувалдой и кирками разбивают стенку ж\бетонного стандартного в\выпуска. Пояснили, что так приказал прораб. Вместо клапанного будет затвор скользящий. Зарема вздохнула, рабочим ни слова.

– Не знаю, как быть – говорит мне, когда немного отошли – я сама давно бы выбросила эти клапанные затворы, так называемые, Говорова, но не имею права, предусмотрены проектом.

– Да, прораб прав, у нас в Торт-Гульской системе больше половины затворов Говорова вышли из строя в первый год эксплуатации. Не надо быть инженером, чтобы понять, что мешок картошки легче везти на санках, чем тащить на плечах. Кроме того, при отложении небольшого слоя наносов перед затвором невозможно его открыть, в открытом положении шарнир быстро изнашивается от вибрации в текучей воде. Надо добиваться их замены скользящими затворами, оправдавшими себя, пожалуй, за сотню лет службы. Дальше на трассе подготовлена полка под лотки. Подошли три машины, груженные лотками и автокран. Из кабины автокрана вышел пожилой плотный мужчина, подошел к нам.

– Здравствуй, Зарема. Хвалю. Мне сказали, что ты в отпуску. Вот не принимают у меня готовые акты-процентовки за май, требуют акты на скрытые виды работ – вынул из планшетки несколько типографских, стандартных бланков актов, подал Зареме. Несколько актов Зарема подписала, подала прорабу, два неподписанных оставила.

– А те?

– Свинью подкладывать не в моей натуре. До отметки недобрал.

– Смотри сюда – взял горсть земли, помял в ладонях – где тут гипс? Чистый суглинок. Зачем один суглинок заменять таким же другим? Бригадир уже мне дельный совет дал. Пиши, говорит, наряд туда и обратно. Вот, мол, тебе досрочное выполнение, а нам легкий заработок. Поверь, Зарема, я этих грунтов повидал дай боже.

– Верю, но не мое это дело. Дадут геологи заключение, пожалуйста.

– К чертям ваших застраховщиков. Не затрудняйся с инструментальной проверкой, завтра полка будет на проектной – черкнул прораб записку. Подал ее шоферу уже разгруженной машины – Будешь ехать мимо, передай Пашке Юрченко. Знаешь же где он? Пусть немедленно гонит свой Э-34 сюда.

Мы с Заремой шли по трассе дальше, когда нас обогнал и остановился трудяга полевых дорог «Козлик». Водитель вышел, подошел к нам.

– Здравствуйте! – подал Зареме пучок пшеничных колосьев – цветет. Во-время и отлично цветет. Пока. Еще две-три недели такой суши и, считай, сгорит сто тонн пшеницы, хлеба. У самой воды, рядом с водохранилищем, под каналом.

– Из водохранилища вода подается на поливные земли. Здесь пока богара. Она рискует: может дать сто тонн зерна, может не вернуть семена. Канал будет готов к концу третьего квартала.

– В райкоме будет об этом разговор – сел за баранку и укатил.

– Диектор совхоза Пригородный – пояснила мне Зарема – У нас всегда так. Мы три года ютились в частной, сырой землянке. Воду за километр носили ведрами. Дождались, получили квартиру с удобствами, с холодной и горячей водой и начали жаловаться: почему двери плохо закрываются? откуда яма у самого подъезда? почему не убирают строительный мусор со двора?

Приехали домой вечером. Валерий что-то печатает на машинке. Он сотрудник газеты «Вечерний Фрунзе». Марина на кухне готовит ужин. Собака Бина сидит на подоконнике, печально смотрит на улицу, журится: разве это собачья жизнь – вот-вот крикнут «Бина,место!», загонят в угол прихожей, лишат последнего удовольствия – вида на улицу. В окно Бина увидела Сашу, радостно взвизгнула, спрыгнула навстречу к другу. Саша увёл Бину на прогулку.

– Мусор – напомнила Саше вслед Марина.

Саша вернулся, взял ведро с мусором. На площадке, за Г-образным домом стоят до полсотни ведер и корзин с мусором. На скамейке сидят старушки, одни с вязаньем, другие так, подростки гоняют мячь. Все они ожидают мусорку, которая подъезжает вечерами.

-–Куйбышев–

Оказывается, Зарема в Куйбышев дала телеграмму. На вокзале встретила нас незнакомая родня – Хлиуллины.

– Риф?! – полувопросительно окликнула меня пожилая женщина, похоже неуверенно узнавая.

– Роза? – догадался я. Двоюродная сестра. Мы с ней не виделись с апреля 41-ого. Тогда она была девчонкой, а теперь бабушка. Тут же поздоровался с нами бородатый молодой человек, похожий на молодого Карла Маркса – сын Розы Азат. Познакомились и с мужем Розы Абдуллой, коренастым мужиком.

Квартира Халиуллиных в восточном микрорайоне в пятом этаже большого дома у самого леса. Настоящий лес у самого города с миллионным населением! Зарема еще ни разу не видела настоящего леса, тем более Саша. Азат повел нас в лес. Идем по узкой, хорошо утоптанной траве под кронами дубов, липы, осины, вяза. Уже вечерняя прохлада. Приятный запах перегноя, сдобренный запахом липового цвета. Где-то то слева, то справа кукует кукушка, заливается соловей. И людей на тропах немало. Но следов загрязнения нет. Не видно ни свежих, ни ржавых консервных банок, бутылок не видно, даже обрывков бумаг.

Утром Абдулла, Роза и Азат ушли на работу. С работы, с ночной смены пришла Люся, жена Азата, худощавая как девочка, легкая в движениях. Вызвалась показать гостям город.

– Тебе же нужно отдыхать после ночной работы.

– Не отчего мне уставать, работаю на ЭВМ, никакой трудности. Идемте, прогуляемся.

Я прежний Самару городок помню хорошо…

Вот гремят по мостовой прочно ошинкованными колесами прочной телеги, поднимается с пристани ломовой извозчик со скоростью три версты в час, кричит на зазевавшегося пешехода: «Гей!Берегись! Алла сакласын, тарта сукмасын».По деревянной эстакаде на сваях от дебаркадера на берег и обратно движется цепь грузчиков. Туда не спеша, разминая плечи – успеется под груз, оттуда с тюками за спиной, на «козлах», почти рысцой – скорей освободиться от груза. Знаменитый тогда на всю Волгу богатырь дядя Леший, по-барски лежит в тени под навесом, он по мелочам не разменивается, его дело груз пудов на 15 до 20ти, одиночный, редкий. Отнесет куда надо, например, сразу на телегу ломового извозчика и опять на боковую, или неспеша пообедает, за раз каравай ржаного хлеба с луком, кувшин квасу выпьет.

Современный Куйбышев обычный современный город, от прогулки по городу по-стариковски, отказался. Остался отдыхать дома. Оставили мне, на всякий случай, ключ от квартиры. Вся глухая стена квартиры, от пола до потолка, занята полками с книгами. Каких только нет! Одной большой энциклопедии до 30 томов. Но читать охоты нет. Попался под руки альбом с фотокарточками. Раскрыл, заинтересовался. Фото дяди Заки, отца Розы: молодой, в кожанке и галифе, в сапогах с высокими голенищами, длинноволосый, вроде дьячка или «батька Махно». Раненный еще в Германскую войну, в гражданской он не участвовал, в какой-то должности служил при уездном исполкоме. Ладно, отдыхай, дядя. Дальше кто? Абдулла – солдат-пограничник на Дальнем Востоке. Абдулла – лейтенант-пограничник. Абдулла майор, военком Аркаданского района Саратовской области. Абдул с Розой молодожены. Групповой снимок. Кто такие? Переворачиваю карточку, читаю: по-русски,типографским шрифтом «г.Петровск,фотография Махотина,1911год» и арабским шрифтом: «Сунчали Закир Ахтям оглы,Рахимкул Махмут Зариф оглы, Барсеев Борис Иванович, Сунчали Араб, Рахимкулова Фатима, Барсеева Фатиха, Рифат Закир оглы». Вон, оказывается кто. Всех семерых знаю, а на фото незнакомые. Неужели это мои отец и мать такие молодые? Интересно, что тогда знал этот карапуз в турецкой феске с кисточкой? Я же это, выходит. Пытаюсь что-то выжать из памяти. Всплывает верхушка какой-то серой соломенной крыши и синее небо над крышей. Среди россыпи ярких и пылевидных звезд, одна хвостатая. Где это? Что под соломенной крышей и вокруг? Неизвестно, пусто. Еще раз рассматриваю фото. Трое молодых мужчин. Один в черкеске и папахе. Другой в долгополом татарском бешмете, в черной тюбетейке. Тонкие усики, вроде ржаных колосьев. Третий в пиджаке, без головного убора, волосы коротко острижены. Трое молодых женщин. А вот оно и знакомое: шнурок на ботинке мальчика, завязанный «бабочкой».

––

Мать вынула из сундука, подала мне ботинки.

– На-ка, надевай. Пощеголяй на празднике, подарок тебе от твоего кавказского братана, Махмуда – сама показала мне, как завязать шнурки «бабочкой».

Выбежал на улицу, а ноги в ботинках чувствуют себя неловко. Весенняя земля влажная, упругая и уже теплая. Благодать бегать по ней босиком. Снял ботинки, положил на завалинку. Пришли дружки соседи Халил Нужа, Кадир Мазун и Фатах Вальшин. Не удержался, похвастал:

– Вот, называются «ботинки». Подарок от кавказского братана. Хотите попробуйте, надевайте.

– У меня самого брат аж в Царицыне – отвернулся Фатах.

Кадир попробовал надеть. Не лезут. Ноги в цыпках, потолстели. Отложил. А Халиму как раз. Пошли в «чижика» играть. Чижик залетел в лужу. Доставать Халиму, топчется на берегу, поглядывая на ботинки.

– Лезь – кричу – в ботинках ничем не порежешься.

Полез Халим, вынес чижика из лужи.

– На Трещалке, поди, уже дикий лук есть – напомнил Кадир – Айдате, пока братва с Казачьего не нагрянула.

Халим скинул ботинки, а шнурки намокли, разбухли, не развязываются. Я пробовал развязать зубами, никак. Кадир догадался. Сбегал домой, принес швайку, развязал. У меня отпала охота на дикий лук. Дружки ушли, а я со своими ботинками сел на завалинку. Как же так? Мать же показала – потянул за кончик и развязался. Попросить, чтобы еще раз показала. Дундуком назовет. Не знаю уж сколько провозился, пробуя и так и эдак. Наконец, получилась «бабочка». Потянул за кончик – развязался. Еще раз. Порядок! «Баламадым,эльдырдым» – пропел я, довольный. Это не простое заключение – не завязал и сцепил – а гимн творческой победы. Впоследствии я не раз пробовал повторить эту песню, но не получалось. То ли песня та была неповторимо хороша, то ли у меня не было победы, достойной той песни.

––

Звонок, уже вернулись мои туристы. Открываю дверь – Света с Любой, дочь и племянница.

– Мы тоже в отпуску – пояснила Света – не с вами, в Карлыган едем – положила на стол свежие газе ты.

На первой странице областной газеты фото пожилой женщины при орденах. Не новость, но женщина, кажется, знакомая. Заголовок заметки: «Лейтенант медицинской службы». Читаю: «Александра Григорьевна приехала в одну из западных погранзастав почти девчонкой… – Шура Быкова. Она в Куйбышеве. Хотя фамилия другая – Хомутова. Но это она, Шура. Не упустить возможность, надо повидаться с ней. В «горсправке» узнал домашний адрес. В доме на улице вокзальной позвонил в квартиру, согласно полученному адресу. Тишина.

– Черновы уехали в Бузулук к родственникам – сказала проходившая мимо женщина.

– Хомутова Александра Григорьевна разве не здесь…?

– Мать Черновых? Уехала в Николаев к сестре.

– Не знаете, как зовут ее сестру?

– Откуда мне знать? – было ушла, но остановилась – Я знаю имя ее другой сестры – Валентина. Она живет в селе Воскресенском. Это на полпути в Ново-Куйбышев. Ветеринаршей она там.

Я на автобусе приехал в село Воскресенское. Ветеринарный пункт искать не надо, заметен по коновязи и запаху креолина. Двери бревенчатой избы открыты, но никого в избе нет. Заросший бурьяном двор тоже пуст. За двором картошник, оттуда к задней калитке идет старушка.

– Здравствуй, Валя!

– Господи! Никак Риф? Ну, конечно. Здравствуй – поцеловала меня в щеку – Откуда ты? Как меня нашел? Постой тут, я сейчас – бросила тяпку и пошла в избу, вернулась с узелком – сядем, давай, тут, под березой, на травке – мигом «накрыла стол: хлеб, сливочное масло, зеленый лук, бутылек – спирт, разведенный в меру – пояснила, разливая в два стакана – Со встречей – выпили. закусили – Вот куда мы забрались. Первая из нас приехала в Куйбышев Вера наша. По направлению из техникума, на стройку. Потом мы с Афанасьевым. Ну да, ты его ни разу не видел. Ветврачом служил в армии, еще до войны. Демобилизовался без руки. Нет его, тут похоронили. В совхозе был ветврачом. При нем и я кое-чему по этой части научилась. Вот и продолжаю его работу. Путевку вот совхоз дал в Крым. На пенсию давно пора, да вот стаж дорабатываю. Документов не хватает. Господи! Да разве мы про документы когда думали? Работали и работали. Вот буду в Крыму к Пантюше зайду за документом. Пантюша же председателем колхоза был, когда я работала в Желябовке. Пантелей Васильевич уже со всеми рассчитался. Похоронили его в позапрошлом.

– Господи. Подбирается незваная. Помянем Пантюшу.

Помянули стограммами.

– Шура демобилизовалась в пятьдесят седьмом. С мужем разошлась в Керчи. С дочерью приехала сюда. Устроилась на работу в больнице. Потом и отец с матерью приехали из Альмы. Хату построили гуртом, да жить в ней не пришлось. Похоронили папу, потом маму на девятом десятке. Шура и Вера со своими семьями получили квартиры в Куйбышеве, а мои сын и дочь в Ново-Куйбышеве, на заводе работают. А я уж к ним не хочу, привыкла тут.

К Халиуллиным я вернулся поздно вечером. Зарема с Сашей и Люсей тоже прошатались по городу почти весь день. На другой день Зарема с Сашей пошли провожать Свету с Любой на пристань. Света с Любой катером поедут по Волге вниз до Вольска, оттуда в Карлыган.

-–Тольятти–

Я приехал в Тольятти, где, насколько я знаю, работает на автовазе немало карлыганцев. Кто именно точно не знаю, но у меня есть адрес Володи Быченкова, с которым встречался в Киргизии. Квадратные кварталы Тольятти похожи между собой как близнецы, но квартиру Быченковых на ул.Разина нашел без труда. Володя и его жена Нина на работе, дома оказались младшая сестра Володи и шестилетняя дочь Юля. Юля вызвалась показать мне город, но,не задерживаясь в городе, мы с ней спустились к Волге. Подпертая плотиной, Волга здесь так разлилась широко, что правый берег теряется вдали, в мареве. На этом берегу строятся портовые сооружения, плавучий пневматический копер забивает под воду ж\бетонные сваи. «Ставрополь, Ставрополь» – мне кажется копер твердит без конца через равные промежутки. Ищет копер, пытается найти, затонувший здесь бревенчатый приволжский городишко. На обратном пути от Волги до города на широком массиве, где множество котлованов и траншей под застройку новых кварталов есть еще трава и полевые цветы. Юля нарвала колокольчиков и бело-желтых ромашек и в городе так гордо пронесла свой букет мимо продавщицы цветов, что та добро усмехнулась ей вслед. Вечером к Володе пришли четверо парней карлыганцев. Разные, но одинаково крепко сложенные, мне они не знакомы, здороваясь поясняют:

–Внук Тирая Немазал, внук Наемщика из Мазунов, правнук Абдула Ташкент.

Как уж заведено, выпили по стопке водки, допоздна просидели, вспоминая про многих.

Утром Володя и Нина повели меня на завод. Проходная завода всасывает и всасывает жгут рабочего люда. Иду и я в кругу земляков. В руках у одних пропуска, у других нет. Но стоящая при входе девушка пропусков не проверяет, с некоторыми здоровается, некоторым отвечает кивком головы, кое с кем перекинется несколькими словами, всех провожает глазами.

– А вы, папаша?

Это, конечно, касается меня. Выдвигаюсь из плотного жгута, чтобы моргать глазами. Неловко. Говорил же Володе, что надо пропуск оформить, на то и паспорт с собой взял. Пробую шутить:

– Мне бы "ладу" за наличные.

– Вчера пенсию получил?

– Ну, ладно, подожду, пока цена на "ладу" приблизится к моей пенсии.

Похоже, ребята кое-что пояснили девушке, она кивком головы показала мне на вход. Прошли с Володей в диспетчерскую, где он работает. Диспетчерская снабжает линию деталями.

– Что прибыло? – спрашивает Володя у девушки за столом.

Одесса, Горький, Рига – перечислила та несколько городов, даже несколько зарубежных – от Харькова телеграмма.

– Как дышим? – обращается Володя к другой.

Девушка, не снимая наушников, подала Володе листок с рядами многозначных цифр. Сама продолжает писать на другом листе другие цифры.

– На исходе – сказал молодой мужчина за третьим столом и подал Володе так же лист с рядами цифр.

– Пошли сюда – Позвал меня Володя и привел меня к бесконечной цепи, медленно движущейся – Пройди по линии и приходи в диспетчерскую. Я буду там.

Стараясь, как бы кому не помешать, и как бы не оказаться на пути снующих там и здесь автокаров, иду по проходу между столами, ящиками и контейнерами, наблюдая, как голая рама шасси одевается, обрастает все новыми деталями. Движутся машина за машиной впритык. Рабочие с обеих сторон линии, мужчины и женщины, молодые, старых не видно. Работают, кажется, без напряжения. Вот четверо рабочих, кажется делают одно и то же, но и это одно и то же у каждого только свое: один закручивает электроключем гайки только правого переднего колеса, другой – переднего левого, третий заднего правого, четвертый заднего левого. К ним подошла уже следующая машина и все повторяется. Дальше один вставляет на место только ветровое стекло. Девушки, одна с оной стороны, другая с другой, вставляют только уплотнительные реины. Делается все спокойно, без суеты, без напряжения. Но и беспрерывно, ни минуты отвлечения. Отвлечение тут невозможно. Лозунг: «работать без отстающих» выглядел бы здесь иронией. И нет его здесь, этого лозунга. А личная пятилетка за четыре года? В чьем календаре сентябрь в мае? Секунда в секунду за конвейером, ни секунды не отставая, ни секунды опережения. Выдержал бы я такую вахту? Не теперь, а когда был не старше сорока? Не выдержал бы. Выдержал бы куда большую физическую нагрузку, но не этот режим в тисках времени. Может быть постепенно приспособился бы. Человек ко всему приспосабливается. При необходимости.

С конвейера сходит машина за машиной, уже заправленные горючим. За руль садятся больше женщины, мало мужчин, включают зажигание, отгоняют часть машин на испытательный полигон, часть прямо на железнодорожные платформы. С земляками я попрощался, не отрывая их от рабочего места, вышел за ворота, вздохнул и зашагал в Куйбышев. С удовольствием пешком прошел до речки Сок. Тут сел в автобус, время уже около семи часов вечера.

-–Казань–

В Казань приехали на «метеоре». Квартира Ломовых на ул.Журналистов на замке.

– Нежданный гость хуже татарина – заметила Зарема.

– А можно быть хуже самих себя?

– Очень просто: по стопке у каждой родни, и готово.

Уже было собрались к другой родне, когда к подъезду подкатил белый «Москвич». Ломовы. Мы с Борисом отогнали машину в гараж, за город. Там гаражный городок. Гараж Ломовых бетонный, с ремонтной ямой, с полками для инструментов, с рабочим верстаком.

– Домой отсюда всего 20 минут ходьбы – говорит Борис на обратном пути – у нас удачное место с гаражем. У наших Зингеров хуже дело. Гараж за 15 километров от дома. С гаража домой километров 5 пешком и автобусом.

– Зачем тогда личная машина?

– На дачу ездить по выходным. Мне на работу недалеко. 5 минут ходьбы до нашего КВВУ, а Земфире до центральной поликлиник и далеко – то на автобусе, то на «скорой».

Борис майор инженерных войск, преподаватель высшего военного училища. Земфира хирург. Домой пришли верно за 20 минут. Земфира с Заремой уже сделали пельмени. Только сели ужинать, зазвонил телефон. Трубку взяла Земфира. Она всегда говорит тихо, как при спящем ребенке.

– Дорожное происшествие – пояснила нам – привезли троих в тяжелом состоянии. Сегодня уже третий случай и все три дорожные. Ужинайте. За мной сейчас приедут.. Завтра будем у Аси

У подъезда засигналила машина. Земфира уехала. Отец и мать Земфиры, дядя Муффизал и тетя Нафиса, пенсионеры, они на даче, с ними там младший Ломов Андрей и гости из Хабаровска – сестра Бориса Маргарита, ее муж Юрий и дочь Галя.

После ужина за разговорами, за телевизором сидели долго. Земфира не вернулась. Легли спать. За полночь я услышал, как вернулась Земфира. Кажется, поела на кухне и пошла в свою спальню.

На следующий день, в субботу на даче у Зингеров, далеко за городом, над Волгой собралось родни до полсотни душ. Двоюродные, троюродные. Повод для встречи между собой – именины Аси. Ночевать мы пришли на дачу Надеевых, что километров в шести от дачи Зингеров. Все же хозяев дачи нужно представить. Зингер Зарема мне двоюродная сестра, преподаватель английского языка в КВВУ. Ее муж Иосиф врач.

Надеев Камил мне двоюродный брат, инвалид отечественной войны, бывший сапожник, а теперь пенсионер. Его жена Роза работница химзавода, их дочь Лиля техник-конструктор на авиастроительном, сын Ринат девятиклассник. Дача Надеевых ухожена лучше, поспела клубника. В Казань вернулись автобусом, как и условились, к младшей сестре Камила Гале на Левобулачную. Галя работает на почте, но в данное время в декретном, с грудным ребенком. Муж ее, Шамиль, зубной техник, сегодня дома. Шамиль вызвался побыть дома с ребенком, чтобы Галя хоть часа два-три прошлась с нами по городу. Поднялись на Кремлевскую площадь, где разрывает колючую проволоку богатырь Муса Жалиль. Совсем не тот Муса, которого я знал худощавым парнишкой. Рядом исторический музей. Открыт. Зарема хочет посмотреть. Я никогда не бывал в музеях. Ну что там кроме старья? Тишина. Редкие посетители бесшумно проходят от экспоната к экспонату, изредка переговариваясь шепотом. Я остановился у домашнего ткацкого станка. Мне кажется, что он ожил. Не верится, но явно слышу: тук-тук-дринь, тук-тук-дринь. И явно слышу голос отца.

––

– Двухлемешной? Сакский? Неужто Сивку продать?

За станком мать молча ткет: тук-тук-дрин. На столе, воткнутая в горшок с песком, тихо потрескивая, горит лучинка. Свет колеблется, на бревенчатой стене тень от хомута и постромок, висящих на колу. Отец за столом зашивает порванную хомутину. Это он матери задал вопросы, но мать молчит. Младшая сестра матери, Зифа, соломой затопила печь. Почуяв тепло, где-то за печкой запел сверчок. Вслед за сверчком тихо запел и отец: «Карлыган, Карлыган, атын сатып, арба алам».

Мать усмехнулась:

– Никак договорились с Шабаем? Али давеча тоже про то же спел.

– Неужто? Может и вправду договоримся?

– То-то ж. И Хоснюк Седой согласен.

––

Зарема потянула меня за рукав, шепчет:

– Идем, там дедушка Ризван.

Под стеклянной крышкой ящика групповое фото. Впереди на полу сидят на корточках, даже некоторые лежат, облокотившись, в центре сидят на скамейке, сзади стоят, больше молодые парни, только среди сидящих несколько пожилых и нарком просвещения Луночарский. Это он среди студентов ТКУ(Татарского Коммунистического Университета). Среди стоящих позади студентов молодой Ризван Абдурахманов.

Глава 2

…Прибежал к нам босой белобрысый мальчик:

– Закир абы, на ярмарку собираетесь?

– Да. А что?

– Подводой?

– Да. А что?

– Папа очень тебя просит заехать и захватить на ярмарку шкафы и сундуки на продажу.

– Передай, Ризван, Халилу, что утром непременно заедем, заберем и шкафы, и сундуки.

На ярмарку едут многие. Едет и сосед наш справа Али Нужа, Хоснюк Седой с Верхнего Курмыша. Мы выехали пораньше, заехали к Абдурахмановым. По соседству с ними двор Рахимкуловых и Зарифа – нашей родни. Пока Абдурахмановы грузились, мы с отцом зашли к Рахимкуловым. Зариф белобородый, худой, сутуловатый старик.

– Вот так и живем – сказал он отцу – не шибко, ни валко. Каждым вздохом ближе к прадедам.

Он, наверное, скоро помрет – подумал я – но тут из-под белых, мохнатых бровей Зарифа глянули на меня ясные, с веселой искоркой глаза, и я передумал – хитрый старик, и не думает помирать. Тетя Зарифа, старшая сестра отца, упрекнула своего брата:

– Что же Араба не везешь на ярмарку? Проветрил бы хоть раз в году.

– Она у нас в избе не киснет. Каждый день на ветру.

– Как там бабушка?

– Жива-здорова. Из колодца воду не хочет пить, с большим кувшином на лямках на Светлый ключ по воду ходит.

Я догадался, о чем речь, спросил тетю:

– Бабушка Мара и тебе бабушка?

Тетя засмеялась, взяла меня за руку.

– Идем, малиной тебя угощу – зашли в палисадник, где малина поспела – наш род с Кавказа, с речки Сунча. Оттого мы и Сунчали – сказала тетя. Я рот раскрыл и про малину забыл – и с Дона. Сунчали женился в станице Устьмедведецкой. Бабушка точно не знает, маленькая еще была, но полагает, что там. Сунчали в Карлыган пришел без жены, с девчушкой, с той самой Марой. Карлыган тогда не такой был как теперь. Лес там был. Жил там народ всякий, больше в землянках: татары-мещеряки, мордва, беглых русских немало было. Лес уж потом расчистили. Половина Карлыгана, еще при моей памяти, была мордовская. Мордва недавно переселилась за Ендовище и деревню свою назвала Новым Карлыганом. А старший наш, Махмуд, тот на старую родину подался, женился там. Дай Бог им здоровья.

– Риф! – окликнул меня отец – Поехали.

По дороге на Ольшанку растянулся обоз. То взбирается на увал, то спускается в низину. То с лева стеной дубовый лес, справа слегка волнуется рожь, то справа березовая роща, а слева яровые. Леса и поля здесь Аносовские и Найденовские. На одних возах горой горшки, на других новенькие бочки, бочонки, кадки на ивовых обручах, на третьих в рогожных кулях древесный кузнечный уголь. Телеги ребристые, телеги бестарки для зерна. Камса, грабли, граблицы, вилы-тройчатки, березовые и липовые лопаты. Деготь в бочках. Сбруя всякая. Неохотно плетутся за возами коровы, бычки, козы. Во многих возах празднично одетые женщины то рядом со своими огурцами в мешках, с малосольными в кадках, то с гусями и курами в плетенках. Или с визжащими в мешках поросятами. Мужики группами идут по обочине. Перед мостом через Узу обоз остановился.

– В чем задержка? – кричат задние.

– Абдул Нужа коню ногу сломал – по цепочке приходит спереди ответ.

– А где же у Абдула гляделки были?

– Так на этом мосту черт ногу свернет.

– Ох уж эта Ольшанка. Лодырь на лодыре. Не то что мост починить, и крыши у них на избах ребра повыставили.

– Вроде наших, Карлыганских, хотя мы, вроде бы, из работящих.

– Да оно же само собой. Кому охота в ненастье на крышу лезть? В ведро и так не капает.

– А все же, как ни говори, а мост Ольшанка починить должна. На Ольшанской земле мост.

– И вовсе ольшанская земля по ту сторону Узы. По эту – Найденовская. Но зачем Ольшанцам в эту сторону ездить?

– Найденевы да Анисовы в Пензе да в Саратове. А то вовсе в Петербурге. Как не крути мужику тут ездить.

Обоз тронулся – Абдул Нужа откатил свою телегу на обочину. Конь его прокондыбал на трех ногах за телегой.

– Считай алаша кулес. Ты уж, односум, приреж его на мясо, с руками оторвут.

– А сам кобыле под хвост?

– Это уж так, мужику без тягла окромя некуда.

Больше проезжают мимо молча – ни к чему на рану соль сыпать. Одни лошади заходят на мост с опаской, похрапывая и косясь на воду, другие смелее – не такое видали на разных дорогах. Трава с лугов за Узой скошена, убрана. Только на узком длинном болоте-старище сочно зеленая рогоза и осока.

– Куда вы, куда? – басистый вопрос гостям из осоки.

– Ряба, ряба – обозвал кого-то другой голос.

– А ты какова? А ты какова? – другой голос.

– И туды хорошо, и сюды хорошо – запели голоса помоложе.

На ровном, широком лугу растет лес вздернутых оглоблей, в лесу ровный гул. Ярмарка вроде в крепости из телег, ощетинившихся вздернутыми оглоблями. Войдешь в крепость, и ровный до этого гул расщепляется на составные части – разноязычный говор, визг поросят.

– Стучи, кума, смелее. Это не мокитра, а колокол с обалихиной церкви.

– И правда добрые, грех охаять. Почем?

– Баш на баш, как спокон веков.

– Окстись, борода. Чай нынче Троица. На спаса баш на баш будешь торговать. У меня яйца и гуси.

– Насчет яйцев у тебя, кума, сомневаюсь, а гуся давай, сторгуемся.

Гора горшков, макитр, кринок, кувшинов. Представляю, какую большую стаю гусей погонит с ярмарки горшечник домой. Пестрая толпа медленно течет, кружится, просачивается между наскоро сколоченными дощато-жердяными навесами, ларьками, лавками, прилавками, длинными столами харчевни. Над кострами прямо вверх вьются голубоватые, прозрачные столбы дыма. В больших котлах что-то варится. Рядом на столбах с перекладинами висят только что освеженные бараньи и бычьи туши. За прилавком ларька женщина в белой кофте с вышитыми на рукавах васильками не то молится, не то поет:

– Ось Христина! Щсь калачи полтавски с Лопатина.

К прилавку с пышными, румяными калачами подходит мужик с кудрявой, черной бородой в синей рубахе с воротом, расстегнутым до пупа.

– Дядечка, душа вылетит – мило улыбается ему продавщица калачей – Чи нехай вылетае, бисова.

– Калача душа желает. Подай целый – шарит в глубоком кармане штанов.

– Душа нараспашку, а гроши добро заховав.

– Штаны дуже широки, с достатку сшиты.

– Куцы, бо матерьялу не достало? Кушай на здоровье, дядечка – провожает, возможно, первого купца.

Другой чернобородый мужик, ростом повыше, поздоровался с отцом, подал мне руку. Так и познакомился с дедушкой Ибрагимом, отцом моей матери. Знаю, что он вместе со старшим сыном Заки работает на суконной фабрике Добродеевых, где-то дальше, за Суляевкой. Вместе с дедушкой мальчик моих лет Назиф, сын дяди Нурали и девочка Сайда, дочь сестры моей матери.

– Ну как с плугом? Не раздумали?

– Нет, договор окончательный. Хоснюк с Али пошли приценится. Иду и я.

– Я вот приготовил малость, держи – дедушка дал отцу сколько-то денег – срок не назначаю, по возможности.

Подошли все вместе к карусели. Верх карусели полотняный, по краям верха навешены мелкие погремушки. Кони, запряженные в тарантасы на весу, идут вкруговую, одна упряж за другой. На скамейке у центрального столба сидят наши карлыганцы. Фатих Маркитан наяривает на саратовской гармошке с колокольчиками, а слепой Фатах пиликает на скрипке. Гармошка Фатиха мне понятна, несмелая скрипка кажется сбоку припека. Тут у карусели и Тутаркин с дочкой Настей. И нас устроили прокатиться, мы с Назифом на конях, а Настя с Сайдой в таратайке. На ярмарке мы купили плуг двухлемешной, сакский. В складчину, на три двора.

Домой с ярмарки мы ехали через Лопатино, волостное село, откуда, по прежней договоренности, должны везти в Карлыган межевого со всем его инструментом. Груз небольшой – два ящичка, треножник и рейка. Межевой, Иван Иванович, молодой, с темно-русыми усиками. По пути он рассказал, что на Карлыганских полях он будет отрубать участки под хутора всем желающим за плату. И еще договорились: отец на своей подводе будет возить межевого на работу, сам будет помогать в работе в чем нужно и жить Иван Иванович может в нашей избе, если, конечно, наша изба окажется подходящей. Изба нам летом не нужна, иногда и ночью в поле, а по ночам спим во дворе, если дождь, то под навесом. Мать с Зифой в избе ошпарили бревенчатые стены кипятком, поскребли, помыли полы и потолок. Но межевой жить в избе не захотел, занес в избу свой инструмент.

Изба наша для жилья вообще-то удобная – небольшие сенцы под навесом на земляном полу. Слева, как зайдешь, русская печь с печурками на боку, где зимой сушатся валенки, лапти и пеленки. Справа в стену вбиты несколько колышков, на которые вешается сбруя: хомуты, постромки и прочее, и зимняя одежда. Вдоль всей правой, глухой стены дощатые нары, которые зимой служат и кроватями. Под нарами сундук и несколько ларьков для всякой надобности. Два окна в передней стене и одно перед печью, потому что вся левая часть избы перед печью, отгорожена дощатой перегородкой, только вход туда оставлен. У перегородки ткацкий станок, стоящий там все время и в работе бывает только зимой. Между станком и нарами стол и табуретки. Под полом небольшой погреб для небольшого запаса картошки. Вблизи станка на крюке, вбитом в матицу потолка, висит зыбка почти постоянно, потому что не успевает ее освободить один, как появляется новорожденный сменщик, обычно в бане, так же как появился, говорят, и я. Баня наша сразу за избой. Баня наша бревенчатая, размером в кубическую сажень, топится по-черному. От избы до бани короткая невысокая плетень, обеспечивающая визуальную связь со двором Вальшиных. Такая же плетень по правую сторону двора, обеспечивающая связь со двором правого соседа – Али Нужи. По задней стороне двора плетень высотой в сажень. К половине заднего плетня пристроен навес на столбах под соломенной крышей. Летом навес открытый, а зимой утепляется дополнительными стенками из соломы и жердей, под конюшню и хлев. Также под навесом стоит столярный верстак со столярным инструментом в ящике. Отец изредка столярничает, когда требуется сделать для себя. Межевой сам смастерил себе кровать рядом со столярным верстаком и устроился там.

– А харчится как будешь, барин? – спрашивает мать межевого – Вместе с нами или сам по себе?

– Сначала съедим ваше, Ибрагимовна, а потом каждый свое – смеется Иван Иванович.

– Не съедим, барин. Слава Богу хлеба и картошки у нас до нового хватит. Харчуйся с нами. Не будешь же сам кашеварить.

Как-то межевой пообещал взять с собой в поле меня и моего младшего брата Фуата. Обоим вместе нам нельзя, мы по очереди нянчим нашего самого младшего Фагима. Межевой кинул жребий. Первая очередь досталась мне. Жребий признанный закон. Фуат не в претензии.

В назначенный день я поднялся чуть свет. Рано поднялся и межевой, но запрячь лошадь не приказал. Умылся у колодца, разостлал под навесом же лист бумаги со скатерть и взялся что-то чертить. Халим Нужа пришел справиться, кто из нас сегодня куда. Втроем из-за спины межевого заглянули: что же он рисует?

– Сазан – шепнул Халим мне свое заключение.

– Пузатый, должно с икрой – подтвердил Фуат.

– В сетях – уточнил я, заметив сетку тонких линий на бумаге.

– Поля ваши. Карлыганские – пояснил межевой, наверно для того, чтобы отогнать нас – с икрой, в сетях.

Но тут межевой заметил возню в соседском дворе. Али хлещет Гуль чересседельником по чем придется. Гуль только голову прикрывает руками.

– Вот тебе платок цветастый! – приговаривает Али и хлещет – Нравится? Кизилбашу, лавочнику, сливочное масло, а муженьку на сенокос кислое молоко?

– Что это? – не сразу сообразил межевой.

– Это папа маму обучает по одной доске ходить – попытался пояснить Халим.

Межевой мигом перемахнул через плетень и вырвал из рук Али его учебное пособие. Гуль, прикрывая порванным платьем проявляющиеся на смуглой тугой спине синяки, нырнула в избу. Али покосился на казенную фуражку межевого, понуро отошел под навес, как с раной Мамай.

Перед межевым возникла бабушка Мара:

– Чего ж так, барин хороший, через плетень так-то стибаешь? Чай плетень-то на меже стоит. Сам межевой, а межи не признаешь? Тут дело семейное, без чужих разберутся. А уж коли по-доброму так ворота у нас не закрыты. Постой, спасибо, что сам пришел – стукнула посохом в стенку – Гуль, подай-ка тот сверток! – один глазок окошка освободился от тряпичной затычки и оттуда высунулся белый сверток, бабка Мара приняла, подает межевому – Гусь жареный, с яичной начинкой. Подарок тебе от внука моего Алима. Ну, Лобастым его кличут.

– А! Знаю – отстранил межевой сверток – Верни это Алиму и больше так не делай.

– Чево так? Ой, негоже, барин хороший, не гоже и не гоже. Алим он видный мужик на селе. Не к добру обидишь такого – бабка опечаленно покачала головой, не зная, что теперь делать с этим свертком.

Межевой обратно не через плетень, а выйдя в открытые ворота, вернулся к своему столу.

Мать, Зифа и Фуад с кувшином, с узелком и с Фагимом в руках ушли на яровое поле. Отец выкатил на улицу телегу, чем-то недовольный, без особой надобности, тут же подкрутил тягла на оглоблях. Сивка, зная свое рабочее время, сама пришла с выгона и мерно покачивает головой, отгоняя мошкару.

– Я напою ее, папа?

– Пои – сказал отец, чтобы отвязаться.

Можно бы напоить с колодца, но до Светлого ключа все-таки сколько-то верховой езды. Обогнал бабушку Мару с кувшином за спиной.

– Ишь ты, и Сивка не хочет колодезной воды, подай ключевую.

У родника Сивка к воде и не потянулась. Сама сюда знает дорогу, видно уж была тут, напилась. Покосилась на меня: ну что? Доволен? Обратно домой целиной вскачь. На целине пасутся гуси с гусенятами. Умная Сивка чуть свернула от гусей, но глупый гусак, вытянув шею и шипя, сам полез под копыта. Я оглянулся назад, дело ясное: гусак, последний раз взмахнув уцелевшим крылом, остался лежать в густой гусиной траве. Вообще-то особого греха в том нет, такое бывает. Беда в том, что гусак тот принадлежит дяде Хафизу, старшему брату отца. Дворы наши, задворок к задворку под углом и ничем друг друга не стесняют. На этом ничейном уголке, между нашим и дядиным воротами, не знаю с каких пор ничего, кроме крапивы, не было и никто, пожалуй, к нему претензии не имел. В этом году мы на задворке посадили несколько кустов черемухи, не ради какого-либо дохода, черемухи и над речкой немало. Кусты принялись. Сначала робко, потом сильней зазеленели. Приятность и радость от них все-таки есть. И вот, однажды, эти самые зеленые кусты, один за другим, стряхивая со слабых еще корневищ чужой, похоже, чернозем, перелетели через плетень и обреченные, свалились к нам во двор.

– Садовничайте у себя, а не на чужом задворке – пояснил дядя Хафиз из-за плетня.

К счастью, вовремя осанистая седая голова скрылась за плетнем. В том месте, где только что была голова, просвистела дуга, первая, попавшаяся под руку отцу. Наверно, в тот момент черная кошка пробежала между нашими дворами. Вот почему из-за гусака отец угостил меня порцией «березовой каши». Не смея помогать отцу запрягать лошадь в телегу, понуро стою у частокола. Лопнула, думаю, поездка на Белые Ключи.

– Садись – позвал отец – одно другому не касаемо.

Мигом сел рядом с межевым. Поехали по дороге на Савкино. Слева пары, там пасутся стада овец и коров. Справа рожь. Не ровная. На одних полосках чистая, густая, высокая, вровень с дугой; на других вперемежку с разнотравьем, с голубыми васильками, а на иных и вовсе теребок.

– Одна земля, а родит разно – вздыхает отец

– Хозяева разные – замечает межевой.

– Есть, конечно и это – не совсем соглашается отец – не в том, Иван Иванович, главная суть. Прошлым летом озимый клин был вон там, над Вышеузкой. Мы с Али, соседом, в одном десятке. Рожь у нас на полоске за Трещанкой добрая была, десять пудов верных полагали умолоть с осьминника. В пору налива градом сыпануло – нет на бога не сваливаю. Говорят: Бог-то Бог, да сам не будь плох. Мужик на риске живет. Землю на крапленых картах не проведешь: нынче удача, завтра беда. Не сумел беду в одном покрыть удачей в другом, надолго захромаешь. Земля в загадках, а с ней и судьба мужика в загадках. Будь в прошлом году вся наша с Али рожь на том клину, за Трещанкой, так зубы нам с осени на полку. А мы вот все же до нового урожая с хлебом. Без магазея, оттуда ни пуда не взяли. А спасла чересполосица, годами выработанная наука. По-над Вершеузкой в прошлом году была у нас еще полоска, так и выручила. В одном месте спашешь осьминник, а после обеда едешь на другой за семь, за десять верст. Зачем? Разве не лучше в одном месте обработать десятину. Ан нет. В одном месте один – целый риск, пан или пропал. В четырех местах по четверти риска: в одном пропал, в другом пан. Земля матушка, кормилица и учитель, и накормит, и чересседельником отхлестает, чтоб не разевал рот на манну небесную.

Слева яровые. Поле пестрое, как лоскутное одеяло. Везде, на всем поле на разноцветных полосках работают, больше женщины, группами и в одиночку. Мотыжат подсолнухи, пропалывают просо, горох. Справа роща Мечетная – кустарник в тысячу десятин.

– Папа, почему роща Мечетная?

– Мечеть наша построена из леса с этой рощи.

– Ну ты. Стены же мечети вон из каких бревен.

– В Аносовском лесу видел какие сосны и березы? Не обхватишь. Здесь раньше тоже такой же лес был. И тоже Аносовский. Община в складчину купила этот лес у Аносова. Согласился, управляющий его убедил. Все равно, мол, гололобые крадут безбожно, рубят, спасу от них нет. Внесли плату кто сколько и чем мог. За тех, кто не мог внести внесли, кто покрепче с условием, что отработают. Само собой, эта отработка намного не растянулась. Кабала это называется. Что такое кабала, ты сроду не поймешь, она годами познается. Так вот, кто больше внес, тот хозяином леса стал. На сторону продавали. Петр Тутаркин, к примеру, и дом, и водяную мельницу построил. Ну и мечеть, хотя в последнюю очередь, тоже построили. А выращивать лес – тут хозяина нет.

В Суходолье и Ендовище трава уже скошена. Убрана в копна. На Белых ключах почва более влажна, здесь сенокос начинается позже. Сегодня здесь растряска покоса, весь луг уже расчерчен вилами, разбит на полоски, количество которых равно количеству десятков мужских душ на селе. Женские души тут не в счет. Тут я даже загордился: хорошо, что я мальчик, иначе бы без покоса остался. От матери и Зифы Сивка ни клочка сена не получит. Вон какие дела. По краю покосов медленно шествует толпа. Впереди толпы особняком идет командующая тройка.

– Министры – кивнул в сторону тройки межевой

– Растряска – дело серьезное – отверг отец пренебрежительное замечание – без жребия на таком деле не обошлось бы, без резни. А жребий для всех твердый закон.

Мы проехали дальше к опушке большого леса, принадлежащего помещику Аносову. А поле рядом с лесом, называемое Три Вяза, общинное, Карлыганское. Остановились, выпрягли лошадь под тремя высокими вязами среди поля. На этом поле межевой отводит участки под хутора. Общинная земля становится частным владением. Над свеженасыпанным бугорком с коротким столбиком в центре, межевой установил треногу с инструментом. Отец с полосатой вешкой пошел к такому же бугорку вдали. И тут подошли к межевому двое – Шигай Лапа и Исмай Аю.

– Здравия желаем, Иван Иванович, помошников примешь?

– Спасибо, сами обойдемся.

– Вот пришли, осмотрели участки, что ты нам отвел. Как же. Телка купишь и то погладишь по шерсти, ножки пощупаешь, на кончике хвоста на шкуру под шерстью заглянешь: бледная шкура – не жди хорошего молока, желтизной отдает – быть корове молочной. А тут земля матушка. Пять десятин, собственная, на кровные деньги. В общем я доволен участком. Спасибо тебе, Иван Иванович. Вот только это… царапина в одном месте. Небольшая, правда, но ведь она год за годом будет расти, чертяка. Минуть бы ее. А, Иван Иванович? Чуток поуже да? чуток вдоль растянуть участок?

– А царапину кому отдать?

– А ни кому, пусть так и останется на общем клину.

– Братья-то твои, насколько я знаю, в общине остаются.

– Остаются, дело их. Братья сами по себе. Дворы врозь. Да я не особо… Нельзя, так нельзя. Тальником обсажу.

– А я свой участок не нашел, Иван Иванович. Нет его там, где ты сказал. Ячмень там Алима Лобастого. Може я не так понял, може ошибка какая?

– Никакой ошибки. Участок этот теперь твой, собственный, законный. Алим там незаконно присвоил общинный надел. А ячмень законно надо убрать и ссыпать в магазей. Хорошее дело у вас – общинный магазей на случай помощи погорельцу или пострадавшему от иной беды. Впрочем, насчет ячменя – это дело общины. Может разрешить убрать Алиму.. А участок твой, пользуйся на здоровье.

– Богом прошу, Иван Иванович, отведи от греха, отведи мне в другом месте участок. Я уж наскребу вам малость окромя договоренного.

– Нет дугого участка. Отведен. Пользуйтесь. Идите. Нам надо работать. Можешь отказаться, оставайся в общине, деньги твои вернем.

Ушли. Исмай понурый, не знает на что решиться.

Вечером к Трем Вязам верхом подъехал Хади Сунчали, самый младший брат отца. Хади тоже теперь хуторянин, на собственной земле, хотя он всего на 2 года старше меня. Дедушка Ахтям умер недавно, прошлой зимой. Хади с младшей сестрой Нафисой остались вдвоем в избе своего отца. Дядя Хафиз стал их опекуном и обоих взял в свою семью. Было в семье шестнадцать душ, стало восемнадцать. Вот дядя Хафиз и взял хуторской участок на имя Хади. На тот участок перевезли избу дедушки Ахтяма. Разобрали, погрузили на роспуски, перевезли на Белые Ключи и стоит там теперь одинокая, пустая изба дедушки. С покоса пришли на обед Хоснюк, Али и их сыновья верхами, Алим и Халим. Пока под костром печется картошка, мужики с межевым затеяли игры. Межевой на листке бумаги написал буквы, показывает и называет которая как называется.

– Косая, сажень, ну, это кувшин, завертка, мерзлая завертка, крюк-сенодерг – по-своему запоминают мужики.

Потом проверка, кто лучше запомнил. А кто не запомнил, тому наказанье – пять букв начертить на земле. А нам разрешили съездить на Вершаузку, самим искупаться и лошадей искупать. До Вершаузки отсюда версты две, не больше. За Ендовищем, где Новый Карлыган, до двух десятков дворов. По пути к нам присоединились Кабир Мазун и Васил Сунчали, сын дяди Хафиза – парни. Из Ендовища вышла группа девушек с песней:

– Тау башина алынгандыр бизнин аул

Бер тишма бар якын бизнин аулга ул

Аулымнын суун тямин ямны белям

Шуна кура соям яным тяним берлям.

Как на празднике веселье, будто не мотыжили, не пололи с самого утра. Кабир поскакал к ним наперерез.

– Прочь с дороги, коли простые.

– То-то же, с полными – показывают кувшины, полные водой родниковой, ендовищенской.

Толстушка Араб Немкай хлестнула лошадь Кабира кнутом. Лошадь круто повернула. Кабир едва удержался на ней. Девушки хохочут. Нафиса Хайрова что-то шепнула своей младшей сестре Зифе, черномазой девчушке. Та подбежала к Василу, подала ему пучок земляники. Васил съел одну ягодку. Едем дальше. Васил запел:

– Мне не надо пуд гороху, лишь одну горошину.

Мне не надо девок много, лишь одну хорошую

На Вершаузке уже таких как мы немало. Купаются, купают лошадей, шум, гвалт, от водяных брызг радуга над речкой. Над кустами черемухи синий дымок. На обратном пути заглянули туда. Там близ костра с удочкой сидит Билял Мазун, старший брат Кабира.

– Рыбку удишь, ужинать где будешь? – поприветствовал Кабир брата – О том, что покоя тебе не дадим и не знаешь, поди.

Билял не ответил брату, из-под листа лопуха достал шкалик, глянул, остаток на донышке выпил одним глотком, из котелка достал вареную рыбину, закусил.

Билял в Карлыгане редкий гость. Раза два в году покажется и опять исчезает. А жена его, Марго, в Карлыгане безотлучно. Марго я и не представляю иначе, как в кругу оравы детей. Как гусыня с гусенятами. И, кажется, всегда брюхата. «Дома не бываю, а ребят полный двор» – слышал, как хвастал Билял. Карлыганцев немало на стороне: на Волге, в Донбасе, Баку, в Ташкенте. Грузчики, нефтяники, шахтеры, землекопы, железнодорожники, Билял не из тех, он зимогор. Зимогоры про себя поют:

– Аринбурда да булдум, Каргалыда да булдум. Аринбурда, Каргалы, барда темир арбалы, зимогордан чигалмабыз, бизни ходай каргады.

На покосы в Карлыгане Билял право имеет. На всё наличие мужских душ в семье. Сена ему не надо, некого кормить. Покос продает на корню. И на этот раз уже продал Алиму Лобастому. Вырученных за покос два мешка ржи отнес домой, себе взял деньги только на два шкалика. На лугах продолжается растряска после обеденного перерыва. Многие уже косят на доставшихся им улюмах. Впереди, поредевшей уже толпы тресялщиков та же утренняя тройка. Коренастый дед Нужа, отвернув свою белую бороду к правому плечу, на вытянутых руках перед собой потряхивает ведро с жребиями, липовыми кубиками размером с пол спичечной коробки. Малорослый, но тоже коренастый писарь Максимыч не глядя достает из ведра кубик, читает во всеуслышание:

– Тирай Немазал! На средний! – кубик в другое ведро.

Грамотных тут нет. Писарь свободно мог бы назвать любого другого. Одни уже выбыли в ведре в руках Максимыча, другие в очереди в ведре в руках Нужи. Повторения не может быть. Тирай Немазал на углу доставшемуся ему укоса наметил косой свою тамгу. Опершись на косу со стороны оглядывает свой улюш: неплохое разнотравье, густо и в рост по колено. Оценке «средний по качеству» соответствует. Только вот терн кулигами. Ничего не поделаешь – жребий – божья указка. А, интересно как бы на кубике было написано Тирай Муслимов, какой бы достался улюш? Кличку Немазал сам накликал. Как-то недосмотрел, дегтя в мазнице не оказалось. А дело на рассвете, непременно в поле за снопами ехать надо пораньше. Смазал оси телеги свежим коровьим кизяком – сойдет на денек. Ан не сошло, версты не проехал, как колеса запели. Хором, все четыре. Навстречу едет Абдул Ташкент со снопами. Уж не с чужой ли полоски затемно прихватил? Порадовал односум. Доброе напомнил. В Ташкенте я хлопок возил с поля на хирман, вьюком на ишаке. Бывало как запоет мой друг серобурый, аж за душу хватает, вот вроде твоих колес.

– Мазал, односум – колеса.

Аллах, напраслину на меня брешут колеса. Пошибче поеду так они скороговоркой: «Тирай-Тирай». Тихим ходом – в растяжку поют: «Тирай нема-азал, Тирай нема-азал».

Вот с тех пор не стало в Карлыгане Тирая Муслимова, укоренился Тирай Немазал. Пришел Билял Мазун, и с ходу к старосте Хусаю Мазун, шумит:

– Твое старанье, дядя родной? Загубил мою душу?

– А шумишь пуще живого

– Покосу говорю. По какому по закону покосу на одну душу недодал?

– Ах, вот ты об чем! Старого-то Мазуна похоронили зимой. Правда без тебя, но похоронили.

– Ну так что ж?

– А то, что покос ему уже не нужен.

– А младшая моя душа? Ведь сын-то мой раньше деда родился!

Не сообразив сразу над чем ближайшие мужики рассмеялись, Билял схватил было своего дядю за грудки, но тут двое мужиков его оттянули в сторону. Без шума дали понять Билялу, что рыпаться ему не стоит. На том было успокоились, но тут Тирай Немазал так себе, между прочим, сказал:

– Терн кулигами на моем улюше. На среднюю оценку.

Дед Нужа услышал, принял на свой счет, аж кубики в его ведре затарахтели. Обеими руками бережно протянул ведро Тираю.

– Бери! – сказал так, будто царь отрекается, великодушно доверяет корону брату своему.

Тут и у Али Нужи холодные мурашки зашевелились вдоль спины. Это потому что перед самым носом Али долговязая спина Сибая Узун. У Али давно уже изба покосилась: наклонилась чуть вперед и влево, на бабку Мару похожа стала. Как и должно быть, нормально. И все-таки нужно было укрепить нижний венец в переднем левом углу. Дело непростое нижний венец заменить. Как заменить – это Али уже придумал. Чем заменить – вот в чем загвоздка. Надо всего-то две слеги, да где их взять, кроме как в Аносовском лесу. В морозную крещенскую ночь Али на дровнях приехал в рощу Мечетную, Буланку укрыл зипуном, снял с себя. А сам, с топором за поясом, в коротком полушубке, набравшись храбрости, пересек пограничную канаву ,зашел в Аносовский лес. Добрые деревья, одно лучше другого: дуб, береза, осина. Выбрал осину, полегче рубить. Тишина. Только шорох кое-где – снег с деревьев падает. Утоптал снег вокруг ствола, тяпнул топором. Гул по всему лесу пошел. Была, не была. Заработал топором не оглядываясь. Осина по корню легла. Очистил сучья, отмерил шесть шагов, отрубил вершину. Готово бревно на погрузку. Подогнал дровни, вагами накатал, привязал и домой. Благополучно нырнул в свой двор. И тут-то ,у себя во дворе – чтоб тебя черти с кавасим! – сам аносовский поленщик, Сибай Узун дожидается.

– Здравствуй, батак! – из заиндевевших усов Али с трудом выжимает улыбку – у Гуль брага есть добрая, зайдем, погреемся с мороза.

Сибай, не сказав ни слова, взял с дровней топор и уходит.

– Стой! Ну, что ты эдак? Родней ведь приходишься по линии бабки.

Годовалым бычком расплатился тогда Али за ту осину. Немало здесь кто кому должен. Заварись погуще каша, кое-кто рассчитался бы с долгами под шумок. Но заваруха не состоялась. Дед Нужа покорно принял ведро с жребиями, пошли дотряхивать.

На Трех Вязах мы остались ночевать. Туда же приехали ночевать Хостюк и Али с сыновьями. После ужина, когда расположились спать на свежескошенной траве, межевой со старшими о чем-то беседовали, а мы втроем особо.

– Семизвездица, семь братьев небесных, семь раз скажу. Скости боже семь грехов моих – помолился Халим.

– А какие у тебя грехи?

– Не знаю, это молитва такая. Какие ни на есть грехи, Бог услышит мою молитву и скостит.

– Всем? Карлыганским, Савкинским, Сейминским, Полчаниновским? Как он успевает?

– У него помощник есть, вроде нашего Максимыча. Только зовут его Гаврилович. Вот Бог услышал мою молитву и приказывает: «Слышишь, Гаврилович, скости Халиму семь грехов. Ну, деда Нужи внук, из Карлыгана, Лопатинской волости, Петровского уезда, Саратовской губернии. А еще у него есть помошник по убийству, Азроилат называется. Так тот, как только кто-то народился на свет, сразу в заметку: назначает срок, когда его убивать.

– Зугра Багрова сама повесилась.

– Это самый большой грех.

– Она бы помолилась, попросила, чтобы он скостил ей грех, да уже поздно.

– Она что-то не поладила с Богом, назло ему: на ж тебе!

– Азраилу за такую промашку, наверное, досталось.

– А кто знает, может они ладят между собой. «Ворон ворону глаз не клюет», как говорит бабушка Мара.

На том и заснули. Проснулись и поднялись до восхода солнца, но старших и межевого проспали. Знаем, что они на покосах и мы пошли туда. Косят втроем уступом, один за другим. Уже пройдено несколько покосов. Мы знаем, что скошенную траву следом нужно сгребать в небольшие валки, тогда она сохнет не теряя упругости, не крошится, сохраняет приятный запах. С первого поля прибежал подпасок Фатах Плясай.

– Бугай там – только и сказал. Запыхался, больше слова сказать не может.

Почувствовали, что что-то неладно, дали ему успокоиться. Немного отдышался.

– Бугай общественный страшно замычал на все поле. По-собачьи отрыл копытами землю и та, похоже, Шакир Седой.

Хоснюк верхом поехал на паровое поле. Али остался косить. Мы с отцом пошли к Трем Вязам. Межевого там нет. Может быть в лес зашел ягоды собирать? Я пошел по одной тропе, отец по другой. Окликаем. Мне навстречу Билял Мазун.

– Не ищите. Вон там он – кивнул на межевой столб и окликнул отца.

Межевой столб перевернут кверху крестовиной. Из-под свеженасыпанного бугорка торчат ноги, в сапогах межевого.

– Твоя работа? – спросил отец, помолчав с минуту.

– Карлыгану отвечать – сказал Билял.

––

…Из музея Галя пошла домой, а мы с Заремой и Сашей приехали на дачу Ломовых, что на острове среди Казанки. Гости из Хабаровска, Масловы, уже уехали домой. На даче дядя Муффизал. Нафиса и Андрей. Нафиса и Андрей ведрами носят воду из Казанки. Поливают огород и молодые насаждения. Муффизал слепой, сидит на скамейке, опершись локтями на колена. К Казанке спуск по крутому откосу. Так ведрами воду на полив не натаскать. У ограды в штабеле лежат дюймовые трубы по 8-10м длиной каждая.

– Что за трубы – спрашиваю Нафису.

– Водопровод строим на кооперативных началах.

– Разрешите что-нибудь сделать для облегчения подачи воды на полив.

– Сделай, Риф, пожалуйста – Нафиса убеждена, что сделаю.

Разложили трубы от косогора до верхнего края огорода. Трубы без резьбы, состыковали кусками резины от старой автокамеры, нижний конец укрепили в дырке железной кадки, установленной на столе над косогором. Зарема тяпкой готовит борозды.

– А мне что делать? – потревожился Муффизал, не дождавшись нас.

– Идем! – поставил его у стола – будешь подавать воду ведрами Андрею на стол.

Конвейер заработал. Теперь воду в ведрах таскаем только по откосу на короткое расстояние. С речки берет Зарема, подает Нафисе, Нафиса мне и Муффизалу, Муффизал Андрею, Андрей выливает в кадку.

– Пошла – сообщил Саша с верхнего конца.

– Направляй в борозду, знаешь же как.

Огород полили. Нафиса с Заремой взялись готовить ужин. Андрей с Сашей пошли прогуляться по острову. Мы, дядя с племянником, сели на скамейку.

– Хуже всего, что читать не могу – жалуется дядя.

– Наверно, и тот красный камень на своем настоял?

– Факт.

––

…За околицей толпа. Тут же стоят подводы, груженные котомками. Али, мулла, произнес напутственный азан.

– Амин! – вздохнула толпа, подняв руки.

– Да будет аллах с вами, трогайтесь – сказал староста.

По дороге на Савкино растянулся обоз. Старики, женщины остались на околице. На нашей подводе дедушка Ибрагим, дяди Заки, Халим и Муфизал, и я. Муфизал, закрыв лицо руками скулит:

– Слепну. Да уж ослеп. Ах ты бабушка, бабушка! Зла не хватает тебя ругать. Не глупая же. И надо же такое придумать. Сонному. И позор.

В подводе впереди нас дядя Хафиз с двумя старшими сыновьями – Хан и Кашаф. На подводе позади нас Али, хоснюк и Вальшины Закарья с Батыром – дядя с племянником. В поле за Трещанкой на меже темнеет бугорок. Хоснюк сошел с телеги, подошел к тому бугорку, опустился на колена, постоял там с минуту и опять вернулся, сел на подводу. Там на меже под бугорком младший брат Хоснюка Шакир Седой. Обычно, перед тем, как похоронить покойника, мулла обращался к собравшимся на похороны:

– Хорош ли был при жизни покойник?

Про одного толпа дружно отвечает «хорош был», про другого не очень дружно, про иного язык не поднимается сказать «хорош был», молча дают согласие хоронить на кладбище. Шакира хоронить на кладбище мулла отказался, высказав сомнение, что Шакир кончил самоубийством. Люди не только хорошо знают, что Шакир был убит ударом в висок чем-то тяжелым, но и догадываются кем убит. Шум поднимать по этому поводу большинство общины не хочет, а у Хоснюка поддержки нет. К городу Петровск подъехали под вечер. При въезде в город на самом краю огороженная плетнем землянка, жилая, с окошком на уровне земли. Внутри изгороди визжат поросята. Женщина из землянки вынесла в ведрах пойло.

– Здравствуй, Варвара! Здравствуй тетя Варя!

– Никак земляки? – приглядывается Варвара, пристроив ладонь козырьком над глазами – Здравствуйте, милые. К чаю бы вас пригласила, да больно вас много нынче потревожили.

– Спасибо, Варвара, мы в постоялом, а нет и табором устроимся.

– К Аксену,к Аксену езжайте. Злобин постоялым двором и кормится. Просторный двор.

Перед железным мостом через Медведицу несколько подвод свернуло вправо, в том числе и наша и скоро остановились перед тесовыми воротами, которые как бы сами собой раскрылись.

– Добро пожаловать гости-земляки! – позвала пожилая женщина, выйдя в калитку – на тридцать подвод место найдется. Не все сразу. В три партии, по очереди. Телеги потеснее. Оставьте проход в заднюю калитку, на водопой к Медведице. Лошадей под навес к коновязям. Лятюк, Айша! – крикнула в калитку – ставьте оба самовара.

Засветло устроились. В свою очередь зашли в просторную бревенчатую избу ужинать. Вдоль длинного стола длинные скамейки на двадцать мест. Молодая женщина поставила на стол две большие чаши со щами. Девочка лет десяти разложила на столе ложки и нарезанный ломтями хлеб.

– Чайку может кому? – предложила хозяйка.

Нашлось немного желающих. Хозяйка подала большой чайник, один стакан и предупредила:

– Потише с этим. Будочник иногда заглядывает.

Не мешкая управились с ужином, вышли во двор, освободив место следующей партии. Хозяйку зовут Суляй. Чудное имя. Моя мать родом из деревни Суляевка, что за Узой, а зовут ее Арап. Почему? Из отрывочных разговоров на дворе я узнал вот что: Варвара – крещенная татарка. Что же она теперь не татарка? Муж Варвары Кондрат мордвин. Варвара теперь мордовка? Он бывший житель Карлыгана. Теперь Кондрата зовут Городской. Злобины тоже бывшие карлыганцы. Есть такая песня:

Алнызбадан ачкыч алдым арт келетка барырга

Алты бегла саклай тора уяр устума салырга.

Чилдыр, чилдыр. Ни чилдырды? Шарафынын тянкесы.

Карим урманда хабар килген: мунча яксын анкесы.

Говорят, что эта песня про Злобиных. Когда-то близ Карлыгана в Переднем(Карши)лесу скрылись беглые мужики, жили в лесу в землянках. Эти беглые украли из Карлыгана девушку по имени Шарифа. Она так там и осталась с беглыми. Вышла за одного из беглых, Злобина, замуж. Злобины Аксен и Суляй вроде татары, разговаривают и по-русски, и по-татарски. А вроде и не татары, не поймешь. На улице где-то звонко зазвенел женский голос:

– Звенит звонок насчет поверки-и.

Потом хрипловатые мужские:

– Ланцов задумал убежать.

Чем-то эта песня похожа на песню Сидика Ары:

– Долго я тяжкие цепи носил.

Сидик был на каторге, в Сибири, за пожар на усадьбе Аносова, вернулся в Карлыган недавно. Меня позвала Айша. Зашли в горницу. В открытое окно слышна также песня про Ланцова:

– Ланцов спустилси-и, перекрестилси-и.

Опять похожа на песню Сидика:

– Ожил я, волю почуяв.

Айша из-за зеркала, что висит на простенке между окнами, достала две картинки, предупредила:

– Я их прячу, мама ругает, говорит, что картинки грех. Вод этот царь.

На чем-то сидит мужик с ладными усами и бородкой, со шлеей на плечах и через плечо. Рядом с ним орава девушек в белых платьях с обоих сторон и один мальчик. На другой картине лодка, несколько мужиков сидят за веслами, а на носу сидит крупный, ладный мужик.

– Тоже царь?

– И нет. Просто Стенька Разин. Он хотел убить царя, чтоб народ сам по себе, без царя жил. А царь одолел его, отрубил ему голову. Перед тем Стенька попрощался. Вот так. И пропела тихонько:

Поклонился он народу, помолился на собор.

Прощай Дон, прощай и Волга, прошай Матушка Москва.

И скатилась с плеч казацкая, удалая голова.

За окном на улице орава парней с гармошкой и балалайкой. Мы выбежали за калитку. Рыжий парень в лаптях пляшет, волчком крутится, приговаривает:

– Лапти мои худые были в Астархани.

Под Дубовкой ночевали,в Логу завтракали.

– Жарь. Матвей, не жалей лаптей! – кто-то крикнул из толпы.

Балалайка тренькает:

– Лапотки мои худые были и в Казани,

А в Казани, на базаре новые вязали.

– С какой радости разошелся? – придрался к рыжему какой-то прохожий.

Рыжий перестал плясать и говорит прохожему:

– А с той радости, что завтра казенные харчи от пустого супа. Ребята! Тут безрадостный объявился. Поучим его раду стараться.

Один из парней ласково задабривает будочника:

– Ты, папаша, сиди. Конура у тебя добрая, полосатенькая. Сиди в ней спокойненько. А мы тут своим делом без тебя управимся. Пришел откуда-то хозяин, Аксен и нас с Айшой загнал в калитку, к себе на двор. Наши уж большей частью спят на телегах. Кабир Мазун сидит на телеге, опустив ноги за грядку. Покачиваясь, мурлычет песню:

– Карма дуга башлары, баштан ярла башлады,

Сау булл, жаным, сау булл диган

Барлып елы башлады.

Замолк и, кажется, сидя задремал. Но вдруг подскачил, ударил кулаком по наклеске:

– Дрыхните? Зачем это, спрашиваю я вас? Почему это ни с того ни с сего я должен хлеб необмолоченный оставить на току? Что молчите?

Кабир, видимо, перебрал лишку из того чайника казенного чая. Дядя Заки, Хан, поднялись со своих мест, уговаривают Кабира ложиться спать, а тот пуще куражится:

– А что мне германец? Он мне не должен и я ему не должен. Земли мало у германца? Пусть у Аносова берет. У Аносова земли тыща десятин.

Кабира связали, в рот ему пихнули пучок травы и уложили на телегу.

Тихо стало. Рассвело. Одни выводят лошадей на водопой, другие в ясли кладут снопы овса. Сквозь щель в крыше под навесом протянулся узкий лучь восходящего солнца. В заднем углу под навесом в санях спят двое. Рядом стоят Суляй и дедушка Ибрагим.

– Нынешней весной поженились – говорит Суляй и вот забрали его. Думала в ухо ему царсой водки капнуть, либо глаз чуть потереть красным камнем. Не дался.

– И молодец. Зачем загодя себя калечить? Ну что ж война? Не в первый раз. Я вот на японской был. Что там толковать – всякое было. Вернулся жив-невредим.

Из-под тулупа вылезла Латюк, оправила платье, прошипела:

– А сам двух бельмастых привез – и ушла.

Дедушке возразить нечем, верно: из троих двое бельмастых. Халим еще в детстве кончиком кнута случайно задел по глазу, оттого правый глаз бельмом оделся. У Муфизала тоже правый глаз белым платком завязан. Из-под тулупа выглядывает обритая наголо круглая голова Ахмеда младшего, Злобина. Он еще спит. В тот день обрили дядю Заки, братьев Хана и Кашафа Сунчали и соседей Али Нужа, Вальшиных Закарию и Батира. Дяди Халим и Муфизал и Хоснюк Седой вернулись домой с белыми билетами.

––

… – Правым глазом туманно, но все же видел. А левый все время был нормальный, без очков читал – говорит Муфизал – и вот в прошлом году, кажется, ни с того, ни с сего катаракта. Так теперь называется бельмо. Хуже всего, что не могу читать. Нафиса иногда читает мне вслух. Я слушаю. Египет, значит, придерживается политики открытых дверей, как у нас было в Карлыгане? Помнишь? А ты тогда, карапуз, старшим мужиком был в хозяйстве.

––

…В Карлыган тогда приехал становой и отец межевого. К съезжему дому вызвали муллу и нескольких стариков. Становой в ящиках межевого нашел какое-то письмо.

– Почерк знакомый? – спрашивает.

– Как же мне не знать подчерк сына, Вани?

– Тем хуже – покачал головой становой.

Старики твердят, знать ничего не знают. Отцу дает мула Али Коран, чтобы поклялся на нем. Отец отказался. Увезли его в город и долго от него не было ни слуху, ни духу. Первым с фронта вернулся Муртаз Сали на деревянной ноге с крестом на шинели. Женился на Халиде, младшей сестре Гани Пута. Потом приехал Вальшин Закарья. Целый, невредимый, статный, в новой форме, как офицер. Похоже в чине каком-то. Может быть даже фельдфебель. Первым делом у себя на дворе в большом котле сварил Закарья кисель. Созвал детей со всего Карлыгана, угостил киселем. Недолго был, опять уехал. Оказывается, он служит деньщиком у какого-то чина. Это уж Муртаз Сали потом рассказал. Закарья, мол, и повар и прачка, и портной, и чистильщик сапог, живет как у Христа за пазухой.

Осенью шестнадцатого к нам с Кавказа приехала молодая, чернявая женщина по имени Хайрия с двумя детьми. Сын ее Камил мне родвестник, а дочь Фахрия младше. Говорят на непонятном нам языке, мол, по-чеченски. Кое-как объясняемся по-русски. Она, оказывается, жена младшего брата отца Зарифа Сунчали. Где теперь Зариф Хайрия не знает. С начала войны где-то пропал. Хайрия привезла весточку от нашего отца, что он на Кавказе, живет у незнакомого нам родственника Борсеева, лесника, в лесничестве и работает, жив и здоров. Хайрия оставила у нас детей, сама уехала на Кавказ.

Позже возвратился с фронта Юнус Немкай. Однажды утром Али Лобастый обнаружил, что у него из незапертого амбара исчез мешок муки. Явные на снегу следы австрийских ботинок от амбара привели ко двору Юнуса Немкай. Мало того, на кантах австрийских ботинок с толстыми подошвами заметили приставшую муку. Юнуса привели к съезжему дому, где собралась толпа. Точно не помню весной ли это было или зимой. Помню, что Юнус в ботинках и шинели, потупившись стоял у завалинки и на него с сосулек под карнизом капала вода.

– Дело ясное – говорит староста Хусай Мазун – не с заработков Юнус приехал. Дома в сусеках пусто, жена с детьми.

– Не зуди – поднял голову Юнус – Идемте. Покажу.

Толпой пришли на гумна вслед за Юнусом. Раскидали снег у скирды соломы и там, как боров, лежит мешок с мукой.

– С кем был? – крикнул кто-то. Не мог однорукий пронести версту шесть пудов.

Свистнула оглобля, Юнус упал на карачки.

– Что вы делаете? Стой! – крикнул староста.

Поздно крикнул. Уже жердями добили Юнуса.

Вот оно: ак каннга басып карым,сени сагынган саим.

Скучал там, на фронте Юпус за Карлыганом, вот всё-таки повидался.

Да, у нас в Карлыгане замков не было, двери держали открытыми. Ну, иногда, когда семья отлучалась на неделю или больше, двери с наружи подпирали жердями. У одних нечего брать, к другим, где и есть кое-что, не больно захочешь лезть.

––

–Алифиин бер асты, бер осты, бер ото росы – проборматал Муфизал, закрыв глаза, задремал что ли? Во сне? Но тут же догадался. Вспомнил.