Наталья Навроцкая
Клуб "Твайлайт". Книга 2

Глава 1

– Мертвечина, – резко произнес Кардашев, бросив карандаш на столик.

Марина вздрогнула. Художник потер веки под очками и, не поднимая на нее глаз, продолжил:

– Когда я вас впервые увидел, Марина Павловна, несколько месяцев назад, вы были утомлены и печальны. Но даже тогда в вас было больше жизни, чем сейчас. Я не знаю, с чем это связано и, признаться, не хочу знать, но я два года искал подходящую натурщицу и, когда нашел, выяснилось, что она не может выполнять взятые на себя в результате контракта обязательства… Марина Павловна, вы действительно думаете, что вы просто сидите, а я просто вожу кистью по холсту? В вас было то, что нужно мне – свет! Я пишу не людей, не природу – я пишу Душу! Я пишу душу женщины! Мне трудно писать того, в ком нет души! Должны же быть хоть какие-то эмоции, черт возьми! Даже сейчас! Вот я вам выговариваю, а вы?!… Нет, так не пойдет. Я терпел день, два, неделю, почти месяц. Боюсь, мы с вами не сработаемся.

Марина кивнула, встала, привычно собрала платье складками, двинулась в подсобку.

– И выкиньте это платье, наконец! – раздраженно крикнул ей вслед художник. – Где вы его откопали? Оно ужасно! Месяц работы – коту под хвост!

Марина вышла в большую гостиную из студии прямо в зеленом «реквизите», сползавшем с плеча, поднялась на второй этаж и села на подоконник у лестницы, подобрав шуршащую ткань. Шел дождь. С козырька сбивались в ворохи дождевые потоки, барабанили по плитке у эркера. Стекло запотело, и Марина провела по нему пальцем.

Первые недели сентября были горячими и пыльными. Зной высушил листву на деревьях, сад пожух, и полив не помог. И вдруг разверзлись небеса – осень подкралась, прячась во влажных ветрах и пожелтевшей траве, а потом задорно сказала свое «бу!».

«Белый Налив», который был виден со второго этажа, еще держался, но ливень смывал покореженные пеклом листочки, открывая вид на соседский сад. Марина смотрела на него каждый день, сидя на подоконнике и поджидая Игната, который возвращался из университета к позднему обеду, и обнаруживала все больше деталей: деревянные фонарики над прудиком, уже пустым, готовым к зимовке, с обрезанными осокой и циперусом, флюгеры на гараже – целый рядок латунных фигурок (Алиса, Кролик, Шляпник, Чеширский кот, Гусеница), лавку-качели на ажурных цепях. Сегодня ничего нового не открылось. И дом был как всегда заперт и тих.

Марина переоделась в своей комнате, свернула зеленое платье. Жалко его выкидывать – красивое, она оставит его в комнате.

Внизу хлопнула дверь. Игнат. Пронесся топотом по лестнице, заскочил в свою комнату, выскочив, ворвался, как всегда, несмотря на постоянные замечания и недовольство Марины.

– А че? Открыто было.

Марина, вопреки обыкновению, промолчала. Она собирала с полок вещи, складывала их в сумку и рюкзак. Застыла у кровати, на которую плюхнулся внук художника, – рюкзака и сумки не хватало, вещей накопилось много.

– Куда собралась? – спросил Игнат и, не дожидаясь ответа, продемонстрировал Марине яркий диск. – Смотри, что я из бокса заказов забрал. Дипломные спектакли выпускников ГИТИСа.

– Игнатик, а почему ты не на режиссуру поступил, а на продюсерство? – спросила Марина, отворачиваясь и стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Ты же кино любишь.

Парень тут же надул губы:

– Это в Москву надо ехать. Меня дед не отпустил. Он считает, я там от рук отобьюсь.

– Да уж,– вздохнула Марина, вспомнив кальян. – С другой стороны от продюсерства до режиссуры не так уж и далеко.

– Да ну, ФПР – скука! Нудятина! Год учусь, ничего нового не узнал.

Марина фыркнула.

– Давай устроим сегодня закрытый показ! Поржем! Чипсы и кока-кола, – Игнат смотрел на нее умоляюще, мило подняв бровки.

– Слушай, – она бросила несколько вещей в фирменный бумажный пакет из магазина. – Боюсь, не получится. Я ухожу. Твой дед меня уволил. Во мне нет души. Мне жаль. Ты так и не показал мне тот фильм… ну, который ты снимал, с твоей девушкой в главной роли…

Игнат приподнялся, опершись на локти, и поглядел на нее круглыми глазами:

– Подожди, не уходи никуда. Я разберусь.

Сорвался и исчез – только топот по лестнице. Марина вздохнула и села на кровать. Куда теперь? В планах было позвонить музыканту Саше из «Васанты», но на «личной» ее карте почти нет денег. Саша предложил ей интересный вариант: учиться и работать в Индии. Ей это по зубам, она так и делала в Швеции, однако для поездки нужен первоначальный капитал. В последнее время Марина чересчур уж расшиковалась. Кардашев, конечно, человек честный, заплатит ей за этот месяц, но этого хватит, только чтобы снять недорогое жилье и перебиться до новой работы. Сезон почти закончился.

Можно устроиться на базу отдыха, с расчетом на бабье лето, но… Марину передернуло, когда она подумала о капризных отдыхающих, придирчивых администраторах и тяжком труде. На хорошее место ее вряд ли возьмут, а старые, дешевые, совдеповские варианты – это скверные душевые и туалеты, общие на этаж или для нескольких домиков, шумные клиенты, решившие сэкономить на отдыхе, но считающие обслуживающий персонал быдлом. Опять потные мужские руки, «случайные» прикосновения, пьяное дыхание, украдкой стянутые с мылом обручальные кольца, ревнивые жены.

Если уж искать работу, то в клубах и барах. Там тоже несладко – в глазах посетителей Марина всегда останется потенциальной поставщицей определенного рода услуг, но она уже не маленькая испуганная девочка, и случай со Степаном это доказал.

Марина встала и подошла к окну. Что ж, Золушка заигралась и засиделась. Пора возвращаться к мышам и тыквам. У нее, как в сказке, имеется свой дедлайн – возвращение хозяина соседского дома. Странно, ей почти все равно. Георгий Терентьевич может сколь угодно ее ругать, но внутри действительно нет эмоций. Наверное, потому, что вначале, когда она прочитала почту в электронном ящике (и то последнее письмо) и узнала, кто живет по соседству, их было слишком много. Однако невозможно постоянно засыпать и просыпаться с одной мыслью в голове – рано или поздно перегораешь.

Марина высунулась под тарабанящие по балкону капли, посмотрела вдаль. Примелькавшейся серой машины на ведущем к морю спуске сегодня не было, ни утром, ни днем. Марина вдруг почувствовала укол сожаления. Почему? Она ведь радоваться должна.

Игнат опять ворвался, тяжело дыша, помахал руками:

– Ты все не так поняла! Дед тебя не выгоняет! И не собира… То есть, собирался, но я его уговорил! На коленях за тебя просил! Обещал, что ты исправишься и все такое… уф! Я теперь твой благодетель! Ты на меня молиться должна! И выполнять все мои капризы! Кстати, что у нас сегодня на обед?

– Го…голубцы, – сказала Марина, с подозрением вглядываясь в счастливое лицо парня.

– Класс!

– Думала, ты обрадуешься тому, что я ухожу.

– Ты что? – оскорбленно воскликнул Игнат. – Я без пропитания оставаться не могу! Как же я буду харчеваться? А сметана есть?! – последнюю фразу Игнат прокричал уже из коридора.

– Есть! – крикнула Марина и вышла на балкон.

– Домашняя?

– Иди уже, тарелки расставляй! Сейчас спущусь!

Дождь притих, в соседском саду с воодушевлением пела какая-то птица. Она вспорхнула над кряжистым орехом, гулко захлопав крыльями. Марина заметила шевеление у дома, сердце ее забилось чаще, но движение не повторилось, лишь что-то блеснуло и негромко затрещало.

***

… Внук ворвался примерно через полчаса после ухода Марины, с возмущением завопил:

– Ну дед! Ты что?!

– Игнат, что случилось?

– Ты Марину выгоняешь?!

– Игнат, присядь.

– Ты с ума сошел?! Я только нормально питаться стал! – внук упер руки в бока.

– Игнат!

– Мне хоть есть, с кем вечерами кино посмотреть! Хоть кто-то адекватный… кто соображает!

– Игнат!!! Успокойся! Я не собираюсь выгонять Марину Павловну!

– Тогда какого… ? – Игнатик захлопал глазами.

– Ты много времени проводишь с Мариной Павловной. Ты заметил, что с ней что-то не так?

– О-о-о! – многозначительно протянул Игнат, успокаиваясь. – С ней даже очень чёт не так!

– Не могло у нее в жизни произойти чего-нибудь такого, о чем мы с тобой не знаем? Смерти близкого человека?

– Она бы сказала.

– И то верно. Мама у нее жива, они созванивались недавно… что же?

– Я думаю, ее парень бросил. А из-за чего еще девки убиваются? Я тут на днях, короче, немного пошалил…

– Игнат, что? – нахмурился художник.

– Да не важно. Так вот, даже слова не сказала. Не ругалась и не стукнула ни разу… даже рукой… тяжелой, кстати! Я сразу въехал – пришибло ее. Как меня тогда, помнишь?… А зачем ты ее так напугал? Она там вещи собирает!

– Как вещи?! Она неправильно меня поняла. Я… вспылил. С ней стало невозможно работать! Но мне самому очень нужна Марина Павловна, и я не собираюсь в ближайшее время с ней расставаться. К тому же, у нас договоренность до весны. Весной состоится выставка. Я просто устроил ей небольшую взбучку. Сам сожалею, – признался Кардашев.

– Из-за твоей взбучки она сейчас упакуется и свалит!

– Не свалит… в смысле… Боже, что у тебя за лексикон?! Марина Павловна никуда не уйдет! Я с ней еще не расплатился.

– Ты ее не знаешь! Она гордая! Побегу проверю…

– Игнат!

– Ну что?!

– Понаблюдай за ней.

– Дед, – Игнат вернулся на середину студии, почесал нос. – Мне кажется, она знакома с нашим соседом… ну, Муратовым. И думаю, ее очень расстроило, что о нем в газете писали, что он женится и все такое. Ну, ты понял.

– Спасибо, внук. Это многое бы объяснило. Хм, я думал, наш сосед уже женат. Ладно, иди. Я потом еще поговорю с Мариной Павловной, извинюсь.

– Ты уж постарайся. А то как психанет! И свалит!

– Игнат!!!

… Внук сунул голову в дверь через несколько минут, сказал, что пришел Борис и они садятся обедать. Кардашев обещал, что вскоре присоединится. Он с удовольствием предвкушал домашнюю трапезу за вкусно накрытым столом в компании молодых и красивых людей.

Вошел Танников, пожал руку, наклонился над подрамником, прищурился и жадно вспыхнул глазами, обошел вокруг, вгляделся, бегая по полотну взглядом:

– Ты чертов гений, Терентич! Тебя все похоронили, а ты взял и воскрес!

Кардашев вздохнул:

– Борис, я всегда прислушиваюсь к твоему мнению.

– Пра-а-авильно. Мое мнение – это деньги и слава. Нам с тобой сейчас очень нужно и то, и другое.

– Скажи, что я натворил?

– Ты сотворил, Терентич!

– А не врешь старику? Это ведь не я… что-то другое…

– Не понимаешь? Ты всегда был проводником божьей благодати, а это…. Как тебя пробрало, Терентич! Я же говорил, харизма! – Танников весело засмеялся, блестя глазами. – Так и вижу заголовки в сети: «Известный художник вступает в новый этап своего творчества, не боясь экспериментировать с цветом и композицией».

Кардашев сел, снял очки, протер их, посмотрел на картину, покачал головой:

– Не понимаю.

– Да все ясно же! Ты поймал! Свою квинтэссенцию. Душу в ее телесном воплощении. Просто подобрался к ней с другой стороны.

– Боря, я всегда полагал, что ты губишь свое предназначение. Я счастлив, что ты наконец занимаешься тем, что предписано тебе судьбой.

– А я как рад, Терентич! Как назовешь?

– Пусть будет просто «Девушка в зеленом».

– Как скажешь. Беру.

– Уверен?

– Даже не сомневаюсь. Повешу рядом с тем маленьким Ромасом, с аукциона, и Слепышевым. Цену вопроса обговорим позже, когда будет готово. Идем харчиться, как говорит наш маленький злыдень.

– Вы с ней помирились? С Мариной.

– Конечно! Я не только романтичный, но и отходчивый человек. И за добро злом не плачу.

– Будешь еще…? Ну…

– Штурмовать неприступный бастион? Не-е-е… Мне сейчас не по карману лишние телодвижения. Я вот тут недавно понял: бабы бабами, но самый большой кайф я получаю вот от этого, – Танников обвел жестом студию и кивнул на портрет. – К тому же, вон, посмотри. Что мне там делать? Нечего лезть туда, где и без меня осколков хватает.

– Иди. Я сейчас.

Кардашев сидел, задумчиво глядя на холст и прислушиваясь к веселым голосам, доносящимся с кухни. Картина была почти готова. В ней он вернулся к своему раннему стилю, смело играя с контрастными цветами, за что его часто поругивали критики. Нет, Боря прав, а он неправ и зря обидел девушку. Если что-то непривычно лично для него, это не значит, что это плохо. Непривычны эмоции, с которыми художник «вылепил» портрет Марины. Он сам от себя их не ожидал.

Кардашев усмехнулся. Она только вошла в тот день в гостиную, вся мокрая, встревоженная, смущенная всей двусмысленностью ситуации, а он уже знал, что хочет ее нарисовать. Поймать игру чувств на лице, старательно маскируемых деланой невозмутимостью, жестикуляцию… даже голос. Она была совсем другой тогда – старалась быть незаметной и избегать чужих чувств. Люди ее утомляли. Ей нужен был покой, дом, отдых. Художник запомнил, как она впитывала звуки и краски комнаты, в которой очутилась.

Все так хорошо складывалось вначале… Он дал ей дом, веселую компанию и стабильный доход, надеясь получить взамен Душу для своих полотен. Но она его переиграла. Поэтому он и злился. Поспешил с выводами, принял душевную скорбь за бездушие, но сейчас посмотрел на картину иным взглядом. Нужно извиниться.

Девушка на картине тосковала. Как тоскуют внешне довольные и постоянно востребованные люди – украдкой, когда не замечают, что на них смотрят, когда получают небольшой антракт в пьесе, где они всегда к услугам других. Марина садилась на кушетку бодрая, с сияющим лицом, а потом постепенно забывалась и погружалась в свою грусть. И Кардашев, незаметно для себя, стал оттягивать начало работы и ждать прихода этой грусти. И вот, что он имеет в итоге…

… – Простите, Марина Павловна, – со вздохом сказал Кардашев за столом. – Вы устали, а я вспылил и не сдержался. Печень вот пошаливает, а в дурной печенке, как говорят восточные лекари, таится жар гнева.

– Я понимаю, – сказала Марина.

– Хочу загладить свою вину. Грядут выходные. Давайте отдохнем от дел. Сплаваем на маяк, к моим друзьям.

– Ура! – завопил Игнат. – Наедимся мидий до отвала!

– Борис?

– Нет, я пас. Готовлюсь к открытию.

– Марина, вы не против?

– Нет, – удивленно ответила Марина. – У меня-то как раз никаких дел.

Кардашев внимательно посмотрел на нее и сказал:

– Тогда договорились.

***

… Ренат позвонил через неделю. Сухо сказал в трубку:

– Не припоминаю, чтобы я тебя увольнял. Подъедь, поговорим.

Вадим подъехал. В коридоре у офиса его заметила Колесова, выходящая из своего кабинета с ворохом эскизов.

– Вадь!

– Надя.

– Атос, что происходит? – Колесова чуть не плача схватила его за руку, роняя эскизы. – Что стряслось? Где ты был? Трубку не берешь, дверь не открываешь!

– Наденька, нам надо поговорить. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Когда ты сможешь?

– Да всегда! Ты к нему?

– Да.

– Он злой. Очень. У нас тут ад кромешный.

– Я знаю.

– Что же такое творите, мушкетеры?!

– Наденька, мы давно уже не мушкетеры, – Вадим улыбнулся, растянув губы, зашел в кабинет Муратова.

Ренат развернулся в кресле от окна. Не стал, к облегчению Вадима, продолжать ТОТ разговор, холодно бросил:

– Считай это отпуском за свой счет. Вычту из оклада. Теперь решай. Остаешься в «Твайлайте» или уходишь? Я не настолько глуп, чтобы терять нужных мне людей, знающих бизнес от и до, из-за… личных недопониманий. Если решишь уйти, закончи завязанные на тебе проекты, обучи преемника. Мы с тобой не мальчики малолетние, чтобы рушить наработанное в угоду эмоциям. Ну?

Вадим думал. Если он останется в клубе, не придется продавать квартиру, чтобы открыть свой бизнес. Да и «Твайлайт» уже прочно врос в сердце. Его сетевые проекты приносят только деньги, но не удовольствие. Но как разграничить личное и рабочее, если они с Ренатом до сих пор все делали вместе?

Ренат, видимо, подумал о том же, усмехнулся:

– Каждый будет заниматься своими проектами. При сотрудниках никаких… разборок. Мне тоже плевать, что там у тебя за стенами клуба, Ярник. Просто работай. Я на несколько дней уезжаю к своим. Маме стало хуже, положили в больницу.

– Тете Наде…? – Вадим вскинулся, смутился.

Ренат сделал вид, что не заметил его порыва. Им будет очень трудно разграничить личное и рабочее.

– Да. Презентацию я провел. Администрация нас поддерживает: двадцать процентов расходов город берет на себя, первые два года – минимальная аренда с учетом наших затрат на ремонт театра. Дядя обещал выбить кое-какие дотации из краевого бюджета. Еще двадцать – спонсоры. Но главная наша надежда – инвесторский пул. Подключай всех, кого только можешь, с минимальной долей. Есть один магазин одежды, кафе и два ресторана с перспективой хорошего оборота в районе театра. В Пассаже на Высоцкого открывается мульти-галерея. Узнай, кто владелец, под кем ходят, почем вопрос размещения рекламы. Я на связи.

Надя ждала Ярника в «Кру́жке Мира».

– Вадик, что?

– Марина здесь, в Мергелевске.

– Михеева?

Колесова откинулась на спинку диванчика, уронила руки на колени:

– Ну, я могла бы и догадаться! Криптонит.

– Что?

– Не обращай внимания, мысли вслух. А разве она не за границей живет?

Вадим рассказал все, что знал, даже суховато изложил суть их с Ренатом «разговора» у Веры Алексеевны. Надя слушала молча, с болезненной гримасой, потом закрыла лицо руками и застонала:

– Муратов, как же ты меня подвел, опять!

– Ты о чем?

– Я же говорю, не обращай внимания. Ты с ней уже разговаривал?

– Да.

… – Вадим? Как ты меня нашел?

– Случайно. Это правда.

Марина бросила взгляд через плечо, на дом Рената, и пожала плечами.

– Ты знаешь, кто твой сосед? – спросил Вадим.

– Конечно. А он?

– Да.

– Действительно, чего я спрашиваю? Он, случайно, не из-за меня тут не появляется?

– Из-за тебя.

– Что ж, – она покачала в руке плетеную корзинку. – Извинись перед ним за доставленные неудобства. Передай, это не надолго.

– Это все, что ты хочешь ему сказать?

– Да. И тебе тоже…. Нет, хочу добавить. Наш договор с Андреем Эльмировичем еще в силе. Было несколько отступлений… я взяла на себя смелость… но спустя десять лет, думаю, имею право на некоторые вольности. Самый главный пункт нашего с Андреем Эльмировичем бессрочного, – она подчеркнула это слово интонацией, – договора я не нарушаю – с племянником его не общаюсь и не собираюсь общаться. Что касается помощи Муратовых, передай, что я умею быть благодарной и обязательно все… компенсирую. Скажи… ему… Ренату… что наше соседство – это случайность. Я совершенно случайно здесь оказалась. Я просто стараюсь выжить. А мир тесен.

– Марина, какого… ты мне это говоришь? – слова Вадима прозвучали грубо, но он не стал смягчать.

– Я тебе намекаю, чтобы ты ко мне не приближался особо… тоже. Я же знаю, где ты, там и Ренат. Хочешь, чтобы я самый главный пункт нарушила?

– Мы с Муратовым больше не друзья!

– Печально слышать. Мы с тобой тоже никогда не дружили.

– Не буду спорить, – у Вадима вдруг сорвался голос.

Марина подняла на него удивленные глаза, впервые с начала их разговора. Они стояли у калитки. Она шла куда-то с корзинкой. На ней было яркое желтое платье без рукавов с юбкой колоколом. В голубых глазах отражалось небо… или море.

Теперь Вадим хорошо видел, как она изменилась. Скулы и подбородок заострились, не было больше круглых щечек с ямочками. Волосы играли на солнце всеми оттенками оранжево-красного. Он вспомнил слова Рената, сказанные еще тогда, в самом разгаре их с Мариной отношений: «Понимаешь, брат, тут такое дело. Один мужик, вот как ты, пройдет мимо, фыркнет, мол, морковка конопатая. А другой – бац и наповал! Как хорошо, что ты у меня ледяной друг».

В университете, с того самого момента, как Муратов решительно объявил всем о своей любви к рыжей первокурснице, Ярник старался просто не смотреть на Марину. Это помогало. Но теперь он будет смотреть, он отвоевал это право ценой дружбы.

– Я и сейчас не собираюсь с тобой… дружить, – мягко сказал Вадим.

– Уходи.

– Хорошо. До завтра. Я буду приезжать и стоять здесь, у поворота. Как созреешь, приходи.

… – Да, несколько раз, – сказал Вадим, морщась. – Она не очень настроена общаться. У нее сейчас новая жизнь. Я – воспоминание о плохом.

– Кто же тогда я?

– Ты тут при чем?

– При том. Ты просто не знаешь, как я виновата! Но мы были подругами, настоящими, понимаешь? Ее невозможно было не любить… такая милая, искренняя. Ты помнишь, как она пела? Я все время думала: вот не туда она пошла, не в ту профессию. Как в воду глядела. Муратов, Муратов! Была же надежда, что вырастет из него нормальный мужик. В клубе его все любили… еще недавно. Куда ж тебя понесло, Д’Артаньян?… Ярничек, милый, возьми мне кофе! А я пока мысли в порядок приведу.

Вадим пошел к стойке и остался дожидаться там заказа. Надя сидела на диванчике под нарисованной во всю стену картой мира с картинками-наклейками: кружки, чашки, бокалы и прочие емкости с национальными напитками. Колесова выглядела несчастной. Вадим не ожидал, что она будет так переживать.

– Мне нужно с ней увидеться! Дай мне ее номер.

– Я его не знаю. Поговорю с Мариной еще раз. Не оставлю в покое, пока она не согласится на нормальное общение.

– Ты считаешь, мы имеем право ее… доставать?

– Имеем – не имеем! Мне плевать, – с чувством бросил Вадим. – Я впервые в жизни пошел против Рената. Мне ветер свободы в голову ударил.

– Смотри, не застудись, – Надя покачала головой. – Держи меня в курсе. Как ты думаешь, Ренат это сказал… искренне? Ну, что все, конец.

– Мне все равно. Я его поймал на слове. Мне этого достаточно. Он свое слово держит.

– Ой, Атосик, я бы на твоем месте на его слово на это не рассчитывала, не та эта ситуация. Я пойду.

– А кофе?

– Выпей сам, – Надя встала, скользнула рукой по плечу Вадима, пошла к выходу, очень грустная, красивая, почти родная.

***

В субботу после завтрака все вышли к морю. Пришлось немного пройтись по берегу, потому что причал у спуска рядом с домом уже давно не ремонтировался, и в его былом продолжении вместо досок из воды торчали сгнившие сваи.

Было ветрено. Марина собрала волосы под капюшон легкой куртки.

– Вот и Петр,– сказал Кардашев, вглядываясь в горизонт.

К причалу подошел катерок. Художник помог Марине пройти по узкому трапу. Сразу отчалить не получилось – Петр, энергичный, шумный дядька, техник на маяке, ждал кого-то еще. Вскоре на причале появился мужичок в желтом резиновом плаще. Он бежал со всех сил, таща в руках ведерко и удочки и путаясь в полах плаща.

– Сергеич! – крикнул Петр Кардашеву. – До Горького Лимана подбросим.

Художник кивнул. Мужичок с ведром ловко запрыгнул в катер и уселся на свободное место. Лодка заурчала и начала разворачиваться. Порыв ветра сорвал с головы Марины капюшон. Сергеич вдруг уставился на нее, выкатив глаза. Потом встал, бочком, цепляясь за борт, перешел на нос и уселся рядом с техником.

Игнат, с руками под курткой, с носом в пиликающем телефоне, даже не заметил. А Кардашев смущенно хмыкнул в ответ на изумленный взгляд Марины:

– Не обращайте внимания, Марина Павловна. Это же Сергеич. Его тут все знают. Он со странностями.

– Да уж, – уязвленно пробормотала Марина, оглядываясь на нос катера.

Кардашев наклонился к ней поближе:

– У него несколько лет назад жена и сын погибли, в наводнении. Остались только невестка и внук. Они в поселке живут. Пенсия у Сергеича маленькая, внук болеет. Вот он и промышляет, как может: рыбу ловит, по хозяйству помогает, кто согласится. Сосед наш его привечает, хотя работу ему дает больше для виду – садовник из Сергеича абы какой. Хороший у нас сосед, Марина Павловна, сострадательный… да… – художник рассеянно посмотрел вдаль. – С тех самых пор у Сергеича с головой не все в порядке. В суеверия всякие верит, то инопланетян ловит, то русалок, то леших. Учитывая, что он еще и выпить любит… Пару недель назад весь поселок переполошил – утверждал, что собственными глазами видел на острове русалку с хвостом, рыжую, с волосами до пят. Не вы ли, Марина Павловна, сподобились?

– М-м-м-м, – Марина призадумалась, – насчет хвоста и «до пят» не знаю, а до острова несколько раз плавала. Там здорово, тихо… Бедный Сергеич.

Она посмотрела назад и встретилась глазами с подозрительным взглядом садовника, оба смутились и отвернулись.

Жена начальника маяка, Яра Тимофеевна, устроила для Марины маленькую экскурсию:

– Нам, конечно, не положено, режимный объект, но Терентич очень просил. Вы ему, кстати, кто? – женщина с любопытством обернулась. – Родственница?

Они поднимались по узкой винтовой лестнице внутри маячной башни, вдоль пахнущей известью белоснежной стены.

– Я дочь его друзей, – соврала Марина, вспомнив наставления художника. «Марина Павловна, нам же не нужны лишние… предположения на наш счет».

– Отдыхаете у нас?

– Да… и подрабатываю. У Гео… дяди Гоши.

– Тогда понятно. Ну, заходи. Вот наша святая святых, так сказать. Ради нее мы тут и живем.

– Какая красивая, – восхитилась Марина, разглядывая линзу на металлической подставке, напоминающую калейдоскоп из переливающихся на солнце стеклышек.

– Ото ж, – с гордостью сказала женщина. – При свекре моем внутри еще керосинка горела, сейчас электричество, автоматика. Если света нет – дизель включаем. Кажется издалека, что свет мигает – эффект такой.

По дороге вниз Яра Тимофеевна, разглядев в Марине благодарную слушательницу, с воодушевлением продолжала рассказывать:

– Маяку сто сорок лет. Раньше такой же стоял на островке, там, где Терентич сейчас живет. Но потом его разобрали, и новый там чуть дальше в море поставили. А мы здесь уже тридцать годков. В войну тут прожекторный пункт был, но его разбомбили. Потом маяк заново возвели. Идем поскорей, а то нарушаем. Сейчас мужики шашлыками займутся, а мы с тобой салатику нашинкуем, капуста, огурчики. Мальчишки наши мидий наловят – на противень и на мангал. В доме вам тоже нельзя, он на территории, мы вам на пляжике и палаточки, и костерок. Тут вечерами прохладно уже, одевайся потеплее, уж очень ты худенькая, светишься прямо насквозь. Терентич там тебя хоть кормит? Или Игнатка все съедает? А кот ваш там как? Не лопнул еще?

Марина так наелась шашлыков, что даже аромат, доносящийся от мангала с мидиями, пузырящимися в соку и хрустко лопающимися, не заставил ее встать с насиженного местечка под теплым спальником. Море к ночи расшумелось, небо развернулось над головой светлячковым полем.

Работники маяка отправились спать, и только подростки, внуки Петра и Яры Тимофеевны, сидели у костра и хохотали детскими голосами, внушая Марине искреннюю зависть. Игнат посидел с ребятней, подкатил джинсы и прохаживался в прибое, рискуя утопить мобильный, в котором он опять слушал что-то какофоническое.

Подошел Кардашев, протянул Марине бумажную тарелку с мидиями, сел рядом, скрестив перед собой морщинистые руки, глядя на внука, хмыкнул:

– У них у всех сейчас мерило времени – зарядка на телефоне. Восемьдесят процентов – жизнь, тридцать процентов – паника, пять – тлен и безысходность.

Марина улыбнулась и сказала:

– Я однажды потеряла наушники в Стокгольме. Они зацепились за чью-то сумку на переходе и выпали из гнезда. Зажегся красный, и я не успела догнать ту женщину, осталась без музыки, надолго, на две недели. Денег не было, а хорошие наушники стоили дорого. Это были самые тяжелые две недели. Самые тяжелые недели в самый тяжелый месяц моей жизни…. Георгий Терентьевич, почему вы ко мне так добры? Поселили у себя, хорошо платите, относитесь как к родственнице, подарили такой замечательный день…

– Ругаю…

– Всего один раз. Я заслужила.

Кардашев потер губы и сказал:

– Потому что вы мне небезразличны. Не пугайтесь, без седины в бороде и бесов в ребрах. Художники часто влюбляются в своих моделей, а писатели – в персонажей. А еще в траву, деревья, волны, которые они пишут и описывают… Мне трудно ответить на ваш вопрос. Я человек верующий… по-своему. Религия моя такая, что я служу Богу своим талантом. Шел я к этой вере тернистыми тропами, с самой молодости, когда предпочел «серьезное» дело легкомысленному искусству, и в зрелости, когда вернулся к тому, в чем и сейчас вижу свое предназначение. Ангелом моим и вдохновителем была моя жена – вошла в жизнь мою, осенила и… улетела. Всю жизнь говорила мне рисовать, а я не слушал, не понимал. Думал, вот мой предел – работа, зарплата, конвертики от пациентов. Зато после смерти Анжелы ничего уже нужно не было. И я запил… Я разговорился, не спросив, надо ли вам это.

– Рассказывайте дальше, пожалуйста.

– А вы ешьте, ешьте, вкусно ведь… Запил я не из-за смерти жены. Наоборот, уход Анжелы побудил меня снова рисовать. Но со мной стало кое-что происходить в клинике… После довольно поздней интернатуры я работал там рентгенологом. Опыт у меня был большой, практический, меня ценили. Пациентов я… чувствовал. Иногда с первого взгляда мог сказать, кто выживет, а кто нет – просто знал. Меня это пугало, и я особо на этот счет не распространялся. И вдруг… все эти люди… страдальцы, умирающие… опухоли, метастазы, понимаете? Таких было много, большинство – ко мне с простыми случаями не посылали. Я всегда абстрагировался, отстранялся, а тут пошло́: эмпатия, боль душевная такая, что ночами не спал. Во всех чудились те страдания, что Анжела перенесла перед своим уходом. Все они чьи-то матери, отцы, дети… Понимал, что это неправильно, непрофессионально, но увы, продолжать не смог. Выдержал пару лет, после первого же гонорара за картину – уволился. Зато в живописи все, что захлестывало меня с головой, становилось благом. И сейчас становится. Вот и ответ на ваш вопрос: когда я не слышу чужих эмоций, когда вокруг не происходит ничего, что трогает меня за сердце, мне становится скучно жить: я ем, сплю, гуляю, общаюсь с родней и… не рисую. Я два года ничего серьезного не писал. И вдруг… Спасибо Боре. У него другой дар – нюх на то, к чему люди потянутся. Он к вам потянулся, а за ним и я. Как ни прискорбно и не стыдно мне это констатировать, но у меня к вам потребительское отношение, Марина Павловна.

– Поэтому вы на меня злились?

– Да. Чувствовал, что вы притворяетесь. Пытаетесь спрятать свои чувства глубоко внутри, но там они … умирают, и вы с ними. Вы мне интересны. Вы дружите с моим внуком, у которого в приятелях только охламоны, при этом умны и ответственны, поете, когда думаете, что рядом никого – я разбираюсь в классическом вокале и музыке, как вы уже могли заметить, и знаю, что вы далеко не любитель. Я видел запись с недавнего рок-концерта в каком-то новом клубе, внук показал – вы очень многогранны. Про ваши отношения с Борисом я вообще молчу – наш Казанова крайне редко терпит поражение. Вы меня удивляете. Это как раз то, что мне нужно сейчас.

– Это вы меня удивляете, – сказала Марина с нервным смешком. – Осыпаете комплиментами. Мне неловко. У меня не слишком успешная жизнь. Я просто хожу, дышу и делаю то, что другие.

– Конечно. Весь вопрос, как.

– Да, я стараюсь быть искренней. Но часто лгу. Как все.

– Нет, не как все. Уж поверьте. Я знаю, о чем говорю. Я прожил долгую жизнь, а вы очень молоды.

Марина помолчала, кусая губы:

– У меня был парень… давно… еще в студенческие годы. Его это забавляло – то, что я почти всегда говорила правду. Он повторял, что я вырасту и … изменюсь. Он был прав, конечно. Жизнь меня многому научила.

– И что с тем парнем? Расстались? Можно задать вам нескромный вопрос? Вот вы молоды, красивы, талантливы? Почему вы до сих пор одна? С Борисом-то нашим все понятно как раз, но разве ж других кавалеров мало?

– Я за кого-нибудь из Игнатиковых друзей замуж выйду, – рассмеялась Марина, лукаво поглядывая в сторону внука художника, нахаживающего перед ними километры взад-вперед вдоль прибоя. – Митя уже предлагал. Не под венец, разумеется, но лиха беда начало.

– Шутите?

– Конечно!

– Вы с ними поосторожнее. Они только выглядят младенцами безмозглыми. А тот молодой человек, что часто паркуется у поворота и смотрит на наши окна?

– А… тот… – Марина опустила голову к тарелке, гоняя последнюю мидию пластиковой вилочкой. – Мы учились в одном вузе. Очень давно.

– И? Он ведь… погодите, припомню… друг нашего соседа? Ярник его фамилия. Мы с ним и господином Муратовым часто пересекаемся на светских мероприятиях. Пересекались. Я в свет давненько не выхожу.

– Да. Это он. Мы недолго были знакомы. Мне пришлось бросить университет, мама заболела. У нее был рак щитовидной железы. Сейчас с ней все в порядке, ну, насколько это может быть после такого… Она вышла замуж за хорошего человека. У него сын-школьник, мама очень ответственно взялась за его воспитание.

– Как вы попали в Швецию? Расска́жете?

– Почему нет? Обычная история. Когда мама заболела, нам… предложили сделать операцию в Германии. Там, в клинике, я познакомилась с одной семьей из Стокгольма, очень милые люди. Помните, вы говорили, что это как Бог за руку ведет. Так и меня. У них лежала там дочь, с тем же диагнозом, что и у мамы, а в Швеции остался внук. У них были какие-то связи, и они организовали мне работу, бейбиситтером, барнвакт *(* Barnvakt – няня. шведск.). Я проработала у них почти год, а потом мама мальчика умерла. Они хотели бы, чтобы я и дальше у них оставалась, но… там все было сложно. Чтобы не покидать страну, я записалась на программу обучения по вокалу, тогда это было еще бесплатно, но я много работала, чтобы помогать маме, которой нужна была поддерживающая терапия. И еще… я пыталась отложить деньги, чтобы вернуть их… тому человеку, который помог маме с операцией. Наивная… я была такая наивная в те годы! Это большая сумма, очень! Я мало спала, много работала. Из одной семьи меня уволили, потому что я начала худеть. Они испугались, думали, я анорексичка, а страховка анорексию не учитывала, – Марина грустно усмехнулась. – Но потом мне опять повезло. Я встретила хорошего человека, парня. Он был музыкант, баскер*(*Англ. Уличный музыкант, busker), играл на скрипке и подрабатывал в метро. Мы жили в одной квартире. Я платила ему двести крон в месяц в качестве аренды… смешные деньги… Потом была работа в ресторане, я вам рассказывала.

– А тот парень?

– Стефан? Он уехал к родным, на север. Он был наркоманом, состоял в программе реабилитации, потом сорвался – печальная история. Его забрали родители, а я опять осталась одна. Учеба закончилась, и у меня начались проблемы с миграционными властями. Но вновь нашлись люди, готовые помочь. Вернулась я, когда заболела бабушка. Была возможность продолжить работу в Швеции, и сейчас есть друзья, связи, но я не хочу, сдалась. И мне никогда не жилось там хорошо. Жалею только, что не могу пока вернуть долг, за десять лет я собрала лишь меньше половины суммы. Тот человек… он не требует деньги назад, но я должна.

Кардашев вздохнул, потер губы и спросил:

– Но если это было от чистого сердца или благотворительность, тогда…?

– Ни то, ни другое.

– Ладно… Это для вас так принципиально?

– Да. Раньше была надежда, но сейчас остался только принцип. Трудно жить, ощущая себя должницей. Это все время со мной, это… тяготит. Пока у меня этот камень на душе, нормально жить я не смогу. Вы так на меня смотрите сейчас! Не нужно меня жалеть! Главное, моя мама жива. Я сама ни о чем не жалею.

– Но дело ведь не только в том, чтобы не быть должницей.

– Не хочу об этом говорить.

– Как скажете. Игнат, вылезай из воды! Простудишься! Не слышит.

– Ой, точно! Вода же холодная! Пойду выгоню его!

Вода совсем не была холодной. И Кардашев это знал, и Марина тоже. Летнее тепло еще долго будет растворяться в глубинах моря и над берегом. Холодает воздух, но бабье лето всегда расточительно на ласку.

Марина попыталась подкрасться к Игнату со спины, но тот заметил, увернулся, чуть не упав, и обрызгал ее, ударяя ладонью по воде. Художник улыбался, глядя, как его натурщица босиком гоняется по пляжу за увертливым, хитро ухмыляющимся парнем. Будь он человеком со стороны, на вопрос, кто старше, Кардашев не задумываясь ткнул бы в Игната, который вытянулся и возмужал за лето. Рыжая «девушка в зеленом» недоиграла, недолюбила – недогуляла свою юность, и это было заметно. Кардашеву нравилось потихоньку разматывать клубочек ее «тайн». Интуиция подсказывала ему, что это принесет ему и желанные эмоции, и вдохновение.

Глава 2

Ренат не смог сохранить невозмутимость, когда увидел маму в больнице – все отразилось у него на лице, и мама поняла, грустно улыбнулась.

– Сдала́ я, да?

– Мам, кто твой лечащий врач? Я пойду… поговорю, может…

– Ренатик, тише… сядь, посиди… Я тебя не видела так давно, телефон – это не то. Меня здесь прекрасно лечат. Ты и так за все платишь.

– Мама…

– Сына, мне хочется подольше на тебя посмотреть, поговорить, не убегай! С братьями виделся? Невестки тебя накормили? Где ты остановился? У Алика?

– Я в отеле. Не хочу Карину затруднять.

– Вот ты упрямый, Ренат, сколько тебе говорить! Чтобы все свободное время с братьями провел! И с отцом!

– И с тобой!

– И со мной!

Мама совсем не изменилась характером, только внешне. Ренату больно было на нее смотреть. В ее речи проскакивала… отстраненность, словно, глядя на него, она смотрела еще куда-то вглубь, в те пределы, о которых знала только она одна. Это пугало Рената до дрожи в коленях.

Он остался с ней на весь день: покормил, помог в душевой, почитал ей новости, настроил любимый канал на телевизоре, долго рассказывал о клубе и театре. И перед уходом сделал по-своему: поговорил с врачами и заведующим отделением, оплатил дополнительную терапию. Врачи кивали, ничего не обещали, и от этого у Рената сводило живот.

Муратов вернулся в отель около полуночи – был долгий разговор с отцом. Рената несколько раз вывернуло над унитазом, водой и желчью, он почти ничего не ел целый день – Карине, жене старшего брата, сказал, что поел у отца, а отцу, что у Карины. Ему ничего не лезло в горло, словно страх его застрял именно там. Его знобило. Он лег на диван, трясясь под тонким пледом, посмотрел на часы. Было далеко за полночь. Голос Вадима в телефоне был холодным и недоумевающим:

– Ренат? Что-то срочное?

– Я знаю, уже поздно… Я насчет договоров для Яны. Я запер их в шкафу, забыл передать ключ, распечатай с компьютера в моем кабинете. Пароль…

– Я помню. Что-то еще?

– Нет, я…

– Спокойной ночи.

Мобильный тихонько щелкнул.

– Раньше ты бы помолчал и спросил, за этим ли я звонил на самом деле. Мне страшно, – сказал Ренат безжизненному экрану. – Если бы ты знал, как мне страшно. И мне очень хреново. Если сейчас мне предложат отдать все, что я имею, ради мамы, стану ли я хоть секунду сомневаться? Ты бы понял, о чем я, Атос. Ты бы меня понял.

***

– Хватить гацать! – рявкнула Марина, когда мельтешащий перед глазами Игнат вконец ей надоел.

Парень остановился, цокнул языком, водя телефоном из стороны в сторону:

– А дед еще говорит, у меня лексикон странный. Из какого… архива ты достаешь эти свои словечки?

– Бабушка моя так говорила. Не скачи! У меня голова от тебя кружится!

– Я виноват, что тут мобильный инет еле берет. Я рецепт ищу.

– Только не это! Опять?!

Последние дни Игнат истязал Марину кулинарными экспериментами, от которых обычно оставались испорченные продукты и беспорядок на несколько часов уборки.

– Угомонись!

– Мне скучно!

– А давай… – Марина задумалась. – Давай посмотрим то видео твое, твой фильм ужасов!

Игнат поднял глаза к потолку:

– Это драма, триллер психологический, а не ужастик. Э, да что ты понимаешь?!

– Вот и объяснишь разницу. Идем?

– Ну идем. Только ты потом скажешь: «Ах как мило!», а сама будешь зевать! Вот так! – парень изобразил сдавленный зевок перекошенным лицом.

– Если фильм скучный, обязательно тебе об этом скажу и стану зевать с открытым ртом!

Они плюхнулись на диван в комнате Игната, и парень с подчеркнуто недовольной миной поставил диск.

– Это что, ночью снималось? А говорил, не фильм ужасов.

– Хватит болтать. Смотри.

– Это твоя… та девушка?

– Да, Лена.

– Красивая. Она такая хорошая актриса или ей действительно страшно?

– И то, и другое. Мы на Корчень-горе снимали, несколько вечеров подряд. А кажется, что ночью, специальный режим такой. Там действительно жутковато, легенды еще разные… слухи.

– А кто этот мальчик?

– Это Никита, мой… друг. Мы… дружили… тогда.

– Тоже уехал? – Марина внимательно посмотрела на Игната.

– Да, – сухо сказал тот, подвигав скулой.

Сначала Марина старалась краем глаза смотреть на лицо Игната, который пытался отвести взгляд от экрана, но не мог, и выражение лица которого медленно становилось все более тоскливым, но потом увлеклась, поставила стоймя на колени диванную подушку и уперлась в нее подбородком.

По сюжету парень и девушка, по ошибке высаженные не на той автобусной остановке, шли через лес к поселку, где проходили летнюю практику. Лес, ночной, жутковатый, но обычный, постепенно приобретал мистические черты, и молодые люди, начавшие свой путь с шуток, страшных историй и подтрунивания друг над другом, все больше запутывались, теряли почву под ногами и покой в сердцах – и уже совсем не мистическим образом.

С каждым шагом их откровения становились все более безжалостными… фильм обрывался в тот момент, когда девушка выходила к поселку одна, а парень оставался в лесу, страшно воя под рассеченным молнией деревом – в одном из тех мест, о котором говорилось в кошмарных местных легендах. Понятно становилось, что воет он от обычной человеческой тоски и боли, и это было самым жутким.

Игнат смог оторваться от кадров, несущих болезненные воспоминания, и смотрел на Марину. Она сидела, обняв подушку и приоткрыв рот. На лице ее он видел отражение эмоций, именно тех, которые он вплетал в свое любимое творение, тех, что впечатывались им в каждую строчку сценария. Когда Марина не глядя потянулась за пультом, шаря по дивану, он отодвинулся, чтобы она не коснулась его колена, хотя в другое время в шутку заставил бы ее побороться за пульт.

– Думаю, что это… настоящее, – серьезно сказала она, наконец. – Все это. Ты настоящий режиссер.

– Ребята хорошо играли, – сказал Игнат, пожимая плечами и слегка краснея.

–Ты все это придумал? Сам? Это просто… вау! Ты так все… завернул! Ты просто… Ларс фон Триер, честно! Ребята тоже молодцы, конечно, столько эмоций. Боли столько! Когда она говорит, что любит другого, а потом ставит перед ним почти невыполнимое условие! Кажется, как будто он действительно так сильно влюблен!

Игнат отвернулся, раскрыл створки окна. Марина встала коленками на диван, высунулась, легла грудью на подоконник, вдохнув пахнущий прелыми листьями воздух:

– Я думаю, ты должен стать режиссером. Поговори с дедушкой. Я…

– Тише! Что за звук? Там! Видишь?

– Где? Вижу! Это кто?!

– Черт!!!

Окна в комнате подростка выходили на соседский сад. Присев на одно колено возле выступов пруда, щелкал затвором фотокамеры высокий мужчина в темной бейсболке. Марина отпрянула. Игнат бросился вон из комнаты, несмотря на ее протестующий крик. Она знала, что внук художника ненавидит папарацци: в прессе уже не раз проходились по биографии его матери и всех ее брачных перипетиях. Но погоня за нахальным репортером, пробравшимся на частную территорию, была, по ее мнению, не лучшим решением.

***

Вадим увидел фотографа из окна кабинета Рената. Садовник Муратова Сергеич говорил, что в начале сентября секьюрити заметили какого-то парня, снимающего загорающих на пляжике Соколовых. Знаменитый телеведущий, Соколов-старший, был в бешенстве, охранникам здорово попало. А сторож из коттеджа Стаса Марченко, известного рэпера, жаловался, что папарацци проникают на закрытую территорию через заросшую шиповником балку у трассы, выше дома рэпера Штучного.

Фотограф вел себя профессионально – терпеливо сидел в засаде, почти не шевелясь, несмотря на дождь и сырость. Вадим вошел в дом через главный вход, а не через террасу и заметил-то папарацци совершенно случайно – потому что захотел посмотреть на окна дома Кардашевых. Фотограф тоже туда смотрел.

Это был тот самый, легко узнаваемый даже на плохом видео человек, которого засняли камеры наблюдения – высокий, очень худой и подвижный, словно складная линейка. Сзади из-под бейсболки торчала тонкая косица.

Вадим на всякий случай снял парня на телефон с нескольких ракурсов: и из кабинета, и с лестницы. Ярнику было очень любопытно, откуда фотограф узнал, что в доме Муратова уже больше месяца никто не живет, как долго сталкер «промышляет» по участкам в Кольбино, и, разумеется, чем его так привлекли Кардашевы. Желтую прессу интересовали Муратов (своими романами и редкими, но впечатляющими драками), Марченко (рэпер частенько бил журналистов, исключительно собственноручно и -ножно, никому не доверяя столь ответственное дело) и Соколов (личность вообще скандальная, известная своими шовинистскими и антисемитскими высказываниями в авторской программе «Надоело!»). А вот Кардашев из поля зрения желтушников выпал уже давно.

Вадим уже крадучись выходил через дверь на террасе, когда парень застрекотал затвором, шустро покидал вещи в сумку и прыснул вверх вдоль забора. Спугнул его не Ярник: через забор с гневным воплем переметнулся внук художника, парнишка лет восемнадцати. Откуда-то сверху раздался протестующий женский крик. Марина.

Подросток только зыркнул через плечо, кивнул Вадиму и помчался за долговязым. Тот ловко перемахнул на соседний участок в углу сада. Вадим переглянулся с мальчиком, и оба, не колеблясь, полезли по выступам на верх каменной кладки.

Они повисли животами на заборе, глядя вслед папарацци, понимая, что шанса догнать его у них нет. Фотограф проскочил лужайку перед домом рэпера в два прыжка и скрылся за коттеджем. Там была балка с зарослями и ручьем, а за ней трасса.

Вадим все-таки полез через забор, в двух словах объяснил ситуацию выскочившей на шум домработнице, прошелся по балке, выглянул на трассу. Нужно что-то с этим делать, иначе в Кольбино станет совсем небезопасно. В поселке запрещено держать крупных собак, а жаль.

Подросток (Вадим все время забывал, как его зовут) висел на заборе. Вопросительно посмотрел, вздохнул, спрыгнул обратно, в сад Рената, отряхнул коленки.

– Вас снимал? – спросил Ярник. – Я зайду? Георгий Терентьевич дома?

Парнишка кивнул.

– А Марина?

Подросток вскинул удивленные глаза, снова ответил кивком, неохотным. Кардашев встретил их у двери, пожал Вадиму руку, сказал, с улыбкой обернувшись к Марине:

– Я так понимаю, представлять вас не нужно.

Марина вспыхнула, до боли знакомым жестом скрестила руки на груди, опустив голову и «занавесившись» волосами.

– Не смогли догнать, – покаялся Вадим. – Опытный сталкерацци. Хорошо территорию знает. Кто-то тут у вас ему сливает. Весь вопрос, где это все потом выплывет и кто заказал.

– В чем мы провинились? – развел руками художник, присаживаясь и приглашая гостя устроиться поудобнее в кресле. Внук Кардашева плюхнулся рядом с дедом, подвинув развалившегося на диване кота, Марина осталась стоять у окна. – Не звезды, не богачи. Скандальной славы не чествуем. Дочь моя, бывало, имела… курьезы, но мы…?

– Ну, значит, и волноваться нечего. Может, он фрилансер? – задумчиво предположил Ярник. – На определенный таблоид не работает, тычется вслепую. Знает, что здесь по местным меркам известные люди живут, вот и пасется. Что нароет, то и продаст, если купят.

Игнат хмыкнул:

– Тогда не видать ему лавэ. Ничего такого он не сфоткал. Мы просто в окно смотрели.

– Он и раньше снимал, – нехотя отозвалась от окна Марина. – Несколько дней подряд… неделю, думаю. Я слышала, просто понять не могла, что за звук… отблеск видела, объектив. Там, – она посмотрела на Вадима, – у вас. Я думала…

– Хозяин дома там сейчас не живет, – объяснил Ярник. – Я сам только за документами заехал. Что он мог снять? Подумай.

– Не знаю, – Марина скривилась. – Как я розы поливаю? Как Игнат шишку набил?

– Эу! – протестующе крикнул подросток. – Я просто на руках учился ходить!

– Думаю, мы его спугнули и он больше не появится, – сказал Вадим, поднимаясь. – Предупрежу охранников у пляжа.

– Что ж, – Кардашев встал с дивана. – Рад был увидеться, Вадим…? Вадим Максимович. Не спешите, посидите, пообщайтесь. А я – работать.

– Я вам нужна? – с надеждой вскинулась Марина.

– Нет, – сказал художник. – Продолжим завтра, с хорошим светом. Игнат. Игнат! Игнат!!! Иди к себе, делай уроки.

Парнишка скривил недовольную мину, поднялся с дивана, схватил кота под мышку, поплелся наверх, оглядываясь и переводя взгляд с гостя на Марину. Вадим и Марина остались в гостиной одни.

– Рад? – спросила Марина от окна.

– А ты как думаешь? – Ярник в открытую ухмыльнулся.

– Рад и не скрываешь. Зачем? Вадим, зачем?

– Такой я человек: или скрываю до последнего, или говорю все как есть. Ты знаешь.

Марина посмотрела на него в упор, выдержала улыбчивый взгляд, видимо, размышляя над тем, к какой части ее фразы относится это его «Ты знаешь», многозначительно подняла глаза в пролет лестницы, вздохнула:

– Пойдем прогуляемся.

Они вышли в сад и двинулись по хрустящей гравием тропинке.

– Я приезжал и ждал тебя… много дней.

– Я не хочу тебя видеть.

– Ты тоже не изменилась: или молчишь, или рубишь правду-матку. А я не против. Руби. Я устал от лжи.

Марина фыркнула:

– Ну-ну. Посмотрим, сколько ты выдержишь.

– А давай проверим.

– Если бы ты только знал, как мне тяжело… с тобой, – с тоской произнесла Марина.

– Я знаю. Я знаю, что ты не хотела оказаться… тут… совсем рядом.

– А если наоборот? Если я все это спланировала?

– Нет. Я немного знаком с Танниковым. А Боря любит выпить и пооткровенничать.

– Господи! – Марина остановилась, на секунду закрыла лицо руками. – Меня словно загнали в ловушку. Как зверя. Со всех сторон обложили.

– А ты не думаешь, что это судьба? Кстати, Надя Колесова хочет с тобой встретиться.

– Надя… – лицо Марины посветлело, она снова зашагала по дорожке. – Очень рада буду с ней увидеться! Где она? Чем занимается?

– Работает с нами, в «Твайлайте», художником по костюмам.

– Она всегда об этом мечтала. А Артем?

– Тоже. Начальник службы безопасности.

– А ты?

– И я. Я тоже.

– Ты же говорил…

– Я говорил, что мы с Ренатом больше не друзья. Но я по-прежнему работаю в клубе. Бизнес есть бизнес.

– Что тебе от меня надо, Атос? Почему ты здесь?

На этот раз остановился Вадим. Он на секунду прикрыл глаза, собираясь с духом:

– Потому что расстояние между нами ничего не решило. И время… тоже. Я все еще… хочу быть с тобой.

– Не хочешь. Это отголоски прошлого, незакрытый гештальт. Я не гештальт, Вадик. Оставьте… оставь меня в покое, – голос был тихим, но Ярник чувствовал, что от этого мнимого спокойствия до взрыва рукой подать. Она всегда была такой: долго терпела, затем превращалась в безжалостного берсерка.

– Нет, – отрезал Вадим. – Поздно. На этот раз я не отступлюсь.

Он развернулся и пошел к калитке. Первый раунд он выиграл… ну или хотя бы вытянул на ничью.

… На следующий день Вадим встретил в доме Кардашева Бориса. Тот удивился, обрадовался встрече с собутыльником, задумался, когда узнал о давнем знакомстве гостя с Мариной. Сделал какие-то выводы, но не стал уточнять и разбираться, а выслушал рассказ о сталкере и сказал:

– Нам сейчас лишний пиар не помешал бы. Хотя смотря какой… Я запустил в прессу кой-какую наживку, но не думаю, что это она так сработала.

Бывший массажист, а ныне владелец той самой новой галереи на Высоцкого (пришла очередь Вадима удивляться), выглядел уставшим и отстраненным. Ему все время кто-то звонил, и в мессенджеры сыпались фотографии. Он извинился и ушел в студию. Оттуда вскоре донеслось бубнение их с Кардашевым голосов.

Марина сама позвала Вадима на прогулку, увела его к беседке, сказала, повернувшись к нему лицом и откровенно наблюдая его реакцию:

– У нас с Андреем Эльмировичем было… соглашение. Ты в курсе? Он дал мне денег, я обещала оставить его драгоценного племянника в покое. Если бы Ренат был сейчас тут, я бы уехала, договор есть договор. Это хорошо, что он сейчас тут не живет – круто быть богатым и иметь несколько домов, правда? Тем не менее, всегда будет существовать угроза, что мы встретимся в другом месте. Хочу себя заранее обезопасить. Что Ренат обо мне сказал, когда узнал, что я здесь?

– Это неважно.

– Важно. Для меня. Тогда, в универе, перед тем как мне позвонил Андрей Эльмирович, мы с Муратовым сильно поссорились из-за Спелкина. Ренат рвался его наказать. Я была в то время такой наивной, что эта ссора показалась мне страшным сном. Поэтому когда пришел момент принимать решение, оказалась в… невменяемом состоянии. Но я все равно попыталась что-то сделать, обойти пункты нашего с Муратовым договора… Мы с мамой ждали визу и проходили весь этот… ад, и я все равно его любила. Настолько, что работала день и ночь, чтобы вернуть долг за операцию. У меня ничего не получалось, но я пыталась. Думала: почему? Именно в тот день? Может, то, что нас разлучили – это знак судьбы?

– Он очень переживал из-за той вашей ссоры. Винил себя во всем.

– Ты опять его защищаешь?

– Ты просто не знаешь всего.

– Вы с ним – тоже. Обо мне. Зато я знаю, что он собирается жениться. На Лейле, да? Знаю, что он исчез, стоило мне появиться тут. Он писал мне письма, а потом сказал, что между нами все кончено. Это хорошо, что я их не читала, несколько лет назад это порвало бы меня на части. Он поругался с тобой. Из-за того, что ты решил продолжить со мной общаться? Угадала? Ренат ведь не стал молчать, да? Денег мне дать предлагал? Он ведь и раньше все проблемы так решал, и мне почему-то кажется, что с возрастом он стал похожим на своего дядю…

Подробности их с Ренатом разговора у Веры Алексеевны промелькнули у Вадима перед глазами. Он смотрел на Марину. Выражение ее лица было жестким, она все для себя решила. Он раскрыл рот, чтобы заговорить.

– Не приходи сюда больше. Незачем это.

Она ушла в дом. Вадиму очень хотелось поехать к Ренату и посмотреть тому в глаза. Просто посмотреть. Почему, даже разругавшись с Муратовым, он все еще продолжает нести ответственность за непродуманные слова и поступки Д’Артаньяна?

… Муратов вернулся через два дня, очень тихий, какой-то ровный и заторможенный. Второй состав репетировал новую программу: «Под звездами» – странную компиляцию из разных музыкальных номеров, объединенных темой тоски человечества по другим мирам.

Программе не хватало… гармоничности: единое полотно, всегда сшиваемое Ренатом, было нарушено – скомкано и местами порвано. В сети уже появились первые отзывы недовольных зрителей. Муратов не проронил ни слова по этому поводу, просто позволил шоу продолжаться.

Все спрашивали Вадима о дальнейших планах гендиректора, но Ярник ничего не знал. Первый состав заканчивал «Русский рок-н-ролл» и гадал о том, какой будет следующая программа. Впервые она не была заранее озвучена на планерке в понедельник.

В старом театре на площади Высоцкого, уже полностью переданном в руки Муратова, велись ремонтные работы. В «Твайлайте» солистам «Любви дель-Арте» выделили время на репетиции рекламного дивертисмента. Кастинг массовки еще продолжался. Во вторник Ренат зашел в кабинет к Вадиму и сухо сообщил:

– Я взял Глори на роль Изабеллы.

– Глори? Ингу Адамсон? – вытаращил глаза Вадим. – Она согласилась?

– Я многое ей пообещал.

– Пятизвездочный отель, свежие устрицы из Франции к каждому ужину и себя в придачу?

– Я просто тебя проинформировал. Никого лучше я найти не смог.

– Тебе напомнить наш бюджет? Да ладно бюджет! Тебе о ее склочном характере напомнить? О том, как она год назад во время сборного концерта весь состав перессорила. О ее слабости главной напомнить? Молодые талантливые мужики – ее главная слабость!

– Вадим! Забываешься!

– Нет, это ты забываешься! Пусть мы с тобой сейчас только по работе общаемся! Это как раз то самое – работа!

– Вопрос решен. Она приезжает в конце ноября.

– Месяц на репетиции? Всего месяц? Ты в своем уме?

– Ей хватит. Она ангажирована с декабря и ради нас идет на большие уступки.

– Не сомневаюсь! Хотя, знаешь…? Делай, что хочешь! Подлей масла в наш костер, все сгорим.

– Да, все и так плохо, – сказал Муратов.

– Что у тебя? Что с тетей Надей? – встревожился Ярник.

– Она борется, – сказал Ренат. – Неизвестно только, побеждает ли.

Вадим вздохнул. Чертова гордость! Раньше он нашел бы слова, но произнес лишь:

– Передай мои пожелания скорейшего выздоровления, – словно факс отправил.

Ренат молчал и не уходил. Отошел в угол, завозился у кофе-машины. У Вадима засосало под ложечкой.

– Встречался с ней? – глухо спросил Муратов из угла.

– С кем? – прикинулся удивленным Вадим.

– Ты знаешь.

– Мы же договорились: личные дела вне обсуждения.

– Я просто хочу узнать, скоро ли смогу вернуться в свой дом. И нужно ли мне беспокоиться о своем банковском счете.

– Возвращайся в любое время. Она не имеет на тебя никаких видов. Лучше готовься к приезду Глори. Когда она пришлет свой райдер, тебе точно придется волноваться о своем кошельке. Инга не та девочка, что ограничиться бутербродами с сыром и колбасой в гримерке. А что ты Лейле скажешь, когда хищница опять устроит на тебя охоту?

– Я сам о себе позабочусь.

– Я тоже. И Марина.

– Не сомневаюсь. Она прекрасно жила без меня все эти годы.

– Не прекрасно! – вырвалось у Вадима, и он тут же пожалел о своих словах: Ренат обратил к нему свой тяжелый, «черный» взгляд. – Еще раз повторю: можешь успокоиться и продолжать жить своей жизнью. Тебе со стороны Марины ничего не грозит. Она не будет сливать ничего в прессу, требовать денег и искать с тобой встречи. Ее интересуют сейчас… совсем другие вещи.

– Какие, например?

– Это тебя уже не касается. Ты тогда все доходчиво объяснил. Тебя услышали. Кстати, мне пора. У меня встреча.

– С ней?

– Ренат, – Вадим щелкнул языком. – Прекрати. Хватит, высказался уже. Я все помню, Артем – свидетель. Закрыли эту тему раз и навсегда. Кофе свой пей. Набодяжил тут.

Ярник вышел из клуба во взвинченном состоянии. Сел в машину, долго думал. Все тонко и зыбко. Всю сознательную жизнь Вадиму удавалось манипулировать Ренатом, как и многими другими людьми, сейчас и даже в юности, в обычной жизни и в бизнесе, однако весь его талант оказывался бесполезным, когда Муратов начинал жить сердцем. Нужно на что-то решаться, пока друг не испортил всё.

Ярник поехал в Кольбино. Кардашев встретил его у порога и добродушно приветствовал:

– Как славно, что вы заглянули. Скоро будем ужинать.

Марина молчала весь вечер. Но хотя бы не гнала его прочь.

…Она позвонила на следующее утро:

– Мы договорились встретиться с Надей. Будут чисто женские посиделки. Скажи, где находится ресторан «Злато»? У нас там встреча.

– Это в двадцатом микрорайоне.

– Что, и такой уже есть?

– Да, там раньше была военная часть. Возле торгового центра «Мир».

– А, помню. Город сильно изменился.

– Хочешь, покажу тебе новый Мергелевск? – с надеждой спросил Вадим.

– Не надо, мне уже… показали, – с непонятной иронией ответила Марина. Она помолчала: – Георгий Терентьевич заинтересован в сотрудничестве с «Твайлайтом». Приходи к нам, когда хочешь. Это не мое решение, но…

– Принято, – раздраженно бросил Ярник в трубку и нажал на окончание вызова.

Потом об этом пожалел. Плеснул в турку коньяку, пригубил и вылил кофе в раковину. Стало еще хуже, до тошноты.

Тогда он сделал видеозвонок в Питер, поинтересовался здоровьем племянника, стараясь прощупать настроение брата. У Игоря куча своих проблем. Они с Вадимом взрослые мальчики и, по немой договоренности, уже давно сами справляются со всеми затруднениями, выходящими за внутрисемейные рамки. Однако Игорь что-то почувствовал, встревожился, начал расспрашивать о делах. Вадим признался было, что сильно поссорился с Ренатом, но, разглядев обеспокоенное лицо брата, постарался обратить все в шутку.

– Хорошо, – с облегчением сказал Игорь. – А то мало ли. Сейчас с работой тяжело. Эта… мы с Олей хотели у тебя денег занять. Стройматериалы опять подорожали.

Вадим обещал сделать очередной «взнос» в строительство дома, на которое уходили все доходы старшего брата и его жены.

Олейников на первые три вызова не ответил, он плавал. На днях «пожаловался», что Настя в последнее время увлеклась выпечкой, закормила мужа вкусностями и «разнесла ему всю мускулатуру». Артем, по жизни сладкоежка, отказываться от неожиданного подарка судьбы не стал, однако жирок сгонять пошел.

Вадим остановился у городского пляжа, вышел из машины и спустился к воде. Сбросил третий звонок от Рената и не отреагировал на его выразительное «Ты где?!!!» в мессенджере. Артем выскочил из воды, отряхнулся с громким «бр-р-р-р», впрыгнул в безразмерный темно-зеленый банный халат, поданный ему Ярником:

– Свежо! На работу потом?

– Ага.

– Я с тобой. Что хотел? Неужто созрел для разговора?

– Вроде того.

– А я-то думал, у тебя все уже шито-крыто.

– Не бреши, Портос. Не думал.

– Не думал, – покладисто согласился Олейников, сбрасывая халат и начиная разминаться. – Раз ты про меня вспомнил, дело табак совсем, да? Рассказывай.

Вадим рассказал о разговоре с Мариной и ее условии.

– Вадя, ну вот куда ты влез? Ну Мураш ладно! Ему… не дай бог, конечно… уф… ребра бы пересчитать, глядишь, и в голове посветлеет, как в тот раз. А ты, Атос? Не твое это дело. Не лезь туда, Вадим. Пусть Мурашка сам во всем разберется. И даже если не разберется, не лезь. Ну что ты так смотришь? Ну я, может, в каких вопросах и не втыкаю, но тут уверен на все сто: Ренат не перебесился, пусть другим заливает, как он остепенился. Леху он до сих пор ненавидит? Ха! Бывшую свою, невесть где проболтавшуюся все это время, лицезреть не желает? Конечно! Я Михееву на днях видел, подвозил их с Надеждой. Вот, что тебе скажу – если и есть на свете божий план, то эти Марина и Ренат в нем рядышком. Как я с Настей. Если вдруг что, не сможет Мураш зубы стиснуть и терпеть, у него в характере такое не прописано. Ты – сможешь, это да… Судьба она, знаешь, разная бывает. Помнишь, как мы с Настеной в прошлом году расходились? Три месяца порознь. Я когда понял, что ни одну другую бабу рядом не потерплю, ей-богу, тоже полез бы на балкон, хоть у родителей ее двенадцатый этаж. Хорошо, разговором обошлось… Не встревай, Вадим. Они, может, вместе не будут, но… ты ж все понимаешь, это у них навсегда. Не важно, с кем они останутся, может, сложиться, может, всю жизнь страдать будут, ты, главное, не суйся в это. Эх, жалко мне их. И тебя жалко. Но оно тебе нужно?

– Нужно, – сквозь зубы процедил Ярник.

– Если Марина тебя не хочет видеть рядом, она все равно способ от тебя избавиться найдет. Уже один раз спряталась и опять спрячется.

Ренат, к счастью или к несчастью, загрузил Ярника работой. Вадим занялся подготовкой списка инвесторов, побывал и в галерее на площади Высоцкого, готовящейся к открытию. Борис вложился в дело с выдумкой, но грамотно. Кардашев и Танников выказали желание стать краудинвесторами в «Твайлайт Стейдж».

– Значит, Ренат, да? – просматривая концепт-план, пробормотал под нос Боря. – Редкое имя, хорошее. Сосед Терентьича. Надо же.

Муратов вызвал Вадима к себе, деловито сообщил:

– Нужно слетать в Москву на пару дней с нашими техниками. Встретишься там с экспертом. Сходишь с ним на выставку «АртТех», сделаешь предзаказ на LED-экран на сцену и кое-что по списку. Я бы сам поехал, но не могу: нужно еще раз наведаться домой.

– Я же ничего не понимаю в театральном оборудовании, – заупрямился Ярник.

– Для того и нужны эксперты. А от тебя требуется только подпись.

Перед отъездом Вадим просмотрел документы по спонсорству, заехал в поселок, договорился с секьюрити и заказал установку беспроводных камер день-ночь на деревья в саду Рената. На следующий день пришли рабочие из техслужбы, настроили передачу и запись видео.

– Я буду часто здесь бывать, – сказал он.

– Я уеду, – тихо, упрямо сказала Марина. – Завтра же.

– И подведешь Георгия Терентьевича? Насколько я знаю, у него выставка в апреле.

– Ты подготовился. Все знаешь. У тебя папка с файликами в голове. Много файликов про меня?

– Марина, ты же не хочешь уезжать. За что ты так со мной? Почему не дашь шанс? Я ни в чем не виноват. И Муратов ни в чем не виноват. Он такой… какой есть. Вы с ним оба свой выбор сделали, но при чем здесь я.

Он всегда знал, что в жизни, не на сцене, актриса из нее так себе. Что-то промелькнуло в лице. Смущение? Страх? Словно перед ним в коридоре бара опять стояла та кудрявая девочка, застигнутая врасплох хамоватым, но искренне влюбленным старшекурсником. И это осталось – детское удивление, испуг, искренняя вера в то, что она сейчас все объяснит, во всем переубедит собеседника. А он поймет, одумается и оставит ее в покое.

– Ты меня… боишься? – с недоумением проговорил Вадим, вглядываясь в ее лицо.

– Да, – Марина на секунду прикрыла веки, вздохнула, распахнула ресницы, посмотрела ему прямо в глаза. – Я тебя не понимаю. И никогда не понимала. Появился, поставил меня перед фактом будущих отношений, потом вдруг смотришь… так. Потом, словно я приз в какой-то игре. Потом, словно видишь меня насквозь, будто я головоломка какая-то. Я старалась быть честной. Сразу сказала: мне тяжело с тобой. Я гляжу на тебя, а вижу… его. Я в пьесу какую-то попала, где ты режиссер? Я не хочу быть принцессой в ледяном замке. Я не Надя.

– Надя? – недоуменно переспросил Вадим. – При чем здесь Колесова?

– Ну вот, – Марина усмехнулась, – все про всех знаешь, а под носом ничего не замечаешь.

– У меня самолет через несколько часов, – переваривая услышанное, медленно проговорил Ярник. – Я вернусь и мы поговорим.

Марина со вздохом покачала головой.

– Поговорим, – с напористой убежденностью сказал Вадим и вышел в сентябрьский вечер.

Глава 3

Вадим вернулся только через две недели. Заказ оказался сложным, переговоры требовали его постоянного присутствия и мониторинга Рената. И еще неделю после приезда Вадим не мог вырваться в поселок.

А когда вырвался, Марины вдруг скупо рассказала ему о том, как Ренат почти нашел ее в Стокгольме. Ярник об этом не знал, но вывод сделал. Слова Муратова, сказанные им в доме Веры Алексеевны, по крайней мере, обрели какое-то обоснование. Ренат ревновал, дико и тупо, никому ничего не сказав.

Вадим забрал карты памяти с камер видеонаблюдения, надеясь, что охота за сенсациями окончена и он не увидит на записи давешнего сталкера.

В тот же день он поймал Колесову в коридоре клуба, заглянул в лицо, спросил:

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Она посмотрела на него своими ясными серыми глазами:

– Нет, Ярничек. Если я скажу, что-то поменяется? Во-о-от.

Вадим не нашелся, что ответить. А Надя ушла к себе, напевая и всматриваясь в очередной эскиз. Словно он каждый день спрашивал ее… о чем? У Ярника не было сил анализировать еще и это.

Через несколько дней, с уже ставшей привычной сосредоточенностью изучив по дороге витрину газетного киоска, Вадим, холодея, заметил свежий журнал «Тайной жизни звезд» с фото Кардашева на обложке.

– Тут еще есть, если вам про художника и модель интересно, – радостно сообщила киоскерша. – Это ж надо, что творится! Ему семьдесят с гаком, а ей тридцати еще нет. Говорю вам, будет как с актером этим… ну известным еще… Оберёт его и бросит! Они шо, правда думают, что в них девки в самом соку влюбляются? Песок сыплется, а все туда же. В «Тайной жизни…» все прилично еще, а в «Желтушке» – как есть, без прикрас.

Вадим прочитал обе статьи в машине. С «Желтушкой» все было понятно – папарацци постарался. Из ничего раздули разворот с краткой биографией художника и подробным алкогольным анамнезом, выдержками из статей критиков и намеками на роковую «позднюю страсть». Статья изобиловала фото.

Папарацци повезло: Кардашев был галантен. Вот он подает Марине шаль, вот наклоняется к девушке, внимательно вслушиваясь в ее слова (художник немного глуховат на одно ухо, он сам об этом упоминал), вот Марина, счастливо улыбаясь, встречает Георгия Терентьевича и Игната с покупками у калитки. «Какие отношения связывают любовницу стареющего живописца и его молодого внука? Можем только догадываться. Увы, в интервью в этом таящем столько тайн доме нам отказали».

Игнат носится за Мариной со шлангом. Брызги воды. Она закрывается руками, смеясь, мокрое платье облепило ноги. День, когда они ловили фотографа: оба свисают с подоконника, Марина, повернув голову, с улыбкой смотрит на подростка, тот серьезен, даже суров.

Статью в «Тайной жизни звезд» Вадим прочитал два раза, не веря своим глазам. Пытался позвонить Марине. «Телефон вызываемого…»… Набрал Танникова, но тот сбросил вызов, прислал виноватую рожицу с припиской: «я на деловой встрече».

Вадим вставил в ноутбук первую карту памяти с камер. Просмотрел. Вторую, третью. Камеры снимали с разных углов. Качества хватало, чтобы не только рассмотреть лицо, но и изучить в подробностях его выражение. Лицо и выражение на всех кадрах были примерно одинаковыми: тоска, боль, упоение увиденным.

… Ренат открыл дверь, поднял глаза, усмехнулся, пошатнулся. От него пахло вином. А вот плевать!

– Ну… заходи.

Вадим аккуратно прикрыл за собой дверь, бросил взгляд за спину Муратова, в широкое, изысканно высвеченное пространство дорогой квартиры:

– Один?

– А ты кого-то надеялся здесь найти?

– Встречи какие-нибудь намечены на ближайшие дни?

– Нет.

– Это хорошо.

– Бить будешь?

– Буду.

Вадим ударил и приготовился защищаться: Ренат в пьяном виде орудовал кулаками не хуже, чем в трезвом, с куражом и выдумкой. Но Муратов, охнув, отлетел к кухонной стойке. Вадим не пожалел, что пересилил злость и не стал вкладывать в хук всю силу – пощадил убогого.

– Легче стало? – ощерился Ренат, трогая рассеченную губу.

Вадим прислушался к своим ощущениям и честно признался:

– Не очень.

Муратов с ухмылкой поправил челюсть. Избиение пьяненьких идиотов в планы Вадима не входило. Но веселье тоже не хотелось упускать.

– В командировку меня отправил?! – он размахнулся. – В Москву?! Другого специалиста, значит, не нашлось?!

Банальной оплеухи Муратов не ожидал, начал тихо и удивленно протестовать.

– Значит, никаких встреч и прошлого?! – еще один тяжелый шлепок слева.

– Атос, брат, пощади…

– Брат?! Издеваешься еще?! После всего?! – взревел Вадим. – Весело тебе, мазохист чертов?!

Он пинками загнал Рената на диван и сгреб за грудки, нависнув. Вытащил телефон, потряс им перед лицом Муратова:

– Сто пятьдесят часов записи! И каждый вечер – твоя рожа под яблоней! Пойдешь, значит, жену себе выберешь?! Чтоб непохожа была?! Гнездо совьешь?! Встречи искать не будешь?! И уж точно на дерево не полезешь, чтобы подглядывать?! Нравится самоистязанием заниматься?! В кайф это тебе?! Видел ее?!

– Издалека, – простонал Ренат. – Хватит! Не тряси! Меня стошнит сейчас!

Вадим отпрыгнул на безопасное расстояние, прокричал в спину Муратову:

– Упился… собака?!

Рената, судя по звукам, выворачивало над унитазом.

– Два пузыря высосал? – удивленно поинтересовался Вадим у физиономии Мика Джаггера, хитро улыбающегося с дизайнерского постера на стене.

Ярник поднял с пола одну бутылку, а вторую снял почему-то с кормы модели парусника «Седов», рвущего в углу комнаты гипсовые волны подставки.

– Говорил с ней? – грозно спросил Вадим, отправляя бутылки в мусорное ведро.

Ренат покачал головой, вытирая мокрое лицо полотенцем. Губа кровоточила. На журнальном столике лежали «Желтушка» и «Тайная жизнь звезд».

– Нет, видел издалека. Семь раз. Она выходила на балкон – два раза. И три раза гуляла. И…

– Заткнись! Ты псих! Конченый шизофреник!… Читал это? – Вадим присел на диван.

Ренат опустился рядом, раскрыл журнал на статье с интервью Кардашева. На глянцевой странице в вычурном старинном кресле сидел Георгий Терентьевич. Марина в длинном серебристом платье боком присела на резной подлокотник, положив руку на плечо художника.

«Любви все возрасты покорны. Порывы, воплощенные в волшебстве живописи», – наверное, в сотый раз прочитал заголовок Вадим, перевел взгляд на лицо Рената. Тот смотрел на Марину.

– Как бы я хотел убить тебя. Воскресить и убить по-новому, – с тоской протянул Ярник.

– Размечтался, – надтреснуто сказал Ренат, не отрывая взгляда от фото. – Убей один раз. Этого достаточно, – он вдруг рассмеялся, тихо и страшненько. – Вот же…! Оперу ставили о том, что девчонка за старика выходит, а теперь… по-настоящему.

– Ты должен с ней поговорить.

– Это ты мне советуешь? Ты, Атос? – Муратов непритворно удивился. – В мушкетерское благородство опять играешь?

– Пойди поговори! Там разберемся! Что, дерьмом ее поливать лучше?

– Я виноват! Я брехливый пес!!!

– Не ори! Один разговор – пока не стало слишком поздно.

– Слишком поздно. У меня свадьба через два месяца!

– Просто поговори.

– Да послушай же ты! – заорал вдруг Муратов. – Я не могу!

– Да почему?! – повысил голос Вадим.

– Ты не поймешь!

– Почему?!

– Я боюсь!!!

– Кого?! Дядю?! Марину?!

– Себя! Не сдержусь! Я ведь знаю! Сорвусь! Сразу… все потеряю! Клуб! Деньги нужны – мама больна! Братьям помогать! Да хрен с клубом! Хрен с деньгами! Выкручусь! Как мне ей в глаза смотреть?! Она два месяца после той истории со Спелкиным от каждой тени шарахалась! У нее у каждого дерева в парке имя было! Ей мама правду сказать боялась, потому что она все близко … к сердцу… А мы… я… Я ведь ее почти нашел, в Стокгольме! Узнал адрес парня, с которым она жила! Она с ним пела в метро! В метро!!! Он наркоман был! Понял? Нарик! Полгода чистым просидел, потом слетел! Я пришел, а там никого! Пустая квартира! Полотенце с кроликом в шкафу! И все! Девочка моя… с каким-то ублюдком! Не смотри так! Это не ревность! Я если бы нашел ее, забрал бы, никогда бы не вспоминал! Но она же… девочка… чистая, наивная, мелкая совсем, ответственная… Почемучка моя… с ублюдком. Почему?! Что за жизнь у нее там была?!!

Вадим молча встал, пошел на кухню, насыпал растворимого кофе в тонкий стакан – чашек в шкафчике не нашлось, а бокалы из-под вина осколками засыпали раковину – вскипятил воду и приготовил адский по крепости напиток.

– Почему никогда не рассказывал? Не истери! На, выпей.

– Я опоздал, – глухо сказал Ренат. – Искал ее неделю, а когда приехал… опоздал.

– Теперь послушай меня. Этот парень, наркоман, был неплохим человеком. Приютил ее. Между ними ничего не было, как я понял, ему уже было… не до того. Он умер… позже, ей передали. Не обижал ее, его друзья помогли ей найти другую работу. Она училась, брала уроки вокала и фортепиано. Ей было тяжело, но она… жила. У нее сильный характер, как оказалось. И защищаться она умеет… Ну что? Легче стало?

Ренат запрокинул голову на спинку дивана, закрыл глаза ладонью. Вадим пошел к раковине, принялся сгребать осколки на кусок картона, пока Муратов тихо сидел под постером рок-музыканта.

***

Дети носились по клубу. Сначала по первому уровню, снося с мест столы и стулья, и Надя терпела, поглядывая на телефон и костеря про себя припоздавшего хореографа. Но когда вся орава полезла на второй этаж и повисла на ограждении на высоте семи метров, Колесова не выдержала. Одной ей загнать юный, мельтешащий, словно блошиный цирк, коллектив «Взморья» на сцену оказалось не под силу.

Помог Джэйн. Оскал певца и его угрожающее молчание, сопровождаемое мрачным взглядом из-под разноцветной челки, произвели на детвору неизгладимое впечатление, и они гуськом двинулись за ним вниз, словно за Гамельнским Крысоловом.

Колесова выстроила ребятню на сцене. Сверилась с таблицей размеров, покрутила одну девочку. Из мастерской уже привезли бутафорные луки со стрелами, но Надя страшилась даже думать о том, чтобы раздать их развеселившимся танцорам. Костюмы еще шились. Ослепительно белые. С крылышками в перышках.

– Ты тоже танцуешь? – грозно спросила Надя у полненького мальчика с конопушками на круглых щеках.

Мальчик растерялся, сделал жалобные глаза.

– Он не танцует. Он солист, – важно подсказала девочка слева. – У него уникальный голос.

Мальчик облегченно кивнул.

– Ну, раз уникальный… – успокоилась Колесова (такого размера, как у «пухлика», в ее таблице танцоров не было). – Все остальные и поют, и танцуют, так? Дети, у вас через две недели зитцпробэ *(* Zitzprobe – нем. репетиция с оркестром)! Знаете, что это такое? Какие продвинутые детки! Просьба прийти с родителями или опекунами, подписать договор. Вы теперь – «лица» нашего ателье мод «Стейдж Тейлор».

– А я… тоже лицо? – робко спросил полный мальчик.

Колесова подошла к нему, наклонилась и, прищурившись, вгляделась в щечки, нос пуговкой и конопушки:

– Определенно! – мальчик сделал «вольно» и заулыбался. – Ты ведь статуя на фонтане? С кувшином. Ты-то мне и нужен! Костюм у тебя будет другой. А какой, мы сейчас решим. Для этого мне нужно посмотреть вашу репетицию.

Наконец появилась хореограф, очень энергичная девушка с хорошо поставленным зычным голосом и обилием уменьшительно-ласкательных суффиксов в речи:

– Купидончики мои! Встали для разминочки! – и Наде: – Где мне ноутбучек мой подключить к колоночкам? Мы без микрофончиков, с фонограммкой. В театре дышать от краски и лака невозможно, поэтому опять к вам. Олег Дмитриевич сказал, полтора часа на репетицию и полчаса вам на доработку костюмов. А сегодня реквизитик будет?

– А глазоньки они друг другу не повыбивают? – с сомнением спросила Надя. – Стрелы не острые, но не мягкие, чтоб уж совсем.

Хореограф призадумалась и немного неуверенно сказала:

– В прошлом году на День Нептуна с гарпунами танцевали. Справимся.

Колесова пожала плечами и принесла стопку луков со стрелами:

– У мальчика из фонтана будет кувшинчик, – уменьшительно-ласкательные суффиксы оказались делом прилипчивым. – Нужно, чтобы он не рассы́пал блестки до конца сцены. В конце он вытряхивает их на голову Влюбленному.

– Отрепетируем, – деловито обещала хореограф.

Началась репетиция. Оказалось, что полный мальчик, которого звали Вадик, тоже очень неплохо двигается. Приятно было смотреть на талантливых детей. Они пели и танцевали с тем задором, который редко можно было увидеть у взрослых актеров. Надя набросала костюм Вадика.

Кто-то ходил по залу за ее спиной, но, погрузившись в работу, она уже ни на что не обращала внимания. Через несколько минут (дети носились по сцене и стреляли друг в друга бутафорскими стрелами, хореограф болтала по телефону) эскиз, включающий отдельно прорисованные элементы костюма, был готов.

Надя наклонилась, чтобы подобрать упавший карандаш, и в обрисовавшуюся «мишень» пониже спины ударилась стрела. Не очень мягкие, поморщившись, убедилась Колесова. Со сцены донеслось хихиканье, из зала – негромкий смех. Надя выпрямилась, потерла «пронзенное» место и бросила хмурый взгляд на детвору. Шаловливые ручки с луками попрятались за спины. Колесова погрозила «купидонам» кулаком и посмотрела в зал.

За столиком во втором ряду сидел мужчина. В вестибюле двое охранников, значит, незнакомец – кто-то из «своих». Из-за работы над мюзиклом привычная, устоявшаяся рабочая рутина клуба рассыпалась на отдельные, плохо подгоняемые друг к другу части. Все резиденты надеялись, что Муратов знает, что делает. Колесова, однако, очень в этом сомневалась.

Хореограф принялась сгонять ансамбль в кучку. Под неодобрительным взглядом Нади мужчина поднялся из-за столика и направился к сцене. Протянул руку, махнул головой на эскизы на столе:

– Вы, наверное, художник по костюмам? Позвольте представиться, Климентий Савчук. Вчера прилетел из Питера.

– Савчук? Композитор? Автор музыки к «Любви дель-арте»? – удивилась Колесова, забыв о недовольстве. – Не знала, что вы приезжаете.

– Совершенно спонтанное решение с моей стороны. Ренат Тимурович неоднократно меня приглашал, но пока все наше сотрудничество происходило дистанционно. Внезапно отменился один из моих проектов. Я сразу же воспользовался случаем и прилетел. Наконец-то познакомлюсь с замечательными людьми из замечательного мюзикла. Особенно жду встречи с Верой Мутко и господином Муратовым. Честно говоря, еще не композиции доведены до ума, но я привык работать в авральном режиме.

– Вас встретили, разместили?

– Да. Все прекрасно. А добрался я к вам сегодня сам – захотелось город посмотреть. У нас в такую славную погодку многие еще купаются… Так удачно попал на репетицию. Удивительно! Понимаю, что сам автор, но словно чужих рук дело. Дети просто умнички!

– Вы написали замечательную музыку. Ренату Тимуровичу очень повезло, что вы согласились сотрудничать, Климентий…?

– Зовите меня Клим.

– А вы меня зовите Надежда Александровна.

Савчук улыбнулся тонкими губами, несомненно, отметив формальность ответа:

– Мне очень приятно с вами познакомиться, Надежда Александровна. Болит? – он кивнул ей за спину.

Надя хмыкнула:

– Нет. Издержки профессии. Я привыкла.

– Интересная у вас профессия. Можно? – композитор указал на стопку набросков.

Колесова кивнула, слегка пожав плечами.

Лет тридцать восемь-сорок. Очки, небольшие залысины. Интересный, хоть и не красавец, одет просто, без богемного шика, так раздражающего Надю: шарфов в теплую погоду, тростей-зонтов и ярких бабочек.

На охотников за провинциальными барышнями, не пробовавшими ничего, слаще морковки, Колесова насмотрелась вдосталь. И не только насмотрелась. Когда-то верила, что найдет в контингенте вырвавшихся от жен и подружек заезжих шоу-мэнов кого-нибудь на срок больший, чем одна ночь. Впрочем, хоть жизнь и излечила от большинства иллюзий, но не от всех.

– Мы с Ренатом Тимуровичем, видимо, разминулись, – рассеянно пробормотал Савчук, перебирая листы с эскизами.

– Муратов сегодня на второй площадке. Можете пообщаться с Олегом Дмитриевичем, режиссером мюзикла. Он вот-вот должен подойти. Я тоже его жду.

– Буду рад. И рад, что вы тоже ждете.

Надя вежливо улыбнулась, но оценила скромность мужчины. Другой бы устроил целое шоу. Как же, столичный композитор, нашедший просвет в плотном расписании, вырвался в провинциальный городок! Такая честь! Где лимузин? Девочки в номер?

За несколько лет в «Твайлайте» Надя видела всякое. Особенно запомнился ей один «завозной», довольно известный, уже немолодой актер с юмористической моно-программой, на которого в течение нескольких вечеров шли в основном возрастные дамы интеллектуального плана. Кутил он в отеле, как в свои последние дни. Муратов отказался поставлять «развлекательный контингент» – проституток актер успешно находил сам. Ренат только зубами скрежетал, когда персонал отеля жаловался ему на активную личную жизнь гостя.

Надя извинилась и пошла в туалет. Подкрасила губы, поправила волосы. Села на подоконник, открыла окно, достала сигареты из сумочки. Еще со студенческих лет она пыталась избавиться от нездоровой привычки, но каждый раз после стресса превращалась в заядлую курильщицу.

… Марину она увидела в тот же момент, как зашла в ресторан. Тонкая фигурка у окна с пламенеющей копной. Марина вскочила, увидев Надю, сделала шаг навстречу. Если бы не этот шаг и не наполненные надеждой глаза, Колесова сдержалась бы, не расплакалась. Стыдно признаться, но плакала она от облегчения – от того, что увидела во взгляде лишь радость. Вот, казалось бы, сделала их судьба подругами даже не на год, меньше. От чего же так трепещет сердце?

Они обнялись.

– Наденька! Ты чего? Не плачь!

– Михеева! Ты такая… красивая! Другая совсем! Но красотка просто, как прежде!

– Спасибо, Надя! Ты тоже! Модница, красавица! Помнишь, Вера Алексеевна всегда приговаривала?

– Помню. Она и сейчас так говорит.

Сев за столик, они вспоминали университет, преподавателей и общагу, старательно обходя неловкую тему. Надя решилась и вздохнула:

– Я из Вадима все о тебе вытрясла. Михеева, и все-таки это … свинство! Не звонить! Не написать! Даже когда вернулась! Особенно когда вернулась!!! Ладно еще этим психам, мушкетерам! Но мне! Я так переживала!

– Наденька, прости. Мне пришлось… все связи оборвать, ты же знаешь.

– Да, – выдохнула Надя, борясь с чувством неловкости – каким болезненным ни был бы этот разговор, его необходимо было продолжить. – Ренат… тоже рассказывал.

– Надо же, – Марина блекло улыбнулась. – Вы и сейчас дружите?

– Вроде да, а вроде нет. Он мой начальник… как бы. Позволяет многое, но есть границы. Это сложно. Впрочем, Муратов умеет… обозначить. Мариночка, я так перед тобой виновата! – выпалила Колесова.

– В чем? – Марина удивилась, тряхнула волосами.

– Ну как же… – Надя подождала, пока официант разложит меню. – Я столько лет себе повторяла: если б не я, может, ничего не случилось бы.

Марина наклонила голову набок, потребовала взглядом: объясни. Наде было тяжело говорить – она вязла в узнаваемой мягкости, податливости, оставшейся у Марины в манере общения от той, прежней девочки, наивной и восприимчивой. Вопрос был в том, нуждалась ли теперь Михеева в объяснениях, оправданиях, опеке.

– Помнишь тот день, когда Муратов в больницу загремел… в первый раз… ну, на балкон когда полез… Я ведь тебя не отговорила. Подумала: вот мне шанс в Муратовскую компанию попасть. Еще и подначивала…

– Я была влюблена, – мягко напомнила Марина. – И влезла во все это сама.

– С моей подачи, – Надя сердито шмыгнула носом. – Ты ко мне прислушивалась. Доверяла мне. А я сначала тебя запугивала, а потом сама стала подталкивать. Хотела ведь на двух стульях усидеть. Ты же знала, да?

– Про Вадима? Догадывалась.

– Я поступила, как эгоистка. Из желания быть ближе к парню, который мной даже не интересовался.

– Ты поступила как влюбленная девушка. Как я. И не недооценивай мою решимость тогда. Я всегда была упрямой… где-то внутри. И еще: я влюбилась гораздо раньше, чем это осознала. Ты ничего не смогла бы сделать.

– Я все эти годы жила с чувством вины.

– Глупое чувство! Ты помнишь мою маму?

– Ольгу Сергеевну? Конечно!

– Она жива только благодаря моему… общению с Муратовыми. Все еще чувствуешь себя виноватой?

– Мог быть другой выход…

– Нет, – слова Марины прозвучали тихо, но твердо, – не могло быть ничего другого. Я не жалею. Ни о чем. И о тех шести месяцах вместе с Ренатом не жалею.

– Что ж, – вздохнула Надя, поразмыслив. – Но ты…

– Со мной, как видишь, тоже все в порядке. Хватит о грустном, – Марина раскрыла меню. – Давай о тебе. Ты и Вадим.

Надя засмеялась, негромко и неискренне:

– Еще спрашиваешь? Мы так с печальной волны не слезем.

– Так… значит, ничего так и не было? Я подумала… – Марина заметно растерялась.

– Что между нами что-то было? Что я переболела? Что мы попробовали, и ничего не получилось? Что он мне надоел, и я его отшила? Что мы и пытаться не стали?

– Ну… да, что-то вроде этого.

– Ох, Михеева… как ты думаешь, почему я до сих пор работаю в «Твайлайте»? Не по специальности. За достаточно скромные, с точки зрения моей семьи, деньги.

– Тебе же всегда нравилось…

– Нравилось. И нравится. Клуб. Муратов. Его идеи. То, как он творит. Вечный праздник… Но праздника вокруг и без «Твайлайта» хватает. Ты же знаешь, кем занимался мой папа до пенсии?

– Он снимал рекламу. У него была собственная студия?

– Да. Сейчас он отошел от дел, но студия до сих пор ему принадлежит, он мог бы по одному моему жесту меня туда пристроить. Тоже кипение. Тоже интересные люди. Возможность со временем начать свой проект. Да хотя бы и о моде.

Марина распахнула глаза, слегка покачала головой. Надя с сарказмом озвучила прочитанную в глазах подруги мысль:

– Конченая дура, да? Платонически конченая. Не поверишь, если расскажу, сколько раз отношения начинала. Шаг вперед и два назад. И опять… та же пластинка.

– Но… почему?

– Долгая история.

– Я никуда не спешу.

Надя стиснула пальцы в кулачок, прижала к губам, вспоминая:

– Я ведь влипла как-то незаметно, потому что он увлекся тобой. Глаз с него не спускала. И видела, как он в тебя влюблен – мучается, но терпит. Меня это зацепило за живое. Как так? Столько пацанов с ним дружить хотело, а он Муратову, словно верный пес… Им такие девчонки интересовались, он – в первокурсницу без памяти! У него ее увели из-под носа, а он…! Я ведь именно из-за этого влюбилась. Из-за, черт побери, сдержанности этой! Может, из-за жалости! Думала: я бы тебя утешила! Ты только заметь меня!

– Надя… – начала Марина.

– Я в порядке, – Колесова смотрела в меню, но ничего не видела. – Я поняла все. О Вадиме. У меня много времени было, чтобы разобраться. Он слишком хорошо понимает людей: пару минут с человеком поговорил и отстранился, вежливый, равнодушный, значит, не интересно ему. А бывает, не узнать: душа парень, очарует, расположит, особенно, если для работы нужно. Джекил и Хайд… Ему скучно. Скучно жить. Поэтому он всегда там, где азарт. Ты была очень необычной девочкой, яркой, особенной. Он ведь первым тебя заметил, он, а не Ренат. А Муратов – это отдельная песня, с ним вообще каждый день, как в омут с головой, Вадим с детства по пятам за ним ходил. А я? Что во мне? Вадиму я неинтересна. Я скучная.

– Надюша…

– … Он без матери рос. Отец – известный математик, какой-то лауреат. Ради сыновей в школу пошел работать. Вадим весь в отца: интеллект и холод. Ледяная река горная. Так хочется в эту реку войти.

– Для меня он всегда был больше Хайдом, чем Джекилом, – призналась Марина.

Надя усмехнулась:

– Я знаю. Поэтому я с тобой и дружила. Поэтому нашла силы прийти сюда сегодня. Думаешь, я тоже такая жертвенная? Ну почему, почему Муратов не захотел с тобой встретиться?! Если бы вы объяснились! Если бы у вас опять завязалось! Не смотри на меня так! Я несу чепуху! Чего меня именно сейчас вдруг развезло так? Было кое-что в последнее время, будто… искра промелькнула. Я подумала: а если? Решила: дам себе последний шанс – в этот раз ничего не выйдет, тогда все! Уйду из клуба, а там что-нибудь да получится.

– Почему ты ему ничего не рассказала? Столько лет молчала!

– Чтоб он меня презирал? Как тех баб, что на него в клубе вешаются? Марин, я гордая! Как-то проснулась утром и решила: а черт с ним! Пусть будет платонически! Неплатонически – это мне только бросить клич, желающие набегут. Если Вадим сам за столько лет не заметил, что рядом с ним хороший человек и привлекательная женщина, какой смысл? Знаю я, кто у него был… и в клубе, и вообще. Девки сейчас – хищницы, а тут, на первый взгляд, бери да пользуйся, – Надя говорила, немного задыхаясь, стараясь не упустить капризную мысль, что много лет не поддавалась никакой формулировке. – Только не все так просто. Я могла бы попасть к нему в постель, легко! Но это тупик, такое я тоже наблюдала, неоднократно: холодное утро следующего дня, равнодушные приветствия на работе и с каждым днем все меньше и меньше общения. А чего интересного в женщине, с которой ты уже?! Не-е-ет, это не для меня! Уж пусть лучше так: каждый день видеть его, разговаривать о пустяках каких-нибудь… Где же наш заказ?! А говорили, хороший ресторан!

– Надя, – Марина нервно сцепила пальцы, – боюсь, я подала Вадиму ложную надежду. Тоже пыталась строить из себя манипуляторшу. Я не знала. Он застал меня врасплох.

– Михеева, – Надя вздохнула, – это теперь неважно. Я, признаться, тебя пару дней даже ненавидела… почти. Но я не из тех, кто… Одним словом, ты моя горькая таблетка. Лекарство. Появилась и вылечила. Пора все это прекращать. Теперь, когда сердечко начинает романтически пошаливать, я вспоминаю, как Вадим о тебе говорил недавно, в каких словах, с каким лицом.

– Между нами все равно ничего не будет. Я его прогоню. Я знаю как.

– Это ты сама решай, мне все равно. Я, может, тоже хочу, как он: ради дружбы переступить через дела сердечные. В конце концов, у меня за десять лет ни одной нормальной подруги не было. Все какие-то… зависть, бабские перетирания. Еда! Наконец-то! Умираю с голоду! Помнишь сэндвичи в кафетерии? До сих пор то же меню. Муратов девять лет в универе не был, и вдруг решил там выступить. Лучше бы и не ездил. С того момента все в клубе пошло наперекосяк.

– Надя, Вадим…

– Хватит. Забили на мужиков. Если ты, конечно, не хочешь поговорить о Муратове.

– Не хочу.

– И все же, как тебя угораздило с ним по соседству поселиться?

– Сейчас расскажу. Забавная история.

– Забавная? Михеева, ты все-таки изменилась!

– Жизнь научила, что нужно смеяться. Говорят, серьезные вымирают первыми.

– Ты определенно изменилась! Научилась одеваться. Это ведь «Катрин Лусье», маленький магазинчик в торговом центре на выезде. О нем мало кто знает. Дорого, но скидочная система неплохая.

– Надя! А ты вот совсем не изменилась! Я это название недавно еле по этикетке выучила, а ты на раз определила!

– Михеева, это ведь моя жизнь, работа моя. Мужики уходят, одежда остается. Была у меня одна претендентка в подружки. Как нового мужика заведет, за его счет меняет весь гардероб. Мужика через месяц – вон, шмотки носит до новой коллекции. А что? Зато ни то, ни другое не успевает надоесть… Михеева, я так рада, что ты вернулась! Честно! К черту мужиков! Давай по бокальчику! Здесь хороший «Траминер»*(* сорт вина). Я знаю, что ты не любитель, но за встречу надо! Рассказывай же! Забыла совсем: Тёма заедет, хочет поздороваться!

– Портос! – Марина расплылась в улыбке. – Я только теперь поняла, по кому больше всего скучала. По тебе и Артему! За нас! И к черту всех, кто нас не сто́ит!

… Надя вздохнула и встала с подоконника. Ей нелегко дался тот разговор с Мариной. Зато стало легче. К тому же Вадим уехал на несколько недель. Это дало ей время успокоиться, обдумать все еще раз и прийти к выводу, что решение было правильным. Будет больно. Но ей и так все время больно.

Она посмотрела на себя в зеркало, усмехнулась. Есть пока и в ее колчане купидоновы стрелы. И еще: за десять лет рядом с желанным мужчиной, умеющим читать в глазах людей все «бегущие строки» и «сноски», она кое-чему от него научилась, например, уважать правдивость и откровенность в людях. Это тоже зачтется. Марина тому доказательство: не прогнулась, не сдалась, осталась прежней, искренне любимой и ценимой. А Наде просто не повезло. Не повезло в любви, повезет в чем-то другом.

… Режиссер и композитор смотрели репетицию, горячо обсуждая только им понятные нюансы. Надя уже собиралась потихоньку уходить, когда в зал вошел Вадим. Сразу направился к ней:

– Надя, мы поговорим?

– Я устала, Вадь. Иду домой. Кстати, это Климентий Савчук. Муратов говорил, что он приезжает?

– Да, был разговор, – Ярник с недовольством посмотрел в сторону активно обсуждающих номер хореографа, режиссера и композитора.

Надя представила Вадима питерскому гостю. Ярник при ней позвонил Ренату, и Колесова с изумлением уловила в их разговоре знакомые нотки. Они помирились? Не цедят сквозь зубы, не тянут голосами, от которых у окружающих сохнет в горле? Не вымораживают между собой пространство? Она искусала губы, прислушиваясь к репликам Ярника. Вадим назвал Муратова по имени, даже один раз Мурашкой.

С Мариной что-то происходит, слухи какие-то странные. Михеева уехала к маме. Оставила Наде сообщение, что приедет и всё расскажет. ЧТО «ВСЁ»?

– Надя.

– Что еще, Вадь?

– Давай поговорим.

– Ну что ты заладил? Марина что-то сказала обо мне? Она пошутила. Она теперь много шутит.

– Нам нужно поговорить.

– Ты не отстанешь ведь, нет? – Колесова вздохнула. – Встретимся где-нибудь в городе? Только не сегодня. Завтра или послезавтра.

– Я согласен.

Надя направилась к выходу, уложив эскизы в тубу и попрощавшись.

– Надежда Александровна! Ренат Тимурович обещал прислать за мной шофера. У меня примерно час. Не откажите туристу. У вас неподалеку есть какое-то замечательное кафе, я в сети видел. Очень вас прошу.

Савчук даже руки сложил молитвенно. Колесова колебалась. Ее немного познабливало. Казалось, она сейчас выйдет не в бабье лето, что балует нынче отдыхающих, а в промозглую осень, какой ей и полагается быть по календарю.

– Я не женат, – сказал Клим, глядя ей в лицо. – Не успел, все творил как-то, творил… с подругами вот тоже, не везло. Если вы, конечно…

– Я одна, – сказала Надя, не затрудняясь делать вид, что огорошена или смущена откровенностью мужчины, с которым знакома чуть больше часа. В конце концов, она тоже уже давно умеет читать по глазам, особенно мужским. – Ладно. Можно успеть попробовать несколько сортов пуэра и овсяного печенья. Но вас ведь этим не удивишь, верно? Сейчас в каждом городе местечки на любой вкус и цвет. В Питере, наверное, особенно.

Савчук засмеялся:

– Мы, питерцы, любим чай и хорошую компанию. Говорят, хюгге *(* датское – уют, система, создания атмосферы расслабленности, включая интерьер, освещение, отдых и еду) придумали у нас, одним морозным летом. Просто мы поленились патент оформить – слишком хлопотно и от чтения и кофе отрывает. Вы улыбаетесь? Я рад, что смог вас насмешить. Позвольте вашу куртку.

Мимо прошел полненький Вадик за руку с хореографом:

– До свидания, тетя Надя!

– Удачи! Ты теперь – «лицо», помнишь?

Вадик гордо кивнул.

Глава 4

Вечером, обедая с гостем из северной столицы в уютном ресторанчике на набережной, Ренат старательно поддерживал беседу. В конце концов, даже увлекся и немного отвлекся от мыслей, пузырящихся в голове. Но лишь немного. На подоконнике лежало несколько журналов, среди них последний выпуск «Кофе». Муратову хотелось плюнуть на собеседника, открыть страницу номер девятнадцать и читать… опять. Улучив момент, он запихнул журнал за кадку с цветком. Стало немного легче.

Они говорили о мюзиклах, в том числе, о недавнем провале пафосного проекта «Лето нашей зимы», к которому Савчук написал музыку. Муратов подозревал, что именно из-за этого провала композитор согласился сотрудничать с провинциальным театром. Хотя Савчук был не виноват – мюзикл провалился из-за амбиций молодой режиссерши, до этого ставившей скандальные фильмы о молодежных проблемах. Проект просто не собрал зал: секс, наркотики и истерия зрителю приелись. Музыка Савчука была хороша, в сети уже ходили треки из «Лета…», пользующиеся большей популярностью, чем сам спектакль. Предложение Рената застало композитора в разгар депрессии, но сейчас Савчук вовсе не казался подавленным.

– Ренат, – сказал вдруг Климентий. – У меня к вам просьба. Найдите мне квартиру примерно на месяц, здесь, в Мергелевске. Есть желание работать над проектом, так сказать, вживую. Все за мой счет. Хочу совместить работу с отдыхом. Я так давно не был у южного моря. Отдохну, проветрю мозги, может, что-нибудь напишу. И конечно, буду активно сотрудничать. А вдруг полюблю Мергелевск и никуда не захочу уезжать!

Муратов не стал скрывать, что рад: Савчук за один только вечер успел подкинуть несколько интересных идей. Ренат знал цену опыту, к тому же, с Климом было легко общаться. Был он на взгляд Муратова немного медлительным и мягкотелым, но свое дело знал.

***

Если бы мои внуки выяснили, чем занимается их бабушка, они бы… меня поняли. А если бы об этом узнал мой муж, он бы даже объяснений не потребовал – привык.

Я каталась на троллейбусах, по разным маршрутам. Садилась на конечной и ехала через весь город. Путь вокруг бухты прекрасен, но осенью я люблю маршрут номер двенадцать – он проходит через парк, вьется вдоль моря (недолго, но в самой красивой части набережной), потом, правда, углубляется в печальные джунгли новостроек.

Троллейбусы – это терапия. Они уверены в себе и искристы, они знают, куда им идти, жужжат, укачивают и успокаивают, они создают движение, иллюзию перемены мест, а мне всегда хорошо думается в поездках.

Я устала. От работы и переживаний. Не знаю даже, чего было больше. Работа над пьесой закончена: текстовые партитуры отданы на милость режиссера и композитора. Я могу спокойно вернуться к преподаванию в колледже, готовиться к курсу лекций, что предстоит читать в ноябре, но меня тошнит при одной только мысли о культурологии. Хочу дождаться пенсии и, как сейчас выражаются в пабликах, с хохотом умчаться в закат.

После Дня Города отношения с Муратовым стали натянутыми. Раньше я общалась с ним в духе доброй тетушки, имеющей моральное право изредка пожурить хулиганистого племянника. После ссоры Вадима и Рената я поняла, что «племяш» сам неплохо умеет журить. Конечно, все это показное, но исповедь Муратова была лишь дальним рокотом приближающейся грозы, которая разразилась следом.

Нужно вернуть дневник Марине. Мне не скрыть, что я его читала, но и притворяться больше не хотелось и не моглось. Как и предполагалось, из моей задумки получилась драма. Однако сюжет вышел за рамки воспоминаний рыжеволосой «Пьеретты». Оставив финал открытым, я дописала последнюю главу, в которой главный герой отрекается от своей долгой и мучительной любви, но никогда не предоставлю эту историю на суд читателя, пусть даже в ней больше вымысла, чем реальных событий.

Я стащила «Кофе» из забегаловки на остановке. Этот бесплатный журнальчик, распространяемый по всему побережью, вслед за модным изданием «Тайная жизнь звезд» напечатал интервью с художником Георгием Кардашевым. Никогда раньше не читала напичканный рекламой еженедельник, но знакомое имя, упомянутое в разговоре с Вадимом, привлекло внимание. А потом еще в новостном блоке на городском сайте «Культурная жизнь» вылез баннер на страницу с тем же интервью. В торговом центре рекламный бокс приглашал на выставку в мульти-галерею

Я вспомнила художника по фотографии в журнале. Мы однажды попали в одно ток-шоу, в котором шла речь о защите культурного наследия Мергелевска. Георгий Кардашев запомнился мне как уравновешенный и рассудительный человек. Я никогда бы не подумала, что он может стать героем рубрики «неравный брак».

Но шокировал меня не Кардашев. Шокировала меня Марина. Пьеретта, Голубоглазик, Почемучка, Карамелька. Из всех ласковых и ироничных имен из дневника на ум не приходит ни одно, лишь лезет в голову пошлое la femme fatale* (*франц – роковая женщина). Вместо застенчивой девчушки смотрит с разворота огненная красавица: поцелованная солнцем кожа, круглое детское ушко из-под копны, тень от ресниц на резких скулах. Эта необычность – вызов современным стандартам див в соцсетях, умудряющихся вместить в один кадр всю пошлость этого мира. Я понимаю Рената и Вадима. Я даже Кардашева понимаю. Но мне в этих играх взрослых деточек места больше нет. Вот только верну дневник.

Троллейбусная терапия помогла. Я приготовилась сойти на остановке возле площади Ленина. Подозвала кондукторшу и вернула ей тщательно сбереженный до конца поездки билетик – знаю я, какие у работников транспорта зарплаты, когда-то пришлось подрабатывать в депо с мелкой Ленкой на руках. Я встала и взялась за поручень, поджидая остановку. Кондуктор, женщина лет пятидесяти, благодарно кивнула и вернулась на место – к узкому проходу в кабину водителя.

– Так где у нас березу нормальную найдешь? – со вздохом сказала она в кабину.

Это точно. В голове тут же представился хороший банный веник с мокрыми горько-пахнущими листочками. Как давно это было!

– Я вот так, а она молчит, – женщина обхватила себя руками, искренне жалуясь.

Кабина тоже безмолвствовала. А может, гудение троллейбуса поглотило ответ водителя. Кондуктор продолжала свой непонятный диалог:

– Липа тоже хороша. Но это для дел сердечных. Для семьи, для интима. Володь, как у тебя с делами сердечными? С интимом? Плохо? Так сходи к липе.

Я решила пропустить остановку. Выйду на следующей. Все равно домой – с пересадками.

– Березам тут жарко, – многозначительно покивала кондукторша. – Вот они и не идут на контакт. Если сосенку, то надо в старой куртке какой-нибудь. А то весь в смоле будешь.

Воображение, молчи!

–А еще я молитву тебе напишу. Как прижмешься, сразу «В корнях грехи мои, в коре – искупление, в кроне – забвение, в росе – умиротворение. Как пойдет ветер дуть по листве, пусть раб божий Владимир отмолится». Глаза закрой. Весь прям… весь ствол обхвати… – откинув назад голову, женщина продемонстрировала стпень объятий на поручне. – Христом Богом клянусь, как отойдешь – будто родился заново. Тополя самые тягучие… А в парке на «Радуге» клены розовые видел? Насажали дрянь всякую, завозную. Уж на что наши, русские деревья отзывчивее!

Фу-у-ух. Кажется, не все так плохо, просто очередная любительница альтернативных лечебных методик. Ну ты, Вера Алексеевна, умеешь… опошлить! Выйдя на остановке, я забежала вперед и заглянула в кабину водителя через переднее стекло. Там сидел детина, нависающий над рулем, словно валун на краю пропасти. С лицом свирепым, как на дореволюционных иллюстрациях к историям об африканских людоедах. Оставалось молиться, чтобы разговорчивая любительница древесных объятий дожила до конца смены.

В парке на Горького я увидела одинокую березку. Ей и впрямь было нехорошо в нашем теплом климате: листочки пожелтели, несколько веток засохло. Я воровато оглянулась и подошла к дереву по влажной траве. Обхватила ствол и прижалась. Не знаю, что должно уйти по стволу и корням, но пусть хоть что-нибудь… сгинет. Уходя по аллейке, я лопатками ощущала на себе недоумевающий взгляд березы.

***

– Готовишься к зомби апокалипсису? – мельком глянув на кухонный стол, спросила Марина. – Учти, после восстания мертвецов электричества не будет.

– Ха-ха-ха, – произнес Игнат, не поднимая головы. – Посажу тебя за велосипедный генератор. А вообще-то, это эксперимент для блога.

– Дал бы почитать свой блог.

– Тебе не понять. Мой блог о выживании, для настоящих мужиков. Это тебе не кофемашина, где нужно кнопочки нажимать, – парень изобразил робкие движения женских пальчиков.

– У вас новая модель, – попыталась оправдаться Марина. – Я на таких еще не работала.

– Моя задача – подтверждать или опровергать лайфхаки. Лайфхаков для выживания много, вопрос: какие из них работают?

– Ты собираешься выжить с этим… ? – Марина кивнула на странную конструкцию в руках внука художника. – Ноу-хау из тюремной жизни?

Конструкция состояла из двух лезвий «Рапира» и подведенных к нему концов двужильного провода. Игнат как раз цеплял на провод разборную вилку.

– Неважно, из какой. Это кипятильник. Пара минут – и литр горячей воды.

– Замкнет.

– Не замкнет. Я ограничители вставлю, из спичек.

– Ну-ну… Убери все со стола. Мне готовить надо. И вообще, у тебя комната есть: стол, свет, музыка – экспериментируй, сколько влезет.

– Я контролирую. Слежу за тем, чтобы исполнялись мои вкусовые прихоти. Вот зачем ты достала грудинку? Разве я заказывал грудинку?

– Георгий Терентьевич заказывал.

– Деду все равно, он всеяден. А я контролирующий орган. Не хочу грудинку. Она жирная!

– Эй, орган! Раз ты тут самый главный, переведи мне на карту аванс за октябрь. Тогда приму к сведению все твои распоряжения… Нет? Прекрасная, сочная грудинка. Игнат, ну правда! Иди к себе! Отрезки проводов по всей кухне разлетаются!

– Не уйду! Мне отсюда в гараж ближе, там все запчасти!

– Ладно! Тогда расскажи о Лене.

– Это река такая, в Сибири, впадает в Ледовитый океан. Не знала?

– Вредина!

– Я ухожу только потому, что мне стыдно находится в одном помещении с таким необразованным человеком, – Игнат действительно встал и принялся сгребать в коробку свой технический мусор.

Подросток ушел. Марина знала, что он вернется, максимум через полчаса. Странно, что Борис называл Игната нелюдимым и тяжело идущим на контакт, напротив, он постоянно ищет ее компании. Впрочем, со слов Кардашева Марина знала, что подавленным и угрюмым парень стал после разрыва с девушкой. Даже теперь, стоит упомянуть о ней, и внук художника замыкается. Но ненадолго. Он вернулся через двадцать минут. Марина, мучительно обдумывающая в голове ускользающую мысль, так ничего и не вспомнила, сдалась. Казалось бы, весь разговор с Надей, даже интонации Колесовой и выражение ее лица были свежи в памяти, но чертова мысль…

Игнат подошел к окну, выглянул и сказал:

– Дядя Боря приехал. Прятаться будешь?

– Нетушки!

Борис вошел, кивнул, и Марина тут же отметила хмурую складку между густых бровей на красивом лице:

– Дед дома? Позови.

Игнат послушно и без обычного кочевряженья пошел в студию тоже, видимо, заметив озабоченную гримасу крестного.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила Марина.

– Есть разговор. Не уходи, – сказал Борис, пряча глаза и останавливая ее порыв удалиться. – Тебя это тоже касается. А ты брысь, – мрачно обратился Танников к вернувшемуся вместе с художником Игнату. – И чтоб уши не грел. Сядем?

Кардашев опустился в кресло. Борис протянул ему сложенную трубкой газету, которую все это время держал в руке. Художник недоуменно посмотрел сквозь очки, развернул таблоид и изменился в лице. Марина подошла ближе. Георгий Терентьевич дернулся было, чтоб закрыть от нее газету, но Борис сказал:

– Покажи ей.

Марина взяла в руки липкие, жирные от типографской краски листы и, опустив глаза, увидела свое лицо на странице. Она читала статью, чувствуя, как кровь отливает от щек. Кардашев сидел, прикрыв глаза ладонью. Боря напряженно следил за реакцией Марины.

– Это наш папарацци? – спросила она, лишь бы прервать давящую тишину – все и так было понятно.

Кардашев выбросил руку и вытянул из ее рук газету.

– Это я виновата, – сказала она.

– Не говорите глупостей, – художник вновь забегал глазами по страницам. – Никто предположить не мог, что и до нас доберутся. Это же надо! Так все преподнести!

– Они это умеют, – поддакнул Борис.

– Я подам на них в суд, – Кардашев потянулся к телефону.

– Терентьич, подожди, – Танников замялся. – Понимаешь, какое дело? Информация о том, что ты вернулся и у меня выставляешься, прошла давно. Я все, что мог: реклама, статейка, кучу бабла вложил – реакция практически нулевая. Тебя забыли. В социалках от силы десяток репостов. Выставка на носу… ни одного предложения от аукционщиков. И вдруг газета вышла… вчера. И как прорвало. Пять запросов по аккредитации на репортажи, один с телеканала. Даже если бы мы это сами запустили, лучше пиара не придумать!

– Борис, это же грязь, – художник поморщился.

– Терентьич, не мне тебя учить, что лучше продается.

– Мне популярность такой ценой не нужна! В суд! Только в суд! И пусть извинятся и дадут опровержение. Не передо мной! Перед Мариной Павловной лично пусть извинятся! Каково, а? Написать, что моя натурщица крутит… шашни со мной и моим внуком заодно? – Кардашев ткнул пальцем в снимок.

Марина отошла к лестнице, посмотрела наверх. Игнат сидел у перил, под подоконником, скрестив ноги по-турецки. Прижал палец к губами, показал на окно, со свирепым видом чиркнул ладонью по горлу: жалел, что не догнал тогда сталкера.

– Георгий Терентьевич, – начала Марина, – я в принципе…

У художника запиликал телефон. Морщась и растирая левую руку, он взял трубку и ответил:

– Да! – раздраженно выслушал и повысил голос: – Вы еще имеете наглость предлагать такое?! У вас совесть есть? Ваши коллеги опорочили невинного человека! … Да что с вами, нехристями, говорить?!

– Терентич, кто это был?

– Журнал. Какая-то тайная жизнь… предлагали срочное интервью.

– Эх! «Тайная жизнь звезд», – Танников закрыл лицо руками и застонал. – Федеральное издание! Ну что же ты такой принципиальный?! Всего-то делов – таинственно промолчать, напустить туману, лишь бы напечатали. Ну пусть считают тебя…

– Престарелым ловеласом?

– Ого-го мужиком!

– А о Марине Павловне ты подумал? О ее репутации?

– Я не против, – встряла Марина. – Если нужно для продаж… Мою репутацию уже ничто не испортит.

– Вы просто очень молоды и не понимаете, – раздраженно бросил художник. – У вас есть мама, родственники, друзья. Представляете, что они о вас подумают?

– Я им все объясню…

– Вы наивны, словно… институтка, простите, Марина Павловна! Такая слава, я подчеркиваю, такая нормальной женщине ни к чему! Пройдут годы, а вас будут вспоминать не как "девушку в зеленом", а как охотницу за потенциальными клиентами салонов ритуальных услуг.

– Георгий Терентьевич…

– Хватит! Не спорьте! И ты, Боря, не спорь! Иначе… изыму все свои работы. Останешься ни с чем! Пойду отдохну, голова разболелась.

– Терентьич! – крикнул в спину уходящему художнику Танников. – Я у тебя переночую? Выпил немного, с переживаний. Не хочу на такси, тоже башка раскалывается.

Кардашев махнул рукой, не оборачиваясь.

– Скоро ужин, – со вздохом сказала Марина.

… Она заперла дверь на замочек. Чувство неловкости говорило, что делать так – обижать Борю, но здравый смысл подсказывал обратное. Танников ночевал в гостевой, на первом этаже. Кардашев заперся у себя, не спустился к ужину, Игнат сам отнес ему поднос с едой.

Марина хорошо знала, как скрипит лестница. Утром, собираясь в университет, Игнат мотался по ступенькам вверх-вниз. Марина привыкла просыпаться под эту скрипучую музыку, зевая, спускаться на кухню и готовить неугомонному студенту кофе и бутерброды.

Она не спала, снова и снова пропуская через память разговор с Колесовой. Ей хотелось встать и постоять у окна. Или выйти на балкон, в прохладу. Соседский дом был пуст. Вадим уехал, и хорошо, что не слал ей в сообщениях никаких сентиментальностей. Сентиментальности были не в его духе, в его духе было задать очередной вопрос в лоб.

Лестница запела. Марина взвилась с постели, подскочила к двери, лихорадочно проверила замочек – закрыто. Шаги приблизились (не вплотную, но достаточно близко, чтобы бешено заколотилось сердце), замерли. Замочек был обычным, несерьезным, но для того, чтобы пересидеть любовную осаду, годился.

– Дядя Боря.

– Черт! Игнат, вот ей богу! Умеешь… неожиданно!

– Че не спим? Бродим чё?

– Я… таблетку, голова просто раскалывается, – Танников очень натурально застонал. – Наверное, погода меняется.

– А-а-а… Сейчас все будет… Вот, прими сразу две. Чтоб верняк.

– Добрый ты мальчик, Игнатик. А это…?

– Нурофен. У Марины Павловны в аптечке такие же, я знаю.

– Я же говорю, добрый и внимательный, – сквозь зубы процедил Борис.

– Ага. Водичка внизу, на кухне. Нурофен быстро действует. Главное, лечь и лежать.

– Учту.

– Хороших снов, крестный.

– И тебе… засранец.

Лестница заскрипела. Через несколько минут знакомым звуком хлопнула дверь в комнату Игната. Марина поняла, что все это время еле дышала. Вспомнился момент из далекой жизни.

Она у двери. Мужчина на коленях, скользит дрожащей ладонью по ноге, выше, выше. Поднимает юбку, целует полоску обнаженной кожи над кружевом чулка, шепчет:

– Все, как я люблю.

Марина уже в курсе, что он любит, он не раз говорил ей в лоб, от чего заводится. На ней чулки на поясе, красивое белье – девушка пришла налаживать личную жизнь. Холодно. Где-то звучит сирена, через окна стокгольмского отеля мигает светофор. Марина считает секунды. Красный, желтый, зеленый.

Саша – бизнесмен из Москвы. Увидел Марину в ресторане в тот день, когда владельцы устраивали рекламную акцию с песнями, плясками в русских костюмах. Запал не то слово – погиб. С каждым днем становился все настойчивее. Уехал, вернулся, показывал на фото, какую снимет для них квартиру, если она поедет с ним. Не хотел слушать никаких оправданий, пресекал все попытки убедить его, что она ему не пара:

– Долги? Какая ерунда! У меня есть деньги. Любишь другого? Где он? Покажи! Тогда не верю!

Она решилась, взяла у него электронную карту-ключ от номера. Как же все по́шло! И этот мигающий свет…

– Закрой шторы.

– Что? А… – Саша с трудом оторвался от ее груди в расстегнутой рубашке. – Да.

Он ринулся к окну, но завозился у прикроватной тумбочки. Марине хватило секунды, чтобы: он ищет презервативы. Она вылетела в коридор отеля, поправляя одежду. Нет, уж лучше пусть он считает ее больной или фригидной, чем так, через силу, стиснув зубы. Это не первая ее попытка. Будь ты проклят, Муратов! Что за заклятие ты наложил своей сумасшедшей, бешеной любовью?!

Что с ней не так?! А если закрыть глаза и представить Рената? Саша – хороший парень, решение многих ее проблем. Она даже остановилась у дверей лифта. Но покачала головой и бросилась к лестнице.

Саша отстал от нее только через месяц. Наверное, действительно посчитал совершенно ненормальной. Посоветовал сходить к специалисту. Она так и не сходила.

… Вместе с вялыми картинами из прошлого, от которых Марина ежилась в кровати, пришло, наконец, неуловимое воспоминание из разговора с Колесовой. Марина схватилась за телефон.

– Надя, прости, что так поздно! Ну прости! Помнишь, в ресторане ты сказала… про Рената? Ты сказала: когда в первый раз загремел в больницу. Что значит, в первый? Был и второй?

– Конечно, – сонно ответила Колесова. – А ты что, не знала? Его избили в тот день, когда мы… ты… короче, когда его искали. Он на Спелкина напоролся и его компанию. Ему сессию даже перенесли… Подожди, он не рассказывал? Маме твоей, когда приезжал? Не писал тебе?

– Нет, – выдавила Марина. – Я думала, дядя с ним поговорил… раньше, чем со мной, и он…

– Ты че? Считала, он специально тогда спрятался? Что сбежал? Ну ты, Михеева, даешь! Он даже слышал плохо на одно ухо, долго еще.

– Теперь… я понимаю.

– Ну и слава богу, – Надя зевнула. – Главное сейчас заснуть, а не начать опять про вас двоих думать.

– Прости.

– Найди силы, поговори с ним. Я знаю, что он не хочет, но хоть по телефону! Хоть письмо напиши! Нельзя же так – с грузом на душе!

– Я подумаю…

Глава 5

Марина была вынуждена признать, что Борис ей нравится. Все же он был первым мужчиной за многие годы, вызвавшим у нее хоть какие-то эмоции. Ей нравились его руки, глаза и загорелая шея в вырезе легкого пуловера. Ей нравилось, как он подтрунивал над Игнатом и легко принимал поражение, когда подросток «перетявкивал» его в споре. Ей не нравилось, как Борис смотрит, с задумчивой, понимающей усмешкой, словно жалея ее.

Она не понимала его взглядов. Он уже столько раз уверял, что не имеет на нее никаких видов, а потом опять начинал… смотреть. Иногда ей становилось так неловко в его присутствии, что она старалась держаться поближе к Игнату.

К счастью, утром, когда Игнат ушел в университет, Танников с Кардашевым уехали в город. Художник собирался навестить своего знакомого юриста, чтобы проконсультироваться с ним по поводу иска к «Желтушке». Борису не удалось его отговорить. Марина тоже считала, что нет никакого смысла судиться с изданием, зарабатывающим на скандальных новостях – не они первые, кого застигают врасплох нанятые таблоидом папарацци. Наверняка юристы «Желтушки» собаку съели на защите от возмущенных «клиентов».

В голову лез вчерашний поздний разговор с Надей. Сердце прыгало в груди, словно пытаясь сорваться с невидимых нитей. Марина без особого энтузиазма полистала приложение с рецептами, ничего не придумала на ужин и поднялась в малую гостиную. Закрыла глаза, наугад ткнула пальцем в ряд пластинок и вытянула винил с саундтреком к «Истории Любви». Ей всегда было тяжело смотреть этот фильм, и если он шел по какому-нибудь из каналов, она переключала. Но музыка не вызывала никаких плохих ассоциаций, это была просто… хорошая музыка.

В комнате было пыльно, Георгий Терентьевич не позволял домработнице тут прибираться, Марья Захаровна была немного неуклюжей, и жертвами уборки уже пали несколько глиняных статуэток в нишах.

Пританцовывая под звуки музыки, Марина прошлась по гостиной с метелкой. Потом открыла окно, чтобы проветрить комнату, выглянула и застыла. Игла сорвалась с последних канавок грампластинки. У ворот была припаркована черная машина. У калитки стоял высокий мужчина в легком плаще. Несмотря на расстояние и годы, Марина сразу его узнала. Мужчина осмотрел калитку, не найдя домофон, толкнул ее, и зашел во двор.

Марина отпрянула от окна. Первым ее порывом было спрятаться, пересидеть и не открывать. А утром уехать. Но это ничего бы не решило. Ужас номер два в списке наихудших страхов явился к ней сам. Значит, пришло время избавиться и от этой фобии. В дверь позвонили. Марина вздохнула, выключила проигрыватель и решительно направилась к выходу из комнаты.

Андрей Эльмирович погрузнел, постарел, но по-прежнему оставался красивым, представительным мужчиной с хорошими манерами. Искренним, по-своему честным – от того говорить с ним было еще тяжелее. Марина никогда бы не подумала, что он читает «Желтушку». Но газета была у него в руках.

– Ну что же ты? – спросил Муратов-старший с ласковым упреком. – Мы же договаривались.

– Я решила… пересмотреть некоторые пункты нашего договора, – сказала Марина, стараясь, чтобы голос ее звучал спокойно, холодно: ей не восемнадцать лет, чтобы эксплуатировать ее повышенную обязательность. – В Мергелевске я почти не бываю. Вам не о чем волноваться.

Муратов дружелюбно кивнул:

– Вроде как да. Но у тебя сменился телефон. А мы договаривались раз в полгода созваниваться. Я же волнуюсь. Хорошо, что статья на глаза попалась! Узнал твой номер от мамы. Как ее здоровье?

– Все отлично, – выдавила Марина.

– Вот и замечательно! Передай ей, чтобы не уставала, в нашем возрасте это опасно. Особенно после её заболевания.

Самым неприятным было то, что Андрей Эльмирович говорил это от чистого сердца. Маму Марины он вообще полностью расположил к себе в их единственную встречу десять лет назад. Ольга Сергеевна каждый раз обстоятельно рассказывала ему по телефону о своем самочувствии (а в последние годы еще и о муже и пасынке) и благодарила за подаренную возможность жить дальше.

– Да, хорошо, что… газета, – сказала Марина. – Я все равно хотела с вами поговорить. Я хочу вам деньги отдать. За операцию, лечение…

Андрей Эльмирович причмокнул, покачал головой:

– Опять двадцать пять! Сколько раз уже на эту тему говорили! Обидеть хочешь?

– Нет, не хочу. Но обязанной быть тоже не могу. Это никоим образом не отменяет наш договор. Можете не волноваться.

– Не волноваться? – гость с сокрушенным видом пожал плечами. – Я разве поверю в эту историю? – он кивнул на газету с фотографиями Марины и Кардашева на первой странице.

– Понимаете… – Марина почувствовала, что стушевалась, и разозлилась на себя саму. – Это никак не связано с… вашим племянником. Я…

– Девочка, – мягко сказал Муратов, наклоняясь к ней через журнальный столик. – Ты тогда понять этого не могла в силу возраста и неопытности. А сейчас я вижу перед собой человека, увидевшего, какая она, настоящая жизнь… Скажу напрямик. Тебе нельзя быть с Ренатом. И дело не в нем. Хотя мне больше всего дорог мой племянник, я и о тебе беспокоюсь. Тебе вот кажется, я подлец?

– Нет! – возмущенно воскликнула Марина. – Я никогда так не говорила!

– Зато думала. Я ведь мог бы и маме твоей помочь, и вам не мешать. Так ты думала. И Ренат думал, оскорблял меня, простить долго не мог… Вы юные, вглубь не смотрите. Много огня – плохо. Пока молодые, пока постель, шуры-муры – все хорошо. Но неправильно. Вы с Ренатом одного поля ягоды, слишком красивые, слишком талантливые. Не уступили бы, сожгли бы друг друга в прах. Он тяжелый человек, а ты вспыльчивая. Это вы тогда думали, что страдаете. Нет, вы бы потом только узнали, что такое страдать. Мудрые говорят: пока молод, не думаешь о старости, но надо думать. Страсть быстро проходит, тело хрупко, ветхо. Мужчина в сорок-пятьдесят лет всегда обращается к корням, вере, смотрит вокруг: кто его жена, кто дети? И тогда хочется, чтоб по-людски, по благословению Всевышнего. А поздно. Я много лет ждал, когда Ренат поймет. Супруга ему нужна, чтобы не шла против, не тянула на себя одеяло. Он через нее проявиться должен, жена в тени – муж в славе. А у тебя свой путь, это же сразу видно было. И Ренат начал потихоньку понимать, принимать судьбу… вот, жениться хочет. Если ты помешать этому хочешь, вернуть его…

– Я не хочу мешать Ренату! И возвращать его не собираюсь! – раздраженно проговорила Марина. – Я сто раз уже…

– Очень на это надеюсь. Один раз оказались вы рядом, и сколько всего нехорошего произошло! И Ренат чуть не погиб, и мама твоя заболела, и тебе самой из-за него сколько раз несладко было.

– Все-то вы знаете, – процедила Марина сквозь зубы.

– А как же иначе? Ренат – сокровище в нашей с супругой жизни! Талант, каких мало! Он далеко пойдет, я всегда рядом с ним, как незримая стена.

– Вот и не волнуйтесь! Живите спокойно! Я верну вам деньги! И уеду! Скоро!

– Если ты Ренату добра желаешь, уезжай! Эх, хотел бы сказать, что уверен в нем на все сто… но я не уверен. Пока ты тут, покоя ему не будет… Деньги? Оставь себе. Скажу больше: готов опять помочь. Ты еще молодая, время есть для брака, карьеры, знаю, училась за границей. Похвально! Продолжай!

– Мне ничего не нужно. Дайте… пару недель. И скажите номер вашей карты. Только не звоните больше маме. И мне не звоните! У меня есть несколько дел, но потом… вы меня больше не увидите. Я уеду из Мергелевска. И из России!

– Мариночка! О чем ты? – раздался изумленный голос из кухни. – Что я слышу вообще, дорогая? Куда ты собралась?

Марина повернула голову. У приоткрытой двери в студию стоял Кардашев. Должно быть, он зашел через второй вход, пройдя вокруг дома из гаража.

– Андрей Эльмирович, вы ли это, друг мой? – спросил Кардашев, подходя ближе и продолжая с укоризной смотреть на Марину, до которой медленно доходил смысл его слов.

– Георгий Терентьевич, – Муратов встал с дивана, пожал художнику руку.

Марина медленно поднялась вслед за гостем:

– А…

Кардашев чмокнул ее в лоб, не дав ничего сказать, и сел в кресло:

– Я тоже соскучился, дорогая… Вы ко мне, Андрей Эльмирович? Садитесь же, садитесь…

– Благодарю… нет, не совсем к вам. Встретил вот… давнюю знакомую, в газете о ней прочитал. Поздравляю! Думаю: какое совпадение! Мы с Зоенькой о вас часто вспоминаем, перед гостями хвастаемся знакомством.

– Мариночка, – удивленно спросил Кардашев, – так значит, ты знакома с Андреем? А я рисовал картины для его ресторана. Как тесен мир!

– И не говорите, – поддакнул Муратов, по виду которого было заметно, что чувствует он себя не в своей тарелке. – Я, пожалуй, пойду…

– Ну что вы! Посидите! Мы так давно с вами не виделись! С племянником вашим в соседях, а вы ни разу в гости… Рад, рад, что навестили, наконец! Как дела, как бизнес?

– Не жалуюсь.

– Кофе? Мариночка прекрасно варит кофе. Радость моя, можно тебя попросить? – Кардашев взял ее безжизненную руку, положил к себе на плечо и поцеловал в ноготки.

– Конечно, – хрипло сказала Марина.

– Нет, нет, – быстро заговорил Муратов. – Мне нельзя. Здоровье пошаливает.

– А я, пожалуй, опрокину чашечку.

Марина прошла через гостиную и кухню к кофемашине, машинально набила рожок. Она хорошо расслышала слова художника, сказанные с некоторым хвастовством:

– Мне, как видите, Бог даровал немного личного счастья напоследок. Вот только в газетах все извратили, как всегда. Знаю, грешен, но грязью-то зачем? Небось, не первый, кто пал жертвой любви к юной даме… Дорогая, ну нет же! Извините, Андрей Эльмирович, ох уж эта молодежь!

Художник сорвался с кресла и устремился на кухню:

– Не тот сорт!

Он встал за ее спиной, тихо прошептал:

– Марина Павловна, отвечайте быстро. Он вам угрожает? Вам нужна помощь? Вы действительно хотите уехать?

Марина с облегчением прошептала в ответ:

– Мне нужна ваша помощь. Я не хочу уезжать.

***

– Решили, что я спятил? – хмуро спросил Кардашев, присаживаясь на край дивана.

Марина покачала головой.

– Хорошо, что подыграли. Я все слышал, два и два сложил. Решил устроить, так сказать, цыганочку с выходом. Значит, Муратов – тот самый благодетель? Почему вы мне сразу все не рассказали? О Ренате, об Андрее. Хотя, кто мог предположить… Как вы оцениваете мое актерское мастерство?

– Мне кажется, он поверил.

Поверил. Уходя, Муратов-старший бросил укоризненное:

– Ну что же ты… вы мне раньше не объяснили? Если вы замуж решили, так бы и сказали. Дураком себя чувствую. Думал, это слухи.

– У меня к вам предложение, сугубо деловое. Я соглашаюсь на вашу с Борисом… идею по поводу дальнейшего афиширования наших якобы отношений. Более того, я повсюду говорю, что вы моя невеста. Мы продолжаем работать. До весны. Вас оставляют в покое. У меня остается моя натурщица и возможность нарисовать серию картин. Придется смириться с потоками лжи и грязи, что прольются на наши головы, но это издержки любого, как сейчас модно выражаться, пиара. С каждой проданной картины я буду отчислять вам процент. Если все пойдет так, как говорит Боря, сможете расплатиться с Муратовым. Хотя я на вашем месте… молчу, молчу…

– Почему вы передумали?

– Поговорил с юристом – шансов вернуть честное имя нет ни у меня, ни, соответственно, у вас. Звонили из «Тайной жизни звезд», долго уговаривали, дали время подумать. Звонила дочь. Разводится с очередным мужем, просила денег. Звонили из университета Игната, пора оплачивать семестр. Подслушал вашу милейшую беседу с Муратовым. Подумал, нам пора перезаключить договор. Скажите, Ренат…?

– Это в прошлом. Я просто хочу спокойно жить.

– Спокойно жить? Хм. В нашем с вами случае это – оксюморон. Итак. У нас много дел. Нужно отзвониться в журнал, сказать, что я согласен на интервью. Предупредить всех знакомых, чтобы не отлучали меня от своих домов, – художник невесело улыбнулся, – обрадовать Бориса.

– Яру Тимофеевну предупредите, – сказала Марина, вспомнив жену начальника маяка, – обязательно. И Игнату как-нибудь… помягче…

– Конечно. И называйте меня Гошей. Хотя бы на публике.

– Хорошо, Георгий Терентьевич, – послушно пообещала Марина.

***

– Весной, – жестко повторила Лейла, садясь в машину. – Свадьба. Или летом. Смотря что врачи по поводу тети Нади скажут.

– Ты с тетей Зоей поговорила? – спросил Ренат, выезжая со стоянки.

– Да. В очередной, сто двадцатый раз. Она, конечно, расстроилась. Боится тебя упустить. Я ей сказала, чтоб не боялась. Пусть за меня опасается.

– Лейла, – Ренат покачал головой.

– Ага, она мне два часа втолковывала, какие из татарских парней отменные мужья: все в дом, браки крепче. Хотела ей рассказать, сколько ты на свои гольф-сешнс тратишь… все в дом, как же. Но против моих аргументов выдвинуть ей нечего. Я не смогу веселиться, зная, что моя… свекровь болеет и страдает. Я хочу видеть на свадьбе тетю Надю, братьев твоих, всю родню, чтоб ни у кого ничего плохого на душе не было! Тетя Зоя слишком ударилась в религию. На каждое мое слово – цитата из Корана. Детей своих… наших я ей воспитывать не дам! Свадьба – это моя последняя уступка, отдаю долги, и все! Я хорошо себя вела, всего боялась, редко что поперек, благодарна была за дом, образование. Но после свадьбы у меня будут другие обязательства. А поженимся мы только после выздоровления тети Нади.

Муратов удивленно покосился на невесту. Если дядя рассчитывает, что через Лейлу сможет влиять на племянника, то сильно ошибается. Интерес Андрея Эльмировича в отношение Рената только вырос в последнее время: Муратов-младший стал узнаваемой персоной, и шоу-бизнесом это не ограничивается.

Женитьба прекратит то, что больше всего сейчас мешает Муратову-старшему – романтические приключения Рената. Пусть племянник не религиозен, Андрей Эльмирович уверен, что Ренат не провалит такую важную миссию, как брак. Ему нужна сильная жена, та, кто удержит строптивого парня в лоне семьи.

Однако и Лейла начала осознавать свою силу. Все попытки тети Зои ускорить свадьбу разбиваются о неуступчивость невесты. Заказ на свадебное платье сорван, как и договоренность со свадебным агентством. Лишь список гостей Лейла пока не оспаривает, даже внесла туда всех своих школьных подружек и приятельниц из колледжа. И все твердит: должна выздороветь мама жениха, только тогда свадьбе быть.

Тетя Зоя уже месяц ходит с головной болью, сетуя на ослиное упрямство приемной дочери. Рената никто уже не слушает, все переговоры ведет Лейла. Он прекрасно понимает, что она нарочно тянет время и выводит его из себя, но придраться не к чему – все культурно, с уважением, комар носа не подточит.

Лейла снимает небольшую квартиру в спальном микрорайоне, за которую платит сама. Она одолжила у дяди некоторую сумму в счет тех денег, что будут выплачены ей после замужества, с решительным обещанием все вернуть. Доводит Рената до бешенства своим нежеланием принимать его финансовое «ухаживание» (полностью оплачивать девичий шоппинг или счета в ресторане без всяких там go dutch¹ и мягким, но неустанным саботажем его попыток романтически расположить к себе подругу детства. Цветы не приветствуются, подарки не принимаются.

– Завезешь меня на нижний рынок?

– Завезу, – Ренат, морщась, прочитал сообщение в мессенджере. – Домой потом сама доберешься?

– Ну Рену-у-усик… У меня куча мелких покупок будет. Продукты. Девчонки придут, хочу их впечатлить.

– Девичник?

Лейла нахмурилась:

– Рановато, вообще-то. Просто всем не терпится узнать, как меня угораздило… Я набросала меню, – она пощелкала в телефоне, – все очень интересненькое. Но мне рук не хватит. Думала, поможешь.

– Не могу. Мои люди… – Ренат беззвучно выругался, – мой персонал опять учудил. Нужно ехать.

Лейла иронично подняла брови и сказала:

– Сейчас я отношусь к такому рода отмазкам очень… снисходительно, а потом буду проверять.

– Начинай сейчас, – фыркнул Муратов, вынимая телефон из держателя и передавая его Лейле.

Она, не отрывая от него взгляда, выразительно потрогала кончик носа и прочитала:

– «Дорогой Ренат Тимурович. Я в гостях. Заберите меня отсюда поскорее. Ксения»… И я должна к этому спокойно отнестись? Привыкать начинать тоже пора?

– Дальше читай, – буркнул Ренат.

– «В гостях – это где?» – это ты спрашиваешь. «В отделении полиции возле парка». «Что случилось?!» «Ничего страшного. Приезжайте за мной, пожалуйста». И на твое «Что» с тремя вопросительными знаками ответа нет. Если это не секретный код для свиданий, конечно… – Лейла рассмеялась. – Ксения. Это которая солистка… светленькая… милая такая… глазки озорные…?

– Да, – кисло сказал Ренат. – Очень милая. Из-за нее мне сейчас предстоят разборки. Очередные.

– Зато голосина у нее какой! – продолжила подтрунивать Лейла. – Влюблена, небось, в шефа-красавчика?

– Нет. Но ей это не мешает его эксплуатировать. И периодически доставать. Где тебя высадить?

– Поближе к лестнице. Я зайду со стороны рыбного. И как мне потом все это до такси донести?

– Я пришлю Макара. Как можно скорее. Он, кстати, большой специалист по еде… Слушай, познакомь его с кем-нибудь из своих подружек! Слишком уж стеснительный парень, всех девчонок из клуба отмораживает. Хотя… нет… Не знакомь. Он и так в последнее время слишком рассеян, распоряжения слышит с пятого раза. А если влюбится, совсем из реальности выпадет? Не обижаешься, что я тебя бросаю?

– Нет, на… женихов не обижаются, вот на мужей – другое дело… – сказала Лейла, отворачиваясь к окну и улыбаясь своему отражению. – Ладно, пришли Макара.

***

Протокол заполняла молодая девушка в полицейской форме.

– Вот тут «Мною прочитано, с моих слов записано верно» и роспись, – устало сказала она.

Ксюша вчиталась, любезно подсказала:

– Тут у вас незакрытый причастный оборот.

– Что? – девушка подняла глаза.

– Я говорю, причастный оборот открыли и не закрыли. Я филолог. Будущий, – скромно сообщила Ксюша.

Сотрудница полиции покраснела, развернула к себе протокол и неуверенно занесла над ним ручку.

– Тут, – Ксюша ткнула пальцем в строчку. – И тут тоже. Обособленное определение.

Девушка сердито поджала губы и проставила запятые:

– Подтвердите, распишитесь.

Ксения с готовностью расписалась, подняла голову и радостно прокричала:

– Ренат Тимурович! Я здесь!

Муратов сделал ей страшные глаза через приоткрытую дверь, заглянул внутрь и, вежливо поинтересовался:

– Что-то серьезное? Вызываем защитника?

– Ну что вы! – заалев, сказала сотрудница. – То есть … ведутся следственные мероприятия по факту хищения мобильного телефона. Мы уже закончили. Гражданка Антипова может быть свободна, – девушка с явным сожалением вздохнула, заведя за ухо выбившуюся из прически прядь. – Сейчас, еще на одном экземпляре расписаться…

– Я свидетель, – гордо сообщила Ксюша, ткнув себя пальцем в грудь. – Забежала в универ за заданием и увидела вора. Телефон не мой, одного парня с факультета.

– Тогда зачем ты мне звонила? – прошипел шеф.

– Так пирог же! – Ксюша подняла с колен еще теплое блюдо в пакете. – Бабушка велела передать! Говорит: вы замученный какой-то.

***

– Пахнет как! – сказала Ксюша в машине, наклоняясь к пакету. – Заберите, а то мне плохо уже, есть хочу!

Муратов покачал головой:

– Возьмешь с собой на репетицию. Поделишься с ребятами.

– А вы?

– Я поел.

– А я? Мне ж ни фига не достанется! К тому же он сладкий, а я сладким не наедаюсь.

– Ладно, заедем сейчас куда-нибудь перекусить. Черт!!! День такой прекрасный пропал! Я из-за тебя сократил свидание с невестой! Передай бабушке, меня есть кому покормить.

– Что-то незаметно, – проворчала Ксюша под нос.

– Что?

– Я говорю: вот тут давайте поедим. Здесь хачапури вкусные.

Муратов вышел из машины, «споткнулся» взглядом о рекламную доску на остановке и застыл. Ксюша тоже вгляделась в гладкую самоклейку под надписью «Культурная афиша ноября»: «Открытие мульти-галереи «Арт-ProДвижение» в Пассаже на Высоцкого. Сенсационная выставка Георгия Кардашева. Музыкальная программа оркестра «Талисман» и шоу-балет Кары Ильменевой. Билеты в кассе Пассажа».

– О, наши тоже выступают? – сказала Ксюша, немного смущенная неподвижностью и странным взглядом шефа.

Муратов не ответил. Под именем художника были изображены картины в рамах – парящий в воздухе ряд находящих друг на друга полотен. На первом была девушка в зеленом платье с опущенным взглядом и сползшим с плеча рукавом. Муратов неотрывно смотрел на картину. Ксюша машинально сунула руку в пакет, отщипнула кусочек пирога и сунула его в рот. Ей всегда хорошо жевалось, когда думалось. И думалось, когда жевалось.

***

…Кардашев спустился, одетый официально, даже немного вычурно.

– Может, я все-таки уеду, – запоздало всполошилась Марина. – Вы просто не знаете, что это за человек. У него связи еще со времен адвокатской деятельности. Если он заподозрит, что все это фарс…

– Значит, мы должны сделать все, чтобы он не догадался, – мягко перебил ее Кардашев, поправляя галстук перед зеркалом у входа.

– Он и раньше был уверен, что я охотница за богатыми парнями, а теперь…

Художник улыбнулся:

– Будучи не самым бедным парнем, заверяю вас, что у меня тоже есть определенные связи. Мы с вами обо всем договорились, процесс запущен, поздно отступать, Марина Павловна.

Марина вздохнула и сказала, опустив голову:

– Я уже жалею, что согласилась. Уверена, вы нашли бы другую натурщицу.

– Может, и нашел бы. Скажите, у вас есть средства, чтобы уехать? Вы ведь собирались в Индию весной? Не самое лучшее, кстати, время для поездки туда – жарко.

Марина молчала, не поднимая головы.

– Если хотите расплатиться со своим… благодетелем, есть смысл потерпеть, мне кажется.

– Проблема еще в том, – медленно произнесла Марина, – что… вы соседи с…

– Мы соседи, – поправил ее Кардашев. – Если для вас ваши отношения с Ренатом действительно в прошлом, прекратите фрустрировать. Сосед вот наш ведет себя вполне ожидаемо. Я плохо с ним знаком, слышал о нем в основном хорошее, но понимаю, что такое материальная зависимость или семейный долг. Кстати, а где наш многоуважаемый Вадим Максимович? Пропал куда-то, не приходит.

– Он уехал, – отведя взгляд, объяснила Марина. – И скорее всего, уже не будет здесь появляться.

– Вот как? – Кардашев пожевал губами. – Что ж, дело хозяйское.

– Вы поговорили с Игнатом? – встревоженно спросила Марина.

– Поговорил. К ужину меня не ждите. Я буду поздно, возможно, заночую в городе.

Кардашев вышел. Марина побродила по второму этажу, посидела на любимом подоконнике, ушла к себе, постояла у двери, прислушиваясь, не заскрипит ли лестница. Стемнело, но Игнат так и не вышел. Марина не выдержала, поскреблась к нему в дверь:

– Игнат, выйди, давай поговорим. Ну чего ты так реагируешь?

Из комнаты какое-то время не доносилось ни звука, потом подросток ровным голосом сказал:

– Я вообще не реагирую, продажные вы люди. Уходите, дорогая бабушка.

Марина зашипела от досады. Изучив характер Кардашева-младшего, она прекрасно понимала, что злиться Игнат может вечно. Точнее говоря, если злость пройдет, он не признается в этом из гордости.

– Это просто реклама!

– Угу, одногруппникам моим объясни. Когда все всё узнают. Меня со времен школы так не позорили.

– Думаешь, мне приятно? У меня вообще выбора не было!

– Это почему еще?

– Откроешь – расскажу, – решилась Марина, уловив в голосе подростка нотки озадаченности.

– Не-а. Уходи. Мне некогда.

Ну хоть бабушкой больше не называл. Как всегда, из-за переживаний Марина забыла о чувстве голода и, соответственно, об ужине. Игнат сидел в своей комнате, чем-то шуршал и гремел. Марина надеялась, что скоро ему захочется в туалет, и она сумеет поймать его в коридоре. Вышло по-другому. Она как раз открыла книгу – яркий альбом с фотографиями вечернего Парижа – когда с громким щелчком во всем доме погас свет.

– Доэкспериментировался! – воскликнула Марина, судорожно выпутываясь из пледа. – Уши надрать!

Она, волнуясь, наощупь отыскала на полке шкафа рюкзак и фонарик в кармане, с которым летом не расставалась в темном профилактории с вечно выкрученными лампочками. Волновалась она потому, что отчетливо расслышала сдавленный, но полный боли крик из комнаты подростка, раздавшийся одновременно со щелчком. Во всем доме было темно. Игнат что-то бормотал.

– Открой! Что случилось?

Мальчишка чем-то загремел, отпер дверь и влетел в Марину.

– Дай! – он выхватил из ее руки фонарик и побежал вниз по лестнице, светя под ноги. Марина успела разглядеть, что рукав свитшотки у парня мокрый, а лицо искажено болью.

– Обжегся?! – горестно воскликнула Марина.

– Не ори! – крикнул с первого этажа Игнат. – Просто рабочий момент!

Вспыхнул свет. Марина тоже побежала вниз – на кухню, за специальным гелем. Она часто обжигалась, колдуя над сковородками, и, зная за собой такую привычку, пополнила аптечку Кардашевых хорошими средствами. Подросток стоял у раковины, подставив руку под воду. Ожог был сильным, на пол предплечья.

– Стоять! – крикнула Марина Игнату, заметив, что тот, сжимая руку под рукавом, собирается уйти наверх.

Мальчишка только ускорился. Она догнала его у лестницы, схватила за ремень джинсов сзади и потянула на себя. Игнат неловко шагнул назад со ступеньки, развернулся со злым окриком и чуть на нее не упал. Он шарахнулся, но Марина перехватила его за здоровую руку.

– Сел на диван, быстро! – глядя ему в глаза, жестко проговорила Марина. – Хватит вести себя, как в детском садике. Рабочий момент, да? Как угораздило?

– Плеснуло, – выдавил Игнат. – Из банки с кипятильником. Дай мне мазилку, я сам.

– Еще чего! С вами я скоро стану специалистом по оказанию первой помощи. Вы с Борей точно не родственники? А то, может, у вас на генетическом уровне… влипать?

– Не лезь ко мне, извращенка!

– Снимай! Я не могу рукав нормально закатать! Прекрати жеманиться! На пляже ведь не стесняешься! Болит?

– Нет!!! Печет немного, – признался Игнат, поведя голыми плечами. – Быстрей давай, а то простужусь…

– Терпи, ребенок. Мускулатуру отрастил, мозг – нет.

Марина осторожно нанесла гель на красную, припухшую кожу. Ей было так жалко Игната, что она сама была готова заплакать. Подросток терпел, только дергал скулой.

– Я же знаю, что больно. Вон, сердце как колотится.

– Я норм. Холодит, приятно.

– Все потому, что ты злюка! Это тебе наказание. Нужно было нормально поговорить. Я бы все объяснила. Наверное, расстроился, вот и отвлекся.

– Говори сейчас. Голову убери! Твои лохмы мне в рот лезут… Я хочу понять! Дед просто сказал, что передумал. «Я передумал, внук!» Сиди и обтекай! Даже не стал… объяснять, затрудняться. На фига вам это? Для хайпа? Зачем? Дядь Боря же выставку устроил. Что, народ и так не пошел бы?

– Пошел бы. Но теперь всё будет по-другому. Открытие переносится. Полтора месяца на рекламу, пресс-релизы по всем редакциям. Индивидуальные приглашения на открытие. Борис даже фуршет заказал в кейтеринговой компании. Будет несколько интервью, Георгий Терентьевич уже договорился.

– И все это веселье окупится слухами о том, что ты якобы спишь с моим дедом? – по сторонам рта у Игната образовались две жесткие складки.

– Никакие слухи о том, кто с кем спит, не помогут сделать хорошей выставку или картины … – Марина подыскивала слова. – Но сейчас такое время, что самые талантливые люди могут быть безвестны и бедны в этом море… всего. Боря просто хороший профессионал. Ему нужна пресса. А прессе нужно привлечь внимание зрителя и читателя, а читателю…

– … нужно пойти и своими глазами посмотреть на старого…дурака, – процедил подросток.

– Не надо так. Ты не знаешь всего. Твой дедушка хотел меня защитить… Хорошо, хорошо, я расскажу. Не дергай повязку. Укройся.

Она заботливо развернула плед и накинула его на плечи Игнату. Случайно коснулась тыльной стороной ладони шеи подростка:

– Слушай, как сердце-то бьется. Ты точно… норм? Завтра к врачу обязательно.

– Отстань, – Игнат отвел ее руку. – Давай, колись, что там у тебя.

Она начала рассказывать, машинально поглядывая на окна эркера, через которые была видна светлая стена соседского дома. Всю историю своей любви Марина уложила в несколько фраз. Объяснила, почему так отреагировала на слова подростка о том, кто живет по соседству. Приступила уже к рассказу о визите Муратова-старшего, но Игнат ее перебил:

– Подожди! Ну запретил тебе упырь с твоим парнем видеться! Но разве нельзя было способ найти, предупредить? Нужно было попытаться! Оказался бы Муратов мужиком, нашел бы и денег на операцию для твоей мамы!

– Деньги? Такие? – Марина грустно улыбнулась. – Откуда? У него ничего не было. К тому же он попал в беду. Но я действительно попыталась. Когда мне позвонили и сказали забрать документы, я была на паре у одной очень хорошей преподавательницы. Я оставила на ее столе свой дневник. Сразу после пары была репетиция, и я вложила в блокнот записку с просьбой передать его Ренату. Это было очень важно. Там все объяснялось. И он бы понял… – она кашлянула. – Не знаю, попал ли дневник к нему. А сегодня …

Она договорила – рассказала о визите дяди Рената. Игнат опять ее перебил:

– Ты с ним… с соседом нашим встречалась, ну после… здесь? Говорила?

– Нет. И не собираюсь. Все в прошлом. Он переехал, заметил?

– Он сволочь!

– Игнат! Что за выражения?

– А ты дура!

Подросток встал, кутаясь в плед:

– Ну ездил он, искал тебя? Нужна была б – нашел бы!

– Он нашел, почти.

– Именно, что почти! Просто хотел, чтобы совесть не мучила. А дядю сам попросил сюда прийти и тебя запугать. Потому что женится. Ты ему нафиг не нужна. Была бы нужна, он бы…

– Он бы что?

– Он бы всё!

Игнат ушел наверх. Марина осталась сидеть внизу. Двадцать минут. Он опять спустится.

***

Он вернулся через полчаса, в футболке и со страдальческим выражением на лице. Спросил:

– Есть чё пожрать?

– Ужин! – охнула Марина. – Забыла!

Игнат укоризненно покачал головой:

– Чтоб вы без меня делали? Как чувствовал, на ярмарку заехал. Идем на кухню. Я буду указывать, а ты будешь выполнять. Я сегодня инвалид.

Парень с громким стоном опустился на стул у кухонного стола.

– У тебя просто рука обожжена, – робко напомнила Марина.

– Я еще и деморализован, – веско сообщил Игнат. – Во-первых, почисть картошку. И поставь варить.

– А к картофелю что? – заинтригованно спросила Марина.

Она была рада, что подросток вернулся в свое обычное ядовито-вздорное состояние духа. Пусть лучше будет таким, чем тем, кого она видела в гостиной полчаса назад – осуждающим, скрипящим зубами от гнева. И чего он так? Дурой обозвал.

– Сегодня у нас… – Игнат сделал торжественную паузу, – хамса!

Марина молчала, ожидая продолжения.

– Ты че? – удивился Игнат. – Не поняла? Хамса пошла! Я первый раз в этом сезоне купил! Желание загадывай!

– Это такая маленькая рыба, да? – вежливо спросила Марина.

– Рыба? Рыба?! – Игнат вытаращил глаза и развел руками, поморщившись от боли. – Это малосольная хамса! Символ Мергелевска! Местный айкон. У нас даже фестиваль специальный есть! Каждый год проводится! Ты ведь тут жила, никогда хамсу не ела?!

– Не помню, – призналась Марина. – Кажется, ела. В баночках.

– В баночках?! Еще и кощунствуешь?! – парень скорбно покачал головой. – В общем, все еще хуже, чем я думал. Раз уж понаехала, хоть бы культурой прониклась! Эх! Картошку давай чисть!

***

– Вот так берешь, – видимо, забыв об «инвалидности», ловко показывал Игнат на серебристой рыбке, длиной с пол-ладони, – за голову, отрываешь… Тренируйся… Да не в ту сторону, убогая, а чтоб сразу с кишками и хребтом… Теперь делишь на две половинки, и в рот. И картошечки сразу! Быстро, картошечки закинула! Прониклась? Культурой.

– Угу, – сказала Марина с набитым ртом. – Вкусно. Очень!

– Лук ешь. Отличный лук. Сладкий.

– Не могу. Буду завтра… пахнуть.

– Запомни, когда идет хамса, в Мергелевске… пахнут все, рыбой и луком. Поэтому осень здесь не сезон поцелуев, от слова совсем. Хотя не понимаю почему, все же воняют, какая разница… И никогда, никогда не говори при местных «хамса в баночке»! Побьют! Малосольная хамса только на развес, в специальных палатках. Запомнила?

– Угу.

Глава 6

Команда из «Тайной жизни звезд» прилетела через три дня. Марина еле успела загодя записаться в любимый салон.

– Интервью? – всплеснул руками Ираклий. – Кошечка моя, немедленно договаривайся на личного гримера. Да, да, им буду я. Иначе ведь угробят твою сияющую красоту, из вредности! И свет! Свет! Нужен специальный свет! Сочтемся. Бартер. Пусть «вторые древнейшие» укажут мое имя в конце статьи.

В целом, визажист здорово попортил нервы фотографу и осветителю. Впрочем, те, привыкшие к капризам селебритиз, молча и кисло терпели.

Довольно милая журналистка с усталыми глазами сразу огласила суть предстоящей работы:

– Вот примерный список вопросов. И я, конечно, пришлю исходник на факт-чекинг. Но мы с вами прекрасно понимаем, чего хотят читатели. Будут вопросы личного характера. Если что-то не устраивает, говорите сразу. Мы не «Желтушка», над интервьюируемыми не изгаляемся. Пока беседуем, ребята тут походят, посмотрят, поснимают интерьер? Женя поищет хорошие фоны для фото.

Фотограф Женя доглотал сваренный Мариной кофе и вышел в сад. Потом вернулся, осмотрел «малую гостиную», сказал Кардашеву:

– Вот здесь, можно стекло с полок убрать? Бликовать будет. И очки ваши… обязательны?

– Кошечка, – сказал Ираклий, когда Марина, накрашенная и уложенная, в купленном накануне очередном платье от Катрин Лусье, сидела в ожидании съемки, – я вот прям одобряю твой выбор! Прям очень! Красавчиков много, а нормальных мужиков раз и обчелся. Скажи, ведь ты заарканила этого милого дедулю благодаря моему непревзойденному таланту создавать анкроябле ботэ²?

Марина неопределенно улыбнулась. Визажист понял эту улыбку по-своему и еще больше уверился в своей гениальности. Сыпля французскими словечками, он носился вокруг Марины с кисточкой. Игнат наблюдал за ним с жадным любопытством энтомолога. Вечером, когда Марина спустилась на кухню в спортивных брюках (растянутых на коленях, но удобных), и вгрызлась в заказанную Кардашевым пиццу, капая соусом на подбородок, Игнат, развалившийся на диване с пультом от телевизора, жеманно протянул, искривив рот:

– Кошечка, что за вид? Как ты ешь? Это же полный дигуляз³!

Марина, пыхтя, встала и направилась к подростку с угрожающим видом, прихватив круглый нож для пиццы. Игнат, отвоевавший у дедушки выходной из-за «инвалидности», вывел ее за день не меньше фотографа и гримера.

– Все! Все! – заорал мальчишка, выставляя перед собой руки. – Был не прав! Твой лук с кетчупом – это просто лимаж⁴ охрени́к! Честно! Честно! Очень тренди!

Марине ела, отвернувшись, чтобы Игнат не заметил, что ему все-таки удалось ее рассмешить.

***

Старшие Колесовы твердо вознамерились наварить повидла из груш, что росли на участке дочери, и Надя на какое-то время переселилась в их городскую квартиру. Стало легче справляться с объемом работ к мюзиклу. Однако с каждым днем Надежде становилось все хуже. Вечером в пятницу поднялась температура и появилась сильная боль в горле. Она успела выскочить в аптеку на углу, накупила бесполезные, знакомые по телевизионной рекламе лекарства. Помогло только обезболивающее, глотать было все еще тяжело, но хотя бы не резало горло и стихла боль в животе, руках и ногах.

Ночью Надя много пила, часто вставала в туалет, укрылась всеми одеялами, но все равно не смогла согреться и заснула только под старой маминой норковой шубой, которую пришлось достать из чехла. Потом не осталось никаких неприятных ощущений. Плавать в хрустально-прозрачной воде, погружаться в ее прохладную глубину было даже приятно. Словно у Нади уже не было тела, а остались одни чувства, абстрактные, в которых она уже не находила себя. Разные образы всплывали во сне, и Колесова разговаривала с ними, объясняя:

– Это не простуда… это очищение, понимаете? Переход на другой уровень сознания всегда неприятен и несет страдания не только душе, но и телу.

Она чувствовала себя очень умной. Марина ее понимала. Они с ней сидели в открытом кафе, почему-то зимой, на заснеженной террасе, и пили холодное вино. От вина кружилась голова. Где-то рядом, под снегом, жужжал телефон, и Надя волновалась, потому что ему, бедненькому, было холодно, а он был самый любимый, этот телефончик. Потом Надю стошнило. Видимо, вина было много.

– Я никогда не умела пить, – пожаловалась она Вадиму. – Ты прав. Почему ты всегда прав, сволочь?

Вадим во сне вел себя также эгоистично, как и наяву. Он принялся вытаскивать ее из глубины, и оказалось наверху еще холоднее, чем во льдах, в которых Наде было очень хорошо. Она начала осознавать происходящее, потому что Вадим громко разговаривал.

– Не ори, – хрипло сказала Надя, еле шевеля опухшим языком. – Изыди.

– Алло! – взволнованно кричал Ярник. – Женщина! Тридцать два года, сильная температура, кашель, рвота, бредит, кажется… Друг, коллега по работе!

– Сволочь ты, а не друг, – горько констатировала Надя. – Убирайся! Я спать хочу!

Вадим тряс ее и не давал заснуть:

– Колесова, не спи! Не засыпай! Я родителям твоим позвонил! Скорая сейчас приедет!

Потом какие-то люди стащили с нее шубу, и она оказалась в нижнем белье. Она попыталась объяснить, что ей очень неудобно находиться полуголой перед любимым человеком, да еще в грязной маечке, но горло опять разболелось, и женщина, которая водила по ее груди чем-то холодным, только покачала головой.

…Она очнулась и долго пыталась вспомнить, как оказалась в больнице. Воспоминания путались со снами. По палате пробежалась медсестра, раздала градусники. Надя тупо смотрела на диковинный ртутный термометр, последний раз она видела такие лет десять назад. Горло еще болело, врач сообщила диагноз: острый тонзиллит.

Первая ночь прошла очень тяжело, ей казалось, что она вот-вот задохнется, немного легче стало после капельницы, но все еще сильно хотелось пить. Приехали встревоженные родители, которых вызвал Ярник, привезли одежду, телефон и смешные розовые тапочки. Увидеться им не дали, из-за карантина. Надю перевели в отдельную палату с телевизором и вай-фаем, но она целый день спала, между приемами лекарств и обходами врачей. Голова была легкой, мысли скользили где-то… на периферии. На пятый день она с изумлением обнаружила, что выспалась. Давно забытое ощущение радовало.

На подключенный к интернету телефон посыпались сообщения. Надя с облегчением убедилась в том, что Вадим не заразился:

– «Я тебе доставила, да? извини! Как ты смог ко мне зайти?»

– «Взял ключи у соседки, разговорчивой бабушки. После того, как звонил тебе раз сто. Мы же договаривались встретиться, не помнишь? Позвонил твоим. Пришел. Соседка сказала, что ты входила, но не выходила».

– «Да, у меня дверь громкая, все под контролем тети Иры. Прости за неудобства».

Надя подумала и стерла кокетливый смайлик.

– Главное, ты жива. Почему не позвонила в скорую?

– «Не успела. У меня с детства так: как только температура повышается, начинаю галлюцинировать».

– «Буду знать. К тебе уже пускают»

Что ты будешь знать? Надя застонала и принялась строчить:

– «Да, родители приходили, Савчук Клим звонил. Собирается зайти, апельсинами обеспечить».

Вадим долго не отвечал:

– «Дети из «Взморья» передают привет. Костюмы я забрал, не волнуйся. Мальчик по имени вадик очень к тебе рвется».

Надя улыбнулась. Она прекрасно помнила пухленького солиста, но все равно, звучало сообщение Вадима смешно. Телефон снова булькнул.

– Но он тоже простужен. У них в детдоме настоящая эпидемия орви, так что репетиции отменили. Без вадика смысла нет.

Надя долго вчитывалась в последнее сообщение, кусая губы.

***

Марина съездила домой, поговорила с мамой. Та приняла новости с тревогой, долго не могла понять, зачем ее дочь участвует в странном «розыгрыше». Марина ее убедила, немного умолчав, немного смягчив, немного преувеличив. Ольга Сергеевна легко позволила себя заговорить: она уже давно считала пути, которыми ходила Марина, «неисповедимыми».

После нескольких дней в тесноватой квартире в Гоголево, шумного и капризного Никитки, не менее активного, разговорчивого маминого мужа Егора, визитов тетки и праздных походов по кафе и магазинам, коттедж в Кольбино показался тихой, родной гаванью, где его обитатели обрадовались приезду Марины не меньше, чем дома. Кардашев встретил ее на вокзале, Игнат в первый же вечер припряг к готовке. Жизнь вошла в свою колею, только колея та была странной, полной открытий и нового опыта, иногда приятного, иногда не очень.

В последний день октября художник с утра предупредил внука и натурщицу:

– На настоящем маяке мы уже были. Сегодня идем в ресторан «Маяк». Очень популярное место. Еще у нас шоппинг, Марина Павловна. Под предлогом покупки галстука, под прицелами камер. Делаем вид, что ничего не замечаем, а нас фотографируют. Это Боря организовал.

– Я с вами в магазин поеду, – сказал Игнат.

– Зачем это? – не поняла Марина.

– Ну вам же слухов много надо, как типа в «Желтушке», вот я и … – подросток покраснел.

– С ума сошел? – возмутилась Марина. – Это у тебя такой способ привлечь к себе внимание в универе? Популярным стать?

– Было б с чего? – огрызнулся парень. – Я собой жертвую, а вы…

– Никуда ты с нами не поедешь, – строго сказал Георгий Терентьевич. – Тебе на пары. Вечером все вместе идем в ресторан. Марина Павловна, вы умеете танцевать танго?

– Ум…мею, – растерялась Марина. – У меня курс танцев и сценического мастерства… был.

– Замечательно! – обрадовался Кардышев. – Дело в том, что ресторан держит одна моя хорошая знакомая. Контингент там очень приличный, солидный. Каждую пятницу Фаиночка собирает пары на милонгу⁵. Танго, вальс. Уж меня-то с дамой она не оставит без внимания. Игнатик вечером с вами потренируется, он у нас раньше танцевал. Мне всегда казалось, Люся впихивает в него совсем не то, но надо же, пригодилось.

– Игнатушка, – вкрадчиво тянула Марина, прохаживаясь за смущенным подростком по первому этажу, – какой ты у нас разносторонний! Как думаешь, после зомби апокалипсиса танго пригодится?

Игнат что-то прошипел и убежал в гараж. В обычные дни Георгий Терентьевич не разрешал ему ездить в ЮМУ на мотоцикле, но во всеобщем кавардаке мелкое непослушание сходило ему с рук.

Марина оделась и села на любимом месте на подоконнике, ожидая, когда Георгий Терентьевич закончит звонки и сборы. Шел дождь. Яблоня еще держалась, хотя листья на ней пожелтели и скрючились. По ночам Марине уже не чудилось под ней шевеление, дом все время стоял темным и безжизненным.

Надя попала в больницу. К ней не пускали. Все сообщения в мессенджере возле ее имени стояли со статусом «не доставлено». Хорошо, что позвонил Вадим, сообщил о болезни Колесовой, сухо поздравил… с помолвкой. Марине не затруднилась что-либо объяснять: на днях вышла статья в «Тайной жизни звезд», довольно приличная, с точки зрения глянца.

Как и предсказывал Танников, скандал поднял волну интереса к творчеству художника. Кардашева начали приглашать на светские мероприятия. Георгий Терентьевич очень тщательно фильтровал приглашения, принял лишь несколько: на презентацию документального фильма об экологии знаменитых Мергелевских лиманов, на моно-спектакль известного актера, с которым был лично знаком, и сегодняшнее, в элитный ресторан с живой музыкой.

Марина везде появлялась с ним под руку. Ее пытались разговорить, «убивали» и раздевали взглядами и снимали… снимали…

Она вернулась к прежнему образу жизни, до появления Бориного смартфона, – никакого интернета. Раньше она боялась увидеть фото Рената, сейчас же натыкалась повсюду на свои фотографии, удачные и не очень. Георгий Терентьевич обещал ей море грязи, она и получила свое море… океан. Где-то в уголке сознания копошилась мысль о том, что какая-нибудь из «желтых» волн несомненно докатилась и до Рената. Ничего, нужно перетерпеть. Никогда раньше Марина так сильно не ждала весну.

***

Шел дождь. Ренат смотрел на улицы внизу сквозь серые потоки. В голове обрывками всплывал его разговор с Вадимом в тот день, когда он сам уже начал поджидать Ярника, когда заметил на деревьях камеры наружного наблюдения. Сложно было изображать, как равнодушен Ренат к появлению Марины, но еще сложнее было делать вид, что ненавидит Вадима. Атос, конечно, вспылил. Но для Рената его оплеухи оказались чем-то крайне… живительным. Как в детстве, когда измучившись чувством вины после шалости, он принимал наказание уже с облегчением.

– … Я знаю эту историю. Марина мне рассказала. Он был хорошим парнем, приютил ее. Между ними ничего не было, как я понял, ему уже было… не до того. Не обижал ее, помог найти другую работу. Он умер… позже. Она училась, брала уроки вокала и фортепиано. Ей было тяжело, но она… жила. У нее сильный характер, как оказалось. И защищаться она умеет… Ну что? Легче стало?

– Вадь, я ведь тебе не соперник, ты же понимаешь, это так… плач по потерянному счастью.

– Соперник… – Ярник усмехнулся, – думаешь, почему она мне все это рассказала? Про этого парня. С особым… цинизмом рассказала, намекала на что-то… типа, они близки были. Чтобы меня испугать, отвадить. Но я спросил ее в лоб. Она врать не умеет. Она и призналась, что была у парня скорее сиделкой. Правда, упоминала какого-то другого ухажера, но я не понял, почему у них не сложилось.

– Зато сейчас у нее… все сложилось.

Вадим невесело усмехнулся:

– Одним махом нас двоих убивахом.

– Точно. Мне жаль, брат. Я бы искренне хотел, чтобы у тебя что-нибудь получилось.

– Не ври, Мурашка. Не жаль тебе.

– Что ты знаешь о Кардашеве?

– Он твой сосед, не мой… Ладно, знаю, что каждый год на Рождество от него в детдом приходит чек. Он помогал с декорациями к постановке «Взморья», бесплатно. Нынешняя шумиха привлекла к Кардашеву усиленное внимание прессы. Я в интернете покопался. Склоняют его по-разному: кто-то пишет о нездоровом интересе художника к рыжим моделям, кто-то им восхищается. Марину чуть ли не насквозь просветили с момента ее приезда в Мергелевск, слава богу, из ранних лет ничего не откопали. У лидера «Больших Надежд» брали интервью, парень нормально высказался, с теплотой. Образ получился… яркий. В середине ноября в «Пассаже» выставка, первое мероприятие – закрытое. Приглашение, кстати, уже пришло…

– Я не пойду.

– Куда ты денешься? И еще: не забудь про благотворительную вечеринку на день рождения. Ты можешь отмазаться от выставки, хотя, честно, не сто́ит, но на своей днюхе присутствовать обязан. И будет странно, если ты не пригласишь Кардашева… с невестой, он инвестор и такой же меценат, как все остальные, кого ты каждый год окучиваешь.

– Атос, ты без ножа меня режешь.

– Ренат, у тебя был выбор: девушка или клуб твой, проекты твои любимые, мюзикл, спокойная семейная жизнь или девушка, деньги или Марина и так далее. Чаши весов: вжик-вжик, туда-сюда. Я теперь тебя понимаю. Вот положа руку на сердце, сам не знаю, что б я выбрал… теперь не знаю. У меня все проще, но я тоже в пролете. Сейчас только не говори, что тебя режут, имеют и домогаются! Прими это как мужик, перетерпи! Смирись уже!

– Атос, ты смирился?

– Нет. Еще нет. Я помню, помню: ты мне не соперник. Ты гораздо хуже, ты бомба замедленного действия – никто не знает, бабахнешь или бог милует.

Ренат набрал секретаря:

– Анастасия Валерьевна, у нас там приглашение от директора галереи… да-да, «АртProДвижение». Подтвердите участие, оплатите. И внесите в список на мероприятие на четырнадцатое ноября художника Кардашева и… членов его семьи. Да, еще кое-что. Тут у меня электронный пригласительный на танцевальный вечер в «Маяк». Предложите его кому-нибудь из ребят… Ксении предложите, она же танцует! Распечатайте и передайте. Спасибо.

Дождь хлестал по окну. Ренат с тоской думал о том, как бы продержаться до весны. Весной свадьба и начало новой жизни. Весной все будет по-другому.

***

– Игнат, все нормально? – каждые две минуты спрашивала Марина.

– Нормально, – цедил сквозь зубы подросток.

– У тебя недовольное лицо. Я что-то не так делаю?

– Все нормально. Ты бездарь, но тебя там никто выкрутасы вытанцовывать заставлять не будет. Качели, замкнули… Руку вот сюда, хватит мне по спине елозить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

англ. – платить каждому за себя

Вернуться

2

франц (искаж) – невероятная красота

Вернуться

3

*франц. искаж. – отвратительно

Вернуться

4

Франц (искаж) – образ

Вернуться

5

вечер танго

Вернуться