Чарльз Диккенс
Приключения Оливера Твиста

Глава 1. Место рождения Оливера Твиста и обстоятельства, сопровождавшие его рождение

К числу общественных зданий некоего города, настоящее название которого я не хочу упоминать, желая по многим причинам быть осторожным, и не нахожу в то же время нужным придумывать для него другое какое-нибудь вымышленное имя, принадлежал и дом призрения для бедных, какой вы можете встретить в большинстве городов, как больших, так и малых. В этом доме призрения – указанием дня и числа также не желаю утруждать себя, тем более что эта первоначальная ступень развития последующих событий не имеет особенного значения для читателя, – родился смертный, имя которого начертано в заголовке этой главы.

Спустя некоторое время после того, как смертный этот был стараниями приходского доктора водворен в мир печали и воздыханий, явилось серьезное сомнение в том, доживет ли малютка до того момента, когда ему дадут имя. В последнем случае более чем достоверно, что мемуары эти не появились бы в печати, а если и появились, то заняли бы всего лишь несколько страниц, и благодаря этому неоцененному качеству, представили бы собой наиболее точный и крепкий образчик биографии, какие встречаются в литературе всех веков и стран.

Я не намерен вовсе утверждать, будто факт рождения в доме призрения для бедных является сам по себе наиболее счастливым и завидным обстоятельством, какое может выпасть на долю человеческого существа. Я хочу только сказать, что факт этот был лишь счастливой случайностью для Оливера Твиста. Дело в том, что Оливеру было бы весьма трудно применить к себе самому некое правило, вызывающее первый акт дыхания – правило неприятное, но в то же время необходимое для нашего существования. Некоторое время малютка лежал на маленьком матрасике, как бы колеблясь между этим миром и будущим, все шансы, само собой разумеется, были на стороне последнего. Будь Оливер в течение этого короткого времени окружен заботливыми бабушками, беспокойными тетушками, опытными нянюшками и докторами глубокой мудрости, он погиб бы неизбежно и несомненно. Но так как при нем не было никого, кроме нищей старухи, потерявшей способность рассуждать вследствие непомерного употребления вина, и доктора, исполнявшего свои обязанности по контракту, то Оливер и природа справились с этим. Результатом явилось то, что после непродолжительных усилий Оливер начал дышать, чихать и, наконец, возвестил жителям дома призрения факт появления на свет обузы, тяжесть которой всецело ложилась на приход; возвестил он его криком таким громким, какого и следовало ожидать от ребенка мужского пола, получившего всего каких-нибудь три с четвертью минуты назад такой полезный дар, как голос.

Не успел Оливер дать доказательство свободной деятельности своих легких, как одеяло, все покрытое заплатами и кое-как брошенное на железную кровать, зашевелилось, на подушке слегка приподнялась голова бледной молодой женщины, и слабый голос неясно произнес следующие слова:

– Дайте мне взглянуть на ребенка прежде, чем я умру.

Доктор сидел в это время у камина, то растирая ладони рук, то грея их у огня. Когда молодая женщина заговорила, он встал и, подойдя к ее кровати, сказал с оттенком гораздо большей доброты в голосе, чем этого можно было ожидать от него:

– О, вам еще нечего говорить о смерти!

– Спаси, Господи, ее, бедняжку! – сказала сиделка, поспешно пряча в карман зеленую стеклянную бутылку, содержимое которой она выпила с очевидным удовольствием, сидя в углу комнаты. – Спаси, Господи, ее, бедняжку, если она проживет столько, как я, сэр, и будет у нее штук тринадцать собственных детей, которые все умрут, за исключением двух, да и те будут с нею в этом доме… Не так запоет она тогда, спаси ее, Господи! Подумайте только, что значит быть матерью такого милого малютки.

Надо полагать, что такая утешительная перспектива материнского счастья произвела надлежащее действие. Больная опустила голову на подушку и протянула руку к ребенку.

Доктор положил его ей на руки. Холодными бледными губами запечатлела она страстный поцелуй на голове малютки. провела рукой по его лицу, дико оглянулась, вздрогнула, откинулась навзничь и умерла. Доктор и сиделка принялись растирать ей грудь, руки и виски, но кровь остановилась навсегда.

Они говорили ей о надежде и счастье, но все это теперь уже стало чуждым для нее.

– Все кончено, миссис Тингомми, – произнес доктор.

– Бедняжечка! – сказала сиделка, закупоривая зеленую бутылку пробкой, которая выпала на подушку, когда она подошла, чтобы взять ребенка. – Бедняжечка!

– Не посылайте за мной, когда ребенок будет кричать, – вздохнул доктор, натягивая на руки перчатки. – Надо полагать, он будет очень беспокойный. Дайте ему немного кашки, если есть. – Он надел шляпу, но на пути к дверям остановился и сказал: – Она казалась такой здоровой девушкой. Откуда она?

– Ее принесли прошлой ночью, – ответила старуха, – по приказанию надзирателя. Ее нашли лежащей на улице. Она шла, должно быть, издалека, потому что башмаки у нее совсем потрепанные. Но откуда и куда она шла, никто этого не знает.

Доктор наклонился над телом и поднял левую руку.

– Старая история, – сказал он, качая головой, – обручального кольца не видать… Эх!.. Спокойной ночи!..

Джентльмен медицины поспешил на обед; сиделка, приложившись еще раз к зеленой бутылке, села на стул у камина и занялась облачением ребенка.

Каким чудным доказательством всемогущества одежды был юный Оливер Твист! Завернутый в одеяльце, которое до этой минуты являлось его единственной защитой, он с одинаковым успехом мог быть принят как за ребенка дворянина, так и за ребенка нищего, и даже самый уверенный в себе человек с трудом мог бы определить его настоящее положение в обществе. Теперь же, когда на него надели старое коленкоровое платье, пожелтевшее на точно такой же службе, он был отмечен и сразу занял подобающее ему место приходского ребенка, сироты дома призрения для бедных – жалкого полуголодного горемыки, наделяемого со всех сторон пинками и побоями, презираемого всеми и не пользующегося ничьим состраданием.

Оливер кричал громко. Имей возможность знать, что он сирота, предоставленный произволу церковного старосты и надзирателей, он кричал бы еще громче.

Глава 2. Как рос Оливер Твист, его воспитание и впечатления

Следующие за этим восемь или девять лет Оливер был жертвой систематических надувательств и невероятных плутней. Вырастили его на соске. Власти дома призрения для бедных добросовестно донесли властям прихода о голодном и лишенном всего необходимого ребенке-сироте. Власти прихода с полным сознанием своего достоинства запросили у властей дома призрения, нет ли у них какой-нибудь женщины, постоянно живущей в их доме, которая могла бы доставить Оливеру Твисту утешение и пищу, в которых он так нуждается. Власти дома призрения почтительно ответили, что таковой у них не имеется. В ответ на это власти прихода великодушно и человечно решили, что Оливер должен быть отдан на ферму или, говоря другими словами, переведен в отделение дома призрения, находящееся от него на расстоянии всего трех миль, где помещалось от двадцати до тридцати юных нарушителей законов о бедных. Там они валялись целый день на полу, не страдая от неудобства слишком большого количества пищи или одежды, и находились под надзором пожилой женщины, которая принимала к себе этих нарушителей за семь с половиной пенсов в неделю с каждой маленькой головки. Семь с половиной пенсов в неделю – кругленькая сумма для ребенка. много чего можно достать за семь с половиной пенсов, которых совершенно достаточно для того, чтобы не переполнить желудка и тем не причинить ему некоторых неудобств. Пожилая надзирательница была женщина мудрая и опытная. она прекрасно знала, что полезно для детей, и с замечательной предусмотрительностью делала то, что полезно для нее. Так, на собственные нужды она брала большую часть еженедельной стипендии, вследствие чего подрастающее поколение прихода получало гораздо более умеренную порцию, чем та, которая предназначалась ему. Этим способом она и доказала на деле, какой она опытный философ и как тонко понимает, где раки зимуют.

Многим знаком, вероятно, рассказ о другом опытном философе, который придумал теорию о том, будто лошадь может жить без пищи, и в доказательство демонстрировал собственную лошадь, доведя ее порцию до одной соломинки в день. Весьма возможно, что при таком режиме эта лошадь достигла бы высшей степени быстроты и резвости, не умри она за двадцать четыре часа до того, как должна была получить вместо соломы уже только порцию воздуха. К несчастью для опытной философии пожилой надзирательницы, под чье покровительство был отдан Оливер Твист, такие же результаты получались и в применении ее собственной системы. В ту самую минуту, когда ребенок уже настолько совершенствовался, что мог существовать при наименее возможной по количеству порции наиболее худой по качеству пищи, он вдруг в восьми с половиной случаях из десяти или неожиданно погибал от голода и холода, или по недосмотру попадал в огонь, или неожиданно подвергался удушению. Во всех подобных случаях несчастное маленькое существо переселялось в лучший мир и соединялось там с предками, которых никогда не знало.

В некоторых более обычного потрясающих случаях собирался суд присяжных для производства следствия относительно ребенка, который был задушен по недосмотру перестилавших кровати или обварен в то время, как его купали – последнее случалось реже, ибо купание было редким явлением на ферме. Присяжные задавали при этом крайне неудобные вопросы, а прихожане вдобавок составляли возмутительный протокол, под которым все они ставили свои подписи, но наглость такого рода обуздывалась показаниями доктора и сторожа; первый обычно вскрывал тело и ничего не находил внутри, что было вполне правдоподобно, а второй под присягой говорил все то, что могло успокоить приход и доказать его собственное самоотвержение. На ферму, кроме того, время от времени являлась проверочная комиссия, которая за день до того посылала сторожа уведомить о своем посещении. Дети были всегда такие миленькие и чистенькие, когда являлась комиссия. Чего же еще нужно людям?

Трудно поэтому ожидать, чтобы продуктом такой системы явилось достаточно здоровое тело. Когда Оливеру Твисту исполнилось девять лет от рождения, он был бледен и худ, мал и тщедушен. Зато природа, а может быть, и наследственность, дали ему бодрый здоровый дух, который мог свободно развернуться благодаря отсутствию преобладания над ним материальной стороны в жизни заведения, хотя последнее обстоятельство могло привести к тому, что девятый день рождения и вовсе бы не настал. Девятая годовщина, однако, наступила и застала Оливера в подвале с углем, где он находился в избранном обществе двух других молодых джентльменов, которые, разделив с ним достаточное количество колотушек, были заперты там за то, что осмелились предположить, будто они голодны. Не успела миссис Менн, добрая леди этого дома, запереть их, как была потрясена неожиданным появлением мистера Бембля, сторожа, напрасно старавшегося открыть калитку в воротах.

– Боже милостивый! Это вы, мистер Бембль, сэр? – сказала миссис Менн, выглядывая из окна с искусно выраженным видом искренней радости. Сусанна, сведи Оливера и тех двух мальчишек наверх и умой их хорошенько! Бог мой, мистер Бембль! Как я рада видеть вас, право!

Но мистер Бембль, тучный человек холерического темперамента, вместо ответа на такое чистосердечное приветствие потряс изо всех сил калитку и затем нанес ей такой удар, которого только и можно было ждать от ноги здоровенного приходского сторожа.

– Подумайте! – сказала миссис Менн, выбегая из комнаты (мальчиков тем временем уже увели из подвала). – Подумайте! И как я могла забыть, что ворота заперты изнутри!.. Все это ради дорогих малюток! Войдите, сэр! Войдите, мистер Бембль, сэр! Пожалуйста!

Хотя приглашение это сопровождалось изысканной любезностью, которая должна была бы смягчить сердце церковного старосты, оно не успокоило приходского сторожа.

– Не думаете ли вы, миссис Менн, что ваше поведение корректно и заслуживает уважения? – сказал мистер Бембль, крепко сжимая свою палку. – Заставить представителя прихода ждать у ворот, когда он является по делам прихода, тесно связанным с существованием приходских детей? Разве вам неизвестно, миссис Менн, что вы уполномоченная прихода и его стипендиатка?

– Видите ли, мистер Бембль, все произошло оттого, что я ходила сказать одному или двум из наших малюток, которые вас так любят, что вы пришли.

Мистер Бембль был всегда необыкновенно высокого мнения о своих ораторских способностях и значении своей особы. Он обнаружил одно и доказал другое, и потому находил, что можно допустить и некоторое послабление.

– Довольно, довольно, миссис Менн! – сказал он более спокойным тоном. – Пусть так, как вы говорите, пусть так, так! Откройте, миссис Менн, я пришел по делам и имею кое-что сказать.

Женщина провела приходского сторожа в небольшую комнату с кирпичным полом, предложила ему стул, а на стол перед ним положила его треугольную шляпу и палку. Мистер Бембль вытер пот со лба, который явился следствием скорой ходьбы, ласково взглянул на свою треугольную шляпу и улыбнулся. Приходские сторожа ведь тоже люди, и мистер Бембль улыбнулся.

– Не обижайтесь, пожалуйста, на меня за то, что я вам скажу… Вы пришли издалека, иначе я не посмела бы… Не хотите ли несколько капель чего-нибудь подкрепляющего силы, мистер Бембль?

– Ни капли, ни капли! – сказал мистер Бембль с достоинством и в то же время скромно делая отрицательный жест правой рукой.

– А мне кажется, вы выпьете, – сказала миссис Менн, заметив тон отказа и жест, сопровождавший его. – Несколько капель, немного холодной воды и крошечный кусочек сахару.

Мистер Бембль кашлянул.

– Да, несколько капель! – убедительно сказала миссис Менн.

– И что это будет такое? – спросил приходской сторож.

– А то, что я обязана всегда иметь у себя в доме для этих дорогих малюток на случай, если они почувствуют себя худо, – ответила миссис Менн, открывая буфет и вынимая оттуда бутылку и стакан. – Это джин! Я не хочу обманывать вас, мистер Бембль. Это джин.

– Неужели вы даете его детям, миссис Менн? – спросил мистер Бембль.

– Ах, спаси их, Господи! Ну разумеется, даю, – ответила сиделка. – Я не могу видеть, когда они страдают. Это вам уже известно, сэр!

– Да, – сказал мистер Бембль, – вы не можете. Вы женщина сострадательная, миссис Менн. – Та поставила стакан. – Я считаю необходимым довести это до сведения комитета, миссис Менн! – Он подвинул стакан к себе. – У вас чувства настоящей матери, миссис Менн! – Он взглянул на джин с водой. – Я… я с радостью готов выпить за ваше здоровье, миссис Менн. – И он выпил полстакана.

– А теперь к делу, – сказал приходской сторож, вынимая карманную записную книжку. – Ребенку, который был наполовину окрещен, Оливеру Твисту, сегодня исполнилось девять лет.

– Спаси его, Господи! – сказала миссис Менн, вытирая левый глаз углом своего передника.

– Несмотря на предложенную награду в десять фунтов, которую потом увеличили до двадцати, несмотря на все это, – продолжал Бембль, – мы никак не могли узнать, кто его отец, так же как и место жительства матери, ее имя и положение в обществе.

Миссис Менн подняла руки вверх с видом удивления и после минутного размышления сказала:

– Как же случилось, что ему дали это имя?

Приходской сторож гордо поднял голову и сказал:

– Я сам придумал его.

– Вы, мистер Бембль?!

– Я, миссис Менн! Мы даем имена нашим питомцам в алфавитном порядке. Последняя буква была С – я назвал питомца Свебблем; затем следовало Т – назвал Твистом. После него будет Унвин, а еще после – Вилкинс. Я придумал уже имена до конца алфавита, и все пройдут через них, пока мы не дойдем, наконец, до последней буквы Z.

– Ах, какие у вас литературные наклонности, сэр! – воскликнула миссис Менн.

– Пусть так, пусть так! – сказал приходской сторож, видимо польщенный этим комплиментом. – Пусть так! Быть может, они у меня есть, миссис Менн. – Он допил стакан с джином и продолжил: – Оливер теперь уже вырос и не должен больше оставаться здесь. Попечительный совет решил вернуть его обратно в дом призрения. Я пришел, чтобы взять его с собою. Приведите его сюда.

– Сейчас же иду за ним, – ответила миссис Менн, выходя из комнаты. Оливер, которого успели уже очистить от наружного слоя грязи, покрывавшей его лицо и руки, был немедленно отведен своей доброй повелительницей в приемную комнату.

– Поклонись джентльмену, Оливер! – сказала миссис Менн.

Оливер отвесил поклон, который одинаково относился как к приходскому сторожу на стуле, так и к треугольной шляпе на столе.

– Хочешь пойти со мной, Оливер? – торжественным тоном спросил мистер Бембль.

Оливер только что собирался сказать, что он готов идти отсюда с кем угодно, когда, взглянув наверх, заметил, что миссис Менн, стоявшая позади стула приходского сторожа, смотрит на него и с ужасным видом грозит ему кулаком. Он сразу понял, чего она хочет, потому что кулак этот слишком часто опускался на его тело и вследствие этого хорошо запечатлелся в его памяти.

– А она пойдет со мной? – спросил бедный Оливер.

– Нет, она не может, – ответил мистер Бембль. – Но время от времени она будет приходить и навещать тебя.

Нельзя сказать, чтобы это было большим утешением для ребенка, который, несмотря на свой юный возраст, сумел притвориться и показать, что огорчен уходом отсюда. Да мальчику и нетрудно было вызвать слезы на своих глазах. Голод и недавно пережитое наказание – прекрасные пособники для всякого, кто хочет плакать, а потому плач Оливера казался вполне естественным. Миссис Менн одарила его тысячей поцелуев и, что было несравненно больше по душе Оливеру, дала ему кусок хлеба с маслом, чтобы он не проголодался по дороге к дому призрения. С ломтем хлеба в руке и в форменной коричневой фуражке на голове Оливер вышел вместе с мистером Бемблем из скорбного дома, где ни единое доброе слово, ни единый ласковый взгляд ни разу не осветили его тяжелое, подернутое туманом детство. А между тем, когда ворота коттеджа закрылись за ним, ему на душу легло тяжелое детское горе. Как ни были озлоблены маленькие товарищи, оставшиеся позади него, они являлись его единственными друзьями; он вдруг почувствовал себя совсем одиноким среди окружающего его мира, и это тяжело отразилось на его сердце.

Мистер Бембль шел вперед большими шагами, а маленький Оливер, крепко уцепившись за его рукав, обшитый золотым галуном, семенил ножками рядом с ним, спрашивая через каждую четверть мили: «Близко ли уже?» На эти вопросы мистер Бембль ответил коротко и резко. Мимолетное приветливое расположение духа, пробудившееся в нем под влиянием джина с водой, испарилось за это время окончательно, и он снова превратился в приходского сторожа.

Оливер не успел пробыть и четверти часа в стенах дома призрения, прикончив за это время второй ломоть хлеба, когда мистер Бембль, передавший его на попечение какой-то старухи, снова вернулся назад и объявил, что сегодня вечером назначено заседание комитета, который приказывает ему явиться туда немедленно.

Не имея ясного понятия о том, что такое комитет, Оливер был очень поражен этим известием и совершенно не знал, что ему делать – плакать или смеяться. Ему не дали времени хорошенько подумать об этом обстоятельстве; мистер Бембль, чтобы привести его в себя, слегка ударил его по голове тростью, а затем по спине, чтобы он двигался живее, после чего приказал ему следовать за собой и повел его в большую выкрашенную белым комнату, где вокруг стола восседали восемь или десять тучных джентльменов.

– Поклонись комитету, – сказал Бембль. Оливер вытер две-три слезы, затуманившие его глаза, но не рассмотрел комитета, а увидел только стол, которому и отвесил свой поклон.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил джентльмен, сидевший на высоком стуле.

Оливер испугался при виде стольких джентльменов и задрожал всем телом; приходской сторож дал ему сзади шлепка, отчего он снова заплакал. Это было причиной того, что он ответил едва слышным дрожащим голосом. Джентльмен в белом жилете назвал его за это дураком. Такое обращение было, конечно, наилучшим способом, чтобы поднять дух Оливера и заставить его чувствовать себя привольно.

– Мальчик, – сказал джентльмен на высоком стуле, – слушай меня. Тебе, конечно, известно, что ты сирота?

– Что это значит, сэр? – спросил бедный Оливер.

– Нет, он совсем идиот… Так я и думал, – сказал джентльмен в белом жилете.

– Позвольте! – сказал джентльмен, который говорил первым. – Известно ли тебе, что у тебя нет ни отца, ни матери, и что тебя воспитал приход? Знаешь ты это?

– Да, сэр! – ответил Оливер, заливаясь горькими слезами.

– Отчего ты так плачешь? – удивился джентльмен в белом жилете. Да, действительно, странно! Из-за чего было плакать этому мальчику?

– Надеюсь, ты каждый вечер читаешь свои молитвы, – сурово спросил еще один джентльмен, – и, как подобает христианину, молишься за тех, кто кормит тебя и заботится о тебе.

– Да, сэр! – запинаясь, ответил мальчик.

Джентльмен, говоривший последним, был прав, сам не сознавая этого. Оливеру действительно надо быть настоящим христианином, необыкновенно добрым христианином, чтобы молиться за тех, кто кормил его и заботился о нем. Но он не молился, потому что никто не учил его этому.

– Прекрасно! Тебя привели сюда, чтобы воспитать и научить какому-нибудь ремеслу, – сказал краснощекий джентльмен на высоком стуле.

– С завтрашнего дня ты будешь щипать пеньку, начиная с шести часов утра, – продолжал тот, который был в белом жилете.

Оливер по указанию приходского сторожа отвесил поклон комитету в благодарность за оказанное ему благодеяние, продуктом которого явилось щипание пеньки, после чего был отведен в большую комнату, где на грубой, жесткой постели рыдал до тех пор, пока не уснул. Какая чудная иллюстрация к гуманным законам Англии! Они не запрещают беднякам спать!

Бедный Оливер! Он и не думал, когда благодаря сну находился в счастливом неведении всего окружающего, что комитет в этот самый день пришел к решению, которое должно было иметь самое существенное влияние на всю его будущность. Да, он решил, и вот в чем это заключалось.

Члены комитета были мудрые, проницательные люди, философы. Когда они додумались до того, что следует внимательнее присмотреться к дому призрения, то пришли вдруг к такому заключению, к которому никто из обыкновенных людей не мог прийти, а именно, что бедные люди любили его! Это было настоящее место общественного увеселения для бедных классов, таверна, где ничто не оплачивалось, завтрак, обед, чай и ужин круглый год, кирпичный и известковый рай, где все вокруг забавлялось, а не работало. «Ого! – сказал комитет, приняв при этом весьма глубокомысленный вид, – мы должны все это прекратить и привести в надлежащий порядок в самом непродолжительном времени». И комитет установил правило, чтобы бедные люди выбирали одно из двух (комитет не хотел их принуждать, нет, не хотел): они должны были подчиниться постепенному процессу голодания или быть готовыми к тому, что их моментально выселят прочь. С этою целью комитет заключил контракт с водовозами о доставке неограниченного количества воды, а с торговцами мукой о доставке в известные сроки небольшого количества овсяной крупы; затем назначил три раза в день жидкую кашицу – с луком два раза в неделю и с половиной обычной булки по воскресеньям. Но особенно много мудрых и человечных правил установил комитет по отношению к женщинам, хотя я не нахожу надобности перечислять их. Женатых бедняков решено было разводить с целью уменьшения лишних судебных издержек, и вместо того, чтобы заставить человека содержать свою семью, ее отнимали у него, оставляя его холостяком. Нечего и говорить, сколько просьб о помощи в результате этих двух правил возникло бы во всех классах общества, не будь это связано с домом призрения, но члены комитета, как люди проницательные, все это предусмотрели и позаботились об устранении этого затруднения. Пособие было тесно связано с домом призрения и жидкой кашицей, и это отпугивало народ.

Месяцев через шесть после того, как Оливера перевели в дом призрения, эта новая система была уже в полном ходу. Сначала расходы увеличились вследствие больших издержек на гробовщика и необходимости перешивать платья для бедняков, так как они становились для них слишком свободными и длинными, болтаясь на их телах, сильно исхудавших после одной-двух недель питания жидкой кашицей. Число жителей дома призрения, а также нищих, значительно уменьшилось, и комитет ликовал.

Комната, в которой кормили мальчиков, представляла собою большой зал с медным котлом в одном его конце. Из этого котла в назначенное для приема пищи время раздавали кашицу смотритель в белом переднике и две женщины, его помощницы. Каждый мальчик получал всего только одну мисочку этого угощения, но не более, за исключением дней больших празднеств, когда кашицы давали на две унции больше, и к ней четверть порции хлеба. Миски никогда не мыли; мальчики скребли их ложками до тех пор, пока они снова не начинали блестеть. По окончании этой операции, которая никогда не продолжалась долго, потому что ложки были одинаковой величины с мисками, ребята сидели, устремив жадные взоры на котел. Дети не прочь были съесть его со всеми кирпичами, которыми он обложен, и в то же время старательно сосали свои пальцы в надежде найти остатки каши, которая нечаянно могла попасть на них. Мальчики всегда отличаются хорошим аппетитом. Оливер Твист и его товарищи уже три месяца переносили муки медленного голодания и в конце концов дошли до такого ужасного состояния от голода, что один мальчик, который был очень высокого роста для своих лет и никогда до сих пор не подвергался ничему подобному, намекнул своим товарищам, что если ему не прибавят кашицы, то он боится, что в одну прекрасную ночь съест спящего рядом с ним малыша, очень хилого и совсем еще маленького. Глаза у него при этом были сумасшедшие и голодные, а потому все поверили ему. Мальчики собрали совет, на котором бросили жребий, кто должен вечером подойти к смотрителю и спросить у него прибавки. Жребий пал на Оливера Твиста.

Наступил вечер, и мальчики заняли свои места. Смотритель в поварском костюме подошел к котлу, а сзади него стояли его ассистентки. Началась раздача кашицы и в тоже время чтение длинной молитвы. Кашица исчезла быстро. мальчики стали перешептываться друг с другом и подмигивать Оливеру, которого в то же время подталкивали его ближайшие соседи. Он был ребенком, доведенным до отчаяния голодом и несчастьем, а потому спокойно встал из-за стола и, подойдя к смотрителю с миской и ложкой в руках, сказал:

– Простите, сэр, я желаю еще.

Смотритель был тучный здоровый человек, но тем не менее он побледнел. Несколько секунд он молча смотрел на маленького бунтовщика и затем прислонился к котлу. Ассистентки были парализованы от удивления, мальчики – от страха.

– Что такое? – сказал наконец смотритель упавшим голосом.

– Простите, сэр, ответил Оливер, – я желаю еще.

Смотритель черпаком ударил Оливера по голове, схватил его за руку и громко позвал приходского сторожа.

Комитет торжественно сидел в полном сборе, когда мистер Бембль ворвался в комнату. С трудом переводя дух от волнения, он обратился к джентльмену на высоком стуле и сказал:

– Мистер Лимбкинс, извините, сэр! Оливер Твист потребовал прибавки!

Удивление было общее. Ужас показался на всех лицах.

– Прибавки! – сказал мистер Лимбкинс. – Успокойтесь, Бембль, и изложите все яснее. Если я верно понял вас, то он просил прибавки после того, как съел ужин, установленный по расписанию?

– Да, сэр! – ответил Бембль.

– Этого мальчика когда-нибудь повесят, – сказал джентльмен в белом жилете. – Я уверен, что его повесят!

Никто не опровергал пророческого предсказания джентльмена. Между членами комитета завязался оживленный спор. Оливер должен был немедленно подвергнуться аресту. На следующее утро необходимо было вывесить с наружной стороны ворот объявление, предлагающее пять фунтов награды тому, кто избавит приход от Оливера Твиста или, другими словами, пять фунтов – и Оливера Твиста предлагали тому мужчине или той женщине, которые пожелают взять его вместо ученика для торговли, ремесла или какого-нибудь другого занятия.

– Никогда еще в своей жизни не был я так уверен в чем-нибудь, – сказал джентльмен в белом жилете, когда он на следующее утро прибил объявление к воротам и затем прочел его, – как в том, что этого мальчика повесят!

Имея намерение целым рядом последующих событий доказать, был ли прав или нет джентльмен в белом жилете, я не хочу, дабы не испортить интереса всего повествования (предположив, что интерес существует), сейчас же, хотя бы ничтожным намеком, дать понять, таков ли был конец жизни Оливера Твиста или нет.

Глава 3. О том, как Оливер Твист едва не получил должность, которая отнюдь не была бы синекурой[1]

Целую неделю после совершения своей безбожной и наглой выходки насчет прибавки пищи просидел Оливер в темной и пустой комнате, куда его заключили по распоряжению мудрого и гуманного комитета. Казалось бы, на первый взгляд, и в этом не было бы ничего странного, что Оливер из чувства уважения к предсказанию джентльмена в белом жилете должен бы вынуть свой носовой платок и, привязав один конец его к крючку, повеситься на другом, тем самым доказав необыкновенную мудрость пророка. Но для исполнения такого предсказания существовало одно препятствие, а именно, комитет решил, что носовые платки – лишняя роскошь, и что питомцы могут обойтись и без них; решение это было написано и скреплено приложением рук и печатей. Вторым препятствием к этому являлся также детский возраст Оливера. Он только горько проплакал весь день, а когда наступила длинная томительная ночь, он закрыл глаза ручонками, чтобы не видеть темноты, и забрался в самый угол, стараясь заснуть. Время от времени он просыпался со страшным испугом и начинал дрожать, все больше и больше прижимаясь к стене, твердая и холодная поверхность которой, как казалось ему, может защитить от окружающих его мрака и пустоты.

Да не подумают враги системы, что во время своего одиночного заключения Оливер лишен был благотворного действия гимнастики, приятного общества и религиозного утешения. Что касается гимнастики, то ему разрешили, несмотря даже на холодную погоду, совершать каждое утро обливание под насосом на каменном дворе в присутствии мистера Бембля, который для предупреждения простуды пускал в ход свою палку, вызывая тем самым усиленное согревание в его теле. Относительно общества мы должны сказать, что Оливера каждый день водили в зал, где обедали мальчики, и там секли при всех розгами в предупреждение и пример другим. Для того же, чтобы не лишать религиозного утешения, его каждый вечер пинками гнали в тот же зал на вечернюю молитву и позволяли ему слушать, услаждая тем свою душу, как читали общую молитву, к которой было сделано добавление, утвержденное властью комитета, где мальчики просили помочь им быть добрыми, добродетельными, довольными и послушными и спасти их от пороков Оливера Твиста, который – говорилось дальше – находился под исключительным покровительством и властью злых сил и являлся прямым орудием и созданием самого сатаны.

В одно прекрасное утро, когда дела Оливера все еще находились в том же счастливом и благоприятном положении, по улице Хай-стрит шел мистер Гамфильд, трубочист, глубоко задумавшись над тем, как ему устроить, чтобы оказаться в состоянии уплатить просроченные деньги своему хозяину, который настойчиво требовал их уплаты. Несмотря на самые отчаянные арифметические вычисления, он решительно не мог ничего придумать, ибо финансы его были в таком положении, что не могли доставить ему необходимых для уплаты пяти фунтов. ломая себе голову над этим, он то и дело останавливался и бил палкой по голове осла. Проходя мимо дома призрения, он увидел объявление, прибитое к воротам.

– Стой! – сказал мистер Гамфильд своему ослу.

Осел находился в состоянии самой глубокой задумчивости, рассуждая, быть может, о том, угостят его или нет одним-двумя кочанами капусты, когда он доставит на место два мешка сажи, которыми была нагружена тачка, а потому не обратил ни малейшего внимания на отданное ему приказание и по-прежнему двигался вперед.

Мистер Гамфильд разразился бранью и проклятиями в сторону осла, особенно насчет его глаз. Бросившись за ним, он догнал его и нанес ему такой удар по голове, которого не выдержал бы ни один череп, кроме ослиного. Затем он схватил его за узду, крепко ударил по морде, чтобы напомнить, вероятно, кто его хозяин, и после этого повернул того обратно. Тут он еще раз ударил осла по голове, чтобы оглушить окончательно до своего возвращения, и пошел к воротам читать объявление.

У ворот, заложив руки назад, стоял джентльмен в белом жилете; он только что вышел из заседания комитета, чтобы освежиться от волновавших его глубоких чувств. Сделавшись таким образом невольным свидетелем маленькой размолвки между мистером Гамфильдом и его ослом, он весело улыбнулся, когда упомянутое выше лицо подошло к воротам, чтобы прочитать объявление. Он сразу понял, что мистер Гамфильд именно такой хозяин, какой необходим Оливеру Твисту. Прочитав объявление, мистер Гамфильд улыбнулся в свою очередь – пять фунтов составляли именно ту сумму, которая ему необходима, а что касается мальчика, с которым связаны эти пять фунтов, то мистер Гамфильд, хорошо знавший образ жизни в доме призрения, был уверен, что мальчик по своей величине наверняка подойдет ко всем трубам. Он еще раз прочел объявление, начав его в этот раз с самого конца, а затем, приложив руку к шляпе в знак смирения, подошел к джентльмену в белом жилете.

– Здесь находится тот мальчик, сэр, которого приход желает отдать в учение? – спросил он.

– Да, мой милый! – ответил джентльмен в белом жилете, снисходительно улыбаясь. – А зачем он вам нужен?

– Если приход желает, чтобы он выучился приятному ремеслу, то почему ему не научиться хорошему, почтенному занятию трубочиста, – ответил мистер Гамфильд. – Мне нужен ученик и я готов взять его.

– Войдите, – сказал джентльмен в белом жилете.

Мистер Гамфильд подошел, влепил ослу еще один удар по голове, а другой по морде – вероятно, из предосторожности, чтобы тот не вздумал убежать во время его отсутствия, после чего последовал за джентльменом в белом жилете, который ввел его в ту комнату, где Оливер в первый раз предстал перед комитетом.

– Грязное это ремесло, – сказал мистер Лимбкинс, когда Гамфильд еще раз выразил свое желание.

– Мальчики частенько задыхаются в трубах от дыма, – сказал другой джентльмен.

– Все это было раньше, когда солому смачивали, а затем зажигали ее в трубе для того, чтобы заставить мальчика спуститься вниз, – сказал Гамфильд. – Было больше дыму, чем огня. А дымом разве заставишь мальчика спуститься? Он лишь заснет, а это ему на руку. Мальчики, джентльмены, очень упрямы и очень ленивы, и нет ничего лучше огня, чтобы заставить их стремглав спуститься вниз. Все это делается из человеколюбия, джентльмены! Застрянет мальчишка в трубе, ну, поджаришь ему легонько пятки, он и ринется вниз, как безумный.

Объяснение это, по-видимому, очень понравилось джентльмену в белом жилете, но он поспешил скрыть свое удовольствие, заметив взгляд, искоса брошенный на него мистером Лимбкинсом. Члены комитета несколько минут тихо совещались между собой, так что можно было разобрать лишь некоторые слова: «сокращение расходов» – «произведет приятное впечатление» – «печатный отзыв». Вот и все, что оказалось можно расслышать. Совещание наконец прекратилось, и члены комитета, снова заняв свои места, приняли таинственный вид.

– Мы рассмотрели ваше предложение, – сказал мистер Лимбкинс, – но не можем согласиться на него.

– Ни под каким видом не можем, – сказал джентльмен в белом жилете.

– Разумеется, не можем, – подтвердили остальные члены комитета.

Мистер Гамфильд, которого много раз обвиняли в том, что он забил до смерти трех-четырех мальчишек, вообразил себе, что это совершенно чуждое настоящему делу обстоятельство повлияло на решение комитета. Это был, по его мнению, какой-то необъяснимый каприз, нисколько не похожий на обыкновенный образ действий комитета. Не желая, однако, разбираться в ходивших о нем слухах, он смял в руках шапку и медленно двинулся к дверям.

– Итак, джентльмены, вы не желаете, отдать его мне? – спросил он, остановившись вдруг на месте.

– Нет, – ответил мистер Лимбкинс. – Ремесло ваше, видите ли, очень грязное, и вы должны кое-что сбавить с предложенной нами премии.

Лицо мистера Гамфильда просияло, и он быстрыми шагами направился обратно к столу.

– Сколько же вы хотите дать, джентльмены? – сказал он. – Не будьте жестоки к бедному человеку. Сколько же вы дадите?

– По-моему, три фунта десять шиллингов будет вполне достаточно, – сказал мистер Лимбкинс.

– Десять шиллингов следовало бы еще скинуть, – сказал джентльмен в белом жилете.

– Что вы! – сказал Гамфильд. – Дайте четыре фунта, джентльмены! Четыре фунта, говорю, и вы навсегда избавитесь от него. Так-то!

– Три фунта десять, – твердо повторил мистер Лимбкинс.

– Эх! Ну, поделим разницу, джентльмены! – настаивал Гамфильд. – Три фунта пятнадцать.

– Ни одной полушки больше, – был ответ мистера Лимбкинса.

– Вы отчаянно притесняете меня, джентльмены! – сказал Гамфильд.

– Какие пустяки! – сказал джентльмен в белом жилете. – Он и сам по себе ценная вещь, а не только с премией. Берите его с собой, глупый вы человек! Самый подходящий для вас мальчик. Без палки с ним ни на шаг, она ему очень полезна. Содержание не причинит вам больших расходов, так как его никогда не перекармливали с самого дня рождения. Ха-ха-ха!

Мистер Гамфильд искоса взглянул на лица сидевших вокруг стола и, заметив на всех улыбку, сам улыбнулся в свою очередь. Торг был кончен. Мистеру Бемблю немедленно дали знать, чтобы он сегодня же днем отвел Оливера Твиста в магистрат, где ему должны дать разрешение и затем засвидетельствовать контракт.

На основании этого решения Оливера, к его великому удивлению, выпустили из заключения и приказали надеть чистую рубаху. Не успел он окончить эту непривычную для него гимнастику, как мистер Бембль сам, собственными руками, принес ему миску с кашицей и к ней воскресную прибавку в две унции и четверть хлеба. При виде этого необычайного явления Оливер горько расплакался; он подумал, и в этом нет ничего неестественного, что комитет решил его убить для какой-нибудь полезной цели; в противном случае, решил он, незачем было бы его там откармливать.

– Не плачь, Оливер, глаза будут красные. Ешь лучше, что тебе принесли, и будь благодарен, – сказал мистер Бембль с особенной выразительностью в голосе. – Ты будешь теперь учиться ремеслу, Оливер!

– Ремеслу, сэр? – ответил дрожащий мальчик.

– Да, Оливер, – ответил мистер Бембль. – Добрый и хороший джентльмен, который заменит тебе родителей, Оливер, потому что у тебя своих нет, хочет взять тебя в ученики, дать тебе средства к жизни и сделать из тебя человека. Это стоило приходу три фунта десять шиллингов! Три фунта десять, Оливер! Семьдесят шиллингов! Сто сорок шестипенсовиков! И все это ради капризного мальчишки, которого никто не может полюбить!

Произнеся эту речь глухим голосом, мистер Бембль остановился, чтобы перенести дух, а у бедного мальчика слезы ручьем полились из глаз, и он горько зарыдал.

– Полно тебе! – сказал мистер Бембль уже менее напыщенным тоном, так как все чувства его были удовлетворены результатами собственного красноречия. – Полно, Оливер! Вытри глаза обшлагом свой жакетки и не лей слез в кашицу; это совсем не благоразумно, Оливер!

И действительно это было неблагоразумно; в каше и без того находилось уже достаточно воды.

По пути в магистрат мистер Бембль учил Оливера, как он должен вести себя. Лицо у него должно быть совершенно счастливое, и когда джентльмен спросит его, желает ли он учиться, то он должен ответить, что желает. Оливер обещал исполнить все то, что ему говорят, тем более что мистер Бембль сделал маленький намек на то, что с ним будет, если он не исполнит чего-нибудь из сказанного. Когда они пришли в магистрат, мистер Бембль отвел мальчика в небольшую комнатку и приказал ему оставаться там до тех пор, пока он не придет.

Полчаса ждал Оливер, и сердце его трепетало от волнения. Но по прошествии этого времени мистер Бембль просунул в дверь голову, украшенную треуголкой, и сказал:

– Теперь, милый Оливер, пора идти к джентльмену. – Сказав это, мистер Бембль принял суровый и грозный вид и прибавил тихим голосом: – Не забывай, юный негодяй, что я тебе говорил.

Оливер, при этом совершенно противоположном первому обращении к нему, с недоумением взглянул на лицо мистера Бембля, но тот предупредил всякие замечания на этот счет, поспешно уведя его в соседнюю комнату, дверь которой была открыта. Это оказалась обширная комната с большим окном. За конторкой сидели два старых джентльмена в напудренных париках; один из них читал газету, тогда как другой, в очках с черепаховой оправой, читал что-то на небольшом листе пергамента, лежавшем перед ним. Мистер Лимбкинс стоял прямо против конторки с одной стороны, а мистер Гамфильд с чисто вымытым лицом с другой. Позади них прохаживались взад и вперед два-три человека в сапогах с отворотами.

Старый джентльмен в очках, по-видимому, начинал уже дремать над листом пергамента. Молчание длилось несколько минут после того, как мистер Бембль привел Оливера и поставил его против конторки.

– Вот он, этот мальчик, ваша милость, – сказал Бембль.

Старый джентльмен, читавший газету, на минуту поднял голову и затем потянул за рукав другого старого джентльмена, который тотчас же проснулся.

– О, так это и есть тот мальчик? – спросил старый джентльмен.

– Тот самый, сэр! – ответил мистер Бембль. – Поклонись судьям, голубчик!

Оливер постарался собраться с духом и поклонился. Он во все глаза смотрел на напудренные головы судей и с недоумением спрашивал себя, неужели они так и родились с этой массой белых волос?

– Хорошо! – сказал старый джентльмен. – Надо полагать, ему очень нравится ремесло трубочиста?

– Любит его до безумия, ваша милость, – ответил Бембл, слегка щипнув Оливера, чтобы он не смел отрицать этого.

– Он, следовательно, хочет быть трубочистом? – продолжал спрашивать старый джентльмен.

– Если завтра мы подумаем отдать его учиться какому-нибудь другому ремеслу, то он, ваша милость, наверняка убежит, – ответил Бембль.

– Следовательно, этот человек станет его хозяином, да, сэр? Будете ли вы хорошо обращаться с ним и кормить его в достаточной степени? Будете ли делать все, что ему нужно? – спросил старый джентльмен.

– Раз я сказал – буду, значит, буду, – проворчал мистер Гамфильд.

– Речь у вас грубая, мой друг, но на вид вы кажетесь честным и чистосердечным человеком, – продолжал старый джентльмен, внимательно присматриваясь к кандидату на премию, гнусное лицо которого служило верным отпечатком его жестокости. Но судья был наполовину слеп и почти впал в детство, а потому не мог рассуждать так верно, как другие.

– Надеюсь, сэр, что так, – ответил мистер Гамфильд.

– Я не сомневаюсь в этом, мой друг, – продолжал старый джентльмен, поправляя очки на носу и отыскивая чернильницу.

Наступил критический момент в судьбе Оливера. Будь чернильница на том месте, где ее думал найти старый джентльмен, он погрузил бы в нее перо, подписал контракт, и Оливера немедленно бы увели. Но так как она находилась непосредственно под самым его носом, то он, естественным образом глядя поверх контракта, само собой, не нашел ее. Во время этих поисков он нечаянно взглянул прямо перед собой и только тут увидел бледное и испуганное лицо Оливера Твиста, который, вопреки предостерегающим взорам и щипкам Бембля, смотрел на отталкивающую физиономию своего будущего хозяина с таким ужасом и страхом, что этого не мог не заметить даже полуслепой судья. Старый джентльмен положил перо и перевел взор с Оливера на мистера Лимбкинса, который, взяв понюшку табаку, старался придать своему лицу самое спокойное и беззаботное выражение.

– Мальчик мой! – сказал старый джентльмен, облокачиваясь на конторку. Оливер вздрогнул и оглянулся с удивлением. Нельзя не извинить его за это: голос звучал странно ласково, а все странные звуки пугали его. Дрожь пробежала по всему его телу, и он залился слезами.

– Мальчик мой! – повторил старый джентльмен. – Ты так бледен и встревожен. В чем дело?

– Сторож, отойдите от него немного в сторону, – сказал другой джентльмен, откладывая газету и с видимым интересом прислушиваясь к разговору. – Не бойся, мальчик, и расскажи нам, в чем дело.

Оливер упал на колени, поднял руки кверху и, ломая их, стал молить, чтобы его отослали обратно в темную комнату… замучили голодом… исколотили… убили, наконец, если нужно, но только не отдавали этому ужасному человеку.

– Бог мой! – воскликнул Бембль, выразительно поднимая вверх глаза и руки. – Бог мой! Сколько я ни видал сирот, Оливер, ни один из них не был так хитер и лукав. Ты самый наглый из них.

– Придержите язык, сторож, – сказал второй старый джентльмен, когда Бембль кончил свои восклицания.

– Простите, ваша милость, – сказал Бембль, не веря своим ушам. – Не ко мне ли обратилась ваша милость?

– Да! Придержите ваш язык.

Старый джентльмен в черепаховых очках взглянул на своего товарища. Тот выразительно кивнул ему.

– Мы отказываемся подписать этот контракт, – сказал старый джентльмен и отложил в сторону пергамент.

– Надеюсь, – сказал мистер Лимбкинс, – надеюсь, судьи не составят ложного мнения о приходских властях, будто они виновны в каком-либо нечестном поступке, и не будут полагаться на несообразное показание ребенка.

– Судьи не обязаны высказывать вам свое мнение относительно этого дела, – резко прервал его второй старый джентльмен. – Отведите мальчика обратно в дом призрения и обращайтесь с ним ласково. Он, видимо, нуждается в этом.

В этот же самый вечер джентльмен в белом жилете утверждал самым положительным и решительным образом, что Оливера если и не повесят, то уж наверняка посадят в тюрьму и четвертуют. Мистер Бембль печально и таинственно покачал головой, а Гамфильд высказался, что очень бы недурно, если б мальчик попал в его руки. По всему было видно, что это навряд ли оказалось недурно.

На следующее утро снова вывесили объявление, что Оливер Твист отдается в учение, и тот, кто возьмет его к себе, получит пять фунтов награды.

Глава 4. Оливеру находят другое место, и он впервые выступает на поприще общественной жизни

Когда молодой человек из некой большой семьи достигает известного возраста, и ему не могут обеспечить сколь-нибудь выгодного места, или передать ему право на часть наследства, или дать возможность пользовался наследством, то его обычно отправляют в море. Комитет, подражая такому умному и душеспасительному примеру, собрал совет, на котором было решено отдать Оливера Твиста на какое-нибудь небольшое торговое судно, отправляющееся в далекий и нездоровый порт. По мнению комитета, это самое лучшее, что только можно сделать для него. Не исключено, что шкипер, придя в игривое настроение духа после сытного обеда, засечет его до смерти или выпустит ему мозг из головы при помощи железного прута. Забавы такого рода, как известно многим, представляют самое обычное явление среди джентльменов этого класса. Чем дольше комитет рассматривал это дело с вышеупомянутой точки зрения, тем больше находил он в нем преимуществ, а потому, в конце концов, пришел к заключению, что Оливера во что бы то ни стало следует послать в море, и чем скорее, тем лучше.

Мистеру Бемблю немедленно поручили собрать предварительные сведения и выискать капитана, который был бы не прочь взять юнгу, не имеющего ни друзей, ни родных. Возвращаясь обратно к дому призрения, чтобы сообщить о результатах своей миссии, Бембль встретил у самых ворот мистера Соуэрберри, приходского гробовщика.

Мистер Соуэрберри был высокий человек, худощавый, широкоплечий, в черном поношенном костюме, в длинных штопаных чулках и в башмаках. Наружность его не производила приятного впечатления, а между тем он отличался присущей всем гробовщикам шутливостью. Движения его были эластичны, а лицо выражало внутреннее довольство, когда он подошел к мистеру Бемблю и крепко пожал ему руку.

– Только что снял мерку с двух женщин, которые умерли сегодня ночью, мистер Бембль, – сказал гробовщик.

– Вы составите себе состояние, мистер Соуэрберри, – сказал сторож и, сложив вместе большой и указательный палец, опустил их в табакерку гробовщика. Табакерка была сделана в виде маленькой модели патентованного гроба. – Повторяю, мистер Соуэрберри, вы составите себе состояние, – продолжал сторож, хлопая гробовщика по плечу своей палкой.

– Вы думаете? – сказал гробовщик таким тоном, который не то отвергал, не то подтверждал возможность такого события. – Комитет назначил слишком ничтожную цену, мистер Бембль.

– Каков гроб, такова и цена, – ответил сторож, слегка улыбаясь, как полагается снисходительному человеку.

Шутка эта приятно подействовала на мистера Соуэрберри, и он долго хохотал над ней.

– Так-так, мистер Бембль, – сказал он наконец. – Нельзя отрицать, что с тех пор, как введена новая система питания, гробы стали несколько уже и мельче, чем они бывают обычно, но ведь нужно же нам иметь хоть какой-нибудь барыш, мистер Бембль? Вовремя купленный лес требует больших расходов, сэр. Что касается железных ручек, то мы получаем их по каналу из Бирмингема.

– Что ж из того? – сказал мистер Бембль. – Нет ремесла без убытка. Брать барыш не грешно.

– Разумеется, разумеется, – ответил гробовщик. – Не получу барыша на отдельных статьях, наверстаю на целом. Ха-ха-xa!

– Верно, – подтвердил мистер Бембль.

– Хотя я должен сказать, – продолжал гробовщик, возвращаясь к тому, что он хотел сказать раньше, чем его прервал сторож, – хотя я должен сказать, мистер Бембль, что на мою долю выпадает очень большое неудобство. Дело в том, что скорее других умирают люди толстые. Люди, которые жили в хороших условиях и много лет подряд платили налоги, сваливаются раньше других, когда попадают в ваш дом. Так вот, видите ли, мистер Бембль, три-четыре дюйма сверх положенной мерки – крупная прореха в наших барышах, особенно когда у тебя на руках большая семья.

После этих слов мистера Соуэрберри, сказанных с негодованием незаслуженно обиженного человека, мистер Бембль почувствовал, что разговор этот может привести к разным рассуждениям, далеко не в пользу приходской общины, а потому решил сменить тему и перейти к Оливеру Твисту.

– Кстати, – сказал мистер Бембль, – не знаете ли вы кого-нибудь, кто пожелал бы взять отсюда мальчика, приходского ученика, который в настоящее время является страшной обузой для нас, мельничным жерновом на шее прихода. И на выгодных условиях, мистер Соуэрберри, за щедрую плату! – И мистер Бембль поднес палку к объявлению и три раза с промежутками ударил по словам «пять фунтов», которые были напечатаны романским шрифтом колоссального размера.

– Ах да! – сказал гробовщик, придерживая его за обшитые золотыми галунами фалды форменного сюртука. – Об этом-то, собственно, я и хотел поговорить с вами. Знаете… Ах, какие элегантные пуговицы у вас, мистер Бембль! Я никогда раньше не замечал их.

– Да, очень красивы, – ответил сторож, гордо посматривая на большие бронзовые пуговицы, украшавшие его сюртук. – Чекан на них такой же, как и на приходской печати – добрый самаритянин, врачующий больного и раненого человека. Комитет преподнес мне его утром нового года, мистер Соуэрберри. Насколько мне помнится, я надел его в первый раз в тот день, когда производилось следствие по поводу разорившегося купца, который умер в полночь у наших дверей.

– Помню, – сказал гробовщик. – Присяжные решили, что он умер от холода и оттого, что был лишен всего необходимого в жизни. Не правда ли?

Мистер Бембль кивнул головой.

– Затем был произнесен вердикт, – продолжал гробовщик, – в котором, сколько помнится, сказано: «Если бы члены комитета призрения бедных…»

– Ах, какие глупости! – перебил его сторож. – По горло будет дел комитету, если только он станет прислушиваться ко всему, что говорят ничего не понимающие присяжные.

– Верно, – ответил гробовщик, – дел было бы много.

– Присяжные, – сказал мистер Бембль, крепко сжимая свою палку, потому что начал сердиться, – присяжные люди невежественные, грубые, низкие.

– Да, это верно! – подтвердил гробовщик.

– Они не признают ни философии, ни политической экономии, ничего! – сказал сторож, прищелкивая пальцами.

– Разумеется, не признают, – сказал гробовщик.

– Я признаю их, – сказал Бембль и даже покраснел.

– И я тоже, – присоединился к нему гробовщик.

– Желал бы я, чтобы хоть один из этих присяжных независимого сорта попал к нам в дом на недельку-другую, – сказал сторож. – Правила и уставы нашего комитета быстро поубавили бы ему спеси.

– Да полно вам… Оставьте их лучше в покое, – сказал гробовщик, улыбаясь, чтобы успокоить разошедшегося сторожа.

Мистер Бембль снял свою треуголку, вынул платок и вытер пот, покрывший его лоб от волнения, затем снова надел шляпу и, обратившись к гробовщику, сказал ему уже более спокойным тоном:

– А как же насчет мальчика?

– О! – ответил гробовщик. – Вам известно, мистер Бембль, что я вношу весьма большой налог на бедных.

– Гм! – сказал мистер Бембль. – Что же из этого?

– А вот что, – ответил гробовщик. – Я думаю, что, внося такую большую плату, я имею полное право извлечь из них все, что только могу, мистер Бембль! И… я… я думаю, что возьму мальчика к себе.

Мистер Бембль взял гробовщика под руку и повел его в дом. Мистер Соуэрберри пробыл в комитете всего пять минут. Решено было, что Оливер сегодня же вечером отправится к нему на испытание, то есть если его хозяин по прошествии короткого срока решит, что он получит от него достаточную помощь, не вкладывая слишком много пищи, то оставит его у себя на несколько лет с правом заставлять его делать все, что захочет.

Когда маленького Оливера привели вечером к джентльменам, то ему сказали, что он должен сегодня же идти к гробовому мастеру, который берет его к себе в ученики. Если же он осмелится быть недовольным своим положением и вздумает вернуться обратно в приход, то будет отправлен в море, где его или утопят или убьют. Мальчик, слушая все это, выказал так мало волнения, что все в один голос признали его ожесточенным юным негодяем и приказали мистеру Бемблю немедленно увести его.

Вполне естественно, что члены комитета быстрее, чем кто-либо другой, должны были ощутить негодование и ужас при виде такой нечувствительности, хотя в этом случае они жестоко ошибались. Дело в том, что Оливер вовсе не был бесчувственным мальчиком; напротив, он чувствовал слишком сильно и, несмотря на жестокое обращение, которому подвергался в течение своей короткой жизни, он не был ни тупым, ни угрюмым. В глубоком молчании выслушал он новость о своем назначении и взял в руки свой багаж, который ему нетрудно было нести, так как он состоял из одного пакета коричневой бумаги в полфута ширины и три дюйма глубины. Надвинув на глаза шапку и ухватившись за обшлаг мистера Бембля, он последовал за этим важным сановником к месту новых страданий.

Некоторое время мистер Бембль вел Оливера, не делая ему никаких замечаний. Как и подобает приходскому сторожу, он шел, важно подняв голову кверху. День был ветреный, и развевающиеся полы сюртука мистера Бембля то и дело закрывали маленького Оливера, оставляя в то же время открытыми во всей прелести жилет с отворотами и плисовые панталоны сторожа. Когда они были уже недалеко от места своего назначения, мистер Бембль подумал, что следует взглянуть вниз и посмотреть, в должном ли порядке находится мальчик, чтобы представиться своему новому хозяину.

– Оливер! – сказал мистер Бембль, приняв на себя снисходительный и покровительственный вид.

– Что, сэр? – ответил Оливер тихим, дрожащим голосом.

– Передвиньте шапку кверху, сэр, и держите голову выше.

Оливер беспрекословно исполнил его желание и затем свободной ручонкой провел по глазам, в которых блестели слезинки, когда он смотрел на своего проводника. Когда же мистер Бембль сурово взглянул на него, то одна из слезинок скатилась по щеке, за ней последовала вторая… третья… Ребенок употреблял невероятные усилия, чтобы не заплакать, но все было напрасно. Вытянув тогда другую ручонку из руки мистера Бембля, он закрыл лицо обеими и рыдал до тех пор, пока слезы не полились ручьем между подбородком и худенькими костлявыми пальчиками.

– Перестань! – крикнул мистер Бембль, останавливаясь и устремляя на Оливера злобный взгляд. – Перестань! Из всех неблагодарных испорченных мальчишек, каких мне приходилось видеть до сих пор, ты самый…

– Нет, нет, сэр! – зарыдал Оливер, хватаясь за руку, которая держала хорошо знакомую ему палку. – Нет, нет, сэр! Я буду хорошим! Да, да, я хочу быть хорошим, сэр! Я ведь маленький мальчик, сэр!.. И я такой… такой…

– Такой? Какой такой? – с удивлением спросил мистер Бембль.

– Такой одинокий, сэр! Очень, очень одинокий! – плакал мальчик. – Все ненавидят меня. О сэр! Не просите его, чтобы он был жесток со мной!

Мальчик положил руку на сердце и взглянул на своего спутника глазами, полными слез и невыразимого страдания.

Мистер Бембль несколько секунд с удивлением смотрел на молящие страдальческие глаза Оливера. Он три-четыре раза хрипло кашлянул и, пробормотав нечто вроде: «Этот несносный кашель», попросил Оливера вытереть глаза и быть хорошим мальчиком. Затем они двинулись дальше.

Гробовщик, который только что закрыл ставни своей лавки, записывал что-то в приходо-расходной книжке при свете свечи, вполне соответствующей окружающей обстановке, когда увидел входившего мистера Бембля.

– Ага! – сказал гробовщик. – Это вы, Бембль?

– И не один, мистер Соуэрберри! – ответил сторож. – Вот! Я привел мальчика. Оливер, поклонись.

– Неужели это тот самый мальчик? – спросил гробовщик, поднимая над головой подсвечник, чтобы лучше видеть Оливера. – Миссис Соуэрберри, будьте добры подойти сюда на минутку, моя дорогая.

Миссис Соуэрберри вышла из комнаты, находившейся позади лавки; это была невысокая, худенькая женщина с неприятной физиономией.

– Дорогая моя, – сказал мистер Соуэрберри, – это вот мальчик из дома призрения, о котором я тебе говорил.

Оливер снова поклонился.

– Бог мой, – воскликнула жена гробовщика, – он слишком мал!

– Ну, нет, он только ростом маловат, – ответил мистер Бембль, взглянув на Оливера с каким-то упреком, точно обвиняя его в том, что он не вырос больше. – Правда, он маловат, отрицать этого нельзя; но ведь он вырастет, миссис Соуэрберри, вырастет.

– Знаю, что вырастет, – сердито ответила эта леди, – на нашей пище и питье. Никакой пользы не вижу я от ваших приходских детей, никакой! На них всегда приходится тратить несравненно больше, чем они того стоят. Но мужчины всегда воображают, что они все знают лучше нас. Ступай-ка вниз, маленький мешок с костями.

С этими словами жена гробовщика открыла боковую дверь и толкнула туда Оливера, чтобы он спустился вниз по лестнице, которая привела его в темный и сырой подвал, служивший передней для подвала с углем и носивший название кухни. Там сидела крайне неопрятно одетая девушка в старых башмаках, до того изорванных, что нечего было и думать об их починке.

– Шарлотта, – сказала миссис Соуэрберри, спустившаяся вместе с Оливером, – дайте этому мальчику холодных кусков мяса, которые были приготовлены для Трипа. Он не приходил домой с самого утра, а потому может обойтись без них. Я думаю, что мальчик не особенно изнежен и съест их. Правда, мальчик?

Оливер, глаза которого засверкали при слове «мясо», и даже дрожь пробежала по всему телу от жажды съесть его, ответил в утвердительном смысле, и ему тотчас же поставили тарелку с разными объедками.

Хотелось бы мне, чтобы какой-нибудь хорошо упитанный философ, в чьем желудке мясо и питье превращаются в желчь, у которого вместо крови лед, а вместо сердца железо – хотелось бы мне, чтобы он увидел, как Оливер Твист хватал изысканные объедки, которыми пренебрегала собака! Хотелось бы мне, чтобы он видел непомерную жадность, лютость голода, так сказать, с которым он грыз эти объедки. Одного только желал бы я при этом – чтобы мне самому удалось увидеть этого философа в том же самом положении, смакующего объедки с таким же аппетитом.

– Ну, – сказала жена гробовщика, когда Оливер кончил свой ужин, во время которого она смотрела на него с затаенным в душе ужасом, предвидя со страхом его будущий аппетит. – Кончил ты?

Так как поблизости ничего съедобного больше не было, то Оливер ответил в утвердительном смысле.

– Иди за мной. – Миссис Соуэрберри взяла тусклую и грязную лампу и повела его вверх по ступенькам. – Твоя постель под прилавком. Ты, пожалуй, не захочешь спать среди гробов? Только, видишь ли, мне не до того, чтобы разбирать, где ты хочешь или не хочешь, ты должен спать везде, где тебя положат. Иди же, я не буду ждать тебя здесь всю ночь.

Оливер не медлил больше и молча последовал за своей новой хозяйкой.

Глава 5. Оливер знакомится с новыми товарищами. Он в первый раз присутствует на похоронах, во время которых составляет неблагоприятное мнение о занятии своего хозяина

Оставшись один в лавке гробовщика, Оливер поставил лампу на рабочую скамью и робко оглянулся вокруг с чувством невыразимого страха и ужаса, которые в этом случае испытали бы и многие из нас, старше и благоразумнее, чем он. Неоконченный гроб на черном станке, который стоял посреди лавки, выглядел мрачно, подобно смерти; холодная дрожь пробежала по всему телу мальчика, когда глаза его повернулись в сторону этого предмета. Ему казалось, что он сейчас увидит очертания фигуры, медленно поднимающей свою голову, и смертельный ужас охватил его душу. У стены в правильном порядке стоял целый ряд дощатых сооружений того же рода; при тусклом свете лампы они казались привидениями с поднятыми кверху плечами и засунутыми в карманы руками. Металлические доски для гробов, стружки, гвозди с блестящими головками, куски черной материи валялись по всему полу. За прилавком на стене висела картина, изображающая двух человек в туго накрахмаленных галстуках, стоявших на дежурстве у дверей частного дома, а в некотором отдалении от них погребальную колесницу, запряженную четверкой лошадей. В лавке было душно и жарко; вся атмосфера в ней, казалось, пропитана запахом гробов. Углубление под прилавком, куда ему бросили жалкий матрасик, выглядело как могила.

Но не одна только окружающая обстановка угнетала Оливера. Он был один в этом странном месте, а все мы знаем по опыту, что самый отважный из нас ощутил бы мороз по коже и отчаяние, очутившись там вместо него. У мальчика не имелось друзей, о которых он мог бы заботиться, или которые заботились о нем. Сожаление о недавней разлуке было еще свежо в его памяти, отсутствие любимого и знакомого лица тяжелым камнем лежало на его сердце, и он, вползая в предназначенное для его сна узкое отверстие, пожелал, чтобы оно было могилой на кладбище, в которой он мог бы навсегда уснуть мирным и непробудным сном, а над ним росла и колыхалась высокая трава, и звон старого колокола убаюкивал его безмятежный сон.

Оливер проснулся на следующее утро от громкого стука с наружной стороны двери. пока он одевался, стук этот повторился еще раз двадцать пять и всякий раз с большей, по-видимому, досадой. Когда он собирался снять цепочку, стук прекратился и послышался чей-то голос.

– Отворишь ли ты, наконец, дверь? – кричал голос, принадлежавший, очевидно, лицу, стучавшему перед этим в дверь.

– Сейчас, сэр! – ответил Оливер, снимая цепочку и поворачивая ключ.

– Ты, наверное, новый ученик, да? – спросил голос через замочную скважину.

– Да, сэр! – ответил Оливер.

– Сколько тебе лет? – продолжал голос.

– Десять, – ответил Оливер.

– Ну так я отколочу тебя, когда войду, – сказал голос, – вот увидишь, если не сделаю этого, так-то, нищее ты отродье! – И, сделав такое любезное обещание, голос перешел в свист.

Оливеру не раз уже приходилось подвергаться процессу, о котором ему было возвещено выразительным монологом, а потому он ни минуты не сомневался в том, что голос, кому бы он там ни принадлежал, самым добросовестным образом исполнит свое обещание. Он дрожащими руками отодвинул болты и открыл дверь.

Секунду или две Оливер осматривал улицу в одном и другом направлении; он думал, что неизвестный, говоривший с ним через замочную скважину, ходил взад и вперед по улице, чтобы согреться, но не увидел никого, кроме толстого мальчика, который сидел на тумбе против дома и ел ломоть хлеба с маслом, отрезая от него ножом небольшие ломти, величиной с отверстие своего рта, и с жадностью поедая их.

– Прошу извинить, сэр! – сказал Оливер. – Не вы ли стучали?

– Да, я стучал, – ответил мальчик.

– Вам, вероятно, требуется гроб, сэр? – спросил Оливер.

При этих словах мальчик злобно взглянул на него и сказал, что Оливеру он потребуется несравненно раньше, если только он еще раз осмелится так шутить со старшими.

– Ты, кажется, не знаешь, кто я такой? – продолжал он, вставая с тумбы и напуская на себя необыкновенную важность.

– Нет, сэр! – ответил Оливер.

– Я мистер Ноэ Клейполь, – сказал мальчик, – и ты мой помощник. Открой ставни! Экое ты ленивое, грубое отродье!

С этими словами мистер Клейполь ударил Оливера ногой и вошел в лавку, стараясь принять достойный и благородный вид, что ему не особенно удавалось. Да и трудно было мальчишке с громадной головой, крошечными глазками, в драной одежде и с глупым лицом иметь достойный и благородный вид, особенно если прибавить к обаятельной наружности этой особы красный нос и желтый кожаный передник.

Оливер открыл ставни, причем разбил одно оконное стекло той же ставней, которую он с неимоверными усилиями старался стащить в небольшой двор, смежный с домом, куда все ставни обычно уносили на целый день. Ноэ снисходительно вызвался помочь ему, утешая его при этом, что ему наверняка попадет. Вскоре после этого вниз спустился мистер Соуэрберри, а почти сразу за ним и сама миссис Соуэрберри. Предсказание Ноэ исполнилось, и Оливеру попало, после чего он последовал за юным джентльменом к завтраку.

– Садитесь поближе к огню, Ноэ! – сказала Шарлотта. – Я оставила для вас небольшой кусочек копченой грудинки от хозяйского завтрака. Оливер, закрой дверь за мистером Ноэ и подай ему те кусочки, которые я положила на крышку от кастрюли. Вот твой чай, поставь его на ящик и пей там, да скорее, они ждут тебя в лавке. Слышишь?

– Слышишь, нищенское отродье? – спросил Ноэ Клейполь.

– Бог мой, Ноэ! – воскликнула Шарлотта. – Какое вы удивительное создание! Зачем вы не оставите мальчика в покое?

– Оставить его в покое? – сказал Ноэ. – Что касается этого, то он достаточно оставлен в покое. Ни мать, ни отец не заботятся о нем. Все родные предоставили ему полное право идти своей собственной дорогой. Как думаешь, Шарлотта? Ха-ха-ха!

– О, вы удивительная душа! – сказала Шарлотта, разражаясь громким хохотом, к которому присоединился и Ноэ. Нахохотавшись вдоволь, оба с презрением взглянули на бедного Оливера Твиста, который дрожал, сидя на ящике в самом холодном углу комнаты и поедая сухие корки, приготовленные специально для него.

Ноэ воспитывался в одном из благотворительных заведений, а не в доме призрения для нищих и безродных детей. Он не был подкинутым ребенком и мог начертать всю свою родословную, включая и родителей, которые жили поблизости. Мать его работала прачкой, а отец-пьяница – солдат в отставке, с деревянной ногой и ежедневным пансионом в два с половиной пенса. Приказчики мальчишки из соседних лавок давно уже составили себе милую привычку дразнить Ноэ, когда он проходил по улице, обзывая его всевозможными прозвищами вроде «битая шкура», «богаделка» и так далее. Ноэ все выносил молча. Теперь же, когда судьба поставила на его пути безымянного сироту, на которого всякий считал вправе указывать с презрением, он очень заинтересовался им. Какую обильную пищу для наблюдений находим мы здесь! У любого человеческого существа, будь то дитя лорда или грязный мальчишка благотворительного учреждения, живо развиты самые прекрасные и благородные качества и наклонности, и наоборот.

Прошло три недели или даже месяц с тех пор, как Оливер поселился у гробовщика. Лавка была закрыта, и мистер Соуэрберри ужинал вместе с миссис Соуэрберри в маленькой задней комнатке. Бросив исподтишка несколько взглядов на свою супругу, мистер Соуэрберри сказал:

– Дорогая моя… – Он хотел продолжить, но миссис Соуэрберри взглянула на него так неблагосклонно, что он сразу замолчал.

– Ну?.. – спросила резко миссис Соуэрберри.

– Ничего, моя дорогая, ничего, – сказал мистер Соуэрберри.

– Ах ты, животное! – ответила миссис Соуэрберри.

– Совсем нет, моя дорогая, – смиренно произнес мистер Соуэрберри. – Я думал, что ты не желаешь слушать, милая! Я хотел сказать…

– О, не говори мне, что ты хотел сказать, – ответила миссис Соуэрберри. – Я ведь ничто… Пожалуйста, не советуйся со мой. Я не желаю вмешиваться насильно в твои тайны.

И сказав это, миссис Соуэрберри истерично засмеялась, что грозило более серьезными последствиями.

– Но моя дорогая, – сказал мистер Соуэрберри, – я собирался просить у тебя совета.

– Нет-нет, не спрашивай меня, – ответила миссис Соуэрберри. – Спроси кого-нибудь другого.

Тут снова послышался истеричный смех, очень испугавший мистера Соуэрберри, который поспешил прибегнуть к обычному и всеми одобренному супружескому средству лечения, которое почти всегда производит желаемое действие. Он просил как милостыни, как знака особенной благосклонности, чтобы миссис Соуэрберри дозволила ему сказать то, что она больше всего желала слышать. После короткого спора, длившегося три четверти часа, ему снисходительно и милостиво дали разрешение говорить.

– Это относительно молодого Твиста, моя дорогая, – сказал мистер Соуэрберри. – у него такой хороший вид, дорогая.

– Как не быть хорошему виду, когда он столько ест! – ответила леди.

– На лице его всегда лежит выражение грусти, моя милая, – сказал мистер Соуэрберри, – и это придает ему интересный вид. Из него выйдет восхитительный скорбящий на похоронах, моя дорогая.

Миссис Соуэрберри взглянула на него с выражением необыкновенного удивления. Мистер Соуэрберри это заметил и, чтобы не дать ей времени ответить, продолжил:

– Говоря это, моя дорогая, я не думаю, чтобы он был подходящим скорбящим для взрослых людей, но только при детских похоронах. Это было бы нечто новое, дорогая… Скорбящий-ребенок. Можешь быть уверена, что это произведет поразительный эффект.

Миссис Соуэрберри, отличавшаяся замечательным вкусом во всем, что касалось похорон, была поражена этой новой идеей. Но так как при существующих в данный момент обстоятельствах она не хотела унизить свое достоинство, сознавшись в этом, то резко спросила мужа, почему же он не подумал раньше о таком очевидном для всякого деле?

Из этого вопроса мистер Соуэрберри сразу вывел правильное заключение, что предложение его одобрено. Поэтому было решено, что Оливера необходимо посвятить во все тайны ремесла, для чего он должен будет сопровождать своего хозяина при первом ближайшем случае, где потребуются его услуги.

Случай не заставил себя долго ждать. На следующее утро, спустя полчаса после завтрака, в лавку вошел мистер Бембль. Приставив свою палку к конторке, он вынул из кармана кожаную записную книжечку и, вырвав оттуда листок бумаги, подал его Соуэрберри.

– Ага! – сказал гробовщик, с видимым удовольствием прочитав то, что было там написано. – Заказ гроба?

– Прежде всего гроб, а затем похороны от прихода, – ответил мистер Бембль, застегивая кожаную книжечку, довольно-таки объемистую.

– Байтон? – спросил гробовщик, переводя глаза с листика бумаги на мистера Бембля. – Я никогда раньше не слыхал этого имени.

Бембль покачал головой.

– Упрямый народ, мистер Соуэрберри, ужасно упрямый! – сказал он. – И к тому же гордый, сэр!

– Гордый?! – воскликнул мистер Соуэрберри. – Ну, это уж слишком.

– Ох! Даже тошно становится! – ответил сторож. – Отвращение, и только, мистер Соуэрберри!

– Верно! – подтвердил гробовщик.

– Мы только прошлой ночью услышали об этом семействе, – продолжал сторож. – Мы ничего не знали бы о нем, если б не одна женщина, которая живет в том же доме. Она явилась в комитет с просьбою прислать приходского доктора, чтобы посетить больную женщину. Доктор уехал на обед, и его фельдшер, очень знающий малый, послал туда какое-то лекарство в баночке из-под ваксы, сделанное на скорую руку.

– Быстрота и натиск! – сказал гробовщик.

– Да, быстрота и натиск! – продолжал сторож. – Но знаете, что вышло? Знаете, что сделали эти неблагодарные, сэр? Муж приказал сказать, что лекарство это не годится для его жены, и она не будет принимать его… Не будет при-ни-мать его, сэр! Прекрасное укрепляющее благодетельное лекарство, которое так помогло двум ирландским рабочим и одному грузчику угля всего неделю назад! Послали им даром, в баночке из-под ваксы… А он прислал сказать, что она не будет принимать его, сэр!

Ужас такого поступка до того возмущал мистера Бембля, что он ударил палкой по конторке и вспыхнул от негодования.

– Вот те раз! – сказал гробовщик. – Я ни-ко-гда…

– Никогда, сэр! – подхватил сторож. – Нет, никто этого не делал! Ну а теперь она умерла, и мы должны хоронить ее, и чем скорее, тем лучше.

И, сказав это, мистер Бембль надел свою треуголку задом наперед, не заметив этого, потому что находился в лихорадочном возбуждении, и вышел из лавки.

– Ах, Оливер, он так был сердит, что забыл даже спросить о тебе, – сказал мистер Соуэрберри, следя глазами за сторожем, который шел по улице.

– Да, сэр! – ответил Оливер, который во время разговора тщательно держался в стороне и дрожал с головы до ног с того самого момента, когда услышал голос мистера Бембля. А между тем ему совсем не надо было избегать взоров мистера Бембля, ибо сей сановник, на которого предсказание джентльмена в белом жилете произвело крайне сильное впечатление, решил, что не стоит больше разговаривать об Оливере после того, как гробовщик взял его к себе, и лучше молчать до тех пор, пока не будет заключен контракт лет на семь, когда уже нечего будет бояться, что он снова попадет на иждивение прихода.

– Ну-с, – сказал мистер Соуэрберри, надевая шляпу, – чем скорее будет завершена вся эта история, тем лучше. Ноэ, оставайся в лавке, а ты, Оливер, надевай шапку и следуй за мной.

Оливер повиновался и последовал за хозяином. Некоторое время они шли по одной из очень густонаселенных частей города, а затем свернули в узенькую улицу, несравненно более грязную и жалкую, чем та, по которой только что шли. Здесь они остановились, чтобы отыскать дом, куда их послали. Дома с обеих сторон улицы стояли высокие и обширные, но очень старые и населенные представителями самого бедного класса, что было видно по их грязному и заброшенному фасаду, не говоря уже о неряшливо одетых мужчинах и женщинах, которые шныряли по улице, сгорбившись и скрестив руки на груди, или просто сложив их. В большей части этих домов когда-то имелись лавки, но все они теперь или наглухо заколочены, или почти совсем развалились; жилыми были только верхние комнаты. Некоторые дома, сделавшиеся от времени и ветхости нежилыми, удерживали от обвала огромные столбы, приставленные верхним концом к стене и глубоко врытые в землю. Но даже и эти ветхие развалины служили, по-видимому, ночлежным приютом для многих бездомных бедняков. Некоторые из досок, которыми заколотили двери и окна, были в иных местах раздвинуты так, что получалось отверстие, через которое свободно мог пролезть человек. Трущобы эти отличались грязью и невыносимой вонью. Там и сям внутри них копошились крысы, от голода превратившиеся чуть не в скелеты.

Ни молотка, ни звонка не оказалось у открытой двери, где остановились Оливер и его хозяин. Осторожно пробираясь по темному коридору и крепко прижимая к себе Оливера, чтобы он не испугался, гробовщик поднялся на верхушку первого пролета лестницы. Остановившись на площадке у двери, он несколько раз постучал по ней суставом своего пальца.

Дверь открыла молодая девушка лет тринадцати-четырнадцати. Гробовщик, внимательно осмотрев комнату, сразу узнал по некоторым приметам, что она именно та, куда его направили. Он вошел, а за ним и Оливер.

Комната была очевидно не топлена. у холодного очага стоял какой-то мужчина и машинально грел руки. Позади него стоял низкий стул, на котором сидела старуха. В противоположном углу толпились дети, покрытые лохмотьями, а на полу, прямо против дверей, на тоненьком матрасике лежало нечто, покрытое рваным одеялом. Оливер вздрогнул, взглянув на это место, и еще больше прижался к своему хозяину; мальчик сразу почувствовал, что это труп.

Лицо у мужчины, стоявшего подле очага, было худое и бледное, волосы и борода с проседью, глаза красные. Лицо у старухи совершенно сморщенное, из-под нижней губы у нее выглядывали два пока еще уцелевших зуба, но зато глаза ее оказались живыми и проницательными. Оливер со страхом смотрел на мужчину и на старуху. Они так походили на крыс, виденных им внизу.

– Никто не смеет подходить к ней! – крикнул мужчина, когда гробовщик подошел к телу. – Назад! Черт вас возьми, назад, если жизнь вам дорога!

– Что за безрассудство, голубчик мой, – сказал гробовщик, насмотревшийся вдоволь на горе во всех его видах у разных классов. – Какое безрассудство!

– Говорю вам, – сказал мужчина, сжимая кулаки и с бешенством топнув по полу, – говорю вам, что я не позволю закопать ее в землю! Она не будет отдыхать там. Черви будут грызть ее… но не станут есть ее… она вся высохла.

Гробовщик ничего не ответил на этот безумный бред. Он вынул из кармана тесьму и опустился на колени подле тела.

– Ах! – сказал мужчина, заливаясь слезами и падая на колени у ног своей жены. – Становитесь на колени, становитесь на колени! На колени вокруг нее, все вы, и слушайте мои слова! Говорю вам, она умерла от голода. Я не думал, что ей так худо, пока у нее не началась лихорадка, Когда кости стали видны у нее под кожей. У нас не было ни дров, ни свечей, она умерла в темноте… в темноте. Она не могла даже видеть лиц своих детей, хотя мы слышали, как она звала их по имени. Я просил для нее милостыни на улице, а они заперли меня в тюрьму. Когда я вернулся, она умирала, и вся кровь в моем теле остановилась, потому что она умерла от голода. Клянусь всевидящим Богом, они уморили ее голодом!

Он запустил руки себе в волосы, громко вскрикнул и покатился на пол; глаза его сделались неподвижными, на губах показалась пена. Испуганные дети горько заплакали. Старуха, которая все время неподвижно сидела на стуле и как будто ничего не видела и не слышала, что делалось вокруг нее, погрозила им пальцем, затем развязала галстук мужчине, продолжавшему неподвижно лежать на полу, и подошла к гробовщику.

– Это моя дочка, – сказала старуха, головой указывая на тело. – Боже мой, Боже! Как странно! Я, которая родила ее и вырастила, жива и здорова, а она лежит здесь, холодная и окоченелая! Боже мой, Боже! Подумать только! Точно комедия какая… Право, комедия!

Несчастная женщина что-то бормотала и как-то странно, неестественно хихикала. Гробовщик встал и направился к дверям.

– Стойте! Стойте! – сказала старуха громким шепотом. – Когда ее похоронят? Завтра утром, на следующий день или сегодня вечером? Я убрала ее тело и должна проводить ее. Пришлите мне широкий плащ… Только очень теплый, потому что холод страшный. Недурно было бы съесть кексов и выпить вина, прежде чем идти. Ну да что делать! Пришлите хоть сколько-нибудь хлеба… Только один хлебец и чашку воды. Будет у нас хлеб, голубчик? – сказала она, хватая за сюртук гробовщика, который снова направился к дверям.

– Да-да, – ответил гробовщик, – разумеется. Все, что вам угодно.

Он выдернул полу сюртука из хватки старухи и, схватив Оливера за руку, бросился вон из комнаты.

На следующий день (семье еще раньше доставили хлеб и кусок сыра, который принес сам мистер Бембль) Оливер вместе с хозяином отправился в убогое жилище, куда уже прибыл мистер Бембль в сопровождении четырех человек из дома призрения, которые должны исполнять обязанности носильщиков. Лохмотья старухи и мужчины были уже прикрыты черными плащами. Когда крышку гроба привинтили, носильщики взяли его на плечи и вынесли на улицу.

– Ну, теперь не жалейте ног, бабушка! – шепнул Соуэрберри старухе на ухо. – Можем опоздать, а мы не имеем права заставлять ждать священника. Вперед, ребята… И как можно скорее!

Выслушав это распоряжение, носильщики быстро зашагали со своей легкой ношей; провожатые покойницы старались изо всех сил держаться вблизи них. Мистер Бембль и Соуэрберри шли на довольно значительном расстоянии впереди, Оливер, ноги которого были далеко не так длинны, как у его хозяина, бежал сбоку.

На самом же деле оказалось, что вовсе не имелось такой необходимости спешить, как уверял Соуэрберри. Когда процессия прибыла к темному, поросшему крапивой углу кладбища, где хоронили бедняков, священника еще не было, и причетник, сидевший у огня в ризнице, сказал, что вряд ли пройдет меньше часа до его прихода. Носильщики поставили гроб подле могилы, провожатые остановились тут же, несмотря на туман и моросящий дождь, и терпеливо ждали. Несколько мальчишек в лохмотьях, которые явились на кладбище из любопытства, затеяли шумную игру, то прячась между могилами, то перепрыгивая взад и вперед через гроб. Мистер Соуэрберри и Бембль, давнишние приятели причетника, сидели с ним у огня и читали газету.

После того как прошло больше часа, мистер Бембль, Соуэрберри и причетник спешно пошли к могиле, а вскоре появился и священник, на ходу надевавший свой стихарь. Мистер Бембль, чтобы сохранить хоть какое-то приличие, шлепнул одного или двух мальчишек, священник на скорую руку прочитал молитву, что заняло не более четырех минут, затем передал свой стихарь причетнику и ушел.

– Ну, Билль, – сказал Соуэрберри могильщику, – зарывай!

Работа эта оказалась нетрудная, поскольку могила была до того наполнена, что самый верхний гроб находился всего на расстоянии нескольких футов от поверхности земли. Могильщик сгреб всю землю в могилу, притоптал ее ногами, перекинул лопату через плечо и ушел, преследуемый мальчишками, которые выражали ему свое неудовольствие за то, что все так скоро кончилось.

– Идем, любезный! – сказал Бембль мужу покойницы, хлопнув его по спине. – Сейчас запрут ворота.

Мужчина, который еще ни разу не двинулся с места, занятого им подле могилы, поднял голову, с удивлением взглянул на говорившего с ним, сделал несколько шагов вперед и упал в обморок. Старуха была так занята отсутствием своего плаща, который снял с нее гробовщик, что решительно не обратила на это никакого внимания. Несчастного облили холодной водой, и он пришел в себя. Когда он вышел на улицу, за ним заперли ворота кладбища, и все разошлись в разные стороны.

– Ну, Оливер, – сказал Соуэрберри на обратном пути домой, – как это тебе понравилось?

– Очень хорошо, благодарю вас, сэр! – нерешительно ответил Оливер. – Не очень, сэр!

– Привыкнешь со временем, Оливер! – сказал Соуэрберри. – Будешь спокойнее, когда привыкнешь, мой мальчик!

Оливер мысленно спрашивал себя, сколько приблизительно времени потребовалось на то, чтобы привык сам мистер Соуэрберри. Но он решил, что лучше будет не спрашивать об этом, и шел домой молча, думая обо всем, что видел и слышал.

Глава 6. Оливер, раздраженный насмешками Ноэ, начинает действовать и приводит его в удивление

Месяц испытания прошел, и Оливера формально приняли в ученики. Это был сезон, обильный заболеваниями или, говоря коммерческим языком, обильный спросом на гробы, так что в течение нескольких недель Оливер приобрел немалый опыт. Успех коммерческих спекуляций мистера Соуэрберри превзошел все его ожидания. Старейшие обитатели города не помнили времени, когда так свирепствовала корь, роковым образом влиявшая на существование детей. Из-за этого было много похоронных процессий, во главе которых шел маленький Оливер в шляпе с длинным крепом, доходившим ему до колен, вызывая тем неописуемое удовольствие и волнение всех матерей города. Таким образом, Оливер, сопровождавший своего хозяина во всех процессиях умерших детей с целью приучиться к хладнокровию и умению владеть своими нервами, что необходимо истинному гробовщику, имел возможность наблюдать замечательную покорность судьбе и мужество, с которым многие переносили выпавшее на их долю испытание.

Например, когда Соуэрберри хоронил какую-нибудь богатую старую леди или джентльмена, имевших множество племянников и племянниц, которые казались безутешными во время болезни родственницы или родственника и были, по-видимому, совершенно поглощены своим горем, но на похоронах выглядели довольными и счастливыми, непринужденно и весело разговаривая между собой, будто решительно ничего не случилось. Мужья переносили потерю своих жен с героическим самообладанием. Жены, надевая траур по своим мужьям, как будто главным доказательством горя могла служить лишь известная одежда, больше всего заботились о том, чтобы этот костюм шел им к лицу. Замечателен был вообще тот факт, что все эти леди и джентльмены, так страстно выражавшие свое безутешное горе во время церемонии, тотчас же по возвращении домой приходили в себя и совершенно успокаивались к тому моменту, когда наступало время чаепития. Все это было весьма любопытно и поучительно, и Оливер с большим удивлением присматривался к такому.

Научился ли Оливер Твист покорности судьбе на примере стольких добрых людей, я не могу сказать, несмотря на то, что я его биограф. одно только могу я с достоверностью утверждать, что в течение нескольких месяцев он стойко переносил помыкания и издевательства Ноэ Клейполя, который стал относиться к нему несравненно хуже с тех пор, как начал завидовать тому, что только поступивший на службу мальчишка фигурирует в процессиях с черной палкой и в шляпе с крепом, тогда как он, несмотря ли старшинство, остается по-прежнему в своей старой шапке и кожаном переднике. Шарлотта обращалась с ним худо, потому что так обращался с ним Ноэ. Миссис Соуэрберри была его непреклонным врагом, потому что мистер Соуэрберри выказывал склонность быть его другом. Находясь, таким образом, между этими тремя особами с одной стороны и изобилием похорон с другой, Оливер чувствовал себя далеко не так хорошо, как голодный поросенок, попавший в кладовую с зерном при пивоварне.

Теперь я перехожу к весьма важному эпизоду в истории жизни Оливера и хочу описать один случай, на первый взгляд как бы незначительный и пустой, но при этом косвенно повлиявший на весьма существенную перемену во всех его будущих планах и поступках.

В один прекрасный день, когда наступил обычный час обеда, Оливер и Hoэ спустились в кухню, где им был приготовлен лакомый кусок баранины – полтора фунта самой скверной шеи. Шарлотту вдруг вызвали за чем-то, и Ноэ Клейполь, который был голоден и зол, решил воспользоваться этим коротким промежутком времени, и нашел, что наиболее подходящим будет начать издеваться над Оливером Твистом.

Желая по возможности скорее предаться этой невинной забаве, он положил ноги на стол, схватил Оливера за волосы, надрал ему уши, выразил мнение, что он подлый трус, и затем объявил, что непременно придет смотреть, когда его повесят, где бы ни случилось это событие, которого он жаждал. Далее, как и подобало такому ожесточенному и испорченному питомцу благотворительного учреждения, он стал придумывать самые разнообразные мелочи, чтобы досадить Оливеру, но ни одна из них не привела к желанной цели заставить мальчика заплакать. Мелочная низкая душонка Ноэ подсказала ему, что сегодня, если он желает достигнуть результата, необходимо придумать что-нибудь тонкое, ядовитое, и он решил перейти на личности.

– Эй ты, отродье, – сказал Ноэ, – где твоя мать?

– Она умерла, – ответил Оливер. – Прошу, пожалуйста, не говорить о ней.

Оливер вспыхнул, и дыхание его ускорилось, в углах рта и у ноздрей появилось нервное подергивание – то было, по мнению мистера Клейполя, верным признаком жестокого приступа плача. Это побудило его продолжить начатое.

– Отчего же она умерла? – спросил он.

– От разбитого сердца, как рассказывали мне наши старые сиделки, – ответил Оливер, говоря как бы про себя и не думая о Ноэ. – Мне кажется, я знаю, что значит умереть от разбитого сердца.

– Толи-роли, лоли, лоли, фоли-роли, – запел Ноэ, заметив слезу, скатившуюся по щеке Оливера. – О чем же ты это хнычешь?

– Не из-за того, что вы говорите, – ответил Оливер, поспешно отирая слезу, – не думайте этого, пожалуйста!

– Эге, не из-за меня! – передразнил его Ноэ.

– Нет, но из-за вас, – резко оборвал его Оливер. – Довольно! Не смейте ничего больше говорить о ней. Лучше не говорите!

– Лучше не говорить! – воскликнул Ноэ. – Так-с! Лучше не говорить! Не будь таким бесстыдным, отродье! Твоя мать! Ночная красотка была она, вот что! О Господи!

Ноэ выразительно кивнул и поднял кверху свой красный нос, считая это наиболее подходящим действием для данного случая.

– Знаешь ли ты, нищенское отродье, – продолжал Ноэ, которому молчание Оливера придавало все больше и больше смелости, – знаешь ли, нищенское отродье, – продолжал он с оттенком притворной жалости, – теперь этому никто не поможет, и даже ты не смог бы помочь! Мне очень жаль тебя, и я уверен, всем, решительно всем жаль тебя. Да ведь ты и сам прекрасно знаешь, что твоя мать была ни более ни менее как настоящая уличная потаскуха.

– Что вы сказали? – спросил Оливер, быстро обернувшись.

– Настоящая уличная потаскуха, нищенское отродье, вот что! – ответил Ноэ совершенно спокойно. – А потому, нищенское отродье, она хорошо сделала, что умерла, иначе ее или заперли бы в смирительный дом в Лондоне, или сослали на каторгу, или повесили.

Слова эти довели Оливера до бешенства, кровь бросилась ему в голову и он, вскочив с места, опрокинул стол и стул, схватил Ноэ за горло, тряхнул его так, что застучали зубы и, собрав все свои силы, нанес ему тяжелый удар, моментально сваливший его на пол.

Вот что сделало жестокое обращение с этим, еще минуту назад спокойным, кротким и безобидным созданием! Но дух его не мог нe возмутиться; жестокое оскорбление, нанесенное его матери зажгло огнем всю кровь. Грудь у него тяжело поднималась. Он стоял, вытянувшись во весь рост, глаза его сверкали и искрились, вся фигура его изменилась, когда он гневно смотрел на своего трусливого мучителя, лежавшего теперь у его ног.

– Он убьет меня! – орал во все горло Ноэ. – Шарлотта! Миссис! Новый мальчик хочет убить меня! Помогите! Помогите! Оливер сошел с ума! Шар… лотта!

Вопли Ноэ были услышаны, на них ответила громким криком Шарлотта и еще более громким миссис Соуэрберри. первая влетела в кухню из боковой двери, тогда как вторая стояла на лестнице до тех пор, пока не уверилась, что жизни ее ничто не угрожает, если она сойдет вниз.

– Ах ты, негодяй! – кричала Шарлотта, схватив Оливера за шиворот с такой силой, с какой может схватить здоровый мужчина. – Ах ты, неблагодарное, злое, гадкое создание! – И, останавливаясь чуть ли не на каждом слоге, Шарлотта наносила Оливеру удар за ударом, сопровождая каждый вскрикиванием к общему удовольствию всей компании.

Надо полагать, что кулак Шарлотты был не особенно тяжел, так как миссис Соуэрберри, думая, вероятно, что он не в состоянии усмирить безумие Оливера, влетела в свою очередь в кухню и, схватив мальчика одной рукой, принялась царапать ему лицо другой. Видя, что дело принимает вполне благоприятный оборот, Ноэ вскочил на ноги и принялся дубасить Оливера по спине.

Оживленная гимнастика длилась довольно долго. Когда, наконец, все трое устали так, что были уже не в состоянии ни бить, ни царапать, то потащили Оливера, который, не испытывая ни малейшего страха, продолжал кричать и защищаться, в темный подвал и заперли его там. По окончании расправы миссис Соуэрберри упала в кресло и залилась слезами.

– Ах, Бог мой, она умирает! – воскликнула Шарлотта. – Стакан воды, голубчик Ноэ! Скорей!

– О Шарлотта, – сказала миссис Соуэрберри, говоря задыхающимся и еле слышным голосом, после того как Ноэ облил ей голову и плечи изрядным количеством воды. – О Шарлотта, какое счастье, что нас всех не убили в постели!

– Да, большое счастье, ма'ам, – ответила Шарлотта. – Надеюсь, что это будет хорошим уроком хозяину, чтобы он не брал больше этих ужасных созданий, которые с самой колыбели своей предназначены быть убийцами и грабителями. Бедняжка Ноэ! Он наверняка был бы убит, ма'ам, не приди я вовремя.

– Бедняжечка! – сказала миссис Соуэрберри, с состраданием глядя на Ноэ.

Ноэ, жилетные пуговицы которого были наравне с верхушкой головы Оливера, принялся из всей силы тереть себе глаза кулаками, когда произносились эти сожаления о нем, пока ему не удалось выжать несколько слезинок. в конце концов он даже начал всхлипывать.

– Ах, что же нам делать? – воскликнула миссис Соуэрберри. – Хозяина нет дома, и ни одного мужчины! Ведь не пройдет и десяти минут, как он выбьет эту дверь.

Сильные удары кулаком и ногами, сыпавшиеся на дверь, за которой был заперт Оливер, делали такое предположение до некоторой степени вероятным.

– Боже мой милостивый! Не знаю, право, ма'ам, – сказала Шарлотта, – не послать ли нам за полицейскими?

– Или за солдатами? – спросил мистер Клейполь.

– Нет-нет! – сказала миссис Соуэрберри, вспомнив в эту минуту старого друга Оливера. – Беги к мистеру Бемблю, Ноэ, и скажи ему, чтобы он пришел сейчас же, не откладывая ни единой минутки… Беги без шапки! Беги скорее! Держи нож на синяке, пока ты бежишь… От холода опухоль спадет.

Ноэ не ответил ни единого слова и пустился бежать во всю прыть, на какую только был способен. Все прохожие останавливались с удивлением, при виде мальчика из благотворительного учреждения, который как вихрь несся по улице без шапки и с приложенным к глазу складным ножом.

Глава 7. Оливер продолжает упорствовать

Ноэ Клейполь несся по улице, не останавливаясь даже перевести дыхание, пока не добежал до ворот дома призрения. Постояв минуту-две, чтобы подготовить приличествующие обстоятельствам рыдания и слезы и придать себе несчастный вид, он громко постучал в калитку. Старик-нищий, открывший ему калитку, увидел перед собой до того несчастное лицо, что даже он, не видевший вокруг себя ничего кроме жалких лиц, был страшно поражен и отскочил назад.

– Что… что с тобой, мой милый? – воскликнул старик.

– Мистер Бембль! мистер Бембль! – вопил Ноэ замечательно искусно разыгранным тоном ужаса и так громко, что голос его не только достиг слуха мистера Бембля, который был недалеко, но и встревожил его так, что он выскочил во двор без треуголки. Весьма любопытное и замечательное обстоятельство, которое показывает, что даже приходской сторож может под влиянием внезапного сильного импульса дойти до моментальной потери самообладания и даже забыть о своем достоинстве.

– О мистер Бембль, сэр! – сказал Ноэ. – Оливер, сэр!.. Оливер…

– Что? Что такое? – перебил его мистер Бембль и металлические глаза его сверкнули удовольствием. – Не убежал ли он? Не убежал, Ноэ?

– Нет, сэр, нет! Не убежал, сэр, но взбесился, – ответил Ноэ. – Он хотел убить меня, сэр! Потом пытался убить Шарлотту, а затем миссис. Ох, какие ужасные терзания! Какая мука, сэр! – И Ноэ начал корчиться и изгибаться с ловкостью настоящего угря, стараясь в то же время дать понять мистеру Бемблю, что Оливер Твист нанес ему оскорбление и даже побои, от которых он чувствует какое-то внутреннее повреждение, причиняющее адские муки.

Когда Ноэ увидел, что сообщение его ошеломило мистера Бембля, он стал еще больше кривляться и в десять раз громче оплакивать нанесенные ему повреждения, а когда увидел идущего по двору джентльмена в белом жилете, то трагизм его жалоб превзошел все, что было до сих пор. Делал он это, рассчитывая на то, что ему удастся обратить на себя внимание и возбудить негодование вышеупомянутого джентльмена.

Внимание джентльмена действительно было привлечено. Не сделав и трех шагов, он сердито обернулся и спросил, чего там воет эта дрянь, и почему мистер Бембль до сих пор не угостит его чем-нибудь таким, что сразу изменило бы этот ряд вольных восклицаний на невольные?

– Это бедный мальчик из бесплатной школы, сэр, – ответил на это мистер Бембль, – его едва не убил… всех едва не убил, сэр, молодой Твист.

– Клянусь Юпитером! – воскликнул джентльмен в белом жилете, останавливаясь на месте. – Я так и знал! Я еще с первого раза имел странное предчувствие, что этот дерзкий молодой дикарь когда-нибудь будет повешен!

– Он пытался также, сэр, убить служанку, – сказал мистер Бембль, лицо которого приняло землистый оттенок.

– И хозяйку, – перебил его мистер Клейполь.

– И хозяина… Так, кажется, сказал ты, Ноэ? – спросил мистер Бембль.

– Нет, хозяина не было дома, не то он убил бы и его, – ответил Ноэ. – Он говорил, что хочет сделать это.

– Ага! Говорил, что хочет сделать это? Да, мой мальчик? – спросил джентльмен в белом жилете.

– Да, сэр, – ответил Ноэ. – Сэр, миссис просила узнать, будет ли время мистеру Бемблю прийти к ней сейчас же и высечь его, потому что хозяина нет дома.

– Разумеется, мой мальчик, разумеется, – сказал джентльмен в белом жилете, благосклонно улыбаясь и погладив голову Ноэ, который был почти на три дюйма выше его. – Ты добрый мальчик, очень добрый мальчик. Вот тебе один пенс. Бембль, идите скорее к Соуэрберри с палкой и там увидите, что надо сделать. Не щадите его.

– Будьте спокойны! – ответил сторож, поправляя вощеную веревку, которая была обмотана вокруг его палки и предназначалась на случай приходских бичеваний.

– Скажите Соуэрберри, чтобы и он не щадил его. Он никогда и ничего не сможет сделать с ним без палки, – сказал джентльмен в белом жилете.

– Постараюсь, сэр! – ответил сторож, и так как за это время треуголка и палка были приведены в порядок, к великому удовольствию их хозяина, то мистер Бембль и Ноэ Клейполь поспешили к лавке гробовщика.

Здесь они нашли положение вещей нисколько не изменившимся. Соуэрберри еще не вернулся домой, и Оливер с прежней силой стучал в двери подвала. Миссис Соуэрберри и Шарлотта представили свирепость, овладевшую мальчиком, в таком виде что мистер Бембль решил прежде поговорить с ним, а затем уже отворить дверь.

С целью предупреждения он прежде всего стукнул с наружной стороны двери, а затем приложил рот к замочной скважине и сказал густым и внушительным голосом:

– Оливер!

– Выпустите вы меня, наконец, или нет?

– Ты узнаешь мой голос, Оливер?

– Да, – ответил Оливер.

– И ты не боишься его, сэр? Ты не дрожишь, когда я говорю, сэр? – спросил мистер Бембль.

– Нет! – грубо ответил Оливер.

Ответ, совершенно не похожий на тот, которого он ждал и к которому привык, немало поразил мистера Бембля. Он отошел от замочной скважины, вытянулся во весь рост и с безмолвным удивлением переводил свой взор с одного на другого из трех присутствовавших.

– О, знаете ли, что я вам скажу, мистер Бембль? Он наверняка сошел с ума, – произнесла миссис Соуэрберри. – Ни один мальчик, будь он хоть наполовину в своем уме, не посмел бы так говорить с вами.

– Это не сумасшествие, ма'ам, – ответил мистер Бембль после нескольких минут глубокого размышления, – это все говядина, вот что!

– Что-о? – воскликнула миссис Соуэрберри.

– Мясо, ма'ам, мясо! – ответил Бембль. – Вы перекормили его, ма'ам. Вы искусственным способом подняли его дух, что неуместно с такими, как он. Члены комитета, убедившиеся в этом на практике, скажут вам то же самое, миссис Соуэрберри. К чему нищим высокий дух и нежные чувства? Достаточно и того, что тела их существуют. Если бы вы держали мальчишку на одной каше, этого никогда не случилось бы.

– Боже мой, Боже мой! – воскликнула миссис Соуэрберри, набожно поднимая глаза к потолку. – Вот что значит быть добрым и щедрым!

Щедрость миссис Соуэрберри по отношению к Оливеру заключалась в том, что она кормила его такими объедками, которые никто не решался есть. Но только такая кроткая и самоотверженная леди, как она, могла добровольно перенести несправедливое и тяжелое обвинение мистера Бембля, будучи, в сущности, ни в чем не повинной.

– Мне думается, – сказал мистер Бембль, когда кроткая леди снова опустила глаза к земле, – мне кажется, что в настоящее время вы можете сделать только одно: оставьте его в подвале приблизительно на сутки, пока он хорошенько не проголодается, затем выпустите и держите на одной каше все время, пока он живет у вас. И сиделка, и доктор говорят, что на долю его матери выпало столько горя и лишений, что другая на ее месте не выдержала бы этого и умерла несравненно раньше, чем она.

Не успел мистер Бембль окончить свою речь, как Оливер, достаточно хорошо слышавший, что снова делаются какие-то намеки ли его мать, заколотил в двери с такой силой, что не было возможности говорить друг с другом. В эту-то критическую минуту появился наконец и сам мистер Соуэрберри. Обе леди немедленно доложили ему о преступном поведении Оливера, приправив свой рассказ такими подробностями, которые неминуемо должны были взбудоражить всю его желчь. Он тотчас бросился к подвалу, открыл дверь и вытащил своего непокорного ученика за шиворот.

Вся одежда Оливера оказалась изорванной во время наносимых ему побоев, лицо в кровоподтеках и царапинах, волосы все спутаны и падали на лоб. Он покрасел от страшного нервного возбуждения, и когда его вытащили, он с невыразимой злобой взглянул на Ноэ, и было видно, что теперь его никто и ничто не могло испугать.

– Хорош же ты, малый, нечего сказать! – воскликнул мистер Соуэрберри, дав ему пинка и ударив по уху.

– Он осмелился оскорбить мою мать!

– Ну так что же из этого следует, неблагодарная ты тварь? – спросила миссис Соуэрберри. – Она заслужила то, что он сказал о ней, и даже еще больше!

– Нет, не заслужила, – сказал Оливер.

– Заслужила, – ответила миссис Соуэрберри.

– Это ложь! – воскликнул Оливер.

Миссис Соуэрберри зарыдала.

Слезы эти не оставляли больше никакого выбора мистеру Соуэрберри. Если минуту назад он не решался строго наказать Оливера, то теперь, что должно быть вполне ясно каждому опытному читателю, он не мог отказаться от этого, не рискуя получить самых нежных супружеских эпитетов вроде скотины, жестокосердного мужа, бесчеловечной твари, жалкого подражания человеку и тому подобных приятных и многочисленных названий, которыми мы могли бы заполнить целую главу, будь только у нас для этого место. Надо, однако, отдать ему справедливость и сказать, что будь это в его власти, он не наказал бы мальчика, потому что, во-первых, был расположен к нему в своих интересах, а во-вторых, потому, что жена не любила его. Но поток слез не давал ему выхода из неприятного положения, а потому он так расправился с Оливером, что даже сама миссис Соуэрберри осталась вполне довольна этим, а мистеру Бемблю не пришлось обращаться к своей приходской палке. Всю остальную часть дня Оливер просидел в задней части кухни, в обществе насоса и ломтя хлеба, а вечером миссис Соуэрберри, сделав предварительно несколько разнообразных замечаний, не особенно лестных для его матери, заглянула в кухню, и Оливер, осыпаемый насмешками и обидными замечаниями Ноэ и Шарлотты, был отправлен спать наверх.

Только оставшись один среди тишины и безмолвия мрачной лавки гробовщика, Оливер дал волю своим чувствам. Все насмешки и упреки он выслушал с пренебрежением; без крика и слез вынес удары ремнем. Сердце его было преисполнено той гордости и презрения, которые заставляют сдерживать крики даже в том случае, если бы вас живьем поджаривали на огне. Но теперь, когда его никто не видел и не слышал, он упал на колени и, закрыв лицо руками, рыдал так, как редко кто может рыдать в его возрасте.

Долго и неподвижно оставался Оливер в таком положении. Свеча медленно догорала в подсвечнике, когда он вскочил на ноги. Внимательно оглянувшись вокруг и прислушавшись, он подошел к двери, осторожно, чтобы не наделать шуму, открыл ее и выглянул на улицу.

Ночь была темная и холодная. Звезды показались мальчику глазами, которые находились гораздо дальше от земли, чем он привык видеть их; ветра не было совсем, и мрачные тени, отбрасываемые на землю деревьями, казались призрачными и неподвижными, словно привидения, выходящие из могилы. Он тихонько притворил дверь, при тусклом свете догоравшей свечи связал в носовой платок несколько принадлежавших ему вещей и, усевшись на скамейку, стал ждать рассвета.

Как только первые лучи стали пробиваться сквозь щели в ставнях, Оливер встал и снова открыл двери. Робкий взгляд вокруг… Минутное колебание… Он притворил за собой дверь, и вышел на улицу. Взглянул направо, затем налево, не зная, куда ему лучше бежать. Тут он вспомнил, что повозки, выезжая из города, обычно направляются в гору. Он тоже повернул в ту сторону и пошел по тропинке, пересекающей поля, хорошо зная, что, пройдя по ней некоторое расстояние, выйдет на большую дорогу, и потому быстро двинулся вперед.

Оливер вспомнил, что по этой самой тропинке он шел с мистером Бемблем, когда тот вел его с фермы в дом призрения. Следовательно, она должна идти мимо коттеджа. Сердце его так сильно забилось при этой мысли, что Оливер едва не вернулся назад. Но он прошел уже так много, что решил не тратить напрасно времени на обратный путь. К тому же стояло раннее утро, и ему нечего было бояться, что его кто-нибудь увидит. После минутного колебания он двинулся дальше.

Скоро он оказался у фермы. Ничто не показывало, чтобы кто-нибудь из ее обитателей встал в такой ранний час. Оливер остановился и заглянул в сад. Какой-то мальчик полол одну из грядок. Услышав, что кто-то остановился, он поднял бледное личико, и Оливер узнал одного из своих бывших товарищей. Оливер очень обрадовался, что ему удалось увидеть его прежде, чем он уйдет навсегда. Хотя он был моложе его, но Оливер дружил с ним, и они часто играли. Сколько раз они вместе делили побои, голод и заключение!

– Дик! – крикнул Оливер, когда мальчик подбежал к воротам и просунул ему руку сквозь решетку. – Никто еще не встал?

– Никто, кроме меня, – ответил мальчик.

– Никому не говори, Дик, что ты меня видел, – сказал Оливер. – Я в бегах. Они били и истязали меня, Дик, и вот теперь я иду искать счастья. Далеко! А куда – не знаю. Какой же ты бледный!

– Я слышал, как доктор сказал, что я умираю, – ответил мальчик, слегка улыбаясь. – Я так рад, голубчик, что увидел тебя. Только ты не стой тут, уходи скорей.

– Да, да, сейчас уйду. Я хочу только проститься с тобой, – ответил Оливер. – Я еще увижу тебя, Дик! Знаю, что увижу. Ты будешь здоров и счастлив!

– Надеюсь, – ответил мальчик, – только когда я умру, не раньше. Я знаю, что доктор прав, Оливер, потому что я часто вижу во сне небо и ангелов, и много добрых лиц, которых никогда не вижу наяву. Поцелуй меня, – продолжал он, вскарабкавшись на довольно низкие ворота и обвивая шею Оливера своими ручонками. – Прощай, дорогой, да хранит тебя Бог!

Благословение это из уст ребенка впервые было призвано на голову Оливера, который никогда за всю свою последующую жизнь, полную борьбы за существование и страданий, забот и разных превратностей, не забывал его.

Глава 8. Оливер идет в Лондон и на пути встречает необыкновенно странного молодого джентльмена

Оливер дошел до места, где кончалась тропинка, и вышел на большую дорогу. Было восемь часов утра. Несмотря на то, что он находился в пяти милях от города, Оливер продолжал идти с той же поспешностью, прячась за изгородями, пока не наступил полдень. Он боялся, что его выследят и поймают. Тут он присел у верстового столба, чтобы отдохнуть, и стал раздумывать о том, куда ему идти и чем ему жить.

На верстовом столбе, у которого он сидел, находилась надпись большими буквами, гласившая, что от этого места остается всего семьдесят миль до Лондона. Название это пробудило целый ряд мыслей в голове мальчика. Лондон! Большой город! Никто, даже сам мистер Бембль, не будет в состоянии найти его там! Он часто слышал, как старики в доме призрения говорили, что никто, у кого есть толк в голове, не будет нуждаться в Лондоне; по их словам, в этом обширном городе можно найти столько способов зарабатывать деньги, что люди, родившиеся и выросшие в провинции, и понятия об этом не имеют. Отличное место для бездомного мальчика, которому придется умереть на улице, если ему никто не поможет. Надумавшись об этом вдоволь, он вскочил на ноги и пошел дальше.

Расстояние между ним и Лондоном уменьшилось не более чем на четыре мили, когда в голове у него мелькнула мысль, сколько ему придется вынести, прежде чем он достигнет места своего назначения. Обстоятельство это так поразило его, что он замедлил шаги, раздумывая о средствах добраться до места. В узле у него ничего не было, кроме черствого куска хлеба, грубой рубашки да двух пар чулок. В кармане всего один пенс, подаренный ему Соуэрберри на каких-то похоронах, когда он экстраординарно хорошо исполнил свою обязанность.

«Чистая рубаха, – думал Оливер, – хорошая вещь, и две пары чулок тоже, и пенс, но всего этого мало, чтобы пройти шестьдесят пять миль в холодное время». Тут Оливер, который отличался необыкновенной находчивостью и деятельностью, когда нужно было разобраться в разных затруднениях, растерялся, подобно большинству людей, когда дело дошло до того, чтобы справиться с этими затруднениями. После долгих размышлений, не приведших его ни к каким положительным результатам, он молча переложил свой узелок на другое плечо и продолжил путь.

Двадцать миль прошел в этот день Оливер, и за все это время ничего не ел, кроме сухих корок хлеба и нескольких глотков воды, которую он выпросил у дверей коттеджа, стоявшего у самой дороги. Когда наступила ночь, он свернул на луг и, забравшись в стог сена, решил пролежать здесь до самого утра. Сначала он очень боялся, прислушиваясь к стону и свисту ветра, свободно разгуливавшего по полям. Он был голоден, ему было холодно, и он более чем когда-либо раньше чувствовал себя одиноким. Тем не менее он так устал от ходьбы, что скоро заснул и забыл все свои огорчения.

Он чувствовал себя совершенно окоченелым, когда проснулся на следующее утро, и до того голодным, что поспешил обменять свой пенс на кусок хлеба в первой же деревне, через которую проходил. Он не прошел и двенадцати миль, когда снова наступила ночь, проведенная им в этот раз на незащищенном от ветра болотистом месте. Когда на следующее утро он встал и двинулся в путь, то еле передвигал ноги.

Дойдя до подошвы горы, он остановился, поджидая ехавшую сзади почтовую карету, и попросил милостыни у сидевших снаружи пассажиров. Но они не обратили на него внимания, а некоторые предложили ему подождать, пока они доедут до верхушки горы, чтобы дать им возможность посмотреть, как скоро может он бегать за полпенса. Бедный Оливер попробовал бежать рядом с каретой, но оказался не в состоянии сделать этого по причине страшной усталости и израненных ног. Сидевшие снаружи пассажиры назвали его за это ленивой собакой и спрятали свои полупенсы в карманы. Карета быстро покатила вперед, оставив после себя одно только облако пыли.

В некоторых деревнях, где он проходил, были прибиты доски с надписью, предостерегающей всякого, кто вздумает просить милостыню, что его посадят в тюрьму. Это так пугало Оливера, что он спешил как можно скорее уйти из этих деревень. Там, где таких досок не было, он останавливался подле гостиницы и грустно смотрел на проходивших мимо него; обычно это кончалось тем, что хозяйка гостиницы приказывала кому-нибудь из проходивших мимо почтальонов прогнать странного мальчика, который наверняка высматривает, нельзя ли ему что-нибудь стянуть. Если он подходил просить милостыню к какой-нибудь ферме, то в девяти случаях из десяти ему угрожали, что на него спустят собаку. Если он заглядывал в лавку, ему напоминали о полицейском.

Не попадись Оливеру добросердечный сторож у заставы и добрая старая леди, все страдания его кончились бы так же скоро, как и страдания его матери или, говоря другими словами, его нашли бы мертвым на большой столичной дороге. На его счастье, однако, сторож у заставы накормил его хлебом и сыром, а старая леди, внук которой потерпел крушение и бедствовал теперь где-то далеко, сжалилась над бедным сиротой и дала ему то, что могла дать по своим средствам, прибавив к этому ласковое доброе слово и слезу сочувствия и сожаления, что запало в душу Оливера куда глубже, чем все страдания, перенесенные им до сих пор.

Рано утром на седьмой день, после того как Оливер покинул место своего рождения, он медленно входил в маленький городок Барнет. Окна были закрыты ставнями, улицы пусты, ни единая душа, по-видимому, еще не выходила на свою ежедневную работу. Солнце, однако, уже всходило во всем своем великолепии, но свет его еще больше напомнил мальчику о его одиночестве и нищете, когда он сидел на приступочке у дверей дома, весь покрытый пылью и с окровавленными ногами.

Но вот ставни начали постепенно открываться, поднялись шторы на окнах и на улице появился народ. Некоторые останавливались и с минуту или две смотрели на Оливера или поспешно пробегали мимо, а затем возвращались, чтобы посмотреть на него, на никто не помог ему, никто не спросил, что с ним такое. У него не хватало духу просить милостыню, и он продолжал сидеть.

Некоторое время он просидел так на приступочке, удивляясь большому количеству трактиров (в Барнете они были через дом, большие и маленькие), безучастно рассматривая проезжающие мимо кареты и думая при этом, как странно, что им требуется всего несколько часов, чтобы проехать то расстояние, на которое ему потребовалась целая неделя ходьбы. В эту минуту внимание его было привлечено мальчиком, который прошел мимо него несколько минут назад, а теперь следил за ним очень внимательно с противоположной стороны улицы. Сначала он не обратил на это внимания, но видя, что мальчик по-прежнему остается на том же месте и не спускает с него глаз, поднял голову и в свою очередь взглянул на него. Мальчик тотчас же перешел улицу и, подойдя к Оливеру, сказал:

– Эй ты, чего ты тут сидишь?

Мальчик, предложивший этот вопрос нашему маленькому путнику, был почти одних с ним лет, но вид у него оказался такой странный, что Оливер не мог припомнить, чтобы он видел что-нибудь подобное. Лицо самое обычное, курносое, плоское, а что касается грязи, то грязнее этого юноши и представить себе ничего нельзя; зато все его движения и манеры являлись подражанием взрослому джентльмену. Он был мал для своих лет, с кривыми ногами и маленькими острыми неприятными глазами. Шляпа на его голове сидела так свободно, что могла ежеминутно свалиться с нее, да и свалилась бы, не будь ее владелец так ловок, что одним совершенно неожиданным движением головы водворял ее на прежнее место. Сюртук, надетый на нем, доходил ему чуть ли не до пяток; рукава сюртука почти наполовину были завернуты наверх, вероятно, с той целью, чтобы дать ему возможность засунуть руки в карманы полосатых плисовых брюк. Во всяком случае, это был юный джентльмен четырех футов шести дюймов росту, напускающий на себя непомерную важность.

– Эй ты! Что с тобой?

– Я очень голоден и устал, – ответил Оливер, и глаза его наполнились слезами. – Я издалека, и вот уже семь дней, как иду.

– Целых семь дней! – воскликнул юный джентльмен. – О, понимаю! По распоряжению клюва, да? Но, – продолжал он, заметив удивление Оливера, – ты, я вижу, не понимаешь, что такое клюв, мой наивный товарищ!

На это Оливер ответил ему, что он всегда слышал, что этим словом называют рот у птиц.

– Э-э… Молодо-зелено! – воскликнул молодой джентльмен. – Клювом называют судью, а когда судья прикажет тебе идти, то ты пойдешь не вперед, а наверх, и никогда не сойдешь опять вниз. Был ты когда-нибудь на мельнице?

– На какой мельнице? – спросил Оливер.

– На какой! Да на мельнице… такой маленькой, что вертишься в ней, как в каменной кружке. И чем больше люди попадают впросак, тем лучше она мелет, чем меньше попадаются, тем хуже, а все оттого, что рабочих взять негде. Идем, однако, – продолжал юный джентльмен. – Ты хочешь погрызть чего-нибудь, я тоже. Беда только, сам я теперь сижу на мели… Шиллинг да пенни, вот и все. Ну да раздобуду как-нибудь. Вставай же на ноги! Так! Скорее вперед.

Юный джентльмен помог Оливеру встать на ноги и повел его в находившуюся поблизости мелочную лавку, где купил порядочный кусок ветчины и четырехфунтовый хлеб, который он называл «четырехпенсовыми отрубями». Такой хлеб часто предназначается для сохранения ветчины от пыли, для чего внутри хлеба вырезается кусок мякиша и в образовавшуюся полость кладется ветчина. Юный джентльмен взял хлеб под мышку и направился к небольшому трактиру; войдя туда, он провел Оливера в заднюю комнату и приказал подать себе туда пива. Оливер, воспользовавшись приглашением своего нового друга, с нескрываемым аппетитом принялся за трапезу, во время которой странный мальчик время от времени внимательно наблюдал за ним.

– В Лондон идешь? – спросил мальчик, когда Оливер кончил есть.

– Да.

– И квартира у тебя есть?

– Нет.

– А деньги?

– Нет.

Странный мальчик присвистнул и заложил руки в карман так глубоко, как только позволяли ему его рукава.

– Вы живете в Лондоне? – спросил Оливер.

– Да… Живу, когда бываю у себя дома, – ответил мальчик. – Тебе, я думаю, хотелось бы найти такое местечко, где ты мог бы провести ночь. Правда?

– Да, – ответил Оливер. – С тех пор, как я ушел из провинции, я еще ни разу не спал под крышей.

– Ну, не три свои глаза из-за таких пустяков, – сказал юный джентльмен. – Сегодня вечером я думаю быть в Лондоне; я знаю там одного весьма почтенного старого джентльмена, который моментально даст тебе квартиру и никогда не спросит платы. Разумеется, в том случае, если тебя приведет знакомый ему джентльмен. А разве он не знает меня? О нет! Ни капельки! Ни в коем случае! Разумеется, нет!

Юный джентльмен улыбнулся, как бы желая показать, что в маленьких отрывках его фраз заключается крайне игривая ирония, и, довольный собой, залпом прикончил пиво.

Неожиданное предложение ночлега было слишком соблазнительным, чтобы отказаться от него, тем более что непосредственно за ним последовало уверение в том, что старый джентльмен без сомнения доставит Оливеру какое-нибудь местечко в самом непродолжительном времени. Это привело к дружеской и откровенной беседе, из которой Оливер узнал, что друга его зовут Джек Доукинс и что он пользуется исключительным расположением и покровительством упомянутого выше джентльмена.

Нельзя сказать, чтобы наружность мистера Доукинса говорила что-то в пользу удобств, доставляемых его патроном тем, кого он брал под свое покровительство; но так как он говорил все время легкомысленно и несвязно, а затем совершенно откровенно сознался в том, что товарищам своим он больше известен под прозванием «Ловкий Доджер»[2], то Оливер решил, что он, вероятно, очень беззаботен и расточителен, а потому благодетель его махнул на него рукой. Находясь под таким впечатлением, он втайне решил, что постарается как можно скорее внушить старому джентльмену хорошее мнение о себе. Если же Доджер окажется неисправимым, в чем он был почти уверен, то постарается отклонить от себя честь дальнейшего знакомства с ним.

Так как Джек Доукинс отказался войти в Лондон раньше наступления ночи, то было уже одиннадцать часов, когда они подошли к Айлингтону. От «Ангела»[3] они прошли на Сент-Джон-роуд, повернули в переулок, кончавшийся у Седлер-Уэльского театра, затем по Эксмоуз-стрит и Канпис-Роу, прошли по небольшому двору приюта, затем наискось через Хоклей, далее по Сафрон-Хилл и по Грейт-Сафрон-Хилл, где Доджер пустился скорым шагом, рекомендуя Оливеру не отставать от него.

Несмотря на то, что все внимание Оливера было занято его проводником, он все же не мог удержаться от искушения бросить несколько взглядов на обе стороны улицы, по которой они шли. Более грязного и отвратительного места он еще ни разу не видел. Улица была очень узкая, грязная, и воздух на ней пропитался зловонием. Здесь везде находилось очень много маленьких лавочек, единственным товаром которых, по-видимому, являлись только дети; несмотря на такой поздний час ночи, они то выползали из дверей лавочек, то вползали туда, или во весь голос ревели внутри. Единственными торговыми учреждениями, которые, похоже, процветали среди этой грязи и нищеты, были трактиры, наполненные бесшабашными ирландцами, которые ругались, что называется, вовсю. Крытые проходы и дворы, то там, то здесь уходящие в сторону от главной улицы, открывали вид на небольшие домишки, где пьяные мужчины и женщины буквально валялись в грязи; из некоторых дверей, пробираясь осторожно, как тени, выходили какие-то люди весьма подозрительной наружности, отправляясь, по всей вероятности, в какую-нибудь далеко не безупречную экспедицию.

Оливер начинал уже подумывать, не лучше ли будет улизнуть отсюда, когда они подошли к самому концу улицы. Его спутник схватил Оливера за руку, толкнул в открытую дверь дома, находившегося вблизи Филд-лейн, и потащил его в проход, затворив предварительно за собой дверь.

– Кто там? – крикнул чей-то голос в ответ на свист Доджера.

– Плюмми и Слем! – ответил Доджер.

Надо полагать, что слова эти были заранее условленным паролем, так как вслед за этим на стене в противоположном конце прохода, показался слабый свет свечи, и из кухни в том месте, где находилась лестница со сломанными перилами, выглянуло лицо мужчины.

– Вас двое? – спросил он, вытягивая дальше руку со свечой, а другой рукой прикрывая глаза. – Кого ты привел?

– Нового товарища, – ответил Джек Доукинс, толкая Оливера вперед.

– Откуда он?

– Из земли простофиль. Где Феджин? Наверху?

– Да, сортирует платки. Идите же! – Мужчина скрылся за дверью, а вместе с ним и свеча.

Оливер, ощупывая путь одной рукой, а другой крепко держа руку товарища, с трудом поднимался по темной сломанной лестнице, тогда как проводник его шел совершенно свободно, видимо, хорошо знакомый с этим домом. Он открыл дверь задней комнаты и втащил туда за собой Оливера.

Стены и потолок этой комнаты были почти черные от многолетней грязи и копоти. Против плиты находился большой стол, на котором горела свеча, стояла бутылка имбирного пива, две или три оловянных чашки, хлеб, масло и тарелка. На сковородке, стоящей на плите, жарились сосиски; подле плиты у сковородки стоял старый еврей, отталкивающее лицо которого слегка закрывали нависшие красновато-рыжие волосы. Одет он был в серый фланелевый халат с открытой грудью; внимание его, по-видимому, разделялось между сковородкой и вешалкой, на которой висело множество шелковых носовых платков. Несколько постелей, состоявших из грубых соломенных тюфяков, лежали друг подле друга на полу. Вокруг стола сидели четверо или пятеро мальчишек не старше Доджера; они курили глиняные трубки и пили водку с важностью, присущей подросткам. Все они столпились вокруг своего товарища, когда тот шепнул что-то на ухо еврею, а затем все повернулись и с улыбкой посмотрели на Оливера. То же самое сделал и еврей.

– Это он самый, Феджин, – сказал Джек Доукинс, – мой друг Оливер Твист.

Еврей засмеялся и, отвесив низкий поклон Оливеру, протянул ему руку, выразив надежду, что он будет иметь честь ближе познакомиться с ним. Тогда молодые джентльмены с трубками окружили его, крепко пожимая ему руки, особенно ту, которая держала маленький узелок. Один молодой джентльмен позаботился о том, чтобы повесить его шапку, другой очень обязательно засунул руки в его карманы, говоря, что хочет сам все вынуть из них, чтобы он не беспокоился об этом, когда будет ложиться спать, потому что очень устал. Не знаю, как далеко зашли бы эти любезности, не прогуляйся вилка еврея по головам и плечам этих крайне обязательных юношей.

– Мы очень рады видеть тебя, Оливер, очень рады, – сказал еврей. – Доджер, возьми сосиски и поставь кадку у огня для Оливера. Ага! Ты смотришь на носовые платки… Эх, мой голубчик! Их тут очень много, не правда ли? Мы только что сортировали их и приготовили для стирки. Вот и все, Оливер, вот и все! Ха-ха-ха!

Последняя часть спича вызвала оглушительный восторг со стороны подающих большие надежды питомцев веселого старого джентльмена. После этого все принялись ужинать.

Оливер съел свою порцию, и тогда еврей, приготовив в стакане смесь горячего джина с водой, приказал ему выпить ее залпом, говоря, что другой джентльмен ждет своей очереди. Оливер сделал, как ему было приказано, и вскоре после этого почувствовал, что его осторожно поднимают и кладут на один из лежащих на полу тюфяков. Спустя минуту он спал уже глубоким сном.

Глава 9. Дальнейшие подробности, касающиеся веселого старого джентльмена и его подающих надежды питомцев

На следующее утро Оливер проснулся поздно после тяжелого продолжительного сна. В комнате никого не было, кроме старого еврея, который варил кофе в кастрюльке и тихонько насвистывал, мешая его железной лопаткой. По временам он останавливался и прислушивался к шуму, доносившемуся снизу; успокоенный услышанным, он снова начинал свистеть и мешать ложкой кофе.

Хотя Оливер и проснулся уже, тем не менее он оставался еще в том состоянии между сном и бодрствованием, когда в течение целых пяти минут лежишь с полуоткрытыми глазами и лишь наполовину сознаешь, что происходит вокруг, но стоит только закрыть глаза, и моментально погружаешься в полное бессознание.

В таком состоянии и находился Оливер. Он видел еврея сквозь полуоткрытые глаза, слышал его тихий свист, ясно узнавал звук ложки, царапавшей стенки кастрюли, и в то же время все его чувства заняты были не им, а теми людьми, которых он когда-либо знал.

Когда кофе был готов, еврей отставил его на край плиты и несколько минут стоял в нерешительности, как бы не зная, на что ему употребить свое время. Обернувшись в сторону Оливера, он взглянул на него и назвал по имени. Мальчик не ответил и, по-видимому, крепко спал.

Успокоившись на этот счет, еврей подошел к двери и запер ее на ключ. Затем, как показалось Оливеру, он отодвинул какую-то дощечку и вынул из отверстия небольшой ящик, который осторожно поставил на стол. Глаза его сверкнули, когда он открыл крышку и заглянул туда. Он подвинул старый стул и сел на него, а затем вынул из ящика великолепные золотые часы, сверкавшие драгоценными камнями.

– Ага! – сказал еврей, поднимая кверху плечи, причем все его лицо осветилось отвратительной улыбкой. – Ловкие собаки! Ловкие! Стойкие до конца! Ничего не сказали старому пастору, где они были. Не донесли на старого Феджина. Да и какая польза, если бы донесли! Узел на веревке от этого все равно не развязался бы! Нет, нет, нет! Лихие ребята! Лихие!..

Продолжая таким образом рассуждать вслух, еврей спрятал часы, и из того же ящичка вынул сначала полдюжины других часов, рассматривая их с точно таким же удовольствием, как и первые, а затем кольца, брошки, браслеты и множество другого материала, отличавшегося замечательной отделкой. Оливер не имел об этих вещах ни малейшего понятия и не знал их названия.

Уложив все эти вещи обратно, еврей взял еще какой-то небольшой предмет и устроил его на ладони. Надо полагать, что на нем была надпись очень мелкими буквами, потому что еврей положил его на стол и, оттенив одной рукой, долго и внимательно рассматривал. Отчаявшись, по-видимому, в успехе, он спрятал его, отклонился на спинку стула и снова забормотал про себя:

– Ах, какая это знатная штука, смертная казнь! Мертвые никогда не каются… Мертвые никогда не выдают опасных тайн. Ах, какая это тонкая штука для нашего ремесла! Пятерых вздернули рядышком… Ни один не смалодушничал! Ни один!

Тут взор ясных черных глаз еврея, устремленный все время в пространство, остановился вдруг на лице Оливера. Глаза мальчика с необыкновенным любопытством смотрели на него, пусть не более одного мгновения, но этого было достаточно для старого джентльмена, чтобы понять, что за ним наблюдают. Он захлопнул крышку ящика, схватил хлебный нож, лежавший на столе, и с бешенством вскочил со стула. Еврей трепетал всем телом, и Оливер, несмотря на страшный испуг, ясно видел, как дрожал нож в его руке.

– Это что еще такое? – сказал еврей. – Как ты смеешь подсматривать за мной? Почему ты не спишь? Что ты видел? Говори всю правду, мальчик! Живее, живее! Если тебе дорога жизнь твоя!

– Я не мог больше спать, сэр, – кротко ответил Оливер. – Мне очень жаль, что я огорчил вас, сэр!

– Ты проснулся час тому назад? – спросил еврей, бросив злобный взгляд на мальчика.

– Нет! О нет! – ответил Оливер.

– Ты уверен в этом? – крикнул еврей, принимая угрожающее положение.

– Клянусь честью, сэр! Клянусь, что нет! – ответил Оливер.

– Полно, полно, мой милый! – сказал еврей, переходя к прежней манере говорить и, поиграв немного с ножом, положил его на прежнее место. – Я и сам это знаю, мой милый! Я хотел попугать тебя. Ты хороший мальчик. Ха! Ха! Хороший мальчик, Оливер! – Еврей потирал руки и слегка хихикал, продолжая с некоторым смущением посматривать на ящик.

– Ты видел что-нибудь из этих красивых вещей, мой милый? – спросил еврей, прикрывая ящик рукой.

– Да, сэр!

– Ага! – сказал еврей, бледнея. – Все это мое, Оливер, мое собственное. Я храню их, чтобы мне было чем жить на старости лет. Люди зовут меня скрягой, мой милый! Только скрягой, вот и все.

Оливер подумал, что старый джентльмен действительно скряга, если при таком количестве дорогих вещей живет в такой грязи. Затем он решил, что, быть может, любовь его к Доджеру и другим мальчикам заставляет его быть бережливым, а потому, взглянув на него с уважением, попросил позволения встать.

– Разумеется, мой милый, разумеется, – ответил старый джентльмен. – Стой… Там, в углу подле дверей стоит кувшин с водой. Принеси его сюда, а я дам тебе таз, и ты умоешься, мой милый!

Оливер встал, прошел через комнату и на минутку остановился у дверей, чтобы поднять кувшин. Когда он повернул голову, ящик уже бесследно исчез.

Не успел он умыться и все убрать, вылив грязную воду за окно по указанию самого еврея, как пришел Доджер в сопровождении весьма оживленного молодого товарища, которого Оливер видел накануне с трубкой во рту и которого ему теперь формально представили под именем Чарли Бетса. Все четверо сели за завтрак, состоящий из кофе и горячих булочек с ветчиной, принесенных Доджером в шляпе.

– Ну-с, – сказал еврей, искоса поглядывая на Оливера и в то же время обращаясь к Доджеру, – надеюсь, что вам удалось поработать сегодня утром, мои дорогие!

– Здорово! – ответил Доджер.

– Усердно! – прибавил Чарли Бетс.

– Добрые мальчики! Хорошие мальчики! – сказал еврей. – Что ты достал Доджер?

– Два бумажника, – ответил молодой джентльмен.

– С подкладкой? – спросил еврей.

– И даже очень красивой, – ответил Доджер, вынимая два бумажника с зеленой и красной подкладкой.

– Не так тяжелы, как следовало бы, – сказал еврей, – тщательно их осмотрев внутри, – но очень аккуратно и чисто сделаны. Ловкий работник, не правда ли, Оливер?

– Да, сэр, очень, – ответил Оливер, на что мистер Чарли Бетс расхохотался во все горло к великому удивлению Оливера, решительно не видевшего ничего смешного в том, что происходило вокруг него.

– А ты что достал, мой милый? – спросил Феджин Чарли Бетса.

– Платки, – ответил мистер Бетс, вытаскивая четыре платка.

– Прекрасно, – ответил еврей, внимательно рассматривая их. – Очень хорошего качества, очень. Ты нехорошо наметил их, Чарли; метки следует выкалывать иголкой, и мы научим Оливера, как это делается. Сделаешь нам это, Оливер? Ха-ха-ха!

– Если вам угодно, сэр! – ответил Оливер.

– Хотелось бы тебе так же ловко добывать платки, как добывает их Чарли Бетс, хотелось бы? – спросил еврей.

– Очень даже, сэр, если вы научите меня, – ответил Оливер.

Мистеру Бетсу и этот ответ показался смешным, потому что он снова разразился хохотом, который едва не кончился его преждевременным удушением вследствие того, что кофе попал не туда, куда следует.

– Совсем дитя малое! – сказал Чарли, придя в себя.

Доджер погладил Оливера по голове и сказал, что мало-помалу он всему научится. Старый джентльмен, заметив, что Оливер вспыхнул, переменил предмет разговора и спросил, много ли публики было на месте казни? Это еще более удивило Оливера. Судя по ответам, оба мальчика были там, и он никак не мог понять, когда же они успели поработать.

По окончании завтрака веселый джентльмен и оба мальчика занялись весьма любопытной и необыкновенной игрой, которая велась следующим образом. Веселый джентльмен положил табакepку в один из карманов брюк, записную книжку в другой, часы в карман жилета, а цепочку от них повесил на шею; бриллиантовой булавкой он скрепил ворот рубашки, плотно застегнул сюртук, а в карманы его положил носовой платок и футляр от очков, затем взял палку и заходил взад и вперед по комнате, изображая из себя старого джентльмена, гуляющего по улице. Он останавливался то у камина, то у дверей, делая вид, будто внимательно осматривает окна магазинов. По временам он оборачивался, чтобы посмотреть, нет ли воров, и старательно шлепал себя по карманам, дабы удостовериться, не пропало ли что-нибудь. Все это он проделывал так забавно и естественно, что Оливер хохотал до слез. Оба мальчика тем временем непосредственно следовали за ним, стараясь, чтобы он не заметил их, а когда оборачивался, мгновенно отскакивали в сторону. Но вот Доджер выступил вперед и пошел ему навстречу; поравнявшись с ним, он как бы случайно наступил ему на ногу, а Чарли Бетс споткнулся о него сзади, и в то же время с поразительной ловкостью и быстротой оба стащили табакерку, записную книжку, часы, цепочку, булавку, платок и даже футляр для очков. Старый джентльмен осмотрел карманы и закричал, что у него все стащили.

Та же игра повторилась еще несколько раз, а вслед за тем в гости к молодым джентльменам пришли две молодые леди. Одну звали Бет, другую Нанси. Волосы у обеих были замечательно густы, но не особо красиво закручены на затылке; чулки и башмаки у обеих грязные и рваные. Их нельзя назвать хорошенькими в настоящем смысле этого слова, но лица у них были цветущие, и с виду они казались здоровыми и бойкими девушками. Их непринужденные и вежливые манеры очень понравились Оливеру, и он подумал, что это очень хорошие девушки.

Посетительницы долго оставались в гостях. На стол поставили водку, потому что одна из молодых леди заявила, что она чувствовала, как холодно у нее внутри. Все очень весело и оживленно разговаривали между собой. Наконец Чарли Бетс объявил всем, что теперь время побродить, после чего Доджер, Чарли и обе молодые леди ушли, получив предварительно несколько монет на гостинцы от любезного старого еврея.

– Видишь, милый мой, – сказал Феджин, – какая веселая жизнь у нас, не правда ли? Они теперь ушли на целый день.

– Они уже кончили свою работу, сэр? – спросил Оливер.

– Да, – ответил еврей, – то есть если им неожиданно не попадется чего-нибудь на пути, а если попадется что-нибудь, то они, мой милый, ни за что не пренебрегают этим; все зависит от обстоятельств. Бери с них пример, мой милый, бери пример, – продолжал еврей, постукивая железной лопаткой, чтобы придать больше силы своим словам. – Делай все, что они тебе укажут, и слушай их советов, особенно Доджера, мой милый! Он будет когда-нибудь великим человеком и тебя сделает таким же, если ты позволишь ему руководить собой. А что, голубчик, не висит ли мой носовой платок из кармана? – спросил еврей.

– Да, сэр! – ответил Оливер.

– Попробуй-ка его вытащить так, чтобы я не почувствовал этого; ты видел ведь, как они это делали, когда мы играли утром.

Оливер придержал дно кармана одной рукой, как это делал Доджер, а другой осторожно вытащил платок.

– Вытащил? – воскликнул еврей.

– Вот он, сэр!

– Ловкий же ты мальчик, мой милый, – весело сказал еврей, одобрительно гладя Оливера по голове. – Я еще не видел такого способного мальчика. Вот тебе шиллинг. Если ты и впредь будешь так делать, то из тебя выйдет величайший человек в мире. А теперь иди сюда, я хочу показать тебе, как надо выводить метки с платков.

Оливер никак не мог понять, какое отношение имеет карман старого джентльмена к тому, что он сделается великим человеком. Но подумав, что еврей его хозяин и, следовательно, должен все это знать лучше, поспешно последовал за ним к столу и скоро совершенно углубился в свое новое занятие.

Глава 10. Оливер ближе знакомится с характером своих новых товарищей и приобретает опыт весьма дорогой ценой

Несколько дней подряд Оливер не выходил из комнаты еврея, и все это время выводил метки с носовых платков, которых за эти дни принесли очень много; иногда он даже принимал участие в вышеописанной игре, которой еврей и два мальчика забавлялись каждое утро. В конце концов он стал томиться отсутствием свежего воздуха и при всяком удобном случае просил еврея разрешить ему пойти на работу вместе с двумя товарищами.

Оливер страшно волновался и не мог дождаться, когда наконец и он примет участие в работе, особенно видя, как строг и взыскателен был еврей. Если Доджер или Чарли Бетс осмеливались прийти вечером с пустыми руками, он сейчас же делал им выговор, упрекая их в лени и нерадивости, а в некоторых случаях даже отсылал их спать без ужина. Однажды он так рассердился на них, что спустил обоих с лестницы. Но обычно он почти не прибегал к такому внушению добродетельных принципов.

В одно прекрасное утро Оливер получил наконец позволение, которого так долго жаждал. Работы с платками совсем не было в течение двух-трех дней, и обед оказался очень скудный. Надо полагать, что старый еврей имел свои причины, давая такое разрешение; как бы там ни было, но он позволил Оливеру идти, поручив его надзору Чарли Бетса и Доджера.

Три мальчика вышли вместе; Доджер с завернутыми кверху рукавами сюртука и в нахлобученной шляпе, Бетс с заложенными в карманы руками, и между ними Оливер, который никак не мог понять, куда это они идут, и какому ремеслу он учится.

Шли они очень медленно, еле передвигая ноги, и Оливер начал уже думать, что товарищи его сговорились надуть старого джентльмена и совсем не намерены работать. Его поразили, кроме того, порочные наклонности Доджера, который сталкивал шапки с голов маленьких мальчиков, сбивая последних с ног, и слишком своеобразные воззрения Чарли Бетса на права собственности, который то и дело стягивал с лотков, местами стоявших в грязном переулке, то яблоки, то лук, моментально пряча их в карманы, которые находились, по-видимому, во всем его сюртуке. Все это произвело на Оливера такое неприятное впечатление, что он собирался уже заявить о своем намерении вернуться назад, когда мысли его приняли несколько другое течение при виде таинственного поведения Доджера.

Они только что прошли небольшой двор, находившийся недалеко от открытого сквера в Клеркенуэлле, известного под странным названием «зеленого», когда Доджер вдруг остановился, приложив палец к губам. Вслед за этим он осторожно оттащил своих товарищей назад.

– В чем дело? – спросил Оливер.

– Тсс! – ответил Доджер. – Видишь ты того старика у книжной лавчонки?

– Старого джентльмена на той стороне? – спросил Оливер. – Да, вижу.

– Он нам на руку, – сказал Доджер.

– Как раз на руку! – многозначительно заметил мистер Чарли Бетс.

Оливер с величайшим удивлением взглянул сначала на одного, затем на другого, но ему не удалось произнести никаких вопросов, потому что его товарищи двинулись наискось через улицу и остановились позади старого джентльмена. Оливер на несколько шагов отстал от них, не зная, идти ли ему дальше или вернуться обратно, и с безмолвным удивлением смотрел на своих товарищей.

Старый джентльмен отличался весьма почтенным видом; он был в напудренном парике и золотых очках. Одежда его состояла из сюртука бутылочно-зеленого цвета с черным бархатным воротником и белых брюк; под мышкой он держал красивую бамбуковую трость. Он взял с прилавка книгу и спокойно, как у себя в кабинете, читал ее. Он, видимо, очень заинтересовался книгой и так углубился в нее, что решительно ничего не видел – ни улицы, ни мальчиков, одним словом, ничего, кроме самой книги. Прочитав одну страницу, он переворачивал лист, читал дальше, затем переходил на следующую и так далее все с тем же интересом.

Каковы же были ужас и огорчение Оливера, когда он, стоя в нескольких шагах оттуда, увидел наяву, с широко открытыми глазами, как Доджер опустил руку в карман старого джентльмена и спустя секунду вытащил оттуда носовой платок! Затем увидел, как он передал его Чарли Бетсу, и как оба бросились бежать во всю прыть, скрывшись за углом.

В эту минуту глаза его открылись, и он понял тайну носовых платков, часов, драгоценных вещей и еврея. Он стоял, а кровь кипела в его жилах от ужаса, и ему казалось, что он горит в огне. Придя в себя, он от страха пустился бежать во все лопатки и, не сознавая, какой вред наносит себе самому, все больше и больше прибавлял шагу.

Все это произошло в течение какой-то минуты. В тот момент, когда Оливер пустился бежать, старый джентльмен опустил руку в карман сюртука и, не найдя платка, оглянулся назад. Увидев удирающего во все лопатки мальчика, он, само собой разумеется, вывел заключение, что это-то и есть похититель. «Держи вора!» – крикнул он и, не выпуская книги из рук, пустился за ним вдогонку.

Но не один только старый джентльмен поднял этот крик. Доджер и мистер Бетс, не желая привлекать к себе внимание, если побегут по улице, скрылись в первых попавшихся воротах за углом. Как только они услышали крик и увидели бегущего Оливера, они тотчас же догадались, в чем дело, и постарались извлечь из этого пользу. С громким криком «Держи вора!» они пустились преследовать его, как истые добрые граждане.

Несмотря на то что Оливер воспитывался философами, он не был теоретически знаком с прекрасной аксиомой, которая учит, что самосохранение есть первый закон природы. Знай он ее, то постарался бы заранее приготовиться ко всему. Но он не был подготовлен к этому, а потому страшно огорчился, когда мчался, как ветер, а по пятам его гнались старый джентльмен и два его товарища, кричавшие и ревевшие во все горло.

«Держи вора! Держи вора!» Слова эти, как и всегда, произвели магическое действие. Приказчик вышел из-за конторки, ломовик оставил повозку, мясник отставил в сторону свой лоток, булочник корзину, молочник ведро, мальчик для посылок свои пакеты, школьник сумку с книгами, каменщик кирку, ребенок волан. И все это понеслось вперед как попало, перегоняя, толкая друг друга, крича, свистя, наскакивая на прохожих, выходящих из-за угла, спотыкаясь об собак и приводя в недоумение птиц. И всему этому вторили и улицы, и скверы, и дворы.

«Держи вора! Держи вора!» Крик этот подхватывали сотни голосов, и толпа увеличивалась на каждом повороте. Погоня усиливалась, летели брызги грязи, стучала мостовая, открывались окна, из домов и дворов выбегали люди, и вперед, все вперед неслась толпа; зрители на самом интересном месте бросили Панча[4] и, присоединившись к бегущим, с удвоенной силой подхватывали крик: «Держи вора! Держи вора!»

«Держи вора! Держи вора!» В натуре человека лежит какая-то особенная страсть к преследованию. А бедный, несчастный мальчик, задыхаясь от усиленного бега, с трепещущим от страха сердцем, с выражением смертельного ужаса, с крупными каплями пота на лице, напрягал каждый свой нерв, каждый мускул, чтобы перегнать преследователей. Но толпа нагоняла его, с каждой минутой выигрывая пространство и выражая свою радость по этому поводу громким криком, гиканьем и визгом. «Держи вора!» Ах, держите его, ради Бога, ради сострадания к нему!

Поймали, наконец! Ловкий удар. Вот он на мостовой… Толпа волнуется, жестикулирует… Приходят новые зрители… Они проталкиваются сквозь толпу… Теснят ее, чтобы взглянуть на него. «Отойдите в сторону!» – «Дайте ему больше воздуха!» «Пустяки! Не стоит он этого!» – «Где джентльмен?» – «Вот он, идет по улице!» – «Дайте место джентльмену!» – «Тот ли это мальчик, сэр?» – «Да!»

Оливер между тем лежал, покрытый грязью и пылью, изо рта у него шла кровь; он дико оглядывался вокруг на лица окружавшей его толпы, когда стоявшие впереди люди пропустили к нему старого джентльмена.

– Да, – сказал джентльмен, – боюсь, что это тот самый мальчик.

– Боится! – пронесся шепот по толпе. – Какой он добрый!

– Бедняжка! – сказал джентльмен. – Он сильно ударился.

– Я ударил его, сэр! – сказал высокий неуклюжий человек, выступая вперед. – Я хватил его кулаком по роже. Я остановил его, сэр!

Неизвестный притронулся к шляпе и осклабился, видимо, надеясь на то, что ему дадут что-нибудь за труды. Но старый джентльмен взглянул нa него с отвращением и тревожно оглянулся вокруг, как бы высматривая место, куда ему уйти. Весьма возможно, что это ему бы удалось, если б не полицейский, который в эту минуту протиснулся через толпу и, подойдя к Оливеру, схватил его за шиворот.

– Ну ты, вставай, – сказал он грубо.

– Это не я, сэр! Право, не я, это два мальчика, – сказал Оливер, протягивая к нему руки с мольбой и оглядываясь вокруг. – Они где-то здесь.

– Не видно их, – ответил полицейский несколько насмешливо, не подозревая, что говорит правду. Доджер и Чарли Бетс еще некоторое время назад дали тягу через первый попавшийся двор. – Вставай же!

– Не обижайте его, – сказал старый джентльмен.

– Не обижу, сэр, – ответил полицейский и в доказательство своих слов изо всех сил дернул мальчика за куртку. – Вставай! Я всех вас хорошо знаю. Встанешь ли ты, наконец, на ноги, негодяй!

Оливер еле мог стоять, и ему пришлось употребить неимоверные усилия, чтобы подняться на ноги. Полицейский взял его за шиворот и быстрым шагом повел по улице. Джентльмен пошел рядом с полицейским, а некоторые из толпы опередили их и то и дело оборачивались назад, чтобы взглянуть на Оливера. Сзади всех шли мальчики и громко вскрикивали от восторга.

Глава 11. О мистере Фенге, полицейском комиссаре, и о том, как иногда совершается правосудие

Преступление было совершено в округе, относящемуся к находившемуся поблизости полицейскому участку, одному из наиболее известному в столице. Толпа, таким образом, имела удовольствие проводить Оливера всего лишь через две-три улицы и площадь Меттон-Хилл, и видеть, как его повели крытым ходом, откуда он вышел на задний двор, небольшой и грязный, но мощеный. Во дворе его встретил здоровенный мужчина с густыми бакенбардами и связкой ключей в руке.

– В чем дело? – спросил он.

– Охотника молодого поймали, – ответил полицейский, державший Оливера.

– Не вас ли ограбили, сэр? – спросил мужчина с ключами.

– Да, – ответил старый джентльмен, – только я не уверен, что именно этот мальчик взял мой платок. Я… я хотел бы поскорее прекратить это дело.

– Все же вам нужно пройти к комиссару, сэр! – сказал тюремщик. – Его милость разберется со всем в полминуты. Ну ты, висельник!

Последние слова относились к Оливеру и означали приглашение войти в каменную тюремную камеру, где Оливера обыскали и, хотя ничего не нашли, все же заперли.

Камера видом своим и величиной походила на погреб, какие роют в земле, только несколько светлее. Грязь в ней стояла невероятная; был понедельник, а накануне в этой же самой камере сидели шесть пьяниц, которых арестовали еще вечером в субботу. В полицейские участки чуть ли не каждый день запирают мужчин и женщин в буквальном смысле слова из-за ничего. Участки эти до того отвратительно содержатся, что камеры в Ньюгейтской тюрьме, где сидят самые ужасные преступники, приговоренные к смертной казни, представляют собой дворцы в сравнении с ними. Кто сомневается в справедливости сказанного, пусть сам проверит и сравнит.

Старый джентльмен был так же печален, как и Оливер, когда ключ повернулся в замке. Он со вздохом взглянул на книгу, которая явилась невинной причиной всего случившегося.

– В лице этого мальчика есть что-то, – говорил старый джентльмен, отходя от камеры и прикладывая книгу к подбородку, – что меня трогает и интересует. Что, если он невинен? Он так похож… Быть не может! – воскликнул старый джентльмен, останавливаясь и поднимая глаза к небу. – Помилуй нас, Господи! Да где же я видел похожее на него лицо?

Несколько минут старый джентльмен шагал глубоко задумавшись и наконец вошел в переднюю, дверь которой выходила во двор. Здесь он встал в угол, стараясь мысленно припомнить целый ряд лиц, скрытых уже много лет тому назад за туманной завесой его воспоминаний.

– Нет, – сказал старый джентльмен, покачивая головой, – это всего лишь мое воображение!

И он снова задумался, стараясь восстановить в памяти былое, но с него не так-то легко оказалось снять завесу, давно уже опустившуюся над ним. Перед его умственным взором проходили лица друзей и врагов, и множество совершенно чуждых ему лиц, неизвестно почему выделившихся из толпы; лица молодых и цветущих девушек, теперь уже старух; лица, измененные смертью и скрытые могилой, но все еще живые в воспоминаниях, которые выше смерти, ибо восстанавливают образы в душе нашей в прежней их свежести и красоте, с ярким блеском глаз и чарующей улыбкой, с чудной душой, скрытой земной оболочкой. Оно нашептывает нам, что красота души живет и за могилой, что она взята от земли лишь для того, чтобы превратиться в свет, указывающий нам путь к небу.

Но как ни старался старый джентльмен, он никак не мог припомнить ни одного лица, черты которого отразились бы в Оливере. Он с грустью отстранял от себя воспоминания и, к счастью для себя, будучи рассеянным, успокоился и снова принялся за чтение книги.

Кто-то притронулся к его плечу; это был мужчина с ключами, который приглашал его пожаловать в контору. Он поспешил закрыть книгу и предстал перед внушительным мистером Фенгом.

Контора находилась в передней части здания, и стены ее были выложены филенчатыми досками. Мистер Фенг сидел за перегородкой, а у дверей на небольшой деревянной скамеечке джентльмен увидел бедного маленького Оливера, который дрожал от страха при виде окружающей его обстановки.

Мистер Фенг был сухой человек среднего роста, прямой как палка, с неповоротливой шеей; небольшое количество волос на голове покрывали ее только сзади и с боков. Лицо у него было красное, с жестоким выражением. Не имей он привычки пить больше, чем это ему полезно, он смело мог бы подать в суд жалобу на свою физиономию, обвиняя ее в клевете, и мог бы взыскать с нее в свою пользу издержки и убытки.

Старый джентльмен почтительно поклонился ему и, подойдя ближе, сказал, подавая ему визитную карточку:

– Здесь мое имя и адрес, сэр!

Затем он отступил на шаг или два, еще раз вежливо поклонился и принялся ждать вопросов.

Случилось так, что в эту самую минуту мистер Фенг занят был чтением одной из утренних газет, где помещалась статья, трактующая недавно решенное им дело и в триста пятидесятый раз советующая государственному секретарю Министерства внутренних дел обратить особое и тщательное внимание на него. Это взорвало его, и он сердито взглянул на старого джентльмена.

– Вы кто такой? – спросил мистер Фенг.

Старый джентльмен с удивлением указал на свою визитную карточку.

– Полисмен! – крикнул мистер Фенг, с пренебрежением отталкивая карточку. – Кто он такой?

– Моя фамилия, сэр, – сказал очень вежливо старый джентльмен, – моя фамилия, сэр, Броунлоу. Прошу в свою очередь позволения узнать фамилию комиссара, который, прикрываясь законом, позволяет себе наносить ничем не заслуженное оскорбление лицу вполне почтенному и всеми уважаемому. – И, сказав это, мистер Броунлоу оглянулся вокруг, как бы ожидая увидеть кого-нибудь, кто мог бы дать ему требуемые сведения.

– Полисмен! – продолжал мистер Фенг, бросая в сторону газету. – В чем обвиняется этот человек?

– Он ни в чем не обвиняется, ваша милость, – ответил полисмен, – он явился свидетелем против этого мальчика, ваша милость!

Его милость знал это превосходно, но ему хотелось, пользуясь своей безнаказанностью, сделать во что бы то ни стало неприятность человеку.

– Свидетелем против мальчика, да? – сказал Фенг, презрительно смерив мистера Броунлоу с головы до ног. – Привести к присяге!

– Прежде чем меня приведут к присяге, я должен сказать несколько слов, – ответил мистер Броунлоу. – Никогда за всю жизнь мою не случалось со мной ничего подобного, и я не могу поверить…

– Придержите ваш язык, сэр! – сказал мистер Фенг таким тоном, который не допускал никаких возражений.

– Нет, этого я не сделаю, сэр! – ответил старый джентльмен.

– Сию же минуту придержите ваш язык, в противном случае я прикажу вывести вас вон! – сказал мистер Фенг. – Вы дерзкий, наглый человек. Какое вы имеете право оскорблять судью?

– Что-о? – воскликнул старый джентльмен, и лицо его вспыхнуло.

– Приведите к присяге этого человека! – крикнул мистер Фенг своему клерку. – Ни слова! Приведите его к присяге!

Негодование мистера Броунлоу чуть не дошло до крайних пределов, но вспомнив в эту минуту, что он может нанести вред мальчику, если не воздержится, решил взять себя в руки и присягнуть.

– Теперь отвечайте, – сказал мистер Фенг. – Что вы свидетельствуете против мальчика? Что вы имеете сказать против него, сэр?

– Я стоял у прилавка с книгами… – начал м-р Броунлоу.

– Довольно, сэр! – сказал мистер Фенг. – Полисмен! Где полисмен? Приведите к присяге полисмена. Ну-с, полисмен, как было дело?

Полисмен униженно доложил ему, как он исполнил свою обязанность, обыскал Оливера, но ничего не нашел у него, и что больше этого он ничего не знает.

– Нет еще свидетелей? – спросил мистер Фенг.

– Нет, ваша милость! – ответил полисмен.

Мистер Фенг сидел несколько минут молча, а затем, постепенно возвышая голос, сказал, обращаясь к обвинителю:

– Можете ли вы в точности изложить ваши показания против этого мальчика или нет? Вы присягали. Если вы будете стоять, отказываясь дать показания, то я оштрафую вас за неуважение к закону. Я вас…

Что, собственно, хотел сказать мистер Фенг, осталось навсегда неизвестным, так как у клерка и тюремщика в эту самую минуту начался сильный приступ кашля; первый к тому же уронил на пол очень тяжелую книгу, стук которой помешал слышать слова полицейского комиссара. Книга упала случайно, разумеется.

Несмотря на все эти перерывы и то и дело наносимые ему оскорбления, мистеру Броунлоу все же удалось дать показания. Он сказал, что очень растерялся в первую минуту и бросился бежать за мальчиком лишь потому, что тот тоже бежал; затем выразил надежду, что судья поверит тому, что мальчик не вор, а, возможно, был всего лишь знаком с ворами, а потому поступит с ним снисходительно, не применяя к нему всей строгости законов.

– Его и так уже били, – сказал старый джентльмен в заключение. – Боюсь, – прибавил он, поглядывая на мальчика, – боюсь, что он болен.

– О да, разумеется! – сказал мистер Фенг с насмешливой улыбкой. – Ну ты, без притворств, бродяга этакий! Не поможешь этим. Как тебя зовут?

Оливер хотел ответить, но язык не повиновался ему. Он был смертельно бледен, и ему казалось, что все вокруг него вертится.

– Как тебя зовут, закоренелый ты негодяй? – спросил мистер Фенг. – Полисмен, как его зовут?

Слова эти относились к толстому, грубому на вид старику в полосатой куртке, который стоял у перегородки. Он наклонился к Оливеру и повторил вопрос, но видя, что мальчик действительно не в состоянии его понять, и зная, что судья придет в бешенство, если не получит ответа, и вследствие этого усилит наказание, ответил сам наудачу.

– Его зовут Том Уайт, ваша милость! – сказал он.

– Он не хочет отвечать, кажется? – сказал мистер Фенг. – Хорошо, очень хорошо! Где он живет?

– Где может, ваша милость! – ответил полисмен, делая вид, что выслушал ответ.

– Есть ли у него родители? – продолжал мистер Фенг.

– Он говорит, что они умерли, когда он был совсем еще маленький, – ответил наудачу полисмен.

В этом месте допроса Оливер поднял голову и, бросив вокруг умоляющий взгляд, слабым голосом попросил дать ему пить.

– Глупости! – крикнул мистер Фенг, – нечего меня дурачить!

– Мне кажется, он в самом деле болен, ваша милость, – осмелился сказать полицейский.

– Мне это лучше известно, – ответил мистер Фенг.

– Смотрите за ним, полисмен, – сказал старый джентльмен, невольно протягивая руки, – он сейчас упадет.

– Отойдите в сторону, полисмен, – крикнул мистер Фенг, – пусть падает, если ему нравится.

Пользуясь этим добрым позволением, Оливер упал на пол и потерял сознание. Бывшие в конторе люди переглянулись друг с другом, но не посмели двинуться с места.

– Я так и знал, что он притворщик! – сказал мистер Фенг, считая случившееся неоспоримым доказательством своих слов. – Пусть лежит, ему это скоро надоест.

– Как вы думаете поступить в этом случае, сэр? – тихо спросил клерк.

– Очень просто! – ответил мистер Фенг. – Три месяца заключения. Тяжелая работа, конечно. Очистить контору!

Дверь немедленно была открыта, и два человека подошли к бесчувственному мальчику, готовясь унести его, когда в контору вошел пожилой человек, весьма прилично, но бедно одетый в старый черный костюм, и поспешил к столу.

– Погодите, погодите! Не уносите его! Ради всего святого, погодите! – сказал вошедший, еле переводя дух от волнения.

Пусть великий гений, председательствующий в таком присутственном месте, пользовался полной и неограниченной властью над свободой, добрым именем, деятельностью и даже жизнью подданных ее величества, особенно принадлежащих к бедному классу, хотя внутри этих стен ежедневно разыгрывались такие сцены, которые вызвали бы слезы на глазах ангелов, все это оставалось неизвестным обществу и лишь случайно попадало на страницы нашей прессы. Можете поэтому представить себе, в какое негодование пришел мистер Фенг, когда непрошеный гость нарушил порядок судебного производства.

– Что это значит? Кто этот человек? Вывести его вон! Очистить контору! – кричал мистер Фенг.

– Я хочу говорить! – кричал в свою очередь пришедший. – Я не позволю себя вывести. Я все видел. Я содержу книжный магазин. Я прошу привести меня к присяге. Я не позволю себя устранить. Мистер Фенг, вы обязаны выслушать меня. Вы не имеете права отказать, сэр!

Пришедший был прав. Речь его была решительна, и дело становилось слишком серьезным, чтобы оставить его без внимания.

– Приведите к присяге этого человека, – заревел мистер Фенг, хоть и не особо охотно. – Что вы имеете сказать?

– Вот что, – ответил новый свидетель. – Я видел трех мальчиков; двух, которых здесь нет, и этого вот арестованного. Они стояли на противоположной стороне улицы, когда этот джентльмен читал. Кража была совершена теми мальчиками. Я видел это и видел также, что этот мальчик был поражен и испуган тем, что произошло.

– Почему же вы не пришли раньше? – спросил мистер Фенг после небольшой паузы.

– Мне некого было оставить в лавке, – ответил свидетель. – Все, кто мог помочь мне, все присоединились к преследующим. Еще пять минут тому назад никого не было. Я бежал сюда всю дорогу.

– Обвинитель читал, говорите вы? – спросил Фенг после второй паузы.

– Да, – ответил свидетель. – Вот эту самую книгу, которую он держит.

– А за книгу эту, – продолжал Фенг, – уплачено?

– Нет, – ответил свидетель, улыбаясь.

– Бог мой, я совсем забыл об этом, – воскликнул старый джентльмен.

– Хорош, нечего сказать! А еще обвиняет бедного мальчика! – воскликнул Фенг, стараясь, но не особенно удачно, казаться сострадательным человеком. – Нахожу нужным сказать вам, сэр, что вы завладели этой книгой при весьма подозрительных и неблаговидных обстоятельствах. Счастье ваше, что владелец ее не желает вас преследовать. Пусть это будет вам уроком, мой милый, не то будете отвечать перед законом. Считать мальчика по суду оправданным! Очистить контору!

– Черт возьми! – крикнул старый джентльмен, не будучи в силах сдерживать давно уже овладевшее им бешенство. – Я…

– Очистить контору! – крикнул Фенг. – Слышали, полисмены? Очистить контору!

Приказание было исполнено, и мистера Броунлоу вывели вон с книгой в одной руке и бамбуковой тростью в другой, не обращая внимания на его негодующие протесты. Он вышел во двор, и тут чувство личного оскорбления у него моментально прошло. Он увидел маленького Оливера Твиста, который лежал на спине, прямо на камнях, с расстегнутой на груди рубашкой и мокрой от воды головой; лицо его было смертельно бледно, и судорожная дрожь пробегала по всему его телу.

– Бедный мальчик! Бедный мальчик! – сказал мистер Броунлоу. – Карету, ради Бога, кто-нибудь из вас! Прямо сюда!

Карета приехала, и Оливера бережно уложили на одно сиденье, а старый джентльмен сел на другое.

– Позволите мне сопровождать вас? – сказал книгопродавец, заглядывая в карету.

– Бог мой, разумеется, да, сэр! – сказал мистер Броунлоу. – Я забыл о вас. Боже мой, Боже мой! У меня до сих пор еще эта несчастная книга. Входите же! Бедный мальчик! Нельзя терять ни одной минуты!

Книгопродавец сел в карету, и она двинулась вперед.

Глава 12. Об Оливере заботятся так, как о нем еще никогда не заботились. На сцену снова выступает веселый старый джентльмен и его молодые друзья

Карета катилась быстро почти по тому же самому пути, по которому Оливер впервые входил в Лондон в сопровождении Доджера, но доехав до «Ангела» у Айлингтона, она повернула совсем в другую сторону и остановилась, наконец, у красивого дома в тихой и спокойной улице вблизи Пентонвиля. Здесь, не теряя ни единой минуты, для мальчика приготовили постель, на которую его нежно и осторожно уложили под наблюдением мистера Броунлоу и затем ухаживали за ним с безграничной добротой и внимательностью.

Прошло много дней, в течение которых Оливер оставался нечувствительным ко всем заботам своих друзей. Солнце всходило и заходило, снова всходило и заходило много дней подряд, а мальчик все лежал, вытянувшись на постели, во власти всеразрушающей лихорадки. Никогда червь с такой верностью не источит мертвого тела, с какой медленно пожирающий огонь лихорадки разрушает оболочку живого существа.

Слабый, исхудалый, бледный, Оливер пришел в себя после долгого и тяжелого сна. С трудом приподнявшись на постели и поддерживая голову дрожащей рукой, он со страхом оглянулся вокруг:

– Что это за комната? Куда меня принесли? – спросил он. – Я никогда здесь не спал.

Слова эти он произнес слабым, едва слышным голосом, но их услышали. Занавес кровати раздвинулся, и старая леди с добрым лицом, одетая очень чисто и просто, встала с кресла у самой кровати, в котором она сидела и что-то шила.

– Тише, дорогой мой! – нежно оказала старушка. – Ты должен лежать спокойно, если не хочешь слова заболеть. А ты был очень болен. Так болен, как уж нельзя и быть больнее. Ложись… Вот так, дорогой мой!

И с этими словами старушка нежно уложила голову мальчика на подушку, поправила ему волосы, чтобы они не падали на лоб, и так ласково, с такой любовью заглянула ему в лицо, что он не мог удержаться и, взяв ее руку, своей маленькой исхудалой рукой обвил ее вокруг шеи.

– Спаси нас Господи! – сказала старушка со слезами на глазах. – Какое благородное дитя! Ах ты милый крошка! Что бы чувствовала его мать, если б сидела у его кровати, как все это время сидела я!

– Она, может быть, видела меня, – прошептал Оливер, складывая руки. – Она, может быть, сидела подле меня. Я чувствовал, что она сидела.

– Это ты бредил в лихорадке, милый мальчик! – сказала старушка.

– Может быть, – ответил Оливер. – Небо очень далеко отсюда; все они там очень счастливы и не захотят спуститься вниз, чтобы посидеть у кровати бедного мальчика. Знай она, что я болен, она пожалела бы меня, ибо перед смертью тоже была очень больна. Впрочем, она ничего не знает обо мне, – прибавил Оливер после минутного молчания. – Если бы она видела, как меня колотили, то очень бы горевала, а между тем лицо у нее было всегда такое веселое и счастливое, когда я видел ее во сне.

Старушка ничего не ответила на это; она вытерла сначала глаза, затем очки и принесла Оливеру прохладительное питье. Погладив его нежно по щеке, она сказала ему, чтобы он лежал спокойно, если не хочет заболеть снова.

Оливер старался лежать спокойно отчасти потому, что ему хотелось исполнять все, что ему говорила старушка, а отчасти потому, что разговор утомил его. Вскоре он уснул и снова проснулся от свечи, которую держали у его кровати. При ее свете он увидел какого-то джентльмена, который держал в одной руке большие, громко тикающие часы, а другой попробовал его пульс и сказал, что ему гораздо лучше.

– Правда, голубчик, тебе гораздо лучше? – спросил он.

– Да, сэр, благодарю вас, – ответил Оливер.

– Да, я знаю, что лучше, – сказал джентльмен. – Ты голоден, не правда ли?

– Нет, сэр! – ответил Оливер.

– Гм! – сказал джентльмен. – Нет? Я знал, что нет. Он не голоден, миссис Бэдуин! – продолжал джентльмен с необыкновенно глубокомысленным видом.

Старая леди почтительно склонила голову, как бы желая этим показать, что она всегда считала доктора очень умным человеком. По-видимому, и сам доктор был такого же мнения о себе.

– Ты хочешь спать, голубчик? – спросил он.

– Нет, сэр!

– Нет! – сказал доктор с довольным и уверенным в себе видом. – Не хочешь спать. А пить? Хочешь?

– Да, сэр, очень хочу.

– Так я и знал, миссис Бэдуин, – сказал доктор. – Очень естественно, что ему хочется пить. Дайте ему немного чаю, ма'ам, и кусочек сухого хлеба без масла. Не держите его в сильном тепле, ма'ам! Обращайте также внимание и на то, чтобы ему не было слишком холодно. Будете так добры.

Старая леди ответила ему почтительным поклоном. Доктор попробовал холодное питье, одобрил его и поспешно вышел из комнаты. Сапоги его скрипели крайне внушительно, когда он спускался с лестницы.

Оливер уснул вскоре после его ухода, а когда проснулся, было уже около двенадцати часов. Старая леди ласково пожелала ему спокойной ночи и передала его на попечение только что вошедшей толстой старушке, которая принесла мешочек с молитвенником и большой ночной чепец. Последний она надела на голову, а первый положила на стол и, объявив Оливеру, что она пришла дежурить подле него ночью, придвинула кресло к самому камину и тотчас же погрузилась в сон, прерываемый кивками головы вперед, легкими всхрапываниями и мычанием. Но это, по-видимому, нисколько не мешало ей, и она, потерев свой нос, снова засыпала.

Томительно тянулась эта ночь. Оливер лежал с открытыми глазами, считая на потолке маленькие светлые кружочки, отражаемые горевшим ночником, или следя усталыми глазами за изгибами линий на рисунке обоев. Было что-то торжественное в полумраке и тишине комнаты, и торжественность эта навела мальчика на мысль, что здесь носилось веяние смерти, что она царила здесь в течение многих дней и ночей, что, быть может, страшный, наводящий ужас на душу ее призрак еще витает здесь в сумраке ночи. Мальчик повернулся лицом в подушку и стал с жаром молиться Богу.

Мало-помалу он заснул глубоким сном, целителем всех страданий, тихим и мирным сном, при виде которого бывает жаль разбудить спящего. Кто, будь это даже непробудный сон смерти, пожелал бы вернуться из него к тревогам и волнениям жизни, к заботам настоящего, к страху о будущем и, что хуже всего, к сожалениям о прошедшем?

Был уже совсем ясный день, когда Оливер открыл глаза. Он чувствовал себя веселым и счастливым. Опасный кризис миновал, и он снова вернулся к жизни.

Дня через три он уже сидел в кресле, окруженный подушками, но был еще так слаб, что не мог ходить, а потому миссис Бэдуин на руках снесла его вниз в свою комнату, которую она занимала как экономка. Усадив Оливера в кресло у камина, добрая старушка села подле него и, растроганная тем, что ему лучше, заплакала.

– Не обращай на меня внимания, мой голубчик! – сказала старушка. – Это хорошие слезы. Вот видишь, все уже прошло, и я снова хорошо себя чувствую.

– Вы очень, очень добры ко мне, ма'ам, – сказал Оливер.

– Что за пустяки, мой голубчик! – сказала старая леди. – Твой бульон до сих пор еще не подан, а тебе пора кушать. Доктор разрешил мистеру Броунлоу навестить тебя сегодня утром, и мы должны хорошо выглядеть; чем лучше будет у нас вид, тем это приятнее ему будет.

Старая леди тотчас же засуетилась и, взяв небольшую кастрюлечку, в какой обычно готовят соус, налила туда бульону и поставила его греть. Бульон оказался очень крепким, и Оливер подумал, что если его разбавить таким количеством воды, которого хватило бы на триста пятьдесят нищих, то и тогда он еще был бы достаточно крепким.

– Ты, вероятно, очень любишь картины? – спросила старая леди, заметив, что Оливер не спускает глаз с портрета, висевшего на стене как раз напротив его стула.

– Не знаю, как сказать, ма'ам, – ответил Оливер, продолжая смотреть на портрет, – я почти не видел картин. Какое красивое лицо у этой леди!

– Ах! – сказала старая леди. – Живописцы часто рисуют молодых леди гораздо красивее, чем они есть на самом деле; не делай они этого, дитя, у них было бы мало работы. Выдумай человек такую машину, которая давала бы верный снимок, он никогда не имел бы успеха; это было бы слишком добросовестно. Слишком! – сказала старая леди и расхохоталась от всей души, довольная своей остротой.

– А здесь… верный снимок, ма'ам? – спросил Оливер.

– Да, – ответила старая леди, пробуя, разогрелся ли бульон. – Это портрет.

– Чей, ма'ам? – спросил Оливер.

– Почем же я знаю, голубчик! – ответила старая леди. – Надеюсь, он не похож ни на кого из твоих знакомых? Он действует на твое воображение, мой милый.

– Он такой красивый, – ответил Оливер.

– Что с тобой? Неужели он пугает тебя? – сказала старая леди, замечая к удивлению своему, что мальчик с каким-то испугом смотрит на портрет.

– О нет, нет! – поспешно ответил Оливер. – Но у нее такие печальные глаза, и они все время пристально смотрят туда, где я сижу. У меня так сильно бьется сердце! – продолжал Оливер едва слышным голосом. – Она точно живая, точно хочет говорить со мной, но не может.

– Спаси нас Господи! – воскликнула старая леди. – Не говори так, дитя мое! Ты болен, и поэтому у тебя расстроены нервы. Дай я передвину твое кресло на другое место, чтобы ты не видел портрета. Вот, – продолжала старая леди, приведя в исполнение свои слова, – теперь ты не будешь его видеть.

Портрет, однако, ясно стоял перед глазами Оливера, несмотря на то что его передвинули, но он больше не хотел огорчать добрую старую леди и весело улыбнулся ей, когда она взглянула на него. Миссис Бэдуин, довольная тем, что он успокоился, посолила бульон, положила туда несколько сухариков и подала ему с важным и торжественным видом. Оливер скоро покончил с ним. Не успел он проглотить последнюю ложку, как кто-то тихо постучался в дверь.

– Войдите, – сказала старая леди, и в комнату вошел мистер Броунлоу.

Старый джентльмен зашел очень быстро, как и следовало ожидать, но не успел он надвинуть свои очки на лоб и заложить назад руки под полы своего халата, чтобы ближе рассмотреть Оливера, как все его лицо передернулось. Оливер показался ему таким слабым и исхудалым после болезни! Сделав усилие привстать, чтобы оказать почтение своему благодетелю, он снова упал на кресло. Надо, однако, сказать правду и объяснить, в чем дело. У мистера Броунлоу сердце было до того обширное, что его могло хватить на шесть обыкновенных старых джентльменов, а потому глаза его наполнились слезами под влиянием какого-то гидравлического процесса, который мы, не имея достаточного философского развития, не можем вам объяснить.

– Бедный мальчик, бедный мальчик! – сказал мистер Броунлоу, стараясь откашляться. – Я что-то охрип сегодня утром, миссис Бэдуин! Вероятно, простудился.

– Надеюсь, что нет, сэр! – ответила миссис Бэдуин. – У вас все хорошо просушено, сэр!

– Не знаю, Бэдуин, не знаю, – сказал мистер Броунлоу. – Не подали ли мне вчера сырую салфетку за обедом? Но это пустяки. Как ты себя чувствуешь, голубчик?

– Я очень счастлив, сэр, – ответил Оливер. – Очень благодарен, сэр, за вашу доброту ко мне.

– Добрый мальчик, – сказал мистер Броунлоу. – Вы давали ему кушать, Бэдуин? Несколько глотков вина, например?

– Он только что получил тарелку прекрасного крепкого бульона, сэр, – ответила миссис Бэдуин, делая ударение на последнем слове, как бы желая показать, что бульон – вещь ни с чем не сравнимая.

– Ну! – воскликнул мистер Броунлоу. – Две рюмочки портвейна оказали бы ему несравненно большую пользу. Как ты думаешь об этом, Том Уайт?

– Меня зовут Оливер, – ответил мальчик, с удивлением поднимая глаза на мистера Броунлоу.

– Оливер! – удивился мистер Броунлоу. – А дальше? Оливер Уайт?

– Нет, сэр, Твист, Оливер Твист.

– Странное имя! Почему же ты сказал судье, что тебя зовут Уайтом?

– Я никогда не говорил ему этого, сэр, – с удивлением ответил Оливер.

Это будто бы отзывалось фальшью, и старый джентльмен даже строго взглянул на Оливера. Но нет, сомневаться в нем было невозможно; тонкие, обострившиеся от болезни черты Оливера дышали полной искренностью.

– Недоразумение какое-то, – сказал мистер Броунлоу, который, несмотря на то что не существовало больше никаких причин, чтобы всматриваться в лицо Оливера, не мог оторвать от него взгляда, так как его снова поразило сходство мальчика с каким-то знакомым ему лицом.

– Надеюсь, вы не сердитесь на меня, сэр? – сказал Оливер, с мольбой поднимая глаза.

– Нет-нет! – ответил старый джентльмен. – Но… Что же это такое?.. Смотри же, Бэдуин!

И он указал на портрет, висевший над головой Оливера, а затем на лицо мальчика. Живая копия портрета! Те же глаза, форма головы, рот, каждая черта… Даже выражение лица в эту минуту было одинаковое; самые тонкие линии были воспроизведены с поразительной точностью!

Оливер не понял причины этого восклицания, но оно так взволновало его, что он потерял сознание от слабости. Обстоятельство это заставляет нас удалиться из комнаты, а потому мы воспользуемся этим, чтобы вернуться к двум юным питомцам веселого старого джентльмена и рассказать, что с ними случилось.

Когда Доджер и несравненный друг его мистер Бетс присоединились к погоне, следовавшей по пятам Оливера, виновного в том, что оба незаконным путем присвоили собственность мистера Броунлоу, они действовали в этом случае лишь на основании весьма похвального чувства самосохранения. Уважение к свободе и неприкосновенности личности составляет главное качество истого англичанина, а с тем вместе и его гордость, а потому я вынужден обратить внимание читателя, что такой поступок со стороны мальчиков должен поднять их во мнении всех патриотов, так как служит самым верным доказательством стремления к самозащите и безопасности, что укрепляет и подтверждает закон, лежащий, по мнению всех глубоко и здравомыслящих философов, в основе всех главных проявлений Природы. Те же философы решили, что эта добрая леди действует лишь на основании некоторых правил и теорий и, восторгаясь ее мудростью и сметливостью, упустили из виду, что живые существа должны быть наделены сердцем, великодушными побуждениями и чувствами. Но качества такого рода недостойны, по их мнению, почтенной леди, которая должна стоять неизмеримо выше всех слабостей своего пола.

Имей я намерение еще дальше продолжать свои доказательства истинно философского характера поведения этих молодых джентльменов, то привел бы здесь и тот факт, что они тотчас же оставили всякое преследование, как только им удалось привлечь всеобщее внимание к Оливеру, после чего, избрав наикратчайший путь, немедленно пустились домой. Я не хочу этим сказать, будто прославленные и ученые мудрецы имеют обыкновение сокращать путь ко всем своим великим умозаключениям. Напротив, они увеличивают расстояние до них всевозможными изворотами и спорами, подобно тому, как пьяные люди делают это под давлением непроизвольного течения мыслей. Я хочу сказать, причем самым определенным образом, что многие философы, желая провести свои теории, стараются доказать свою мудрость и предусмотрительность, принимая заранее меры против всевозможных случайностей, которые могли бы нанести им вред. Чтобы достигнуть великого блага, приходится прибегнуть и к небольшому злу, а следовательно, и к таким средствам, одни лишь результаты которых в состоянии оправдать ваш поступок. Мера добра, или мера зла, или различие между тем и другим должны быть всецело предоставлены усмотрению философов и их ясному и беспристрастному взгляду на свое собственное благополучие.

Только пробежав целый лабиринт узких улиц и дворов, мальчики решились отдохнуть, скрывшись в низком и темном проходе. Постояв молча столько, сколько нужно было, чтобы перенести дыхание, мистер Бетс издал вдруг крик восхищения и необыкновенного удовольствия и, разразившись затем громким взрывом хохота, повалился на порог двери, катаясь на нем в припадке невыразимого восторга.

– В чем дело? – спросил Доджер.

– Ха-ха-ха! – орал Чарли Бетс.

– Не кричи так, – сказал Доджер, осторожно оглядываясь вокруг. – Хочешь, чтобы тебя схватили, болван?

– Не могу удержаться, – ответил Чарли, – не могу! Как только вспомню, как он удирал во все лопатки… Тут обежит угол, там наткнется на тумбу и отскочит от нее, точно сам железный, а платок-то у меня в кармане, а я-то кричу во все горло: «Держи вора!» Ох!

Живое воображение Бетса в самых ярких красках представило ему недавно разыгравшуюся сцену, и когда он дошел до этого восклицания, то снова повалился на пол и захохотал громче прежнего.

– Что-то скажет Феджин? – спросил Доджер, пользуясь промежутком наступившего успокоения со стороны своего друга.

– А что, в самом деле? – повторил Чарли Бетс.

– Да… Что? – сказал Доджер.

– Что же ему, собственно, говорить? – спросил Чарли, сразу прервав свой приступ веселости, потому что тон Доджера был весьма многозначителен. – Что же он может сказать?

Мистер Доукинс свистел минуты две, затем снял шляпу, почесал голову и трижды кивнул головой.

– Что ты думаешь? – сказал Чарли.

– Тур-люр, лу-лу, – запел Доджер, и лицо его приняло насмешливое выражение.

Это до некоторой степени объясняло дело, но не удовлетворило мистера Бетса, и он снова спросил:

– Да что ты думаешь, наконец?

Доджер не ответил. Он снова надел шляпу набекрень, подобрал полы своего длинного сюртука под мышки, засунул язык за щеку, полдюжины раз весьма выразительно щелкнул пальцем по переносице, затем повернулся на каблуках и скрылся во дворе. Мистер Бетс в страшном недоумении поспешил за ним.

Шум шагов по скрипучей лестнице спустя несколько минут после вышеприведенного разговора вывел из задумчивости веселого старого джентльмена, который сидел у камина, держа в левой руке хлеб и колбасу, а в правой нож; тут же на треножнике перед ним стояла кастрюля. Злобная улыбка скользнула по его бледному лицу, когда он, повернувшись в сторону дверей, взглянул туда исподлобья и стал прислушиваться.

– Что это значит? – пробормотал он, изменяясь в лице. – Только двое? Где же третий? Не могли же они попасть впросак!

Шаги приближались и наконец послышались на площадке. Дверь медленно открылась, и в комнату вошел Доджер, а непосредственно за ним Чарли Бетс.

Глава 13. Читатель знакомится с новыми лицами, с которыми связаны весьма интересные подробности, касающиеся этого повествования

– Где Оливер? – крикнул еврей, грозно выступая вперед. – Где мальчик?

Молодые воры взглянули на своего учителя, как бы встревоженные, с чего это он сердится, и в то же время в замешательстве переглянулись друг с другом.

– Что случилось с мальчиком? – продолжал еврей, хватая Доджера за шиворот и разражаясь целым потоком ругательств. – Говори, или я задушу тебя!

Мистер Феджин говорил, по-видимому, серьезно, с твердым намерением исполнить угрозу, а потому Чарли Бетс, считавший до сих пор благоразумным держаться от него на почтительном расстоянии, подумал, что не будет ничего удивительного, если затем наступит его очередь. Упав на колени, он поднял громкий протяжный рев, напоминавший нечто среднее между ревом быка и морского рупора.

– Будешь ли ты говорить? – снова заорал еврей и принялся трясти Доджера с такой силой за шиворот, что только каким-то чудом не оторвал весь воротник.

– Попался, вот и все! – сказал Доджер. – Да пустите меня наконец, чего вы?

С этими словами он рванулся в сторону и ловким движением выскользнул из сюртука, оставив его в руках еврея. Затем он схватил большую вилку и сделал вид, что хочет пырнуть ею веселого старичка; сделай он это, и веселость старого джентльмена наверняка улетучилась бы так, что ее было бы мудрено вернуть назад.

Еврей в свою очередь отскочил в сторону с такой быстротой, какую трудно было предположить у человека его лет и такого хилого. Схватив кувшин, он хотел бросить его в голову своего противника, когда протяжный вой Чарли Бетса отвлек его внимание, и он, повернувшись к огорченному юному джентльмену, запустил кувшин ему в голову.

– Эй вы! Какого черта вы тут беснуетесь? – крикнул кто-то густым басом. – Кто из вас осмелился швырнуть в меня эту штуку? Счастье ваше, что в меня попало только пиво, а не кувшин. Задал бы я вам! Впрочем, что тут спрашивать? Кому же другому бросать, как не проклятому богатому грабителю, старому жиду… Он всякое питье бросит, кроме воды, только бы насолить водопроводной компании. Что тут случилось, Феджин? Черт меня возьми, если не весь мой шарф залило пивом! Ну ты, поди сюда, мерзкая ты гадина! Чего стоишь там! Стыдишься своего хозяина? Ну же, скорей!

Человек, прохрипевший эти слова, был крепкого сложения, лет около тридцати пяти, в черном бархатном сюртуке, поношенных драповых брюках, башмаках со шнурками и бумажных чулках, обтягивавших пару крепких ног с толстыми икрами, как бы нарочно созданных для того, чтобы носить кандалы. На голове у него красовалась коричневая шляпа, а на шее грязный платок, порванными концами которого он вытирал себе лицо. Лицо у него было широкое, грубое, глаза мрачные; под одним из них находились разноцветные признаки недавно нанесенного ему удара.

– Войдешь ли ты, наконец? – крикнул этот разбойник с большой дороги.

Белая мохнатая собака с исцарапанной в двадцати местах мордой крадучись вошла в комнату.

– Ты чего это не входил раньше? – спросил ее хозяин. – Что ты, загордился, что ли, и не хочешь водить компанию со мной? Ложись!

Приказание это сопровождалось пинком, отшвырнувшим животное на другой конец комнаты. Но собака, по-видимому, привыкла к этому; спокойно, не издав ни единого звука, она свернулась клубком в углу и, моргая раз двадцать в минуту своими злыми глазами, словно бы занялась обзором всего помещения.

– Да что это с тобой приключилось? Детей обижать вздумал, скаред ты этакий, скряга, ненасытная утроба! – сказал вновь пришедший, принимая самую непринужденную позу. – Удивляюсь, право, что они до сих пор еще тебя не убили. Будь я на их месте, давно сделал бы это. Будь я твоим учеником, давно уже сделал бы так и… Нет, мне не удалось бы тебя продать, потому что куда, собственно, ты годишься? Разве что на то, чтобы закупорить тебя в стеклянную бутылку и показывать как редкую образину? Да вот беда, бутылок подходящих не выдувают.

– Тише, тише, мистер Сайкс! – сказал еврей, дрожа всем телом. – Не говори так громко!

– Только без мистеров, пожалуйста, – ответил Сайкс. – Наверняка замышляешь какую-нибудь пакость, когда говоришь так. Ты знаешь мое имя, ну и зови меня им! Я не отрекусь от него, когда наступит время.

– Хорошо, хорошо, Билль Сайкс, – сказал еврей с притворным унижением. – Ты, кажется, в худом настроении сегодня, Билль.

– Быть может, – ответил Сайкс, – и, насколько мне кажется, ты тоже не особенно бываешь в духе, когда забавляешься тем, что швыряешься горшками или когда прибегаешь к доносам и…

– С ума ты сошел! – сказал еврей, хватая Сайкса за рукав и указывая ему на мальчиков.

В ответ на это мистер Сайкс завязал воображаемый узел под левым ухом и склонил голову на правое плечо; немой знак, превосходно, по-видимому, понятый евреем. Затем на особенном жаргоне, которым был вообще испещрен весь их разговор, и который был бы совершенно непонятен читателю, попросил дать ему стакан водки.

– Не вздумай только положить туда отравы, – сказал мистер Сайкс, кладя шляпу на стол.

Он сказал это в виде шутки, но если бы только он видел зловещую улыбку, пробежавшую по бесцветным губам еврея, когда тот подходил к шкафу, то подумал бы, что ему следует остерегаться, если бы еврей вздумал усовершенствовать продукт водочного завода.

Проглотив два-три стакана водки, мистер Сайкс сделал честь юным джентльменам и заметил их присутствие. Любезность эта повела к разговору, главным предметом которого было поведение Оливера и причина его ареста, причем Доджер делал разные сокращения и изменения в своем отчете о происшествии, которые казались ему необходимыми при настоящих обстоятельствах.

– Боюсь, – сказал еврей, – чтобы он не сказал чего-нибудь, что могло бы нам повредить.

– Весьма возможно, – ответил Сайкс с лукавой усмешкой. – Все и вся узнают теперь о тебе, Феджин!

– Я боюсь, видишь ли, – продолжал еврей, как бы не замечая, что его прервали, и пристально смотря на Сайкса, – что не нам одним придется плясать, а еще многим, кроме нас, и тебе, голубчик мой, несравненно больше, чем мне.

Сайкс вздрогнул и быстро обернулся к еврею, но у старого джентльмена плечи были подняты до самых ушей, а глаза устремлены в противоположную сторону.

Наступила долгая пауза. Каждый член почтенного общества, по-видимому, углубился в свои собственные размышления, не исключая и собаки, которая с выражением некоторого довольства облизывала губы, вероятно, размышляя о том, как она вцепится в ноги первого встречного джентльмена или леди, когда выйдет на улицу.

– Надо найти кого-нибудь, кто мог бы навести справки в полиции, – сказал мистер Сайкс более тихим голосом, чем говорил до сих пор.

Еврей кивнул в знак согласия.

– Если он арестован и не проболтался, то нам бояться нечего, – сказал Сайкс, – а вот когда его выпустят, тогда следует позаботиться о нем. Надо, чтобы кто-нибудь разузнал обо всем.

Еврей снова кивнул головой.

Необходимость такого плана действий была очевидна, но к его исполнению представлялось весьма серьезное препятствие. Дело в том, что Доджер, и Чарли Бетс, и Феджин, и мистер Вильям Сайкс – все, одним словом, питали жестокую и закоренелую антипатию к какому бы то ни было и под каким бы то ни было предлогом соприкосновению с полицией.

Как долго сидели бы они таким образом и смотрели друг на друга, находясь в крайне неприятном состоянии нерешительности, трудно угадать. На этот раз, однако, отгадывать оказалось ненужным. В комнату совершенно неожиданно вошли обе молодые леди, которые приходили раньше, при Оливере. Появление их дало новый толчок разговору.

– Самое подходящее дело! – воскликнул еврей, – Бет пойдет. Да, милая, пойдешь?

– Куда? – осведомилась молодая леди.

– Всего лишь в участок, милая! – ласково сказал еврей.

Считаем своей обязанностью заявить, что молодая леди не сразу и не наотрез объявила, что не желает идти туда; она лишь серьезно и энергично ответила, что готова хоть к черту в зубы, только бы не в участок. Такая вежливая и деликатная уклончивость от ответа указывала на то, что молодая леди наделена добрым характером, который не позволял ей огорчать своих товарищей прямым и резким отказом.

Лицо еврея вытянулось. Он отвернулся от этой леди, которая была ярко, но не особо пышно одета в красное платье, зеленые башмаки и желтые папильотки, и обратился ко второй.

– Нанси, моя милая, – сказал еврей заискивающим тоном, – что ты скажешь?

– Что я этого не желаю вовсе, а потому лучше не приставай, Феджин! – ответила Нанси.

– Это что еще такое? – сказал мистер Сайкс, свирепо посматривая на нее.

– То, что я говорю, Билль! – ответила леди.

– Почему? Ты вполне годишься для этого, – сказал мистер Сайкс, – никто здесь тебя не знает.

– Да я и не хочу, чтобы знали, – ответила Нанси по-прежнему хладнокровно, – потому-то и отказываюсь идти, Билль.

– Она пойдет, Феджин, – сказал Сайкс.

– Нет, она не пойдет, Феджин, – сказала Нанси.

– Да, Феджин, пойдет, – сказал Сайкс.

И мистер Сайкс был прав. Угрозами, обещаниями, подарками им все-таки в конце концов удалось уговорить леди взять на себя предлагаемое ей поручение. У нее действительно не было таких причин отказываться, как у ее милой приятельницы; она лишь недавно поселилась по соседству с Филд-лейн, переехав туда из Ратклифа, отдаленной аристократической части города, а потому меньше рисковала встретиться со своими многочисленными знакомыми.

Подвязав чистый белый передник поверх платья и спрятав папильотки под соломенную шляпу – обе эти принадлежности костюма извлечены были из неисчерпаемых источников еврея, мисс Нанси приготовилась к своему выходу.

– Погоди минутку, милая, – сказал еврей, вынимая небольшую корзиночку с крышкой, – возьми ее в руку. Это придаст тебе более степенный вид, моя милая.

– А в другую руку дай ей ключ от дверей, Феджин, – сказал Сайкс, – тогда она будет еще степеннее.

– Да, да, моя милая, – сказал еврей, вешая ключ от дверей на указанный палец правой руки молодой леди. – Так, очень хорошо! Очень хорошо, моя милая! – произнес он, потирая руки.

– О мой братец! Мой бедный, дорогой, милый невинный братец! – воскликнула Нанси, заливаясь слезами и в отчаянии размахивая корзинкой и дверным ключом. – Что сталось с ним? Куда они увели его? О, сжальтесь надо мной и скажите мне, что сделали с моим дорогим мальчиком, джентльмены? Скажите, джентльмены, ради Бога, джентльмены!

Слова эти мисс Нанси произнесла поразительно жалобным, душераздирающим голосом к невыразимому восторгу своих слушателей, затем остановилась, подмигнула всему обществу, улыбнулась, кивнула и скрылась.

– Ах, что за ловкая девушка, мои голубчики! – сказал еврей, оглядывая своих друзей и серьезно покачивая головой, как бы стараясь дать им понять, чтобы они всегда следовали такому блестящему примеру, который только что видели перед своими глазами.

– Она делает честь своему полу, – сказал мистер Сайкс, наполняя стакан и ударяя по столу громадным кулаком. – Выпьем за ее здоровье и пожелаем, чтобы все женщины походили на нее!

Пока произносились этот пожелания и расточались похвалы в адрес Нанси, последняя спешила к известной нам полицейской конторе; шла она по улице, несмотря на врожденную робость свою, совершенно одна и без всякой защиты, и тем не менее благополучно прибыла на место.

Войдя в участок с заднего хода, она тихонько постучала ключом в одну из камер и прислушалась. Ни единого звука не раздалось внутри. Она кашлянула и снова прислушалась. Ответа не последовало, тогда она заговорила сама.

– Нолли, мой милый! – шептала Нанси ласковым голосом. – Нолли!

Внутри никого не было, кроме несчастного босоногого арестанта, заключенного за то, что играл на флейте; преступление его против общественного спокойствия было вполне доказано, а потому мистер Фенг приговорил его к одному месяцу заключения в исправительном доме, сделав ему при этом весьма забавное замечание, что с такими прекрасными легкими, как у него, ему несравненно целесообразнее упражнять их на мельнице, а не на музыкальном инструменте. Преступник ничего ему на это не ответил, он думал только о потере своей флейты, конфискованной в пользу государства.

Нанси перешла к другой камере и постучалась.

– Кто там? – спросил слабый голос.

– Нет ли здесь маленького мальчика? – прорыдала Нанси.

– Нет! – ответил голос. – Сохрани нас Боже!

Здесь содержался бродяга шестидесяти пяти лет, который был заключен за то, что не играл на флейте или, говоря другими словами, за то, что просил милостыню на улицах и не добывал себе трудом средства к существованию. В следующей камере сидел человек, который попал в тюрьму за то, что продавал кастрюли без патента, то есть зарабатывал кое-что для своего существования, не прибегая к конторе для продажи гербовых марок.

Так как никто из этих преступников не ответил на имя Оливера и ничего не знал о нем, то Нанси прямо направилась к толстому полицейскому в полосатом жилете и со слезами и самыми жалобными причитаниями, эффект которых увеличивался быстрыми и красноречивыми размахиваниями корзиной и дверным ключом, умоляла сказать ей, где ее дорогой братец.

– У меня его нет здесь, моя милая! – сказал старик.

– Где же он? – зарыдала Нанси с самым отчаянным видом.

– Его увез с собой старый джентльмен! – ответил полицейский.

– Какой джентльмен? О Боже милостивый! Какой джентльмен? – воскликнула Нанси.

В ответ на это старик рассказал глубоко огорченной сестре, что Оливер заболел в конторе, что его оправдали, так как явился свидетель, показавший, что кражу совершил не Оливер, а какой-то другой мальчик, и что обвинитель увез его в свой собственный дом в совершенно бесчувственном состоянии. Куда, собственно, его увезли, он не может сказать, но помнит, что кучеру отдано было приказание ехать куда-то в район Пентонвиля.

Неизвестность и сомнение привели бедную молодую леди в такое состояние, что она, спотыкаясь на каждом шагу, еле дотащилась до ворот, но не успела отойти от них и нескольких шагов, как пустилась бежать изо всех сил, придерживаясь на этот раз совсем другой, более запутанной дороги, пока не добралась до жилища еврея.

Мистер Билль Сайкс, выслушав отчет Нанси о совершенной ей экспедиции, кликнул свою белую собаку и, надев шляпу, поспешно вышел, не простившись даже ни с кем из собравшегося там общества.

– Непременно следует узнать, где он, мои дорогие! Непременно надо его найти! – сказал еврей в страшном возбуждении. – Чарли, ничего не делай, пока не выследишь его и не принесешь мне какого-нибудь известия о нем. Нанси, моя милая, мне нужно найти его. Я доверяю тебе, моя милая. Тебе и нашему Чарли. Погоди, погоди! – прибавил он, дрожащей рукой открывая запертый на замок комод. – Вот деньги, мои дорогие! Я закрою это помещение сегодня. Вы знаете, где меня найти! Не оставайтесь здесь ни единой минуты. Ни единой минуты, мои дорогие!

С этими словами он вытолкал всех из комнаты и, тщательно заперев два раза на замок дверь и задвинув ее на засов, вытащил из потайного места ящик, который совершенно случайно показал Оливеру. Он поспешно вытащил оттуда все часы и драгоценности и принялся прятать их за подкладку своей одежды.

Короткий удар в дверь заставил его вздрогнуть и оставить свое занятие.

– Кто там? – крикнул он дрожащим голосом.

– Я, – ответил Доджер через замочную скважину.

– Что там еще? – с нетерпением крикнул еврей.

– Нанси спрашивает, привести ли его в другое место?

– Да, – ответил еврей, – как только она поймает его. Найти его, найти во что бы то ни стало, вот и все! Я знаю, что сделаю потом, бояться нечего.

Мальчик ответил, что понял, и пустился с лестницы догонять своих товарищей.

– Значит, он пока не проболтался, – сказал еврей, продолжая прятать вещи. – Если только он проболтается своим новым друзьям, мы сумеем заткнуть ему глотку.

Глава 14. Дальнейшие подробности пребывания Оливера у мистера Броунлоу. Замечательное предсказание мистера Гримвига относительно того, чем кончится поручение, данное Оливеру

Оливер скоро пришел в себя после обморока, случившегося с ним после неожиданного восклицания мистера Броунлоу. Старый джентльмен и миссис Бэдуин решили между собой тщательно избегать в разговоре малейших намеков на портрет, не говорить также ни о жизни Оливера, ни о его будущем, а только о том, что может развлечь, но отнюдь не взволновать. Он был слишком слаб, чтобы встать к завтраку, но когда на следующий день сошел вниз в комнату экономки, то прежде всего взглянул на стену в надежде снова увидеть лицо прекрасной леди. Надежда его не исполнилась: портрет куда-то убрали.

– Ага! – сказала экономка, заметив взгляд Оливера. – Его унесли, как видишь.

– Я это вижу, ма'ам, – ответил Оливер. – Зачем же его унесли?

– Его повесили внизу, дитя мое. Мистер Броунлоу сказал, что портрет почему-то очень волнует тебя, а это может помешать твоему выздоровлению.

– О нет, нисколько! Он совсем не волнует меня, ма'ам, – сказал Оливер. – Мне нравилось смотреть на него. Я так полюбил его.

– Хорошо, хорошо! – сказала старая леди, стараясь успокоить мальчика. – Поправляйся скорей, мой голубчик, и тогда его опять повесят здесь. Да! Обещаю тебе это! А теперь поговорим о чем-нибудь другом.

Вот и все, что мог узнать Оливер относительно портрета. Старая леди была так добра к нему во время болезни, что он решил не расспрашивать ее больше; он очень внимательно выслушал все, что она ему рассказывала о своей милой и красивой дочери, которая вышла замуж за милого и красивого человека и живет теперь в деревне, а также о сыне, который служит клерком у одного купца в Вест-Индии, о том, какой он добрый молодой человек и четыре раза в год обязательно посылает ей письма, и глаза ее наполнялись слезами, когда она говорила о нем. Пока старая леди распространялась о превосходных качествах своих детей и о заслугах своего доброго покойного мужа, который умер – бедная, чудная душа! – лет двадцать шесть тому назад, наступила уже пора пить чай. После чая она принялась учить Оливера какой-то карточной игре, которой он выучился очень скоро; она ему очень понравилась, и он долго с большим интересом играл, пока не наступил час, когда он должен выпить теплого вина с водой и ломтиком поджаренного хлеба и затем ложиться спать.

Счастливые это были дни, когда Оливер поправлялся после своей болезни. Все так спокойно, уютно, чисто, все так добры и ласковы, что после шума и бесчинств, среди которых он жил до сих пор, ему казалось, что он попал в рай. Как только он поправился настолько, что мог уже одеться, мистер Броунлоу заказал для него новый костюм, шапку и пару башмаков. Когда Оливеру сказали, что он может распорядиться своим старым платьем как хочет, он сейчас же отдал его прислуге, которая всегда была добра к нему, и попросил ее продать его старьевщику, а деньги оставить себе. Она исполнила все, что он ей сказал. Оливер смотрел в это время в окно и, когда увидел, что еврей ушел, сунув его одежду в мешок, то пришел в неописуемый восторг при мысли о том, что ее больше нет, и что он избежал таким образом опасности снова надеть ее когда-нибудь. Сказать по правде, это были сплошные лохмотья, потому что у Оливера до сих пор ни разу не было новой одежды.

В один прекрасный вечер, спустя неделю после истории с портретом, когда Оливер разговаривал с миссис Бэдуин, явилась служанка от мистера Броунлоу и передала, что он желает, если Оливер Твист чувствует себя хорошо, чтобы он пришел к нему в кабинет, так как ему нужно с ним кое о чем поговорить.

– Спаси нас, Господи, и помилуй! Вымой скорей ручки, дитя мое, и дай я тебе причешу головку, – сказала миссис Бэдуин. – Знай мы, что он позовет тебя, мы надели бы чистый воротник и стали бы такими красивенькими, как новенький шестипенсовик.

Оливер исполнил все, что сказала ему старая леди, которая страшно горевала о том, что теперь ей уже не успеть выгладить маленькую оборочку на воротничке его рубашки. Несмотря, однако, на все это, мальчик выглядел таким нежным и хорошеньким, что она не выдержала и, оглядев его внимательно с головы до ног, сказала, что никак не думала, чтобы он за такое короткое время мог так измениться к лучшему.

Успокоенный этим отзывом, Оливер направился к кабинету и постучал в дверь. После приглашения мистера Броунлоу войти он очутился в небольшой комнате, наполненной книгами, с окном, выходившим в красивый садик. У окна стоял стол, а за ним сидел мистер Броунлоу и читал. Увидев Оливера, он отодвинул от себя книгу и сказал ему, чтоб он подошел ближе и сел. Оливер присел, удивляясь про себя, неужели люди могут прочитать столько книг, которые, конечно, написаны для того, чтобы люди сделались более умными.

– Здесь много хороших книг, не правда ли, мой мальчик? – спросил мистер Броунлоу, заметив взгляд Оливера, брошенный на полки, которые шли от пола и до самого потолка.

– Очень много, – ответил Оливер, – я никогда еще не видел столько.

– Ты прочтешь их все, если будешь хорошо учиться, – ласково сказал старый джентльмен. – Это тебе больше понравится, потому что корешки и переплет в книгах далеко не лучшая их часть.

– Я думаю, сэр, они очень тяжелые, – сказал Оливер, указывая на несколько больших томов с золотыми переплетами.

– Не всегда, – ответил старый джентльмен, гладя мальчика по голове и улыбаясь ему. – Бывают меньше этих и гораздо тяжелее. Желал бы ты вырасти, сделаться ученым и писать книги?

– Я думаю, сэр, что мне интереснее было бы читать их, – ответил Оливер.

– Как! Ты не желал бы быть писателем? – воскликнул старый джентльмен.

Оливер задумался на минуту, а затем сказал, что, по его мнению, лучше всего быть продавцом книг. Старый джентльмен засмеялся от всего сердца и объявил ему, что он сказал очень хорошую вещь. Оливер обрадовался, хотя никак не мог решить, почему это хорошо.

– Ну ладно! – сказал старый джентльмен, перестав смеяться. – Не пугайся! Мы не сделаем из тебя писателя, ты и без этого можешь научиться какому-нибудь почтенному ремеслу, хотя бы, например, кирпичному.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Оливер.

У мальчика при этом был до того серьезный вид, что старый джентльмен невольно рассмеялся и сказал что-то насчет явлений инстинкта, но Оливер не понял и потому не обратил на это внимания.

– Ну-с, – сказал мистер Броунлоу, говоря ласково и в то же время очень серьезно, чего Оливер никогда не замечал раньше. – Прошу тебя, мой мальчик, как можно внимательнее выслушать то, что я тебе скажу. Я буду говорить с тобой прямо. Уверен, что ты так же хорошо поймешь меня, как и многие другие, которые гораздо старше тебя.

– О, не говорите мне, сэр, что вы хотите, чтобы я ушел от вас! – воскликнул Оливер, встревоженный серьезным тоном старого джентльмена. – Не выталкивайте меня за дверь, чтобы я опять шлялся без пристанища по улицам! Позвольте мне остаться здесь и быть вашим слугой. Не отсылайте меня в то ужасное место, где я был. Сжальтесь над несчастным мальчиком, сэр!

– Милое дитя мое, – сказал старый джентльмен, тронутый таким горячим порывом Оливера, – не бойся, я не отправлю тебя до тех пор, пока мы сам не подашь мне к этому повода.

– Никогда этого не будет, сэр, никогда!

– Надеюсь, что нет, – сказал старый джентльмен. – Не думаю, чтобы ты когда-либо подал мне этот повод. Мне столько раз приходилось разочаровываться в тех, кому я хотел сделать добро. Тем не менее я расположен верить тебе и не могу понять, почему все, касающееся тебя, так глубоко интересует меня. Люди, которых я так сильно любил, давно уже лежат в могиле, с ними я похоронил все счастье и все радости своей жизни, но из этого не следует, чтобы я похоронил также и свое сердце, и закрыл к нему доступ лучшим чувствам. Глубокое горе только укрепило его и сделало более чутким.

Старый джентльмен говорил тихо, как бы обращаясь к самому себе, а не к своему собеседнику. Когда после этого он смолк на несколько минут, Оливер, в свою очередь, тоже сидел и молчал.

– Довольно, однако, – сказал старый джентльмен более веселым тоном. – Я говорил все это только потому, что у тебя юное сердце. Теперь ты знаешь, сколько горя и страданий я вынес в своей жизни, и, следовательно, будешь стараться не огорчать меня больше. Ты говоришь, что ты сирота, что у тебя нет друзей в мире. Я наводил справки, и все они подтверждают твои слова. Расскажи мне все, что знаешь о себе – откуда ты пришел сюда, кто тебя воспитал, каким образом ты очутился в той компании, в обществе которой я нашел тебя. Говори всю правду, и пока я жив, ты никогда не будешь одиноким.

Рыдания душили Оливера, и он в течение нескольких минут не мог выговорить ни единого слова. Не успел он затем приступить к рассказу о том, как его отдали на ферму и мистер Бембль взял его оттуда и отвел в дом призрения, как у парадной двери кто-то нетерпеливо дернул звонок два раза, и вслед за этим в комнату вошла служанка, доложив о приходе мистера Гримвига.

– Он идет сюда? – спросил мистер Броунлоу.

– Да, сэр, – ответила служанка. – Он спросил, есть ли мягкие булочки в доме, и когда узнал от меня, что есть, то сказал, что идет пить чай.

Мистер Броунлоу улыбнулся и, обернувшись к Оливеру, сказал ему, что мистер Гримвиг его старый приятель, что у него несколько резкая, грубая манера речи, но что это один из самых достойных людей, каких он когда-либо знавал.

– Мне идти вниз, сэр? – спросил Оливер.

– Нет, – ответил мистер Броунлоу, – напротив, я желаю, чтобы ты остался здесь.

В ту же минуту в комнату вошел, опираясь на толстую палку, старый джентльмен, хромавший на одну ногу. На нем был синий сюртук, полосатый жилет, нанковые[5] брюки и штиблеты, белая шляпа с широкими полями. Из-под жилета высовывалась узенькая оборка от рубахи, а под ней болталась довольно длинная стальная цепочка от часов, на конце которой ничего не висело, кроме ключа. Концы его белого шейного платка были связаны узлом величиной с апельсин; все лицо его то и дело передергивалось самыми разнообразными гримасами, для изображения которых не хватало бы ни слов, ни красок. Во время разговора он всегда склонял голову на один бок и смотрел в то же время как-то искоса, напоминая попугая. Так же точно держался он в ту минуту, когда входил в комнату. Вытянув далеко вперед руку, в которой он держал небольшой кусок апельсиновой корки, он воскликнул ворчливым недовольным тоном:

– Смотрите! Видите ли вы это? Не странно ли и не удивительно ли, что во всяком доме, куда я только вздумаю войти, я непременно нахожу на лестнице кусок этого любимого хирургами вещества? Апельсиновая корка виновата в том, что я хромаю, и причиной моей смерти тоже будет апельсиновая корка. Да, сэр! Я умру от апельсиновой корки… Готов съесть собственную свою голову, сэр, если это неправда.

Это было любимое выражение мистера Гримвига, которое он обычно употреблял, желая придать больше силы своим словам и выражениям. Самое удивительное здесь то, что даже в том случае, если бы научные опыты доказали возможность того факта, что джентльмену ничего не стоит съесть свою собственную голову, мистер Гримвиг не смог бы этого сделать, ибо голова его была так велика, не говоря уже о толстом слое пудры на ней, что ни единый человек не смог бы прикончить ее в один присест.

– Да, съел бы свою голову, сэр, – повторил мистер Гримвиг, стуча палкой по полу. – Э-э!.. Это что такое! – продолжал он, увидев Оливера и отступая на шаг или два.

– Это молодой Оливер Твист, о котором мы говорили, – сказал мистер Броунлоу.

Оливер поклонился.

– Не вздумаете ли вы утверждать, что это тот самый мальчик, у которого была горячка? – сказал мистер Гримвиг, отступая с некоторым испугом назад. – Погодите минутку! Не говорите! Да… – продолжал мистер Гримвиг, сделавший вдруг такое открытие, при котором страх горячки сразу отошел на задний план. – Это тот самый мальчик, у которого был апельсин? Если это не тот мальчик, сэр, у которого был апельсин и который бросил эту корку на лестницу, то я готов съесть свою голову, вот что!

– Нет-нет, у него не было апельсина, – сказал мистер Броунлоу, смеясь от души. – Полно вам! Снимите вашу шляпу и поговорите с моим юным другом.

– Я слишком строг на этот счет, сэр, – сказал раздражительный старый джентльмен, снимая свои перчатки. – На мостовой нашей улицы всегда бывают в большем или меньшем количестве апельсиновые корки, и я знаю наверняка, что их бросает мальчик хирурга. Одна молодая женщина поскользнулась вчера, наступив на апельсиновую корку, и упала прямо на мою садовую решетку; я видел, как она, встав на ноги, подняла руку по направлению проклятого красного фонаря с весьма выразительной пантомимой. «Не идите к нему, – крикнул я ей из окна. – Он убийца! Он волчья яма!» Вот что он. Если нет…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Легкая должность, приносящая доход без особых обязанностей.

Вернуться

2

Плут (англ).

Вернуться

3

Популярный трактир в одном из лондонских районов.

Вернуться

4

Герой английского кукольного театра, соответствует русскому Петрушке.

Вернуться

5

Нанка – сорт грубой хлопчатобумажной ткани из толстой пряжи.

Вернуться