Dark Colt
Бывший или чудеса Нового Года

Глава 1. Актер на роль мужа. Требуется срочно.

Правило номер один в жизни Веры Морозовой звучало просто и не обсуждалось: «никогда не показывать слабину».

Ни при каких обстоятельствах.

Особенно родственникам. Особенно под Новый год. Особенно той самой тёте Любе, которая два с половиной года назад на поминках по их браку с Артемом пророчески изрекла: «Я же говорила, он – ветреный. Талантливый, но ненадёжный. Ты, Верочка, останешься одна с разбитым сердцем… и ипотекой».

Тётя Люба была женщиной редкого, хищного склада. Она не повышала голос, не закатывала сцен, не лезла с объятиями. Она просто смотрела. Так, что человек начинал внутренне оправдываться, даже если ни в чём не был виноват.

И чаще всего, тётя Люба оставалась правой.

Ипотеку Вера, конечно, выплатила… еще полгода назад. А вот сердце… Ну, что сердце?! Оно было заштопано, перевязано бантиком из здравого смысла и помещено под надёжный замок. С табличкой сверху: «Не трогать. Опасно!»

И всё было прекрасно. Почти.

Пока в предпраздничной толчее супермаркета она не остановилась у холодильника с газировкой, сжимая корзину, где лежали: банка оливье «на одного», бутылка просекко, мандарины, свечи с запахом хвои… одним словом, полный набор женщины, которая всё контролирует и никого не ждёт.

Телефон в руке завибрировал.

На экране светилось мамино сообщение, от которого стыла кровь:

«Верунь, ты же не против? Мы все – я, папа, наша младшенькая Катюня с женихом и тётя Люба – встречаем Новый год у тебя на даче! Катя так хочет старую добрую семейную сказку, перед свадьбой, в том доме, где вы с Артемом так счастливо начинали! У тебя же там печка и ёлка во дворе! Мы уже всё спланировали! 28-го заселяемся!»

Вера открыла его, и почувствовала, как внутри что-то неприятно, знакомо сжалось. Не боль. Нет.

Предчувствие.

Вера прислонилась лбом к холодному стеклу холодильника.

– Ага… – прошептала она. – Вы распланировали.

Ей на секунду стало дурно.

Перед глазами встала дача.

Ее дом.

«Их» дом.

Та самая дача под Звенигородом, купленная в счастливый первый год брака, и так и не проданная после развода. Место, где каждый уголок шептал об Артеме. Его смех. Его шаги. Его вечные сборы в дорогу.

Где она не была эти два года, потому что даже воздух там болел…

И теперь туда приедет вся её семья. Увидит её одну. Увидит, что за всё это время, она так и не смогла никого подпустить. Тётя Люба будет жадно ловить каждый её одинокий взгляд. А мама… мама тихо вздыхать. Катя стараться её познакомить с кем-нибудь из гостей…

Позор!

Чистейшей воды новогодний позор.

Паническая мысль металась, как пойманная птица, пока не нашла выход. Дикий, безумный, блестящий.

Если нельзя избежать позора, его нужно возглавить.

С фейерверком!

Пальцы сами набрали запрос в поисковике: «Аренда спутника на праздники, элитное агентство».

Через сорок минут, сидя на кухне с крепким чаем, она изучала сайт агентства «Идеальный партнёр». Галерея улыбающихся, безупречных мужчин с анкетами: «Алексей, 35 лет, интересы: яхтинг, политология, знает наизусть всего Бродского»; «Марк, 32 года, винный эксперт, играет на саксофоне».

Слишком гладко. Слишком… ненастояще. Ей нужен был кто-то, кто не сломается под прицелом тёти Любы. Кто сможет сыграть влюбленного в неё мужчину так, чтобы все поверили.

И тогда она увидела его. Анкету «Михаил». Он не улыбался. Смотрел в камеру с лёгкой, не наигранной усталостью в глазах. В графе «профессия» стояло: актер театра и кино, каскадёр. В графе «специализация»: сложные проекты, долгосрочное вхождение в роль.

Цена за две недели была астрономической. Ровно её премия за удачно проведённый корпоратив.

Это был знак. Рисковый, безумный, новогодний знак.

Вера набрала номер. Голос на той стороне был бархатным и деловым:

– Агентство «Идеальный партнёр», вас слушает Эвелина.

– Мне нужен Михаил, – чётко сказала Вера, глядя в тёмное окно, в котором отражалось её собственное бледное лицо, – С двадцать восьмого декабря по десятое января. Полное погружение. Роль жениха. Выездная работа, загородный дом. Семья, праздники, постоянный контакт. Справится?

Эвелина не стала уточнять. Профессионалы не задают лишних вопросов.

– Михаил сейчас на съёмках в горах, но к двадцать восьмому будет свободен. Он наш лучший актёр. Он вживается в роль до мозга костей. Документы и договор вышлем на почту. Предоплата, в обязательном порядке, пятьдесят процентов.

Вера отправила деньги. Затем написала в семейный чат, стараясь, чтобы буквы не выдавали дрожи в пальцах:

«Мама, папа, это прекрасно! Я как раз хотела вас собрать. И, я буду не одна. У меня есть, кое-кто. Мы давно вместе. Просто не афишировали. Он поедет с нами. Хочу, чтобы вы его узнали».

В чате взорвался салют из смайликов, вопросительных и восклицательных знаков. Тётя Люба ответила одной фразой:

«Интересно. Очень интересно».

Вера выключила телефон. Дело было сделано. Она создала себе идеального новогоднего партнёра. Красивого, сложного, профессионального. Он будет держать её за руку, целовать в щёку под бой курантов, смотреть на неё влюблёнными глазами. Он спасёт её от жалости и намёков.

Она легла спать, убеждая себя, что это гениальный план. Безопасный и контролируемый ею. Поэтому засыпала с мыслью, что всё сделала правильно. Но где-то на самом дне души, там, куда она не заглядывала годами, шевельнулось тревожное, старое чувство: «а что, если идеальный актер, входя в роль, разбудит в ней то, что она так тщательно усыпила?»

И ещё одно.

Когда она в полусне представляла себе этого «Михаила», его лицо в анкете странным образом упрямо растворялось, проступали другие черты: знакомый, колючий взгляд, шрам на брови, который появился в их первую совместную поездку в горы, когда он яростно боролся с бабуином за свою камеру, и улыбка, которая когда-то заставляла её забывать обо всём на свете.

Лицо Артема.

– Чушь, – сурово прошептала она в темноту. – Он где-то в Амазонии или в Гималаях. Он не вернётся. Никогда!

На улице пошёл снег, большой, новогодний, и начал заваливать следы прошлого. Но некоторые следы, как знала Вера, отпечатываются не на земле, а на душе. И их не замести даже самым густым снегопадом.

Глава 2. Дед Мороз с сюрпризом

Двадцать восьмого декабря Вера проснулась раньше будильника. Каждый нерв в её теле звенел, как натянутая струна. Она пыталась заставить себя дышать ровно. Это было то самое тревожное пробуждение, когда тело уже знает больше, чем разум. Сердце билось неровно, в горле стоял ком, а в голове крутилась одна и та же мысль: «сегодня».

Она встала, накинула свитер, прошлась босиком по холодному полу и подошла к окну. Дача встречала её серым, плотным утром. Не радостным, не праздничным, а каким-то настороженным. Снег лежал ровно, нетронуто, будто ждал. Дом пах хвоей, корицей и старыми книгами, запахом её прошлой жизни, которую она сейчас, как безумный режиссёр, собиралась инсценировать для самых важных зрителей.

Вера выдохнула в стекло.

– Всё под контролем, – сказала она себе вслух. – Это просто спектакль.

Она действительно подготовилась идеально.

За одну ночь дом был превращён в «иллюзию жизни на двоих»: в ванной стояли две зубные щётки; на полке красовалась мужская косметика с нейтральным ароматом; в спальне висели две новые рубашки, купленные вчера, ещё с бирками; на тумбочке лежала зажигалка и книга, которую «Михаил» якобы читал.

Антураж был безупречен.

Её сердце – нет.

Первыми, как водится, примчались самые нетерпеливые и самые опасные: её младшая сестра Катя с женихом Сергеем и, конечно, тётя Люба, с лицом профессионального следователя и сумкой, полной домашних солений «на всякий случай».

– Верка, родная! – Катя, сияющая от предсвадебного счастья, влетела в дом, как торнадо, обвивая её хрустящим от пуховика объятием. – Где он? Где твой таинственный незнакомец? Мы умираем от любопытства!

– Он… в пути, – голос Веры прозвучал чуть выше, чем нужно. – У него была… работа. Приедет к ужину.

Катя заговорщически улыбнулась:

– Загадочный. Мне уже нравится.

Тётя Люба, снимая сапоги с тихой, хищной грацией, обвела взглядом прихожую. Её взгляд задержался на паре мужских уггов у двери (новых, купленных для антуража).

– А, вот и следы пребывания, – произнесла она, и Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Тётя Люба умела находить следы там, где их не было. Её взгляд остановился на второй кружке на кухне.

– Значит, не одна, – произнесла она, будто констатируя погоду.

– Значит, – спокойно ответила Вера.

Но внутри у неё всё сжалось.

Дача оживала, наполняясь голосами, смехом, грохотом чемоданов. Родители привезли гигантскую индейку. Сергей носил пакеты. Катя суетилась. В доме стало тесно, тепло и невыносимо тревожно.

Всё было почти… нормально.

Почти…

Вера ловила себя на том, что каждые пять минут смотрит на часы. В 18:00 должен был приехать «Михаил». В 18:10 на её телефон пришло сообщение от агентства.

Она открыла его, и мир на секунду пошатнулся.

«Уважаемая Вера! Ситуация форс-мажор. Исполнитель Михаил попал в небольшую аварию. Лёгкое растяжение, ничего серьёзного. На замену направлен другой наш специалист высочайшего класса – Арчибальд (Арчи). Он уже выехал к вам, осведомлён о деталях контракта и погружении в роль. Приносим извинения за смену актёра и гарантируем качество услуги. С уважением, Эвелина».

Арчибальд???

Вера моргнула.

– Главное, чтобы доехал, – пробормотала она, пытаясь заглушить странное, неприятное ощущение под рёбрами.

Имя было чужим. Нелепым. Безопасным… в какой-то степени…

«Ну, что же, хорошо», – решила она.

Главное, проблему они решили, предоставили замену. Но напряжение не отпускало. Она надеялась, что этот, возможно, какой-нибудь британец с безупречными манерами, постарается понравится её семье.

– Ну что, где твой принц? – протянула тётя Люба, усаживаясь в кресло с чашкой чая, – Мы тут все в сборе.

– Уже едет, – сказала Вера и впервые за вечер почувствовала, как ладони вспотели.

Дом, как и родные, ждал приезда последнего гостя. Все гудели «Как его зовут?», так не терпелось им скорее с ним познакомиться. Вера, немного успокоившись, даже позволила себе улыбку озвучивая это аристократическое на её взгляд имя. Тётя Люба, однако, не унималась.

– Арчибальд… Звучит как персонаж из романа, – сказала она, смакуя имя, – Надеюсь, в жизни он проще. А то нам с нашими пельменями и селёдкой под шубой будет неловко.

– Он очень… адаптивный, – нашлась Вера и мило улыбнулась.

Только улыбка вышла, какой-то фальшивой, не ловкой.

В этот момент в окне блеснули фары. Все ринулись смотреть. К дому подъехало такси.

Из него вышел… Дед Мороз.

Роскошный, как с открытки: длинная бархатная шуба, отороченная белым мехом, шапка, посох, огромный мешок за спиной.

– Ой! – взвизгнула Катя, – Это твой Арчи? Как мило и по-новогоднему!

Вера с облегчением улыбнулась.

«Маскарад. Хороший ход.»

Пока он в костюме, можно избежать лишних вопросов и сравнений.

Дед Мороз величественно прошествовал к крыльцу и постучал посохом. Вера открыла дверь и замерла.

Из-под густой, накладной бороды на неё смотрели знакомые, насмешливые и в то же время невероятно серьёзные глаза. Глаза, которые она видела каждый раз, когда закрывала свои.

Глаза Артема.

Мир схлопнулся. И поплыл перед глазами.

Сердце ударилось о рёбра так, будто хотело вырваться.

Воздух исчез.

Вера открыла было рот, но вновь закрыла, как сомнамбула, которой сложно было дышать без воды. Она отшатнулась, будто её ударили током.

– С Новым годом, хозяйка! – прогремел он густым, нарочито грубоватым голосом, не своим, – Гостинцы принёс! Разрешите войти?

Она не смогла ответить. Просто отступила на шаг.

***

Артём вошёл. Принёс с собой холод, запах снега и… прошлое. Дед Мороз приветствовал всех громким «Здравствуйте, добрые люди!», раздавал коробки из мешка. Все смеялись, хлопали. Радовались. И никто не замечал, что Вера стоит, как истукан, которая пыталась заставить работать мозг.

«Арчи. Арчибальд. Артем…

Нет! Это невозможно! Это не он».

В груди вспыхнуло знакомое жжение.

Так было в тот вечер, когда он сказал:

«Я вернусь быстро».

И не вернулся…

Ни быстро. Ни потом…

Когда первый восторг поутих, Дед Мороз объявил:

– А теперь, коли не возражаете, сниму я эту шубу, а то жарко в избе! Кладовая, где у вас, хозяйка?

Вера молча указала на дверь под лестницей. Её пальцы дрожали.

– Я… помогу Дедушке, – выдавила она и последовала за ним, захлопнув за собой дверь.

Тесная кладовая поглотила их. Он сбросил шапку, оторвал бороду…

Перед ней стоял Артём.

Настоящий. Живой. Чужой и родной одновременно.

Его лицо, влажное от пота, было в сантиметре от неё. В тесноте нечем было дышать, кроме воздуха, который он выдыхал.

– Ты… – голос Веры сорвался. – Ты что, издеваешься надо мной?

– Нет, – спокойно сказал Артём.

– Арчибальд? – прошипела она, и в её голосе смешались ярость и паника. – Это твой новый уровень юмора? Ты купил агентство?

– Я в нём работаю, – его настоящий голос, низкий и грубоватый, резанул по старым шрамам, – Нужен был… перерыв от экспедиций.

– И ты случайно оказался заменой моему актёру? – её смех прозвучал истерично, – Какая потрясающая случайность!

– Случайность? – он усмехнулся, но в его глазах не было веселья, – Михаил сломал ногу. Агентство искало срочную замену на сложный новогодний проект. Увидел твоё имя лишь в заявке. Это не случайность, Вера. Это контракт.

– Зачем?! – она почти крикнула шёпотом, – Чтобы насладиться зрелищем, как я вру своей семье? Чтобы напомнить мне, какой идиоткой я была, когда вышла за тебя? Чтобы насладиться моим унижением?

В её глазах стояли слёзы ярости.

Он сделал шаг вперёд, сократив и без того крошечное пространство между ними. Она почувствовала исходящее от него тепло и напряжение.

– Чтобы предотвратить его, – он не отводил взгляда. – Вера, посмотри на ситуацию. У тебя два пути. Первый, выгнать меня сейчас. И объяснить всем, что твой «серьёзный Арчибальд» – это твой бывший муж, которого ты наняла через агентство, потому что ты слишком горда, чтобы приехать одна. Тётя Люба будет ликовать на этом пиру позора до следующего Нового года. Второй путь, – он сделал театральную паузу, – позволить мне быть тем самым Арчибальдом. Я сыграю роль твоего нового, идеального парня так, что они проглотят эту сказку без жевательной резинки. Я спасу твой праздник. Ты выйдешь из этой истории победительницей. Даю тебе выбор.

– Какой выбор?! – она чуть не подавилось от паники, что накрывала её сильнее с каждым его словом, – Ты загнал меня в угол!

– Я предлагаю тебе лифт из этого угла. На самый верх, – его рука непроизвольно потянулся к её лицу, но он остановил себя, сжал кулак и опустил руку, – Две недели. Я буду тем, кем ты хочешь, чтобы я был. Я буду держать тебя за руку, целовать в щёку под бой курантов, носить твои сумки. Я буду тем самым Арчи. А потом… потом я уйду, или мы поговорим. Если захочешь.

Снаружи послышался голос Кати: «Вер, вы там как? Всё в порядке?»

Он поднял брови, словно говоря: «Решай. Сейчас».

Вера металась. Позор был невыносим. А он… он смотрел на неё так, будто знал исход этого боя ещё до его начала. И в этой уверенности была смертельная опасность.

– Ты будешь делать всё, как я скажу, – капитулировала она, ненавидя себя за слабость.

– В рамках легенды, – кивнул он, – Но не жди, что я буду ходить на цыпочках. Я здесь, чтобы играть мужчину твоей мечты. И у меня… свой взгляд на эту роль.

Он снял очки, водрузил другие, скинул шубу, и превратился в того самого «Арчи»: собранного, немного загадочного, с новой улыбкой.

– Готова? – спросил он, и в уголке его губ дрогнуло что-то, похожее на старую, знакомую дерзость.

Она нервно сглотнула. В голове вертелась мысль: «Как сейчас отреагирует семья на возвращение Артёма?»

Ведь они помнят, как тяжело и болезненно Вера переживала их развод. Да и последующие годы жизни без него…

– Нет, – честно сказала Вера, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Идеально! – подытожил Артем и распахнул дверь.

Шагнул вперёд, через ту невидимую черту, что отделяла прошлое от настоящего, мимо остолбеневшей Веры.

А Вера осталась стоять в темноте кладовки, глядя, как её бывший муж, актёр по необходимости или призванию, легко и естественно входит в её дом, в её новую жизнь, в её тщательно срежиссированный обман.

И понимала одно: самая опасная игра в её жизни только что началась. И правила для неё написал не кто иной, как судьба, с весьма извращённым чувством юмора.

Или это чудеса Нового Года?.. кто б еще знал ответ…

Глава 3. Первый ужин, или легенда в действии

На пороге стояла Катя. Она оглядела Артема с головы до ног. Секунду её лицо было чистым листом, затем на нём проступило медленное, ошеломлённое узнавание.

– Артем? – вырвалось у неё. – Это… ты был Дедом Морозом?!

Она нервно усмехнулась, будто это могло быть шуткой.

Но нет. Не шутка.

– Ты… – Катя качнула головой. – Боже… Ты так изменился.

Артем «Арчи» улыбнулся своей новой, сдержанной улыбкой, которой раньше не было. Он сделал шаг вперёд и взял руку Веры. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, тёплые, твёрдые, не оставляющие выбора.

Кожа отозвалась мгновенно, предательским жаром. Вера стиснула зубы и не вырвала руку только потому, что на них уже смотрели.

– Да, Катя. Это я. Вращаюсь, как призрак прошлых лет. Но теперь, с самыми благими намерениями, – он повернулся к Вере, и его взгляд стал таким тёплым, таким полным обожания, что у неё снова перехватило дыхание. Это была игра. Мастерски опасная, смертельная игра, – Вера дала мне шанс всё исправить. И я здесь, чтобы его не упустить.

Он произнёс это так, словно это была не ложь, а единственная правда, которая у него осталась. И в тот момент, глядя на его новое-старое лицо, на его руку, держащую её, Вера поняла страшную вещь: она только что вступила в сделку с самым хитрым партнёром из всех возможных. И исход этой игры был предрешён только одним, её собственным сердцем, которое, предательски и глупо, забилось чаще от его прикосновения.

А из гостиной уже доносился голос тёти Любы:

– Ну что, показывайте нам этого заграничного принца!

Битва начиналась.

И Вера была на передовой без единого патрона, кроме лжи, которую ей теперь предстояло выдать за самую желанную правду.

Войдя в гостиную под прицелом всеобщего внимания, Вера ощущала себя актрисой, которую вытолкнули на сцену, не дав выучить роль. Но её «партнёр» держал ситуацию в ежовых рукавицах.

Тётя Люба сидела в кресле, как королева на допросе. Её взгляд скользнул по их сплетённым рукам и задержался на лице Артема.

– Ну, надо же, – произнесла она, растягивая слова. – Птица залётная вернулась. И в каком качестве, интересно? Как забытый муж, или как новый поклонник?

Мама Веры, Анна Петровна, ахнула:

—Люба!

Артем лишь улыбнулся, выпуская руку Веры, но лишь для того, чтобы обвить её плечи, притянув к себе в почтительном, но безошибочно интимном жесте. Вера замерла, её тело на мгновение окаменело, затем вынужденно расслабилось, приспосабливаясь к давлению его руки, к теплу его бедра.

– В новом, тётя Люба, – ответил он легко, но в его голосе зазвучала сталь. – Как человек, который осознал, что самое большое богатство, не в объективе камеры, а вот здесь, – он слегка сжал плечо Веры, – И который потратил впустую столько лет, чтобы понять, что все его путешествия были просто побегом от единственного места, где ему было по-настоящему хорошо.

Это прозвучало так искренне, что на глазах у Анны Петровны выступили слёзы. Даже отец, суровый Николай Иванович, кивнул, оценивая.

Ошеломляющая тишина должна была с треском оглушить весь дом, только тётя Люба не унималась.

Лишь она.

Пока остальные пытались переварить происходящее.

– Красиво сказано, – не сдавалась тётя Люба. – А что, собственно, изменилось-то? Раньше ты снимал горилл, а теперь будешь снимать наш быт? Или снова сорвёшься на какой-нибудь полюс?

– Я снимаю портреты людей, которые меняют мир. Теперь мой главный проект именно здесь, – Артем не сводил глаз с Веры, и в его взгляде было столько сосредоточенной нежности, что у неё по спине пробежали мурашки. Он был слишком хорош. Слишком убедителен, – И сорваться я могу только в одном направлении, и это к ней. Если она, конечно, позволит.

Это был мастерский ход. Он переводил стрелки с себя на неё, делая её владычицей ситуации. Вся семья смотрела теперь на Веру с умилением и вопросом.

Вера поймала себя на страшной мысли. Тот Артём всегда смотрел на часы. Этот же, ни разу не взглянул на телефон.

От этого стало по-настоящему не по себе.

Тётя Люба хмыкнула.

– О, как вырос. Раньше ты уходил без объяснений.

Это ударило точно.

Вера сжала пальцы.

Перед глазами вспыхнул момент из прошлого: чемодан у двери, его категоричное «мне нужно ехать, ты же понимаешь…»

Артём кивнул.

– Раньше – да. Сейчас я здесь.

– Зачем? – тихо спросила мама.

И в этом «зачем» было всё.

Он посмотрел на Веру.

Не умоляюще. Не требовательно.

– Потому что я слишком долго делал вид, что могу жить без неё.

Тишина стала плотной.

Вера закрыла глаза на секунду.

Не здесь. Не сейчас. Не так…

– Надеюсь, допрос окончен?! – сказала она резко, открывая глаза. – Теперь можем продолжить приготовления к Новому Году? Если вы против… я уеду с ним.

Все посмотрели на неё.

Это было не про Артёма.

Это было про неё.

Отец медленно выдохнул.

– Нет, – сказал он, – Ты никуда не поедешь.

Он перевёл взгляд на Артёма.

– А ты… Останешься.

Катя ахнула.

– Пап!

– Но, – добавил строго отец, – это не про прощение. Это про шанс посмотреть, кем ты стал.

Тётя Люба улыбнулась, уже хищно.

– Ну что ж… Похоже, у нас в этот раз будет очень интересный Новый год.

Артём кивнул.

– Я готов.

Вера почувствовала, как внутри всё дрожит.

Потому что это был не спектакль.

Не легенда.

Не маскарад.

Это была правда… вытащенная на свет гирлянд и мандаринов.

И пути назад уже не было.

– Ну, Верочка, – Катя вдруг просияла. – Это же так романтично! Второй шанс!

Вера заставила губы растянуться в улыбке.

– Да… Он очень старается, – выдавила она, и её голос прозвучал хрипло. Она прочистила горло, – Пойдёмте, пожалуйста, к столу. Всё остывает.

***

За ужином ад продолжился, но принял более изощрённые формы. Артем не пытался быть «своим парнем». Он был идеальным гостем. Помогал накрывать на стол, разливал вино, восхищался мамиными соленьями с такой обстоятельностью, будто дегустировал элитное вино. Он ловко поддерживал разговор с отцом о рыбалке, хотя Вера точно знала, что Артем терпеть не мог сидеть с удочкой, с Сергеем о новых технологиях, а с Катей о её предстоящей свадьбе, предлагая идеи для необычных фотографий.

Он был очарователен. И Вера видела, как её семья тает, как ледник под тёплым дождём. И этот дождь был для неё кислотным. Каждое его ловкое движение, каждый уверенный ответ заставляли её вспоминать того, другого Артема… нетерпеливого, вечно торопящегося, неловкого в семейных посиделках.

«Куда делся тот? И что это за идеальный двойник, который занял его место?..»

Тётя Люба наблюдала за этим спектаклем с холодным интересом следователя. Её вопросы были отточенными, как кинжалы.

– Арчибальд, а где вы живёте сейчас? В гостинице? – спросила она невинно, невзначай акцентируя на его сценическом имени и откусывая кусочек индейки.

– Пока снимаю апартаменты в центре, – легко солгал он, и с нежностью посмотрел на Веру, – Мы с Верой решили не торопить события, чтобы вновь съезжаться. Поэтому, ищу что-то постоянное. Надеюсь, в новом году мы определимся.

– А работа? Денег хватает, чтобы… содержать семью? – уколола Люба, и Вера почувствовала, как краснеет от ярости и стыда.

Артем не смутился. Он положил руку поверх руки Веры на столе. Его ладонь была тёплой, шершавой, слишком реальной.

– Мои снимки хорошо продаются. Но главное богатство, как я уже сказал, не в деньгах. А в том, чтобы быть нужным. Я надеюсь, заработать право снова быть нужным здесь.

Его палец слегка провёл по её костяшкам. Шок от этого крошечного прикосновения был настолько сильным, что Вера вздрогнула. Он почувствовал это и тут же убрал руку, как бы давая ей пространство. Этот жест… наглая ложь о его чуткости… был хуже любого давления.

Когда вставали из-за стола, он встал одновременно с ней и потянулся к её тарелке.

– Я унесу.

– Я сама, – отрезала она.

– Позволь, – его голос стал тише, интимнее, для неё одной, – Я же здесь для этого.

Их пальцы соприкоснулись на краю тарелки. Вспышка памяти мгновенно обрушилась на неё: их первая совместная уборка, смех, полёт тарелок в раковину.

Она отдернула руку, будто обожглась.

Вечер тянулся, как резина. Они сидели в гостиной, пили чай. Артем устроился с ней на одном диване, на почтительном расстоянии, но достаточном, чтобы чувствовать тепло его тела. Он был расслаблен, как кот. Она же напряжена, как струна. Когда Катя завела разговор об их «воссоединении», Артем взял инициативу на себя. Он рассказывал выдуманные, но до смешного правдоподобные истории о «случайных» встречах в городе, о медленном, осторожном сближении. И в то же время, вплетал в них настоящие детали, её любимый кофейный магазин, её привычку читать в парке. Это было жутко. Как будто он всё это время следил за ней.

– А когда вы поняли, что это… оно? – спросила Катя, устроившись у ног Сергея.

Артем задумался. Он повернулся к Вере. Его лицо в мягком свете торшера стало серьёзным, почти уязвимым.

– Когда я увидел её снова и понял, что могу дышать полной грудью. Что все эти годы я просто задерживал дыхание.

В гостиной повисла тишина. Даже тётя Люба ничего не сказала. Вера смотрела на него, и её сердце бешено колотилось, пытаясь разгадать: где здесь актёр, а где шёпот его настоящей, израненной души?

***

Когда стали расходиться по комнатам, тётя Люба поднялась первой.

– Так, – объявила она деловито, словно была давно уже хозяйкой этой дачи, – Катя с Сергеем, в гостевую. Николай Иванович с Анькой в кабинете.

Она посмотрела на Веру и Артёма с ленивой улыбкой.

– А вы, голубки… наверх. В спальню.

Вера почувствовала, как внутри всё обрывается.

– Тётя Люба…

– Ну что ты, Верочка, – мягко перебила та. – Вы же теперь снова вместе. Не будете же вы притворяться, как подростки?

И ловушка захлопнулась.

***

Комната на втором этаже встретила их полумраком и запахом чистого белья. Артём поставил рюкзак у стены и остановился, давая ей пройти первой.

Вера разочарованно оглядела спальню с широкой кроватью и совсем узким пространством, чтобы разместить Артёма хотя бы на раскладушке.

– Я могу лечь на полу, рядом, – сказал он торжественно, словно делает одолжение, и включил свет.

Вера закрыла дверь и прислонилась к ней, скрестив руки.

– Не глупи! Еще заболеешь, а мне потом отвечать, – фыркнула она сухо.

– Спасибо за заботу, – улыбнулся тот в ответ, – Спектакль прошёл успешно. Публика довольна.

– Не переигрывай, – выдохнула Вера, не глядя на него. – Они не идиоты. Слишком приторно!

– Они верят в сладкое, – спокойно ответил он. – Люди хотят верить в чудеса, особенно под Новый год. Я просто даю им то, чего они хотят. И тебе, кстати, тоже.

Он снял свитер, остался в футболке. Вера заставила себя смотреть в лицо, а не на знакомые линии его тела.

– Мне не нужно твоё шоу.

– Но, ты его наняла, – напомнил он, делая шаг вперёд. Дистанция между ними сократилась до опасной. – Ты заплатила за идеального парня. Вот он я. У тебя есть претензии к качеству услуги?

Он всё еще пах снегом, древесным ароматом парфюма и чем-то неуловимо мужским, своим… родным! Этот запах сводил её с ума. Он словно обезоруживал.

– Моя претензия к исполнителю, – выдохнула она. – Ты… не тот.

– Потому что я стал другим? – его губы тронула усмешка. – Обидно, да? Ты ждала, что я приду тем же эгоистичным мальчишкой, чтобы ты могла с чувством превосходства указать мне на дверь. А я пришёл мужчиной, который знает, чего хочет. И который готов играть по твоим правилам, лишь бы остаться в игре.

– Я вообще тебя не ждала! – огрызнулась Вера в ответ.

Но, он был прав. И это бесило её больше всего.

– Правило первое, – прошипела она сквозь зубы, – Никаких физических контактов без крайней необходимости.

Он медленно кивнул, его взгляд упал на её губы, затем поднялся обратно к глазам.

– Определи «крайнюю необходимость». Поцелуй под бой курантов? Рука на пояснице при семейной фотографии? Защита от назойливых вопросов тёти Любы?

– Ты прекрасно понимаешь грань.

– О, Вера, – он тихо рассмеялся, и в этом смехе не было веселья, – Ты забыла. Между нами нет грани. Ты стёрла её больше двух лет назад. Всё, что между нами сейчас, это сплошная «крайняя необходимость». Сонной ночи, заказчик.

Он повернулся к кровати и как обычно расположился с левой стороны, что была ближе к двери. А Вера безысходно шумно выдохнула, что-то пробурчала себе под нос и вышла, оставив его одного.

Плотно прикрыв за собой дверь, она стояла в тёмном коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене. Внизу доносился смех и звон посуды – её семья, счастливая и обманутая. А она была здесь, на грани нервного срыва, с бывшим мужем в роли наёмного любовника в одной постели.

Она слышала, как он двигается в комнате, как скрипнула кровать под его весом. И в этот момент она поняла самую страшную вещь: худшее было не в его присутствии. Худшее было в том, что её тело, предательски помнящее каждый его изгиб, откликалось на эти звуки. И в тишине собственной спальни ей придётся бороться не только с гневом, но и с пробуждающимся, диким и нежеланным, любопытством. Каким он стал… по-настоящему?

Глава 4. Первая ночь под одной крышей

Дом постепенно стихал.

Голоса внизу редели, смех становился тише, шаги осторожнее, будто все чувствовали, что праздник праздником, но ночь здесь сегодня будет непростой.

Вера лежала на краю кровати, не раздеваясь до конца, уставившись в потолок. Белая трещинка над люстрой была на месте.

Та же самая.

«Значит, это всё не сон», – она тяжело вздохнула от одного лишь осознания своей глупой идеи.

С другой стороны кровати Артём устроился спиной к ней, подчеркнуто аккуратно, словно между ними действительно существовала невидимая стена.

– Ты всегда так засыпаешь? – внезапно тихо спросил он.

– Как?

– С напряжением во всём теле.

Она усмехнулась, не поворачивая головы.

– А ты всегда так много анализируешь?

– Раньше, нет, – ответил он, после паузы. – Раньше я просто уходил.

И вновь, эти фразы о прошлом… раньше… это было раньше… и фраза вновь ударила сильнее, чем любое прикосновение.

Вера закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом вспыхнула картинка:

…она сидит на этой же кровати, только моложе, растеряннее, с телефоном в руке.

Сообщение от него резало её на куски: «Я в аэропорту. Потом поговорим».

Она покачала головой, смахивая наваждения и воспоминания из прошлого, и глухо произнесла:

– Не начинай.

– Я и не собирался, – ответил Артём спокойно, – Просто констатирую.

Тишина снова сомкнулась. Но теперь она была другой. Такой густой, тягучей, как воздух перед грозой.

Вера повернулась на бок.

Слишком резко.

– Ты понимаешь, что это ненормально? – прошептала она, – Мы не пара. Мы не помирились. Мы просто… застряли.

– Мы всегда хорошо застревали, – отозвался он.

Она резко села.

– Не смей шутить, – безнадёжно прошипела она.

Он повернулся к ней. Не встал. Не приблизился.

Просто посмотрел.

И Вера почувствовала это снова, тот самый взгляд.

Не берущий. Не требующий.

А знающий.

– Я не шучу, – сказал он, – Я просто больше не бегу.

Она отвела глаза.

Вот это и было страшно.

Раньше он всё время спешил.

Сейчас – нет.

– Ты спишь на своей стороне кровати, – напомнила она, как будто это правило могло удержать границу.

– Я знаю.

– И не подходишь.

– Я знаю.

Он замолчал, а потом добавил:

– Но ты же понимаешь, что проблема не в расстоянии.

Вера медленно выдохнула.

– Проблема в том, что ты всё ещё действуешь на меня.

Он не стал отрицать.

– Ты тоже, – сказал он тихо.

Она рассмеялась, коротко, нервно, и спрятала лицо в ладонях.

– Это физиология. Память тела. Пройдёт.

– Не прошло за два года, – отозвался он.

Она резко посмотрела на него.

– Ты следил за мной?

Он покачал головой.

– Я знал. Ты всегда так говоришь, когда боишься.

Это было слишком точно.

Вера легла обратно, отвернувшись. Натянула одеяло до подбородка, как щит.

– Спи, Артём.

Он не ответил сразу.

Пружины кровати тихо скрипнули, он повернулся на спину.

– Ты всегда так делала, – сказал Артём в темноту, – Отворачивалась, когда начинало быть по-настоящему… страшно…

Она сжала пальцы в кулаки.

– А ты всегда выбирал не меня, – ответила она, – Так что мы квиты.

Он замолчал.

Прошло несколько минут.

Может, больше.

За окном зашуршал снег, мелкий и сухой. Гирлянда за дверью мигнула, бросив на потолок тень.

– Я не буду тебя трогать, – сказал он вдруг, – Даже если захочешь.

Она повернулась слишком быстро.

– Самоуверенно! – хмыкнула Вера.

– Честно, – ответил он, – Я больше не хочу брать то, что мне не отдают.

Слова повисли между ними.

Вера почувствовала, как что-то внутри болезненно сжалось.

Не желание.

Страх.

Потому что раньше он всегда брал.

Её заботу, её время, её внимание, её терпение… её мечты и ожидания…

А сейчас – ждал.

– Это временно, – сказала она сама себе, только вслух, – Всего две недели. Потом ты уйдёшь.

Он кивнул.

– Если ты скажешь.

– Я скажу, – резко ответила она. Слишком быстро.

– Я верю, – ответил он спокойно.

И в этом «верю» не было вызова.

Только уверенность.

Она отвернулась снова. На этот раз, медленно.

– Спокойной ночи, Арчи, – недовольно буркнула Вера.

– Спокойной ночи, Вера, – совсем тихо ответил Артём, а в голосе звучали нотки его соблазнительной ухмылки.

Они лежали друг к другу спиной. Сон не приходил. Она слышала его дыхание. Ровное, глубокое. Слишком знакомое. Слишком родное. И с ужасом понимала, что самое трудное будет не удержаться от прикосновений.

Самое трудное… не захотеть, чтобы он остался.

Глава 5. Утро после, когда притворство начинает трескаться

Вера проснулась с ощущением тяжёлого, беспокойного сна. Не резкого, а такого, после которого тело помнит больше, чем разум.

Она не сразу открыла глаза.

Лежала неподвижно, прислушиваясь к дому, который медленно просыпался. Где-то внизу тихо скрипнули половицы. Потом, ещё раз. И вдруг раздался звук, от которого внутри всё напряглось.

Глухой, мерный удар.

Пауза.

Ещё один.

Вера резко открыла глаза и села. За окном уже светало. Зимнее, холодное утро, чистое до болезненности.

Двадцать девятое декабря.

Значит, ночь прошла. И ничего не развалилось. Пока!

Она накинула халат и подошла к окну. Во дворе Артём вместе с Сергеем колол дрова.

Он был без куртки. В одной тёмной футболке, несмотря на мороз. Мускулы на спине и плечах играли под тонкой тканью. Движения были точными, выверенными, без показной силы. Так работают мужчины, которые не играют в труд, а делают его. Топор взлетал и опускался ровно, снег хрустел под ботинками, пар поднимался от разогретого тела.

Он выглядел… на месте.

Не гостем.

Не временным человеком.

А тем, кто знает, зачем здесь находится.

Вера резко отвернулась, почувствовав прилив тепла к щекам.

«Это всего лишь физиология, – сказала она себе строго, – Реакция на визуальный стимул. Как на просмотр документалки про дикую природу.»

Отойдя от окна, она тяжело вздохнула.

«Это ничего не значит, – приказала она себе еще строже, словно это могло помочь развеять наваждение, – Просто утро. Просто мышцы. Просто память.»

Но сердце всё равно билось неровно.

Вернулась в постель и еще долго валялась, чтобы привести в порядок своё дыхание. А, когда она спустилась вниз, в доме уже пахло кофе. Крепким. Настоящим. Тем самым, от которого внутри всегда становилось теплее, даже когда жизнь трещала по швам.

На кухонном столе стояли две чашки.

Не выставленные напоказ, просто стояли. Как будто, так и должно быть. Рядом лежала записка, прижатая сахарницей.

«Кофе готов. Дров на день хватит.

Пошёл за хлебом. А.»

Не «Арчи».

Не «Артём».

Просто – А.

Так он писал раньше. Когда ещё были «мы».

И теперь… так спокойно это написал, как будто они в прошлой жизни, когда он оставлял такие записки перед внезапной командировкой. Гнев, знакомый и острый, кольнул её под рёбра.

«Он что, думает, что может вернуть всё вот такими мелочами?..»

Вера сжала бумажку в пальцах, тут же разжала, словно боялась оставить на ней след.

– Уже хозяйничают, – раздался за спиной спокойный голос.

Тётя Люба появилась на кухне, как всегда, почти бесшумно. Села за стол, взяла чашку, сделала глоток, медленно, с расстановкой.

– Хороший кофе, – заметила она, – Крепкий. Такой, как ты любишь.

Вера дёрнулась.

– Я… не просила.

– А он и не спрашивал, – спокойно отозвалась Люба и посмотрела на неё внимательно, – Интересная привычка.

Вера промолчала.

Кухню заполонили остальные домочадцы. Тётя Люба, в шикарном домашнем халате, продолжала дегустировать кофе и язвительно усмехалась.

– Ну, надо отдать должное твоему… Арчи, – произнесла она, ставя чашку. – Кофе умеет варить. И, как я видела, дрова колет. Уже не тот пижон-фотограф, что раньше.

– Он всегда умел колоть дрова, – машинально возразила Вера и тут же куснула себя за язык.

– О? – брови Любы поползли вверх. – Значит, в браке были и практические навыки? А я-то думала, он только с обезьянками в тропиках возился.

Веру спас звонок в дверь. Вошёл Артем, принося с собой клубы морозного пара и аромат свежего ржаного хлеба. На нём была уже куртка, но щёки горели румянцем от холода. Он выглядел… жизненным. Настоящим. Неприлично привлекательным в этой простоте.

– Доброе утро всем, – улыбнулся он, снимая обувь. Его взгляд нашёл Веру, и в нём мелькнуло что-то тёплое, почти домашнее, – Вер, я там бабушке у магазина помог донести сумки. Она тебе передавала привет, Марфой зовут. Сказала, что ты ей прошлой зимой крышу чинила.

Вера про себя облегчённо вздохнула. Хорошая деталь. Правдивая. Он вживался в роль не только здесь, но и изучал местный контекст.

Во времена их брака, у него как-то не было времени для всего этого… житейского… ведь он вечно был занят своими поездками.

– Спасибо, – кивнула она, принимая от него хлеб. Их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз она не отдернула руку, позволив этому мимолётному контакту случиться.

«Для наблюдателей», – объяснила она себе.

За завтраком Артем снова был безупречен. Он шутил с Сергеем, обсуждал с отцом прогноз погоды, как выяснилось, обещали снегопад к завтрашнему вечеру, предложил Кате помощь в составлении плана рассадки гостей на её свадьбу. Он был идеальным членом семьи. И Вера ловила себя на том, что наблюдает за ним не только как надзиратель, но и со странным, щемящим интересом.

«Куда ж девался его вечный сарказм? Его нетерпение к «мещанским радостям»?»

Катя смотрела на него с нескрываемым одобрением.

Мама – с осторожной надеждой.

А Вера замечала другое. То, что он не смотрел на телефон. Не ёрзал, как раньше. Не искал повод уйти.

Тот Артём всегда жил в ожидании «потом».

Этот же, был здесь.

Когда все разошлись по делам, они остались на кухне вдвоём.

– Ты слишком быстро вписываешься, – сказала Вера, не глядя на него.

– Я просто не сопротивляюсь, – ответил он спокойно.

– Они будут смотреть, – продолжила она. – После ночи… особенно.

– Я знаю, – кивнул он, – После утра всегда сложнее врать.

Она обернулась.

– Это не значит, что, между нами, что-то изменилось.

– Я не путаю «рядом» и «вместе», – ответил Артём, – Но ты должна понимать, что дистанция сейчас выглядела бы странно.

Она это понимала.

И ненавидела себя за это.

– Никаких вольностей, – сказала она жёстко, – Никаких жестов, если они не нужны для легенды.

– Конечно, дорогая, – ответил он сразу, – Но легенда, это не только слова.

Он сделал шаг назад, увеличивая расстояние. И это почему-то задело сильнее, чем если бы подошёл ближе.

Вера осталась на кухне одна. С горой грязной посуды в раковине. С запахом дров и хлеба. И с пугающим осознанием, что он не ломал её границы.

Он просто обходил их слишком аккуратно.

А такие трещины, самые опасные.

***

План на этот день был прост и ужасен: общая поездка в город за последними покупками и ёлкой. Вера надеялась, что в суматохе магазинов они смогут избегать друг друга. Но Артем, как оказалось, придерживался иной тактики.

В огромном гипермаркете он не отходил от неё ни на шаг. Он не брал её за руку навязчиво, но всегда оказывался рядом, принимал из её рук тяжёлую упаковку, ловил её взгляд над полкой с гирляндами, шептал на ухо: «Красные или золотые? Раньше ты любила золотые». Его шёпот обжигал ухо.

– Изменились вкусы, – сухо ответила она, хватая с полки коробку с красными шарами.

– Знаю, – так же тихо сказал он, беря вторую коробку уже с золотыми шарами, – Но у тебя в гостиной жёлтые шторы. Золотые будут гармоничнее. Детали важны.

Она замерла, уставившись на него.

Он помнил цвет её штор на даче? После стольких лет?

– Ты что, шпионил за мной? – выдохнула она, как параноик, который чувствует слежку за ним в разных деталях, по всяким мелочам.

– Я наблюдал, – поправил он, – Фотографы, это профессиональные наблюдатели. Я всегда наблюдал за тобой. Просто раньше думал, что успею всё зафиксировать позже. Но, я ошибся.

Их разговор прервала Катя, влетевшая в проход на скорости:

– Вер, ты не видела, где Сергей? О, Артем, ты как раз! Поможешь выбрать шампанское?

Вера осталась одна среди блеска и мишуры, с двумя коробками шаров в руках и кашей в голове. Он сбивал её с толку. Нарочно. Мастерски!

Кульминация наступила у ёлочного базара. Пока мужчины выбирали и привязывали к машине пушистую ель, тётя Люба взяла Веру под руку и отвела в сторону, под предлогом выбора хвойных веток для венка.

– Милая, он очень… старается, – сказала тётя Люба, разглядывая пихту, – Слишком старается. Как актёр на пробах.

– Он просто хочет понравиться, – сказала Вера, чувствуя, как под тёплым джемпером выступает холодный пот.

– Понравиться, это одно. А это… – Люба обернулась к ней, и её глаза были острыми, как булавки, – Он смотрит на тебя так, будто боится, что ты растворишься в воздухе. Так смотрят на что-то безвозвратно утерянное и чудесным образом найденное. Так не смотрят на новую пассию, Верочка. Так смотрят… на жену.

– Тётя Люба… ну, мы ж пытаемся сойтись обратно…

– Я ничего не говорю, – Люба подняла руки, – Я просто наблюдаю. И мне интересно, когда же закончится этот красивый спектакль и начнётся жизнь. Если она, конечно, начнётся.

После её слов Вере показалось, что что-то важное стало заметным. Не для всех, пока только для неё самой.

Вечером, вернувшись, все были заняты установкой ёлки в гостиной. Получился весёлый хаос. Артем взял на себя самую тяжёлую работу, он держал ствол, пока отец закручивал винты в крестовину. Вера украшала верхние ветки. Она потянулась, чтобы повесить звезду, табуретка под ней качнулась. Она взмахнула руками для равновесия. И тут он оказался рядом. Он не бросился, не сделал громкого жеста. Он просто встал сзади, обхватив её бёдра своими большими, тёплыми ладонями, и придержал, дав ей устойчивость.

– Спокойно, – его голос прозвучал прямо у неё за ухом, тихо, только для неё, – Я тебя держу.

Она замерла. Его руки жгли её даже через джинсы. Вся её кожа вспыхнула, отозвавшись на этот простой, практичный жест тысячью искр. Она чувствовала каждый его палец, тепло, исходящее от его тела, его дыхание у себя на шее. Это длилось всего несколько секунд, но время растянулось, превратившись в вечность.

И вот, звезда была на месте. Она слезла с табуретки. Он тут же убрал руки, как будто ничего не произошло, и вернулся к помощи отцу.

Но Вера стояла, прислонившись к стене, и пыталась загнать обратно в клетку своё бешено колотящееся сердце.

«Это была крайняя необходимость, – сказал себе в оправдание на ошалевшие порицания разума, – Я могла упасть.»

Только её тело, её предательское, помнящее тело, знало правду. Не было никакой крайней необходимости. Было мгновение выбора. И он выбрал… прикоснуться. А она выбрала… позволить.

В тот вечер, за ужином, она уже не могла не смотреть на его руки. На те самые руки, что только что держали её. Он ловил её взгляды и в ответ лишь слегка касался своего стакана, как бы напоминая о себе. Это было немое, опасное общение.

Когда все разошлись, она задержалась на кухне, чтобы вымыть посуду. Он вошёл беззвучно, взял полотенце и начал вытирать.

– Ты сегодня перешел черту, – тихо сказала она, глядя на пену в раковине.

– Какую? – спросил он так же тихо, – Черту «не прикасаться»? Ты теряла равновесие. Моя задача, обеспечивать твою безопасность. В том числе репутационную. Падение с табуретки на глазах у семьи, ммм, думаю, не лучший пиар для нашей легенды.

– Не притворяйся, что это было про пиар.

Он положил полотенце, повернул её к себе, заставив оторваться от раковины. Его лицо было серьёзным.

– Хорошо. Это было не про пиар. Это было про то, что я больше двух лет не имел права тебя касаться. И когда появился шанс, пусть даже под прикрытием необходимости, я им воспользовался. Я виноват. Увольте меня, если хотите, дорогой заказчик!

Он стоял так близко. Его признание висело в воздухе между ними, честное и разоружающее. Она могла уволить его. Выгнать. Обрушить всё построенное за день.

Но слова не шли с губ. Она просто смотрела на него, на его губы, на шрам над бровью, на отражение своей растерянности в его тёмных глазах.

– Твоя работа – не касаться меня без причины, – наконец выдохнула она. – Твоя работа – играть роль!

– А кто будет решать, что есть причина? – его голос стал шепотом. – Ты? Или мои руки, которые помнят каждую причину, по которой им стоит до тебя дотронуться?

Он не ждал ответа. Он развернулся и ушёл, оставив её одну на кухне с чистой посудой и полной грудью невысказанных ответов, которые пахли хвоей, кофе и опасностью.

И уже наверху, ложась спать, она прислушивалась. С другой стороны кровати доносился его ровный, глубокий вдох. И она впервые за эти годы задалась вопросом не о том, как пережить эти две недели, а о том, как пережить утро, когда он уйдёт. И этот вопрос пугал её куда больше, чем любая язвительность тёти Любы.

Глава 6. Метель и мираж близости

Утро тридцатого декабря началось тихо. Дом будто перевёл дыхание после долгого, напряжённого дня, как человек, который долго держался, а потом позволил себе выдохнуть.

Вера проснулась с ощущением странного спокойствия. Не радости и не облегчения, а именно спокойствия, зыбкого и настороженного, того самого, которое бывает перед переменами. Когда ещё ничего не случилось, но тело уже знает: дальше будет иначе.

За стеной было слышно, как он ходит.

Не спешит. Не уходит.

Эти звуки – шаги, скрип половиц, тихий стук кружки о стол – были пугающе домашними. Она лежала, глядя в потолок, и ловила себя на том, что прислушивается к нему так же, как когда-то. Будто он снова был частью её утра. Будто это не временно.

***

Днём Вера помогала маме на кухне, нарезала овощи для салатов, раскладывала посуду. Всё было почти по-домашнему спокойно. Почти.

Анна Петровна работала молча. Не торопясь. Вера ловила себя на том, что ждёт вопроса. Любого.

– Ты не обязана мне ничего объяснять, – вдруг сказала мама, не глядя.

Вера замерла с ножом в руке.

– Я и не собиралась…

– Знаю, – спокойно ответила та, – Я потому и молчала.

Она вытерла руки о полотенце, подошла к окну. Там, во дворе, Артём вместе с отцом что-то обсуждал, смеясь. Слишком свободно. Слишком уверенно.

– Я решила не вмешиваться, – продолжила Анна Петровна, – Ты взрослая. И если ты решила дать ему шанс, значит, у тебя были причины.

Вера напряглась.

– Мам, это не «дать шанс»… Мы просто…

– Я не про названия, – мягко перебила она. – Я про то, что ты не выглядишь так, будто тебя тащат туда, куда ты не хочешь.

Эти слова задели сильнее, чем прямой вопрос.

– Ты хорошо держишься, – добавила мама после паузы, – Всегда умела. Даже когда больно.

Вера опустила взгляд.

– Это просто праздники. Семья. Удобно, когда рядом кто-то есть.

Анна Петровна посмотрела на неё внимательно.

– Возможно.

– Но я вижу, как он на тебя смотрит.

– Он же фотограф, – резко сказала Вера.

– Нет, – покачала головой мама, – Фотографы смотрят на публику. А он смотрит так, будто боится тебя потерять ещё раз.

Опять!

Снова это замечание, о том, как он смотрит… вначале тётя Люба, теперь мама…

Вера внутренне чертыхнулась, и сжала губы.

– Людям свойственно переигрывать, когда хотят понравиться.

– Да, – согласилась Анна Петровна, – Но переигрывают жестами. Словами. А не тем, как молчат рядом.

Она не стала продолжать. Не дожимала. Просто вернулась к разделочной доске.

– Я не буду тебе советовать, Вер, – сказала она уже тише, – Я просто хочу, чтобы ты помнила, если ты решишь, что это ошибка, ты не обязана её исправлять. А если вдруг окажется, что нет… – она пожала плечами, – я тоже буду рядом.

Вера ничего не ответила.

Но внутри что-то дрогнуло. Не сломалось, наоборот, как будто лёд, который она годами держала намеренно, дал крошечную трещину.

И стало страшно не от боли.

А от тепла.

***

Идиллия спокойствия, скреплённая ложью, продержалась ровно до вечера. А потом небо разверзлось.

Сначала это были просто тяжёлые, мокрые хлопья, лениво облепляющие стекло. Потом ветер завыл в печной трубе так, будто решил сорвать крышу и забрать дом с собой. Вера стояла у окна и смотрела, как мир за его пределами растворяется. Сначала в белой дымке, потом в яростной, слепящей круговерти.

– Ничего страшного, – сказал отец, включив телевизор. – Сейчас прогноз посмотрим.

Телевизор захрипел, поморгал и погас. Одновременно щёлкнуло и погасло всё остальное – люстры, гирлянды на ещё не наряженной ёлке, тихое гудение холодильника. В доме воцарилась гулкая, давящая тишина, нарушаемая только воем ветра.

– Трансформатор, наверное, – констатировал Сергей, тыча в безжизненный экран телефона. – И связи тоже нет.

Паника, тихая и липкая, поползла по стенам. Семеро взрослых людей, запертых посреди метели. Без света. Без отопления… электрический котёл замолчал первым.

Без возможности позвонить кому бы то ни было.

И тогда встал Артем.

Он сделал это не как герой, а как человек, знающий, что делать. Без лишних слов. Без суеты.

– Николай Иванович, дрова же есть в сарае, – его голос в темноте звучал спокойно и чётко.

– Есть, – отозвался отец, – ты же сам их и наколол вчера вместе с Сергеем.

– Ну вот, – многозначительно провозгласил Артем и лукаво подмигнул будущему свояку, – Сергей, поможешь прочистить путь до сарая и притащить? Катя, Вера, свечи, фонари, всё, что светится, собирайте сюда. Анна Петровна, тётя Люба, одеяла, пледы, всё тёплое, давайте в гостиную, к камину.

Его уверенность была заразительной. И все подчинились. Паника отступила, уступив место движению. Он стал центром, вокруг которого закрутилась спасательная операция. Через десять минут в гостиной уже трещал, разгораясь, камин, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. На столе горели свечи в подсвечниках и одна походная керосиновая лампа, которую Артем достал из своего вездесущего рюкзака.

– О, романтика! – попыталась шутить Катя, кутаясь в плед, но голос её дрожал.

Тётя Люба, восседая в кресле поближе к огню, провозгласила:

– Это всё из-за глобального потепления. Я же говорила. Или из-за плохой работы коммунальщиков. Артем, ты не из коммунальщиков, часом?

– Нет, тётя Люба, – он не отрывался от камина, подкладывая поленья. – Я из выживальщиков. По необходимости.

Вера наблюдала за ним, сидя в кресле-качалке. Он двигался в полумраке с грацией крупного хищника, экономично, целесообразно. Свет огня золотил его профиль, подчёркивал напряжение мышц на спине, когда он наклонялся. От этого вида в груди что-то сжималось… болезненно и сладко одновременно. Она ненавидела себя за то, что не могла отвести глаз.

Кроме дров из сарая, Артём с Сергеем занесли в дом старый генератор, который упорно не желал включаться. Но мужчины настойчиво старались его завести.

Артём склонился над генератором, и рукав его куртки задрался, обнажив запястье. Когда-то она знала это место на его теле лучше, чем собственное дыхание…

Иногда память била током. Не картинкой, а ощущением. Вот и сейчас, глядя, как он уверенно разбирается с генератором, Веру пронзило воспоминанием…

Тогда, года три назад, он тоже уезжал «спасать проект». Патагония. Ледник, который должен был растаять.

«Вера, это шанс раз в жизни! Ты же понимаешь?» – его глаза горели азартом, в них не было ни капли сомнения.

А она стояла в дверях их тогдашней квартиры, сжимая в кармане халата положительный тест, который купила по дороге из клиники. Хотела сделать сюрприз.

Но глядя на его торопливые сборы, растерянно смогла лишь промямлить: «Артем, подожди. Мне нужно тебе сказать…»

А он уже натягивал куртку, ловил такси в приложении.

«Дорогая, всё расскажешь, когда вернусь! Три месяца, и я весь твой!»

Он поцеловал её в щёку, пахнущий свежим кофе и дорогой в аэропорт, и выскочил за дверь.

Она так и не произнесла слова вслух…

– Сейчас заведётся, – внезапно вырвали её слова Артема из воспоминаний прошлого.

Он выпрямился, вытер ладони о джинсы и шагнул к камину, оставив Сергея добивать упрямый механизм.

А Вера вздрогнула и резко вдохнула. Слишком знакомый тон. Слишком спокойно.

Чтобы передохнуть и разрядить обстановку, Сергей предложил:

– А давайте в «Крокодила» сыграем! При свечах!

Идея была идиотской и гениальной одновременно. Взрослые люди, попавшие в форс-мажор, стали показывать друг другу «ёжика в тумане», «депрессию» и «тётю Любу на рыбалке». Получилось до абсурда смешно. Даже тётя Люба фыркнула, когда Николай Иванович с невозмутимым видом изобразил «внезапно отключившийся интернет».

Вера смеялась, и этот смех был первым по-настоящему лёгким за эти двое суток. Она поймала на себе взгляд Артема через комнату. Он не улыбался. Он просто смотрел на неё, как на что-то драгоценное и хрупкое, что вот-вот может погаснуть, как свеча. И в его взгляде не было игры.

Но, в этот момент, память вновь накрыла Веру…

… как через две недели, после его срочного отъезда в Патагонию… глубокой ночью, острая боль скрутила её в пустой, тёмной спальне. Сквозь туман паники и ужаса она набирала его номер. Раз. Пять. Десять.

«Абонент временно недоступен».

Затем скорая… холодные стены больницы, лицо усталой врачихи: «Сочувствуем. На таком сроке… часто бывает. Стресс?»

Стресс.

Одиночество.

Ощущение, что твоя жизнь, твоё счастье, это чья-то второстепенная, отложенная опция. Когда он наконец дозвонился, она уже лежала дома, выписавшись.

Его голос в трубке был далёким, переполненным восторгом от удачных кадров: «Вер, ты не представляешь, тут такие краски!»

Она лишь сказала: «У меня был выкидыш. Я была одна».

Тишина в трубке длилась вечность. Потом: «Я… я вылетаю первым рейсом».

Но эти слова уже ничего не значили. Они были лишь признанием того, что «первый рейс» существует, а значит, мог существовать и тогда, две недели назад. Но его не было…

Развод был формальностью.

Она не кричала, не бросала вещи. Просто сказала, когда он, бледный и потерянный, стоял на пороге: «Ты выбрал ледник. Он был важнее. Я не хочу быть твоей запасной площадкой на случай плохой погоды в твоих экспедициях».

Он пытался говорить, что-то объяснять, но она уже закрылась. Поставила на сердце тяжёлый, ледяной замок. Любовь никуда не делась. Она просто стала слишком болезненной, чтобы к ней прикасаться.

И теперь этот человек, источник самой жгучей боли в её жизни, стоял в её доме и чинил генератор, а её предательское сердце сжималось не только от обиды, но и от забытого чувства, как хорошо, когда в доме есть мужские руки, которые всё могут починить.

Позже, когда все немного успокоились и стали готовить ужин на газовой плите, слава богу, она была независимой, случилось первое маленькое чудо. Вера тянулась за кружкой на верхней полке, её босые ноги замерзали на каменном полу кухни.

– На, – его голос прозвучал прямо за спиной. Он протягивал ей её же собственные тёплые носки, – Пол ледяной.

– Откуда ты их…? – опешила Вера.

– Увидел в сушилке. Догадался, что понадобятся.

Она взяла носки. Их пальцы не соприкоснулись, но близость была такой, что она почувствовала исходящее от него тепло. Он уже разворачивался, чтобы уйти, но она, движимая внезапным порывом, сказала:

– Тебе не холодно? Ты же в одной футболке.

Он остановился, обернулся. Огонь свечи играл в его глазах.

– Я привык. В палатках в горах бывало и холоднее.

– Тогда… возьми свитер. Из того сундука наверху. Там должны быть старые вещи.

Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное.

– Спасибо, – хрипло прозвучал его голос.

И вдруг Вера с пугающей ясностью поняла, что она не мёрзнет, стоя рядом с ним…

Не впервые за вечер… а впервые за годы.

Ни телом. Ни сердцем.

Потом случилась катастрофа с тортом. Тётя Люба, решив продемонстрировать своё хладнокровие, понесла испечённый мамой бисквит к столу в гостиную. В полутьме она не заметила брошенный Катей на пол плед, споткнулась и с изяществом падающего слона приземлилась прямо на торт, который несла перед собой, как поднос.

На секунду воцарилась мёртвая тишина. Потом Катя фыркнула. Сергей приглушённо кашлянул. Отец отвернулся к камину, но плечи его дёргались. А Вера, глядя на тётю Любу, с ног до головы вымазанную кремом и крошками, не выдержала. Она рассмеялась. Звонко, истерично, до слёз. За ней загрохотали все. Даже тётя Люба, отряхиваясь с царственным видом, буркнула:

– Ну, хоть торт мягкий оказался. Уже плюс.

Этот смех, общий, очищающий, стёр последние границы. Они были не семьёй и приглашённым актёром, а кучкой людей, переживающих абсурдное приключение.

К полуночи все устроились спать в гостиной, на матрасах и диванах, под грудами пледов. Артем вызвался дежурить у камина, подбрасывать дрова. Вера сказала, что не может уснуть, и осталась сидеть в кресле, кутаясь в плед.

Все затихли. Только треск поленьев и вой метели за окном были их аккомпанементом.

– Страшно? – тихо спросил он, не глядя на неё, глядя в огонь.

– Нет, – ответила она честно, – Странно. Но не страшно.

Он кивнул. Потом встал, снял с вешалки у камина тот самый старый свитер, огромный, потрёпанный, когда-то его. Подошёл и накинул его ей на плечи поверх её пледа.

– Артем, не надо… – смутилась Вера.

– Молчи, – мягко пресёк он. Его руки на секунду легли ей на плечи, ощутимо, тяжело, – Это не флирт. Это здравый смысл. Ты мёрзнешь. А я отвечаю за тепло в этом секторе.

Он мягко улыбнулся, совсем как раньше… и вернулся на своё место. Свитер пах дымом и чем-то неуловимо его… лесом, снегом, воспоминаниями…

Тепло от него разливалось по телу, согревая куда сильнее, чем плед.

Она смотрела, как Артём сидит, освещённый огнём, его лицо в профиль было серьёзным и усталым. И вдруг её пронзила мысль, острая и ясная:

«Он вернулся не того мальчишку играть. Он вернулся мужчиной. И этот мужчина в метель заботится о моих родителях, смешит мою сестру и следит, чтобы я не замёрзла…»

И это было страшнее любой его попытки поговорить о прошлом. Потому что против таких простых, настоящих вещей её броня из сарказма и обид была бессильна.

От этих пронзительных ощущений, с растрёпанными чувствами, Вера заснула в его свитере, в кресле, под мерный звук того, как он подкладывал в огонь поленья. И ей снилась не метель, а тишина. И тепло.

И он…

Еще до того, как он стал жить второпях, в бегах и погонях за идеальной картинкой… не тот, кто однажды ушёл.

А тот, кто в метель остался, чтобы держать огонь.

И это было куда опаснее, чем любой его побег.

Глава 7. Ночной дозор

Вера неожиданно проснулась от тишины.

Не от резкого звука, наоборот, от его отсутствия. Вой ветра стих, и дом, будто устав бороться, погрузился в глубокое, густое молчание. Осталось только убаюкивающее потрескивание дров в камине. Такое редкое, тёплое, почти интимное.

В гостиной, освещённой лишь тлеющими углями камина, царил хаос спящих тел: Катя свернулась калачиком на руках Сергея, уткнувшись лицом ему в грудь, отец храпел в такт с тётей Любой, мама тихо посапывала, укрывшись до носа, будто пряталась от мира.

Вера моргнула, пытаясь понять, что вырвало её из сна.

И тогда увидела.

Артем сидел у камина, неподвижный, как изваяние, его лицо было обращено к угасающему огню. Но он не спал. Его глаза, отражавшие багровые блики, были широко открыты и полны такой бездонной, одинокой тоски, что у Веры ёкнуло сердце. Это было то самое лицо, без маски «Арчи», без уверенности «спасателя». Это было лицо человека, который потерял что-то самое важное и до сих пор не может найти.

Его настоящее лицо.

Без улыбки.

Без роли.

Он не заметил, что она проснулась. Она наблюдала за ним, затаив дыхание, чувствуя себя шпионом в его внутренней крепости. Вдруг Катя во сне что-то буркнула и повернулась, чуть не скинув плед. Артем мгновенно отреагировал, встал, поправил на ней покрывало с неожиданной нежностью, потом так же тихо подошёл к тёте Любе, с которой сползло одеяло, и укрыл её. Его движения были бережными, почти отеческими. Он заботился о её семье… как о своей.

Не напоказ. Не ради роли.

Просто, потому что не мог иначе.

Вера почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Она не выдержала, тихо встала и на цыпочках пробралась к нему. Ноги затекли, пол был холодным, но она не обратила внимания. На ней всё ещё был его свитер, слишком большой, сползавший с плеча, но тёплый и пахнущий… им…

– Ты не спишь, – прошептала она, садясь на пол рядом с камином, оставляя между ними осторожную дистанцию.

Он вздрогнул, но не обернулся.

– Дежурство, – ответил он тихо.

– Все спят. И метель кончилась.

– Значит, дежурство удалось.

Он подбросил в огонь пару щепочек, они вспыхнули, осветив его профиль. Линию носа. Щетину. Тень под глазами. Усталость, которую он весь день не позволял себе показать.

Тишина между ними была густой, тягучей, но уже не враждебной.

– Спасибо, – неожиданно для себя сказала Вера, – За сегодня. За… всё это.

– Не за что. Это входит в стоимость, – он ответил автоматически, голосом «Арчи», но тут же смягчился, как бы сожалея о фальши, – То есть… я рад, что мог помочь.

Они снова помолчали. Где-то скрипнула половица.

– Раньше ты ненавидел такие вещи, – тихо проговорила она, глядя на огонь, – Семейные посиделки, быт, эту дачу. Ты называл её «муравейником мещанского счастья».

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

– Раньше я был идиотом. Я думал, что счастье, это что-то грандиозное. Вспышка молнии на фоне водопада Виктория. Лицо снежного барса в объективе. А оказалось… – он повернул голову, и его взгляд встретился с её, – Оказалось, счастье – это тишина. Тишина в доме, где спят люди, которых ты любишь. Тепло от камина. И запах чая, который заварит утром… тот самый человек.

Он чуть не сказал «ты». Она это поняла. Воздух между ними снова наэлектризовался.

– Ты многое понял за эти пару лет, – сказала она, и её голос прозвучал хрипло.

– Мне пришлось. Когда ты остаёшься один в палатке в сотнях километров от любого жилья, и единственное, что у тебя есть, это мысли… они либо съедают тебя, либо перемалывают во что-то новое. Мои перемололись.

Их глаза вновь встретились. Сцепились на долю секунды. Но, которые казались вечностью.

– Во что? – она не удержалась от вопроса.

– В понимание. Что самое важное всегда было не там, куда я бежал. Оно было там, откуда я сбежал, – он посмотрел на спящих, – Самое красивое, что я снял за эти годы, это не пейзажи. Это лица стариков в горных деревнях, которые прожили вместе всю жизнь. Они смотрели в камеру, а видели друг друга. И в их взгляде была… вся вселенная. Я понял, что профукал свой шанс на свою вселенную.

Вера не знала, что сказать. Его слова падали в тишину, как камни в гладкую воду, и расходились кругами по её душе, взбаламучивая всё, что она так тщательно успокоила.

– Почему ты вернулся сейчас? – спросила она, уже не в силах терпеть, – Не ври про контракт.

Он долго молчал, глядя, как рассыпается в пепле головёшка и тяжело выдохнул. И вновь слова били прямо в цель.

– Потому что наконец набрался смелости. И потому что… я устал быть призраком. Я хотел стать снова человеком. Плотью и кровью. Даже если эта плоть будет тебе ненавистна.

«Ненавистна».

Слово резануло.

Она ненавидела его?

Да. За ту боль. Но сейчас, глядя на его сгорбленные плечи в полумраке, она не чувствовала ненависти. Она чувствовала… щемящую смиренность. И что-то ещё, тёплое и опасное, что начинало пробиваться сквозь лёд.

Вдруг Катя громко и членораздельно проговорила во сне:

«И все помидоры… в вязаных шапках!»

Затем всхрапнула и затихла.

Артем и Вера переглянулись. И одновременно… рассмеялись. Тихо, подавленно, но искренне. Этот нелепый момент сломал ледяную серьёзность их разговора.

– Видишь, – выдохнул Артем, вытирая ладонью глаза, – даже во сне твоя сестра создаёт абсурд. Это хорошая семья, Вера. Настоящая. Ты должна была видеть семьи, которые я встречал… где тишина, это не мир, а могила. А у вас… здесь жизнь.

– Да, – просто согласилась она. И вдруг осознала, что он говорит «у вас», а не «у нас». Он всё ещё чувствовал себя чужаком. И от этой мысли стало нестерпимо грустно.

– Иди спать, – мягко сказал он. – Утро будет тяжёлым, придётся расчищать заносы. Всем понадобятся силы.

– А ты?

– Я ещё посижу. Досмотрю.

Она встала, её тело заныло от неудобной позы. Свитер сполз с одного плеча. Она поправила его и, сделав шаг, нечаянно задела его колено. Контакт был мимолётным, но оба замерли. Она посмотрела на него сверху. Он поднял на неё глаза. В тусклом свете они казались тёмными, бездонными.

– Спокойной ночи, Арчи, – прошептала она, назвав его псевдонимом, но вложив в это имя что-то новое, почти нежное.

Уголки его губ дрогнули в ответ:

– Спокойной ночи, заказчик.

Вера вернулась в своё кресло, завернулась в плед и свитер, закрыла глаза. Но спать не могла. Она чувствовала его взгляд на себе. Тяжёлый, тёплый, полный немого вопроса. И понимала, что та стена, которую она выстроила между ними, дала первую, опасную трещину. Не от его напора. А от его тишины. И от его правды, которую он, наконец, начал ронять, как редкие, ценные монеты в темноте.

А он сидел у огня и думал о том, что даже если это всё закончится завтра, этой ночи хватит, чтобы жить ещё сто лет воспоминаниями. О её лице при свете углей. О том, как она назвала его «Арчи» без сарказма. И о тепле её колена, которое обожгло его через джинсы, как раскалённое железо.

Снаружи, в выбеленном метелью мире, занималась новая заря. А внутри их маленького, тёмного, тёплого мира что-то необратимо сдвинулось с мёртвой точки.

Глава 8. Утро. Испытание снегом и здравым смыслом

Следующее утро пришло хрустальное и ослепительно белое. Метель отступила, оставив после себя сугробы по пояс и мир, застывший в немом, сверкающем великолепии. И первое, что увидела Вера, выглянув в окно, это спину Артема. Он уже был на улице, в старой куртке и шапке-ушанке, с лопатой в руках, и методично, с той же хищной экономией движений, пробивал тропу от крыльца к калитке.

Она быстро оделась и вышла. Морозный воздух ударил в лёгкие, заставив её вздохнуть полной грудью.

– Ты мог и разбудить кого-то на помощь, – сказала она, подходя.

Он обернулся, его лицо было румяным от холода, изо рта шёл пар.

– Утро доброе. Не стал. Вы все крепко спали. Да и работа не пыльная.

«Не пыльная» – он выгребал снег, который намело почти до ручки калитки. Мускулы на его спине играли под курткой. Вера почувствовала нелепый прилив гордости.

«Её» мужчина…

Нет, не её.

Бывший.

Наёмный актёр. Чёрт подери!

– Дай-ка, – она протянула руку за второй лопатой, прислонённой к стене.

Он удивлённо поднял брови.

– Ты уверена?

– Что, по-твоему, я за эти годы без тебя разучилась снег кидать? – она фыркнула, выхватывая инструмент.

Они работали молча, бок о бок, в ритме, который нашёлся сам собой. Он пробивал, она откидывала. Работа согревала лучше любой печки. И была на удивление… приятной. Простой. Ясной.

Из дома высыпали остальные. Николай Иванович, увидев расчищенную уже наполовину дорожку, одобрительно крякнул:

– Молодец, Артём. Серёга, пошли, генератор посмотрим, может, оживить всё же получится сегодня.

Сергей, ещё сонный, покорно поплёлся за отцом. Катя, захватив с собой фотоаппарат, принялась снимать зимнюю сказку, периодически требуя, чтобы Вера и Артем «встали в кадр, это же так мило!».

И тут Вера совершила ошибку. Она послушно повернулась к Артему, улыбаясь для сестры, а он в этот момент откидывал ком снега. Ком рассыпался, часть попала ей прямо за шиворот. Ледяная крошка проскользнула по позвоночнику.

– Ай! – вскрикнула она больше от неожиданности, чем от холода.

– Ой, прости! – мгновенно среагировал Артем, отбрасывая лопату.

Но Вера уже наклонилась, собирая с лица снег, и её взгляд упал на идеальный, нетронутый сугроб у забора. Детская, забытая за долгие годы серьёзности мстительность вспыхнула в ней.

Она не сказала ни слова. Просто зачерпнула две пригоршни снега, стремительно скомкала и запустила в него с расстояния двух метров. Шар угодил ему прямо в грудь, с глухим «буфф!».

На его лице отразилось чистейшее изумление. Затем, медленная, хищная улыбка. Очень «артемовская», та самая, от которой у неё когда-то подкашивались ноги.

– О, так значит война? – лукаво прорычал он.

– Это возмездие! – парировала она, уже лепя следующий снаряд.

Что было дальше… мама, дорогая!

Вера потом вспоминала, как в тумане счастья. Они забыли про всё: про контракт, про обиды, про тётю Любу, выглядывающую из окна. Просто носились по двору, как подростки, швыряясь снежками, смеясь до слёз, спотыкаясь о сугробы. Он ловил её, легко поднимал и угрожал сбросить в самый глубокий сугроб, а она визжала и цеплялась за его шею, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы и смех, вибрирующий у него в груди.

– Сдаёшься? – дышал он ей в лицо, держа на весу.

– Никогда! – задыхалась она, но её протест тонул в смехе.

Это была не игра на публику. Это было настоящее. Простое, дикое, радостное.

Их шаткое перемирие прервал Сергей, выглянувший из сарая.

– Артём, ты к электричеству имеешь отношение? Отец не может разобраться, что там с контактами.

Артем немедленно отпустил её, поставив на ноги, и его лицо снова стало сосредоточенным и взрослым.

– Иду.

Он кивнул ей, всё ещё улыбаясь глазами, и ушёл к сараю.

Вера стояла, переводя дыхание, с мокрыми от снега волосами и горящими щеками. Она видела, как Катя подмигивает ей с крыльца. Видела, как тётя Люба качает головой, но в уголках её губ тоже дрожит подозрительная складочка. И чувствовала, что её сердце колотится не только от бега.

Через полчаса из сарая донёсся победный рёв, и в доме замигали, а потом загорелись лампочки. Всеобщее «ура!» вырвалось даже у тёти Любы.

За завтраком царствовал дух победителей. Николай Иванович хлопал Артема по плечу:

– Молодец, сынок. И лопату в руки взял, и с электричеством разобрался. Настоящий мужик. Не то что нынешние…

– Папа! – предупредительно сказала Вера, но отец лишь махнул рукой.

– Что «папа»? Говорю, как есть. Руки у человека золотые. И голова на месте.

Артем скромно потупился, но Вера видела, как он доволен. Ей и самой было… приятно. Странно приятно слышать, как отец хвалит его.

Потом Артем предложил расчистить дорогу к бане и наколоть свежих дров «про запас». Николай Иванович и Сергей с готовностью пошли с ним. Через открытое окно кухни Вера слышала обрывки их мужского разговора у поленницы: отцовские рассказы про «дерево-дуреха», советы Сергея «более равномерно распределять нагрузку» и короткие, дельные замечания Артема. Они смеялись. Её отец смеялся с её бывшим мужем.

Мир словно перевернулся.

Просто фантастика какая-то!

Она помогала маме мыть посуду, которая лишь качала головой и подозрительно поглядывала то на неё, то на Артёма все эти дни, при этом, не вмешиваясь и не делая каких-либо замечаний. Она явно понимала, что Верочке и язвительных тирад тёти Любы вполне предостаточно.

И тут неожиданно Катя вплотную подошла к ней.

– Ну что, – прошептала сестра, сияя. – Признавайся. Он совсем другой, да? Я влюбляюсь в него за тебя!

– Кать, перестань, – буркнула Вера, но без прежней злости.

– Да ладно тебе! Посмотри на него! Он на тебя вообще по-другому смотрит. Не как раньше. Раньше он смотрел, как на красивую картинку. А сейчас… как на единственный источник воздуха в комнате. Это ж очевидно!

«Очевидно». Для всех, кроме неё самой? Или она просто отказывалась видеть?

Позже, когда мужчины вернулись, краснолицые и довольные, Артем прошёл мимо неё в прихожей снять куртку. От него пахло морозом, деревом и здоровым мужским потом. Он остановился, встретившись с ней взглядом.

– Не замёрзла ещё после нашей битвы? – спросил он тихо, только для неё.

– Я выносливая, – ответила она, и вдруг её язык будто отсох.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была капля той самой, сегодняшней, мальчишеской дерзости.

– Я помню, – всё с тем же задором подмигнул он ей.

Он пошёл наверх, чтобы переодеться, а Вера осталась стоять, глядя ему вслед и чувствуя, как по её спине пробегает противный, сладкий холодок. «Я помню». Что он помнил? Их снежные бои пятилетней давности? Или что-то ещё?

Тётя Люба, вынырнув из гостиной как подводная лодка, прервала её мысли.

– Ну что, оттаяла немного? – спросила она, смотря на Веру оценивающе, – Он, конечно, мастеровитый. И харизматичный. Но не расслабляйся, племянница. Самые искусные ловушки всегда приправлены мёдом. А ты у нас… сладкоежка.

И с этими словами она удалилась, оставив Веру с неприятным осадком на душе и сбивающим с толку вопросом: «кто в этой ловушке – она? Или, может быть, они оба?»

Глава 9. Бабушкино предсказание

Ближе к обеду, предновогодний день принёс с собой не только ясное солнце, но и гостей. Особенных!

Пока Артем и Сергей пытались «прикурить» от «Нивы» внедорожник отца, занесённый по самые стёкла, к калитке, по едва расчищенной дорожке, осторожно ступая, приплелась пара. Дед Ефим, местный старожил, которого все звали просто Дедом, и его бойкая жена Марфа. В руках у них был увесистый глиняный горшок, из которого валил благоухающий пар.

– Слышали, у вас свет горел! – крикнула Марфа ещё с порога. – Думали, с ума сходим от радости! Принесли вам солянки, бабушкиной, чтоб сил на расчистку прибавилось!

Марфа была не просто соседкой. Она была местным оракулом, психологом и главным распространителем новостей в радиусе пяти километров. Её визит был событием.

Все столпились в прихожей, снимая с гостей верхнюю одежду. Марфа, маленькая, юркая, с глазами-буравчиками, сразу начала сканировать обстановку. Её взгляд, как радар, прошелся по довольному лицу Анны Петровны, по сияющей Кате, задержался на задумчивой Вере и… впился в Артема, который как раз спускался по лестнице, услышав голоса.

– О-о-ой, – протянула Марфа, и в её голосе зазвенели колокольчики самого живого интереса. – А это кто у нас? Новое лицо! Или… не новое?

Вера почувствовала, как её бросает в жар.

«Всё, – промелькнуло в голове. – Она помнит. Она всё помнит».

– Баба Марфа, дед Ефим, здравствуйте! – Артем, ничуть не смутившись, шагнул вперёд с той самой улыбкой «Арчи», открытой, дружелюбной, не оставляющей шансов для недоверия, – Я Артём. Друг Веры.

– Друг, значится, – повторила Марфа, изучая его с ног до головы.

Её взгляд задержался на его руках, на шраме над бровью.

– Друг, – сказала она ещё раз, но уже с такой интонацией, будто прочитала вслух целый роман, – Ну, раз друг, то проходи, садись, солянку пробовать будешь. У меня солянка, как лакмусовая бумажка. Кто её с душой ест, тот и сам с душой.

За столом, заваленным теперь пирогами и солянкой, Марфа развернула настоящее шоу. Она рассказала про то, как в 78-м году такая же метель была, так медведь к ним в сени зашёл погреться, про внука-программиста, который «в этих ваших интернетах невесту ищет», и про то, что нынешняя молодёжь дрова колоть разучилась, одни камины электрические.

Артем ел солянку с почтительным видом и вовремя вставлял реплики: «У вас, Марфа Семёновна, лавровый лист, наверное, особенный?» или «Это же, кажется, мясо по-охотничьи?». Он очаровывал её так же легко, как до этого очаровал её семью. Дед Ефим, молчаливый, лишь хмыкал и одобрительно кивал.

Но Марфа была не из тех, кого можно очаровать до потери бдительности. Когда женщины собрались мыть посуду, а мужчины пошли «глянуть на свечу в генераторе», она ловко приперла Веру к раковине.

– Ну-ка, девица, признавайся, – сказала она тихо, но так, что мурашки побежали по коже, – Это ж той самый? Который тогда, года три назад, сюда приезжал, красивый да беспокойный, как жеребёнок на привязи? Фотограф, кажись?

Вера, краснея, кивнула, не в силах лгать этому всевидящему взгляду.

– Та-а-ак… – Марфа проницательно щурилась. – А теперь он… «друг». Интересная дружба. У него на тебя глаза, как у пса, которого выгнали на мороз, а он в щёлочку в дом смотрит, где тепло и миска полная.

– Баба Марфа… – Вера неловко попыталась вставить реплику возмущения, да только та ей не дала перебив.

– Тихо, я не закончила. Он на тебя так смотрит… а ты на него… – она прищурилась ещё сильнее, – Ты на него смотришь, как на обледеневшую ступеньку. Боишься наступить, потому что поскользнёшься и расшибешься. Но и пройти мимо не можешь, дорога-то одна.

Вера открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Бабка била в самую точку.

– Я замужем пятьдесят три года, – продолжала Марфа, вытирая тарелку так энергично, будто скребла с неё старую краску, – И скажу тебе вот что, настоящую любовь от подделки, как настоящую солянку от магазинной, я с закрытыми глазами отличу. Он на тебя смотрит не как «друг». Он на тебя смотрит как на… ну, как я на свою квашеную капусту. Знаю каждую травинку в ней, каждую прожилочку. И люблю её не за то, что она идеальная, а за то, что она «моя», с душком, с кислинкой, с историей. И между вами… – она ткнула пальцем от Веры в сторону гостиной, где был Артем, – тишина не пустая. Она густая. От невысказанного. Это не игра. Это долечивание. Или докапывание до самого дна, чтобы совсем уж разбиться. Решай сама.

С этими словами Марфа вручила ей последнюю тарелку и, хлопнув по плечу, отправилась в гостиную:

– Чайку с твоей тётей Любой попить, покошевать.

Вера осталась стоять у раковины с мокрыми руками и головой, полной тревожного гула. «Долечивание». «Тишина не пустая». Бабка видела сквозь стены. Видела то, в чём Вера сама боялась себе признаться.

Ближе к вечеру гости ушли, унося с собой пустой горшок и полную голову впечатлений для будущих сплетен. Дом снова погрузился в свою внутреннюю жизнь. Но для Веры всё было уже не так.

Она ловила себя на том, что ищет взглядом Артема. И не просто ищет, а изучает. Как он сидит, как слушает отца, как перебрасывается шуткой с Сергеем. Она видела, как он поймал взгляд тёти Любы и выдержал его, не моргнув, с лёгкой, почти вызывающей улыбкой. Она видела, как он незаметно подложил дров в камин, когда мама пожалась от холода.

И каждый раз, когда их взгляды встречались, она вспоминала слова Марфы: «…как на обледеневшую ступеньку».

Да!

Она боялась. Боялась сделать шаг. Бояться было удобно и безопасно. Но рядом с этим страхом, как близнец, поселилось другое чувство. Острое, нетерпеливое любопытство.

А, что если? Что если сделать этот шаг? Что будет внизу: бездонная яма или твёрдая земля?

Она ушла на чердак, почти машинально, потому что нужно было что-то делать. Хоть что-нибудь. Спустить коробку со старыми ёлочными игрушками, стеклянными шарами из детства, и наконец закончить с этой ёлкой.

Будь она неладная.

Лестница-стремянка стояла неровно, качалась. Она уже почти дотянулась до коробки, как одна из ступеней под ногой со скрежетом подломилась.

Вера ахнула, почувствовав, как её опора уходит из-под ног. Падение в лучшем случае грозило синяками, в худшем – переломом. Но оно не состоялось.

Сильные руки схватили её за талию, грудь и спину, прижали к твёрдому, тёплому телу и аккуратно, будто что-то невесомое, спустили на пол. Это случилось так быстро, что она лишь успела вдохнуть запах его кожи и стирального порошка.

Они оказались в тесном пространстве у подножья лестницы. Он всё ещё держал, её спина была прижата к его груди, его дыхание горячими волнами накатывало ей на шею. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь, что это ощущение – жар его ладоней сквозь тонкую ткань свитера, биение его сердца у неё за спиной – исчезнет.

– Всё в порядке? – его голос прозвучал у неё над ухом, низко, хрипло.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Лестницу надо чинить, – сказал он чисто практическим тоном, но руки его не отпускали.

Она набралась смелости и медленно повернулась в его объятиях, чтобы лицом к лицу. В полумраке чердака, в пыльном воздухе, его лицо было так близко. Глаза, обычно такие насмешливые или закрытые, сейчас были тёмными, широко раскрытыми, полными такого голода, что у неё перехватило дыхание.

Он смотрел на её губы.

Она смотрела на его.

Мир сжался до размеров этой щели между лестницей и стеной, до тикающих секунд, каждая из которых тянулась, как резина.

И он поцеловал её.

Это не было похоже ни на что. Ни на их первый поцелуй в далёкой юности, ни на формальные «семейные» поцелуи последних дней. Это был поцелуй-признание. Поцелуй-вздох. Твёрдый и в то же время невероятно нежный. Он не требовал, он… предлагал. И в этом предложении была вся его тоска, всё его сожаление и вся надежда.

Длилось это несколько мгновений. Или целую вечность. Вера не могла осознать. Это было, как во сне.

Он оторвался первым, отстранился на полшага,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.