Регина Арсентьева
Дети длинного Дома

🕯️ Глава 1. Коридор красок

Третьяк всегда просыпался раньше всех. Не потому, что хотел – просто Дом будил его. Не звуками, не скрипами, а… движением. Иногда ему казалось, что здание под ним чуть вибрирует, словно огромный зверь переворачивается на другое ребро.

В этот день Дом тронулся особенно заметно – едва слышно, но ощутимо, будто под полом прошла волна. Третьяк сел на кровати и прислушался.

Тишина. Густая, как невыжатая краска.

Он вздохнул и босыми ногами скользнул на холодный паркет. За окном уже серело. Дом дышал медленно, почти лениво – иногда казалось, что здание старше, чем само утро.

Третьяк вышел в коридор. Коридор красок ждал его, как всегда.

Когда-то этот коридор был самым шумным местом дома. Стены расползались узорами – вчера ещё был цветущий куст, сегодня – стая золотых рыб, плывущих прямо под потолком. Дети рисовали здесь всё, что хотели: краски появлялись сами, как если бы Дом их рождал.

Но сегодня…

Третьяк замедлил шаг. Воздух не пах краской. А должен был – густо, сладко, как будто кто-то растирал сотню палитр одновременно.

Он щёлкнул выключателем – лампы мигнули, осветив длинный пустой коридор.

Пустой – это было странно.

– Ну давай… – прошептал он, наклоняясь к ближайшей банке. – Скажи что-нибудь.

Обычно краски реагировали. Пульсировали. Светились, если их трогали.

А сейчас – серые. Безжизненные. Как высохший мох.

Третьяк осторожно коснулся банки. Над поверхностью цвета дрогнули. Словно вода от подземного толчка.

– Вот так… – выдохнул он. – Я же знаю, вы тут.

Он встряхнул кисть, наклонился над бумагой, мазнул. Краска выбежала сама – густо, глубоко-синяя, как ночное небо. И вдруг… остановилась странным образом.

Пятно не растеклось. Не задрожало от радости, как обычно. Оно… замерло, будто решало: двигаться или нет.

– Эй? – Третьяк прищурился. – Ты чего?

Пятно дёрнулось. Вытянулось вверх тонкой скользкой полосой. Полоса согнулась дугой. И стала похожа на…

Глаз.

Синий, холодный, огромный. И смотрел прямо на него.

Третьяк вздрогнул, но не отпрянул. Он был третьим ребёнком в семье – его не так-то просто удивить. Младшие редко получают шанс испугаться надолго.

Но всё равно в груди что-то дрогнуло – неприятно, липко. Как будто кто-то наблюдал за ним давно, но только сейчас решился показаться.

Глаз моргнул. Пятно снова зашевелилось, собираясь во что-то… чью-то тень? силуэт? понятия? Но не успело.

По коридору прошла волна холода.

Не зимнего – пустого, тянущего, как пустое дыхание. Глаз распался на серые капли. Краска снова поблекла.

Вся магия – сгинула. Одна секунда – и будто её не было вовсе.

Третьяк медленно выдохнул.

– Это… нехорошо, – тихо сказал он. – Совсем нехорошо.

Он хотел было дотронуться снова – проверить, живо ли что-то ещё. Но в этот момент Дом вздохнул. Длинно, дребезжа стенами, будто уставший великан, которого заставили проснуться не вовремя.

Третьяк замер. Потом приложил ладонь к стене.

– Ты меня слышишь? – спросил он.

Коридор не ответил. Но он чувствовал – кожей, чем-то глубже: Дом встревожен.

Он осмотрелся. Синие разводы на бумаге уже стали грязно-серыми. Глаз исчез полностью.

Дом что-то потерял. Цвет. Силу. Тепло.

И это было только начало.

Третьяк понял это без слов. Дом пытался предупредить – но не мог иначе, кроме как краской.

Он отступил на шаг, всматриваясь в пустые, потерявшие блеск стены. Сегодня краски смотрели на него не как живые. Они смотрели… как больные.

И где-то глубоко, дальше, чем видят лампы, в коридоре словно шевельнулась тень.

Очень медленно. Очень осторожно. Словно привыкшая жить, чтобы её не заметили.

Третьяк вытер руки о штаны, поднял серевшую бумагу и тихо сказал:

– Ладно. Я разберусь. Кто бы ни был за этим.

Он не знал, что Дом слушает каждое его слово.

И что тот, кто поглощает магию… …тоже слушает.

💫Глава 2. Лунница и первая трещина тишины

Лунница всегда чувствовала тишину лучше, чем звуки. Так уж вышло: у каждого есть свой странный талант, и её талант – замечать, когда что-то молчит слишком сильно.

Иногда это помогало, когда нужно было найти потерянную кошку. Иногда – мешало, когда она слышала, как родители спорят шёпотом через три комнаты.

Но сегодня… тишина была другой.

Она шла по Лунному коридору – любимому, мягкому, переливчатому. Здесь стены обычно мерцали серебристыми отсветами, реагируя на её настроение: если Лунница улыбалась – становились теплее, если волновалась – дрожали, словно рябь на воде.

Но сейчас они были ровными и тусклыми. Странно гладкими. Мёртвыми.

Она провела ладонью по стене, надеясь вызвать хотя бы слабый перелив.

Ничего.

Словно Дом не чувствовал её касания.

– Эй, – шёпотом сказала она, почти сердито. – Ты же обычно… ну… живой.

И тут она услышала его.

Провал тишины.

Не просто тишину. А дыру в ней.

Звук, которого не было.

Он раскрылся где-то впереди – бездонный, тягучий, как будто в коридоре исчез кусок мира. Оттуда веяло холодом.

Лунница замерла, всё внутри сжалось.

Она сделала шаг ближе – и стены вокруг дрогнули. Не переливом, как раньше, а болезненно, как будто им больно.

– Что с тобой происходит?.. – прошептала она.

И в этот момент Дом буквально вздохнул.

Не воздухом – звуком. Длинным, утечным, слабым.

Луннице стало страшно. До дрожи.

Она вдруг поняла, что этот Дом – огромный, тёплый, заботливый – может исчезнуть, если этот провал тишины станет шире.

Она отправилась в Глухую Шахту – низкий проход, который Дом открывал редко. Только когда внутри нарастало слишком много тишины. Такой тишины, которую нужно выпускать наружу, как пар.

Но сейчас вход был открыт настежь. И от него тянуло холодом, похожим на дыхание того, кто плакал долго и без звука.

Лунница глубоко вдохнула. Внутри дрогнуло.

– Ну здравствуй, – шепнула она тьме. – Давно не виделись.

Шаг. Ещё шаг.

И дверь захлопнулась у неё за спиной.

Лабиринт

Пол под ногами был мягким, как будто сделанным из старого войлока. Пахло влажной бумагой, перегретыми лампами и чем-то едва уловимым – как от старых игрушек, лежавших в коробке слишком долго.

Лунница пошла вперёд, стараясь не смотреть на стены. Она знала, что не стоит. Тени здесь всегда пытались заговорить, но не ртом – отражениями.

Однако в этот раз Дом молчал. Совсем.

И именно это было страшнее.

Издалека донёсся еле заметный, как вздох:

– Лун… ни… ца…

Лунница остановилась.

– Нет, – сказала она вслух. – Нет, я не подойду. Я знаю твою игру.

Но Лабиринт не собирался уступать.

Стены тихо сдвинулись – почти незаметно, на пару сантиметров. Коридор вытянулся, стал длиннее, будто хотел показать, что у него вечность, а у неё – нет.

– Идеальная… тень… идеальная… ты… – шептал кто-то, как будто из-под пола.

Лунница стиснула зубы.

Этот коридор всегда знал, куда бить. Ещё в детстве он показывал ей «ту Лунницу», какой она хотела бы быть – без срывов, без слишком резких слов, без ночных слёз, без дурных предчувствий.

Но идеальная – значит, не живая. Она это давно поняла.

Но тени всегда возвращались.

Зеркальная комната

Она вышла в круглое помещение. Пол был блестящий, зеркальный. И в нём отражалась… она.

Но не так, как должна.

Отражение было чуть выше. Чуть спокойнее. Глаза – ровные, без дрожи, без сомнения.

«Идеальная».

Лунница сделала шаг вперёд – и отражение улыбнулось первой.

– Ты снова, – выдохнула она. – Отстань. Мне не нужна маска.

Отражение покачало головой. Его жест был мягким, почти ласковым.

И в этот момент вокруг Лунницы начали вырастать дубли – тени, похожие на неё, но слишком плавные, слишком послушные.

Они окружили её полукольцом.

Все одинаковые. Все идеальные.

И одна из них протянула руку – чуть дрожащую.

– Нам не больно, – сказала тень почти человечно. – Просто дай нам решать за тебя. Больше не нужно чувствовать.

Лунница дернулась назад. Она чувствовала, как внутри поднимается паника, которую давно прятала.

– Нет. – Нет, нет… – она покачала головой. – Я не хочу быть другой. Я хочу быть собой.

Тени шагнули ближе. Они становились плотнее, как будто надувались воздухом, становясь настоящими.

Зеркало под ней дрогнуло. В нём появилась тёмная щель – как трещина на льду.

И из трещины поднялся шёпот, знакомый ей до боли:

– Не идеальная… значит… неправильная…

– Ты мешаешь…

– Ты всегда была слишком чувствительной…

Это были её собственные мысли. Когда-то. Те, от которых она бежала.

Она зажмурилась.

И сказала:

– Да. – Да, я чувствую слишком много. – Да, это больно. – Но это… моё.

Она сделала шаг вперёд. И наступила прямо на трещину.

Зеркало под её ногой раскололось – не вниз, а наружу. Как светлая скорлупа.

Тени дрогнули. Сжались. Рассыпались, как мокрый мел.

Лунница вдохнула так глубоко, будто впервые за много дней.

– Я не идеальная, – сказала она тихо, но твердо. – Я настоящая.

Лабиринт вздохнул. В его звучании было не зло… Не угроза…

А усталость.

И коридор сам раздвинул стены, открывая дорогу наружу.

Лунница вышла.

За дверью её ждал Дом – слабо мерцающий, больной. Но живой.

Он словно ждал её решения.

Она коснулась стены пальцами – тепло. Слабое, но настоящее.

– Я с тобой, – шепнула она. – Только больше не показывай мне этих идеальных. Они бесят.

Стена тихо хрюкнула – почти как смешок. А Лунница развернулась и пошла к друзьям.

У неё было ощущение, что Дом стал ей доверять чуть-чуть больше.

Но и прятал от неё что-то… куда более страшное.

🍪Глава 3. Аля и невкусная выпечка

Аля всегда считала, что запахи – это почти как чувства. Иногда даже лучше.

Она могла узнать настроение человека по тому, как пахла его одежда после улицы. Знала, кто только что проснулся, а кто давно ходит по дому. И всегда определяла, что пекут в кухне, даже если была на другом конце коридора.

Но сегодня… запахи вели себя неправильно.

Аля сидела на высокой табуретке на кухне, болтая ногами и наблюдая, как Сенька-пекарь аккуратно достаёт свежие булочки. Он всегда улыбался – даже когда у него ничего не получалось. Но сегодня улыбка была… натянутой. Как будто она висела на лице и не очень понимала, зачем.

– Попробуешь? – спросил он, подавая ей тёплую булочку.

Аля взяла её с привычной радостью. Булочки – её утешение. Булочки – её компас. Если булочка вкусная – день будет хороший.

Она откусила маленький кусочек.

И замерла.

Вкус был… никакой. Не плохой. Не горький. Не пересоленный.

Просто – пустой.

Как будто булочка забыла, что она булочка.

– А что это? – спросила Аля осторожно. – Это… новая рецептура?

Сенька нахмурился.

– Нет. Обычный рецепт. Ты… не чувствуешь корицу?

Аля снова откусила. Сосредоточилась. Попыталась уловить хоть что-то – сладость, мягкость, аромат.

Ничего.

Тёплая, мягкая, но абсолютно пустая.

– Сень, – выдохнула она, – она… невкусная.

Пекарь побледнел.

– Это невозможно.

Он поднял одну булочку, понюхал, откусил – и тоже застыл.

– Ничего… – прошептал он. – Они… ничем не пахнут.

Аля почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Вкус выпечки – это была одна из самых трогательных, надёжных вещей в Доме. То, что никогда не менялось. Все дети знали: пока на кухне пахнет булочками, всё идёт как должно.

А сейчас…

Аля оглянулась по сторонам.

Кухня была слишком тихой. Обычно здесь жужжали печи, звенели ложки, кипела вода. Но сегодня звук будто проваливался в мягкую ямку.

Она вздохнула глубже – проверила. Может, просто простуда? Может, нос забился?

Нет. Её собственный запах – тёплый, немного земляничный – она чувствовала.

Значит, проблема в булочках.

– Сень, – сказала она серьёзно, – с Домом что-то не так.

Сенька посмотрел на неё так, будто хотел сказать «не говори так страшно», но вместо этого только кивнул.

– Я тоже заметил, – сказал он тихо. – С утра огонь в печи горит странно. То ярче, то тускнее. Как будто он… нервничает.

Аля спрыгнула с табуретки.

– Я пойду посмотрю коридоры. – Она прищурилась. – Может, запахи спрятались. Ну, типа… заблудились.

Сенька попытался улыбнуться.

– Ты их найдёшь лучше всех.

Она кивнула и выбежала из кухни.

Но стоило ей ступить в ближайший коридор, как мир… осел. Прямо как бульон, когда остывает.

Запахи исчезли. Совсем.

Даже запах пыли, дерева, тёплого света. Даже запах её собственной кофты.

– Э-э-м… – Аля приподняла рукав и вдохнула. – Нет, ну так не бывает.

Она почувствовала, как в животе сжимается паника – маленькая, как кулачок.

Дом молчал. Не просто был тихим – молчал жёстко, как будто прижимал ладонь к собственному рту.

– Лунница должна быть где-то рядом, – прошептала Аля, потому что при Луннице тишина хоть немного объяснима.

И словно в ответ – воздух дрогнул лёгким холодком.

Аля знала этот сигнал. Знала его давно.

Это Дом. Он пытается что-то сказать.

Но слова – у него исчезают.

Она сделала шаг вперёд. И увидела… выгоревшее пятно на полу.

Аля присела, понюхала – и резко отпрянула, удивлённо.

Пятно пахло… пустотой. Чёрной дырой среди ароматов.

– Вот это уже нехорошо.

Она встала. Её дурацкий талант на запахи впервые в жизни дал сбой. Но именно это и было самым страшным: если запахи исчезают – значит, что-то вытягивает из Дома самые мягкие, самые тёплые части.

Как будто Дом становится… слепым. Глухим. Пустым.

Она вздохнула. Сжала кулаки.

– Ладно. Сейчас найду Лунницу. Потом Третьяка. Потом Глека и Тимку. И мы всё разнюхаем.

И, разумеется, в этот момент где-то в дальнем конце коридора что-то тихо хрустнуло. Аля вздрогнула.

Но пошла вперёд.

Даже если в мире исчезли запахи – её решительность точно нет.

📘Глава 4 – Глек и сломанная логика

Глек любил Дом. Не так, как любили его Аля или Третьяк. Он любил его… по-своему – как механизм.

Для Глека всё в Доме было системой. Каждый коридор имел направление. Каждая дверь – своё настроение. Даже Третьяк, несмотря на легендарную расхлябанность, ходил строго по трём маршрутам, просто делал вид, что не замечает.

Но вот сегодня…

Сегодня Дом вёл себя так, будто кто-то разлил по нему ведро ошибок.

Глек стоял в Переплетённом коридоре – который всегда должен был вести к лестнице. Это его золотое правило: один коридор – одна цель.

Но сейчас перед ним было три лестницы.

Нет, не три разных. Три одинаковых.

Абсолютно одинаковых.

– Так… стоп, – пробормотал он, прищуриваясь. – Дом, ты шутишь?

Коридор промолчал. Но молчание было каким-то… густым. Словно стены сами пытаются удержать воздух внутри.

Глек подошёл к первой лестнице. Потрогал перила. Медное. Холодное.

Проверил вторую.

Тёплое.

Третью.

Холоднее первой.

– То есть ты хочешь сказать, что у меня три лестницы, ведущие в одно и то же место, но с разной температурой? – фыркнул Глек. – Дом, это не смешно. Ты нарушаешь собственную логику.

Он вытащил свой блокнот – толстый, замусоленный, изрисованный схемами. Открыл страницу «Аномалии. Чрезвычайные».

И записал:

3 лестницы → направление одно → состояние разное → кто-то вмешивается извне.

Он постучал карандашом по строчке. Почти уверенно.

Обычно Дом, если и играл, то честно: загадки были логичными, двери – изменчивыми, но не бредовыми. Этот хаос… не был его стилем.

Глек вдохнул глубже. Нюх был слабым – он не умел чувствовать так, как Аля, – но и он заметил странность. Коридор пах чем-то… пустым.

Как будто кто-то стер воздух ластиком.

Он шёл вдоль стен, касаясь их пальцами. Тактильные ощущения успокаивали. Дом обычно был тёплым, слегка вибрирующим – живым.

Но сейчас…

Стены будто вымерзли изнутри.

– Так, – Глек остановился. – Если Дом ломает правила… значит, он не один.

И как только он произнёс эти слова, коридор тихо хрустнул, словно кто-то наступил на невидимую сухую ветку.

Глек обернулся резко, сердце подпрыгнуло – но никого.

Только тень.

Странная, вытянутая, с ломаным контуром. Она дрожала.

– Не может быть, – прошептал он. – Вы… существуете?

Тень шевельнулась. Её край дернулся, словно она пыталась стать формой, но не получалось.

Глек сделал шаг назад. Потом другой.

– Слушай… э-э… я не знаю, кто ты, но если ты хочешь напугать меня… ты опоздала лет на пять, – сказал он вслух. – Я пугаюсь только неправильных уравнений и когда Тимка чинит что-то без спроса.

Тень дрогнула. Как будто поняла шутку. Или не поняла – но понравилось, что он говорит.

Глек медленно вытянул руку. Он был рационален. Он боялся. Но он всегда касался неизвестного – иначе как понять, что оно такое?

Край тени чуть вытянулся навстречу.

Но тут – треск.

Лестницы исчезли.

Сразу. Все три.

И коридор повернулся – буквально. Как будто его кто-то накренил и вернул на место.

Тень дернулась, будто её кто-то дёрнул за нитку. И растворилась.

Оставив после себя звук – тихий, едва слышный, как шёпот:

«Не… я…»

Глек остолбенел.

– Дом? – позвал он вслух. – Это был ты?

Тишина.

Холодная, глубже обычной.

Он записал в блокнот дрожащей рукой:

Тень → пыталась говорить → испугана?

Лестницы → исчезли после контакта → кто-то вмешивается в структуру.

Дом → не контролирует. Или не успевает.

Потом он закрыл блокнот, крепко сжал, как щит.

– Так. Ладно. – Глубокий вдох. – Нужно найти Тимку. Он точно тоже что-то заметил.

Глек направился в сторону Спорного коридора – того, где двери спорили между собой, но всегда честно.

Сегодня они не спорили.

Они молчали.

Ещё один знак.

И Глек шагнул вперёд – осторожно, но решительно. Если Дом ломался, он обязан понять – почему.

🔧Глава 5 Тимка и Комнаты, Которые Ломаются

Тимка всегда считал себя спокойным. Ну… почти. Если не считать привычку разбирать всё подряд. И собирать. И снова разбирать, чтобы проверить, правильно ли он собрал.

Он любил Дом за то, что тот был понятным. Даже когда менялся – он менялся логично. Комнаты следовали своим правилам. Коридоры подчинялись собственному настроению, но не капризничали без причины.

Но сегодня…

Сегодня Дом был как конструкция, в которой выпадала деталь. И эта одна деталь рушила всё.

Тимка шёл по Чердачной галерее – коридору, где вещи всегда висели в воздухе: чемоданы, рамки, старые зонты. Они крутились медленно, по мягким невидимым орбитам.

Тимка любил это место. Оно напоминало ему о том, как всё может быть сложным, но красивым, если держится в равновесии.

Сейчас равновесия не было.

Вещи падали.

Не все сразу, а по одной – будто кто-то выщёлкивал невидимую нить, удерживающую их в воздухе.

Пух.

Старый чемодан упал у ног.

Тук.

Шляпа ударилась о пол и перекатилась.

Кхрррр.

Рамка треснула пополам, будто её выжали.

Тимка остановился в центре галереи, глядя на хаос вокруг.

– Ну… супер, – пробормотал он. – Дом решил устроить ремонт без предупреждения.

Он поднял чемодан. Перевернул. Осмотрел замки, потрогал колёса.

– Снаружи всё хорошо… – хмыкнул он, – а внутри…

Он открыл чемодан – и замер.

Внутри было пусто.

Не просто без вещей – без пространства.

Там не было глубины. Пустота была плоской, как зарисованная чернотой бумага.

Тимка осторожно провёл пальцем – кончик исчез в черноте, словно её не существовало, словно она была дырой, вырезанной ножницами.

Он отдёрнул руку.

– Ладно, это уже какой-то перебор…

В этот момент что-то щёлкнуло над его головой.

Тимка поднял взгляд.

Один из чемоданов – тот самый, который всегда висел над углом галереи и кружился в такт сквозняку – теперь висел неровно, перекошенно… и падал.

Прямо на Тимку.

– Ай-ай-ай, не надо! – пискнул он, отскакивая назад.

Чемодан рухнул на пол, распахнулся – и выплюнул поток бумаги.

Нет.

Поток страниц. Пустых. Белых. Холодных, как стекло.

Они кружились вокруг Тимки, липли к его рукам, волосам, щекам.

И на одной из них медленно прорисовалась фраза:

НЕ ЧИНИ МЕНЯ.

Тимка побледнел.

– Это… это ты? – выдохнул он. – Дом?

Страница дрожала, словно от слабого ветра, которого здесь не было.

Потом появились новые слова:

ТЫ ЛОМАЕШЬ, КОГДА ЧИНИШЬ.

– Что?.. – Тимка моргнул. – Что значит – ломаю?

Страницы взбухнули. Поднялись вихрем, как маленький белый смерч. Обвились вокруг него. Тревожно.

ТЫ ХОЧЕШЬ ВСЁ ИСПРАВИТЬ. НО Я – НЕ МЕХАНИЗМ.

Комната застонала. Не громко – но протяжно, как если бы кто-то глубоко под полом закрыл глаза от боли.

Тимка стоял, замерев.

Он хотел как всегда – найти проблему и решить её. Залезть в сердце механизма. Подкрутить, заменить, подремонтировать.

Но Дом… Дом говорил, что от этого становится хуже.

Он никогда бы не подумал, что можно чинить так, что больно.

Он никогда бы не подумал, что чьё-то «сломанное» – это не всегда плохо.

Страницы медленно опустились и лежали теперь вокруг него, как белый снег.

Одну он поднял. Ту, где было последнее слово.

СЛУШАЙ.

Тимка выдохнул.

– Ладно… – он сел прямо на пол. – Хочешь, чтобы я слушал? Я буду слушать. Только скажи… что мне услышать?

Долгое молчание.

И вдруг – из глубины галереи – вышел звук. Точный. Хрупкий. Как хруст льда под ступней.

И Тимка понял.

Дом шепчет. Он шепчет вибрациями. Напряжением. Ритмой. Треском.

Он прислонился к полу. К стене. К старой лампе, которая мерцала.

И каждая из них дрожала по-разному. Каждая – рассказывала свою историю поломки.

И впервые в жизни Тимка не попробовал всё исправить.

Он просто слушал.

И впервые – услышал.