Silvestr Official
Нити мёртвых душ / Sacred Thread's / История 2

Город Нити задыхается от серии безупречных убийств. Жертвы бесследно исчезают, а на местах преступлений не остаётся ничего, кроме стерильной чистоты и запаха хлорки. Для следователя Леонида Вершина, обладающего даром слышать «шёпот» улик, это – вызов. Он охотится за тенью, которую называет «Санитаром».

Но тень уже выбрала свою главную цель.

Арикс Карлен – обычный студент, чья жизнь состоит из тихой тоски, музыки Nirvana и звонков заботливой сестры. Он не подозревает, что стал объектом одержимости Луми Вейн. Девушки с гениальным интеллектом, выросшей в аду стерильного безумия, созданном её матерью. Для Луми убийство – не акт ярости, а способ наведения порядка. Искусство. А Арикс – её самый желанный шедевр, идеально хрупкий сосуд, который она должна заполнить собой.

Пока Вершин пытается распутать клубок из страха и намёков, Луми уже плетёт свою паутину. Она наблюдает, изучает, «очищает» пространство вокруг Арикса. Её любовь не знает компромиссов: ни звонков сестры, ни назойливых друзей, ни всего того мира, что мешает ей обладать своим «зайчиком» полностью. Её оружие – не только нож, но и тотальный контроль, холодный расчёт и всепоглощающая одержимость, способная сломить любую волю.

На его пути встанет только один человек – следователь Вершин, сам несущий груз собственных демонов. Но чтобы остановить Луми, ему придётся сразиться не с маньяком, а с самой сутью безумия, принявшего форму любви. Успеет ли он, или Арикс навсегда станет частью жуткой коллекции, запертый в клетке из молчания и ласковых рук своей тюремщицы?

ГЛАВА 1: ШЁПОТ ДЛЯ МЁРТВЫХ УШЕЙ

Тишину заброшенного цеха на окраине Нитей разрывал лишь прерывистый, булькающий звук. Не крик, а жалобный стон, который вырывался из горла человека, у которого почти не осталось крови, чтобы дышать.

Луми стояла на коленях, рассматривая свою работу. Её рыжие пряди падали на лоб, но она не обращала внимания. Перед ней, привязанный к ржавому стулу, сидел мужчина. Ещё десять минут назад он был её новым «ухажёром», как она мысленно называла тех, кого на несколько часов выбирала для своих игр. Теперь он был просто холстом, на котором она нарисовала последнюю в его жизни картину.

– Пр-р-рости… – выдохнул он, и из уголка его рта выкатилась алая капля.

Луми наклонилась ближе, её карие глаза расширились с детским, неподдельным любопытством.

– Н-не з-за что, – тихо и искренне прошептала она, заикаясь на первом же слоге. – Т-ты т-теперь ч-часть… м-моего… с-собрания.

Она провела пальцем по свежей ране на его щеке, собирая тёплую влагу. Её не мутило. Не пугало. Это был момент предельной, абсолютной ясности. В такие мгновения слова лились чуть легче, мысли не путались в клубке безумия.

– Я… в-встретила к-кого-то, – доверительно сообщила она умирающему, как лучшей подруге. – Ег-го з-зовут А-арикс. Арикс К-карлен. Он… он как с-солнце. Н-не ж-жжжгучее… а т-тёплое. П-понимаешь?

Мужчина уже не слышал. Его глаза остекленели, уставившись в закопчённый потолок цеха.

Луми вздохнула с лёгкой досадой. Все они были такими. Невыносимо скучными. Не могли и пяти минут продержаться, чтобы её выслушать. Ей так нужно было кому-то рассказать! Излить эту бурю, что крушила всё внутри.

Она потянулась за своим рюкзаком, достала рулон обычного полиэтилена. Движения её были отточенными, экономичными. Ни одного лишнего жеста. Она заворачивала тело с той же практичностью, с какой упаковывала бы покупки в супермаркете.

Мысли её уже далеко. Она видела его вчера. Арикса. Он выходил из колледжа, поправляя ремень своего рюкзака. Ветер трепал его чёрные волосы. Он что-то сказал своему одногруппнику и смущённо улыбнулся. От той улыбки у Луми внутри всё оборвалось и замерло. Никто никогда не заставлял её чувствовать ничего подобного. Это было важнее, чем предсмертные хрипы жертвы. Сильнее, чем острый запах крови в ноздрях.

Она закончила упаковывать «ухажёра» и оттащила его в заранее вырытую яму за цехом. Засыпая землёй, она продолжала бормотать, обращаясь уже не к нему, а к самой себе.

– Он… он д-должен п-понять. Я… я у-уб-беру всех. Всех, кто ст-тоит на пути. С-сделаю всё ч-чистым… и п-прекрасным. Для него.

Она стряхнула грязь с джинсов. На лице не было ни усталости, ни сожаления. Лишь лёгкая, почти мечтательная улыбка. Сеанс терапии окончен. Теперь можно идти домой. Переодеться. И пойти посмотреть на своё солнце. Просто посмотреть.

Пока.

Лопатa с глухим стуком врезалась во влажную землю. Комок грязи скатился с железа и упал на свёрток в яме. Ритмичные движения – воткнуть, нажать, отбросить – убаюкивали сознание. Но в этот раз что-то пошло не так.

Резкий, обжигающий запах хлорки ударил в нос. Не земли и гнили, а едкой, больничной чистоты.

Флэшбэк.

Ей семь. Она стоит по стойке смирно в центре своей комнаты. Белые стены, белый потолок, белый пол. Ни одной игрушки. Ни одной картинки. Мать, высокая и неумолимая, как ледник, медленно проводит пальцем в белой перчатке по верхней рамке двери.

– Пыль, Луми, – голос матери был ровным, без единой эмоциональной вибрации. – Антисептик. Чистота. Порядок. Всё, что от тебя требуется. Ты – погрешность в этом порядке. Твои рыжие волосы – это грязь. Твои карие глаза – это пятно. Твоё существование – это хаос, который я обязана упорядочить.

Мать не била её. Бить – это хаотично, это грязно, это оставляет следы. Вместо этого были «процедуры». Часы стояния в одной позе. Лекарства, от которых кружилась голова и немел язык. Ледяные ванны для «закалки духа». И главное – тихий, монотонный голос, день за днём, год за годом объяснявший ей, что она – ошибка. Дефективный продукт, который нужно исправить.

Луми зажмурилась, тряся головой, пытаясь отогнать видение. Но оно накатило с новой силой.

Флэшбэк.

Ей двенадцать. Она в школе. Одна девочка, глупая, жизнерадостная, с розовым зайчиком на рюкзаке, попыталась с ней заговорить. Позвала на день рождения. Луми, опьянённая этой незнакомой добротой, принесла домой приглашение – яркий, фиолетовый конверт.

Мать взяла его пинцетом, словно заразный биоматериал, и бросила в инсинератор для медицинских отходов, что стоял в гараже.

– Они грязные, Луми. Их эмоции – это вирус. Их привязанности – это болезнь. Ты должна быть стерильна. Изнутри и снаружи.

Той же ночью Луми тайком вырезала из журнала картинку с улыбающейся семьёй. Спрятала её под матрасом. Мать нашла. Не было криков. Была лишь… разочарованная тишина. И новая «процедура» – три дня в звукоизолированной камере-кладовке, где единственным звуком был стук её собственного сердца.

Лопатa выпала из её рук. Луми прислонилась лбом к холодной стене цеха, дыша прерывисто. Это было хуже любого насилия. Физическую боль можно было бы перетерпеть. Но эта… стерилизация души. Эта система, методично и безжалостно выжигавшая из неё всё человеческое. Мать не хотела сломать её. Она хотела создать идеальную, пустую оболочку. Но где-то в глубине, в самой сердцевине этой оболочки, тлела искра. Искра того самого хаоса, который так ненавидела мать.

Первое убийство было случайным. Бродяга в подворотне, слишком навязчиво просивший мелочь. Он схватил её за руку. Его прикосновение было грязным, липким, нарушающим личное пространство. Что-то в ней щёлкнуло.

Когда он затих у её ног, а его кровь растекалась по асфальту, Луми впервые в жизни почувствовала… чистоту. Абсолютную, кристальную ясность. Хаос внутри нашёл выход. Он больше не булькал и не кричал – он лился ровно и красиво, как узор на белом холсте.

Она открыла глаза. Смотрела на свою заляпанную землёй руку. Не на идеальную, стерильную перчатку матери. А на свою, живую, сильную.

– Я… я н-не п-погрешность, – прошептала она, и в её голосе прорвалась та самая, задавленная годами, боль. – Я… я п-произведение и-искусства.

И Арикс… своим тёплым, «грязным», полным жизни существованием, он был полной противоположностью всему, во что её пытались превратить. Он был тем самым запретным, ярким, фиолетовым конвертом. И она должна была его получить. Не для того, чтобы испортить. А чтобы доказать мёртвой, белой тени матери, что её «грязь» – это и есть самая прекрасная и настоящая вещь на свете.

Она снова взяла лопату и с новой, яростной энергией принялась закидывать яму. Теперь у неё была не просто одержимость. У неё была священная миссия.

ВОСПОМИНАНИЕ. ЕЙ ШЕСТНАДЦАТЬ.

Белая комната. Всегда эта белая, стерильная комната. Она смотрела на своё отражение в стекле шкафа. Лицо было прекрасным, как у античной статуи, и таким же безжизненным. Мать требовала «соответствующего выражения» – намёка на улыбку, признак «социальной адекватности». Но её губы отказывались повиноваться. Они были прямыми, нейтральными линиями. Внутри всё кричало, а лицо оставалось маской.

Идея пришла не как вспышка безумия, а как единственное логичное решение. Если мышцы не хотят растягиваться в улыбку, нужно им помочь. Создать её навсегда.

Она спустилась в ванную, единственное место, где не было камер (мать считала это «неэтичным», но на самом деле – ненужным, ведь её «погрешность» была внутренней). В руке она сжимала новое, бритвенное лезвие, вынутое из запасной упаковки. Оно было холодным, стерильным, идеальным инструментом.

Она посмотрела в зеркало. В её карих глазах не было ни страха, ни сомнения. Только спокойная, ледяная решимость. Она приставила остриё к левому уголку своих губ. Правый ей казался неудобным для работы правой рукой.

– Т-теперь… ты б-будешь улыбаться в-всегда, – прошептала она своему отражению.

Движение было быстрым и точным. Острая, жгучая боль, за которой тут же хлынула тёплая, алая струйка. Она не закричала. Не изменила в лице. Она лишь провела лезвием чуть в сторону, разрезая кожу на сантиметр. Потом повторила с правой стороной, действуя уже левой рукой, менее ловко, из-за чего разрез получился чуть длиннее и неровнее.

Кровь стекала по её подбородку, капала на белоснежную раковину, создавая идеальные багровые круги. Она смотрела на своё новое лицо. Искажённое, окровавленное, но с той самой, наконец-то достигнутой, вечной улыбкой. «Глаза Glasgow». В этот момент она чувствовала не боль, а триумф. Она победила своё непослушное тело.

Именно так и нашла её мать. Она не закричала. Не бросилась помогать. Она замерла в дверях, и на её бесстрастном лице впервые появилось что-то похожее на эмоцию – не ужас, а холодное, бездонное отвращение. Осознание, что её проект по созданию идеального, стерильного существа окончательно провалился. Продукт оказался бракованным на фундаментальном уровне.

– Ты неисправима, – констатировала мать, и её голос прозвучал как приговор. – Мне требуется профессиональная помощь, чтобы тебя… локализовать.

ПЕРВАЯ ПСИХУШКА

Её привезли в частную клинику «Оберон», место, куда богатые люди сдают своих «неудобных» родственников. Это не было похоже на больницу. Это был шикарный санаторий с решётками на окнах и улыбающимся, пустым взглядом медперсонала.

Её положили в палату с мягкими стенами. Первый сеанс «терапии» был посвящён её «улыбке».

– Мы исправим это, дорогая, – говорил врач, пока медсестра готовила шприц. – Твоё лицо должно выражать то, что ты чувствуешь на самом деле.

Они насильно кололи её нейролептиками, превращавшими мысли в густой, вязкий туман. Они пытались зашить разрезы, но швы плохо приживались, и рубцы всё равно остались, два бледных, растянутых шрама, придававших её лицу жутковатое, кукольное выражение.

Именно там, в этой «клинике», Луми поняла главное. Все они – врачи, мать, санитары – были одинаковыми. Они хотели загнать её в свои рамки, заставить играть по их правилам. Они называли её безумной, потому что не могли принять её истинную, прекрасную природу.

Она научилась притворяться. Отвечала на их дурацкие тесты «правильно» с помощью своей феноменальной памяти и интеллекта. Она изображала «ремиссию», «раскаяние». Она смотрела на них своими карими глазами и говорила ровным голосом (заикание она в себе подавила на время): «Я понимаю, что была неправа. Я хочу выздороветь».

Через полтора года её выпустили. Мать, выглядевшая постаревшей на десять лет, молча забрала её. На прощание врач сказал: «Избегайте стрессов».

Луми вышла на свободу, унося с собой два новых, бесценных знания.

Её безумие – это не болезнь, а её сущность, и его нужно лелеять.

Чтобы выжить в их мире, нужно быть хитрой, как лиса. Нужно носить маску. Всегда.

Она села в машину к матери, притворяясь сломленной. А в голове уже рождался новый, более совершенный план. План, в котором не будет места ошибкам. План, в центре которого скоро окажется кое кто…

Луми аккуратно разровняла землю ногой, сделав место захоронения неотличимым от остального пустыря. Она бросила последний взгляд на свою работу. Всё чисто. Идеально.

Она вернулась в цех, собрала окровавленные инструменты в герметичный пакет, который позже сожжёт на свалке на окраине Нитей. Она сняла перчатки, вывернув их наизнанку, и убрала в тот же пакет. На её лице не было ни усталости, ни напряжения. Лишь лёгкая удовлетворённость, как у человека, закончившего уборку.

Дорога домой заняла не больше двадцати минут. Она шла не торопясь, её высокая фигура в бесформенной кофте не привлекала внимания. Она была тенью, частью пейзажа сонного города.

Её дом – невзрачная двухкомнатная квартира в панельной пятиэтажке – был образцом стерильного порядка, достойного одобрения её матери. Чистые, почти голые стены. Никаких лишних вещей, никаких украшений. Ничто не должно было отвлекать. Ничто не должно было нести на себе отпечаток личности. Это была идеальная маскировка.

Луми зашла в ванную, тщательно вымыла руки и лицо с обычным туалетным мылом. Она посмотрела в зеркало на своё отражение, на те самые шрамы в уголках губ. «Улыбка». Она не пыталась ей управлять. Она просто была.

Затем она прошла на кухню. Повесила свою кофту на спинку стула. Подошла к холодильнику и достала оттуда куриное филе, помидор и пакет замороженной стручковой фасоли. Её движения были спокойными и выверенными.

Она включила плиту, поставила на огонь сковороду, плеснула немного масла. Пока оно нагревалось, она ровными, точными движениями нарезала курицу на аккуратные кубики. Мысли её были ясны.

Мясо. Оно всегда такое… послушное. Не кричит. Не смотрит. Просто… поддаётся.

Она высыпала курицу на раскалённую сковороду. Шипение заполнило кухню, приятный, живой звук. Луми помешала содержимое лопаткой, наблюдая, как кусочки белка меняют цвет с розового на белый.

Он любит… наверное, домашнюю еду. Д-добрые люди т-так любят. Н-надо будет… у-узнать.

Она добавила на сковороду фасоль и помидор. Пар поднялся ей в лицо, но она не отстранилась. Она стояла, методично помешивая свой ужин, в то время как под ногтями, отмытыми до скрипа, могла оставаться невидимая глазу земля с чужой могилы. В её голове не было места ни отвращению, ни сожалениям. Была лишь рутина. Приготовление пищи. Забота о теле. И тихая, навязчивая мелодия мыслей об Ариксе, звучавшая на фоне, как любимая радиостанция.

Она положила готовую еду на тарелку. Аккуратно. Эстетично. Села за стол и начала есть. Медленно, тщательно пережёвывая. Её «улыбка» не мешала ей. Она была частью её. Как и память о сегодняшнем «ухажёре». Как и планы на завтра.

Одна тарелка – для ужина. Всё было чисто. Всё было на своих местах.

Луми неспешно доедала курицу с овощами, аккуратно складывая кусочки на вилке. Её взгляд был прикован к старому телевизору, вмонтированному в стену. Он был всегда включен на канале с местными новостями, создавая фоновый шум, который делал квартиру менее безжизненной.

На экране показывали репортаж с места недавнего пожара на заброшенном складе. Диктор говорил ровным, бесстрастным голосом. Луми смотрела, не моргая.

«…Пожарные смогли локализовать возгорание, но здание практически полностью уничтожено. Причина устанавливается. По предварительной версии, возможно, поджог…»

– Г-глупости, – тихо прошептала она, задерживая кусок помидора у губ. – Оч-чевидно же… Ск-сквозняк и б-бытовая п-пыль. С-самовозгорание.

Она мысленно представила, как это могло бы произойти. Неосторожный бродяга, искра, сухая трава… Это было бы куда красивее и… правильнее, чем простая халатность. Она всегда искала в мире скрытую логику, тот самый порядок, который другие отказывались видеть.

Новости сменились. Короткий сюжет о пропавшем без вести мужчине. Луми узнала его – это был её сегодняшний «ухажёр». На экране мелькнула его старая фотография, он улыбался. Она склонила голову набок, изучая изображение.

– Ж-жалко. Н-не у-умел у-улыбаться. Н-настоящей у-улыбкой. Н-натянуто. Ф-фальшиво.

Она отложила вилку, сделав глоток воды. Её лицо оставалось спокойным. Новость о пропаже человека вызывала в ней не тревогу, а скорее… профессиональный интерес. Она анализировала, насколько хорошо она поработала. Достаточно ли глубоко закопала. Не оставила ли случайных следов.

–О н-нем б-будут искать… н-недолго. У него н-не было н-никого. Оч-чевидно же.

Мысль была не злорадной, а констатирующей. Факт, как то, что вода мокрая. Она видела это в его глазах, пока он умирал – ту самую пустоту, которую она знала так хорошо.

Затем сюжет сменился на что-то светское – репортаж с какого-то школьного праздника. И тут её поза изменилась. Она выпрямилась, её пальцы сжали край стола. На экране мелькнула знакомая фигура в рваной джинсовой куртке. Всего на секхунду, в толпе. Арикс. Он помогал нести какую-то коробку, его лицо было сосредоточенным.

Всё внутри Луми замерло. Фоновый шум новостей превратился в отдалённый гул. Она видела только его.

– К-какой… с-сильный. Д-даже т-такие т-тяжести… п-пытается п-помочь. Н-настоящий.

Она провела языком по шрамам на губах, ощущая их неровный рельеф. Её вечная улыбка казалась сейчас особенно уместной.

– Я т-тоже с-сильная. Я м-могу н-нести с-свои т-тяжести. С-спрятать и… у-убрать за собой. Мы… п-похожи.

Новости закончились, началась какая-то реклама. Луми отключила телевизор пультом. В квартире воцарилась тишина, которую нарушал лишь тихий скрежет её ножа по тарелке, когда она доедала последние кусочки.

Она убрала со стола, вымыла посуду до блеска и поставила её на сушилку. Каждое движение было выверенным, лишённым суеты. Вечер подошёл к концу. Была проделана работа – и на улице, и здесь, на кухне. Теперь можно было думать. Готовиться. Придумывать, как сделать следующий шаг навстречу своему солнцу.

Тишину в квартире нарушил быстрый, лёгкий звук шагов за окном. Луми, вытиравшая стол, замерла на месте. Это был не просто случайный прохожий – ритм был знакомым, она изучала его месяцами.

Она медленно, как в замедленной съёмке, повернула голову к окну, отодвинув край шторы ровно настолько, чтобы видеть, но оставаться невидимой.

И там был он. Арикс Карлен.

Он шёл быстро, почти бежал, его чёрные волосы развевались на ветру. Он был всего в нескольких метрах от её окна, на тротуаре, который вёл к его дому. Так близко, что она могла разглядеть капли дождя, застрявшие в его волосах, и румянец на щеках от быстрой ходьбы. Его худая фигура в поношенной джинсовке и рваных джинсах казалась такой хрупкой, но в его движениях была какая-то отчаянная, юношеская энергия.

Он с-спешит… – пронеслось в голове у Луми. – К-куда? З-зачем? М-может… ег-го ж-ждут?

Мысль о том, что его кто-то ждёт, пронзила её острой, белой горячкой. Её пальцы так сильно сжали край занавески, что костяшки побелели. Она прижалась лбом к холодному стеклу, следя за ним взглядом, пока он не свернул за угол и не исчез из вида.

Тишина в квартире снова сгустилась, но теперь она была иной – густой, тяжёлой, наполненной эхом его шагов.

Она медленно отпустила занавеску и отшатнулась от окна. Её сердце бешено колотилось где-то в горле. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая внезапно пробежала по всему телу. Это была не нервозность. Это было торжество.

Он… он п-прошёл так б-близко. П-почти к-коснулся… м-моего мира.

Она закрыла глаза, и перед ней снова встал его образ – живой, настоящий, дышащий. Её «улыбка» растянулась чуть шире, заставляя старые шрамы поблёскивать в сумеречном свете комнаты.

Рутина была забыта. Тряпка так и осталась лежать на столе. Весь её мир, всё её внимание теперь было приковано к тому месту за окном, где только что промелькнул Арикс.

Теперь она знала. Просто наблюдать издалека было уже недостаточно. Ей нужно было больше. Нужно было, чтобы он когда-нибудь посмотрел в её окно. И она сделает всё, чтобы этот день настал.

Её детство прошло в белой комнате. Игрушек не было. Вместо них на низком столике лежали деревянные кубики с нанесёнными на грани буквами греческого алфавита и сложными геометрическими фигурами. В пять лет она не просто складывала из них слова – она строила трёхмерные модели атомов и выстраивала формулы, ещё не зная, как они называются, но интуитивно понимая их логику.

Психологи, которых приводила мать, разводили руками. Цифры в их отчётах были сухими и пугающими: её интеллект был аномалией, феноменом, который нельзя было вписать ни в один стандартный тест. Она решала шахматные задачи уровня гроссмейстеров в семь лет, не зная правил игры – она просто видела паттерны, узоры возможностей, разворачивающиеся в её сознании как цветы изо льда.

Но её гениальность была изуродована, как и всё остальное. Её мозг, способный на молниеносные вычисления и построение сложнейших логических цепочек, был заперт в клетке жёстких материнских «правил». Она могла бы в десять лет взломать школьный сервер, но не могла пойти погулять с другими детьми. Она мысленно вычисляла траекторию падения капли воды по оконному стеклу, но не смела попросить стакан, когда хотела пить.

Этот блестящий, холодный разум и стал её главным оружием и проклятием. Именно он позволял ей так безупречно планировать каждое убийство, предвосхищать действия полиции, оставаться призраком. И именно он, лишённый эмоционального компоса, направлял её одержимость, превращая живого, доброго юношу в красивую, сложную теорему, которую нужно было решить. Любой ценой.

Она была идеальным хищником, рождённым на стыке больной генетики и цифровой эры. Её разум, с детства запертый в стерильных стенах, нашёл пищу в другом. Пока сверстники учились дружить, она с её аномальным интеллектом составляла базы данных. Не для учёбы. Для охоты.

Управление полиции Нитей месяцами билось над серией исчезновений. Пропадали люди из разных слоёв, не связанные между собой. Не было ни свидетелей, ни мотива, ни тел. Следователи в тупике. Они искали маньяка-одиночку, не зная, что имеют дело с гением, который мыслет как криминалист. Луми изучала полицейские протоколы, знала все их методики и была на два шага впереди. Она была призраком, растворяющимся в цифровом шуме города.

Её ритуалы не были вызваны яростью. Это был хладнокровный, почти научный процесс. Она не испытывала ненависти. Для неё жертвы были биоматериалом, «ухажёрами». Она могла провести с умирающим часы, тихо беседуя, рассказывая о своих проблемах. Смерть была для неё моментом предельной искренности, и она жаждала этой искренности. Её вечная улыбка, вырезанная собственными руками, была самой жуткой маской, потому что за ней не скрывалось ничего. Только всепоглощающая пустота.

Её физическая форма была результатом лет методичных тренировок. Высокая, сильная, она отрабатывала приёмы убийства по видеоурокам из тёмных уголков сети. Её квартира была базой. За ложной стеной в спальне находился арсенал: не только ножи, но и шприцы с миорелаксантами, дротики с транквилизаторами. Она подходила к убийству как спецагент: разведка, план, чистое исполнение, отход. Она могла бесшумно передвигаться в темноте и знала слабые точки тела лучше любого анатома.

Но её главное оружие лежало в цифровой плоскости. С помощью самописных алгоритмов она создала систему тотальной слежки, которую позавидовали бы спецслужбы. Она называла её «паутиной». «Паутина» сканировала городские камеры, отслеживала транзакции, прослушивала полицейские частоты. Она знала о жизни Арикса Карлена всё: что он ел на завтрак, какую музыку слушал, с кем переписывался. Она была невидимым богом в машине города Нити, а он – её единственным прихожанином.

И теперь этот бог спустился с небес. Увидев Арикса вживую, за окном, она поняла, что наблюдения недостаточно. «Паутина» должна была материализоваться. Её гениальный, больной разум начал просчитывать новый, самый сложный план. План не по уничтожению, а по обладанию. План, в котором Арикс из цели наблюдения должен был стать пленником в центре её идеального, стерильного мира.

Она сидела перед множеством мониторов, отбрасывающих синеватый свет на её неподвижное лицо с жутковатой улыбкой. На одном экране – маршрут Арикса из колледжа. На другом – схема канализационных тоннелей под городом. На третьем – открытая база данных ДНК-тестов.

Финальная стадия игры начиналась. И город Нити, не подозревая, готовился стать ареной для схватки между наивным светом и гениальной, абсолютной тьмой. Её пальцы привычно затанцевали по клавиатуре, отдавая первую тихую команду в своей новой войне за единственную душу, которая имела для неё значение.

Синеватый свет мониторов мерцал, отражаясь в её глазах, превращая их в бездонные озера из чёрного льда. Пальцы порхали по клавиатуре, плетя новую нить в паутине. Всё было готово. План начинал обретать форму. И в этот самый момент на одном из второстепенных экранов, который сканировал внутренние полицейские сводки, всплыло новое имя. Не громкое, не раскрученное, но отмеченное особым служебным маркером.

Следователь Леонид Вершин. Переведён в Нити несколько недель назад. Добровольный перевод, что само по себе было странно. Его личное дело было частично зашифровано, но даже то, что удалось выцепить, говорило о многом. Он закрыл пару громких, казалось бы, безнадёжных дел в столице – дело «Призрака в метро» и историю с «Янтарным коллекционером». Его называли гением дедукции, но он наотрез отказывался от повышений и наград, предпочитая оставаться в тени. Ходили слухи, что у него был особый дар, почти интуитивное чутьё, позволявшее видеть узоры там, где другие видели лишь хаос. Некоторые шептались о некой врождённой способности, которую он скрывал, – умении слышать тихий шепот улик, недоступный обычным людям.

Луми на мгновение замерла, её вечная улыбка казалась застывшей маской. Новый игрок. Непредсказуемая переменная. Её блестящий ум уже начал анализировать угрозу, просчитывая возможные ходы и контрходы. Вершин был не похож на прежних следователей. Он был охотником её уровня.

Она медленно провела пальцем по шраму на губе, не сводя глаз с его фотографии на экране. Её тихий, прерывистый шёпот разорвал тишину комнаты.

– И-интересно… С-см-можешь ли ты… у-услышать м-мой ш-шёпот?

Первая глава закрыта. До начала охоты оставались считанные часы.

Пока цифровая паутина Луми сжималась вокруг города, её солнце, Арикс Карлен, даже не подозревал о надвигающейся тени. Он лежал на стареньком диване в своей съёмной квартирке – одной комнате с видом на соседнюю стену – и слушал музыку через потрёпанные наушники. Гранж-гитары выли о чём-то своём, а он смотрел в потолок, чувствуя знакомую, почти уютную тоску.

Жить одному было и свободно, и одиноко. Иногда ему казалось, что тишина в этих стенах становится слишком громкой. Он ворочался, пытаясь отогнать странное ощущение – будто за ним кто-то наблюдает. Он списывал это на усталость и свою обычную тревожность. В конце концов, кому он мог быть интересен? Обычный парень из никому не известного города.

Он встал, чтобы налить себе воды, и на мгновение замер у окна, почувствовав внезапный озноб. Ему показалось, что в темноте двора на противоположной стороне улики мелькнула высокая, неподвижная фигура. Арикс напряг зрение, но там никого не было. «Показалось», – убедил он себя, отходя от подоконника и стараясь не думать о том, почему у него по спине пробежали мурашки.

В этот самый момент на другом конце города, в своей стерильной квартире, Луми Вейн убрала руку от клавиатуры. На экране перед ней, увеличенное до пикселей, было изображение окна Арикса, полученное с камеры наблюдения, вмонтированной в стену дома напротив. Она видела, как он подошёл, как замер, как отступил. Её губы растянулись в ещё более широкой, жутковатой улыбке.

– Ск-коро, – прошептала она в тишину. – Ск-коро ты п-перестанешь б-быть один.

Она перевела взгляд на второе окно – сводку по следователю Вершину. Две угрозы её плану. Две переменные, которые нужно было учесть. Или устранить.

ГЛАВА 2: РАСКРЫТИЕ НИЩЕГО И ВСКРЫТИЕ БОГАТОГО

Их называли «Стервятниками». Местная гопота, которая мнила себя мафией. Они держали в страхе район старых складов у реки – собирали дань с бомжей, торговали краденым, били тех, кто послабее. Их предводителя, здорового детину по кличке Громила, все боялись. До сегодняшнего дня.

Тело Громилы нашли в том самом подвале, где он обычно «судил» своих жертв. Его посадили на стул, привязав к спинке его же кожаным ремнём. Насилие было не просто жестоким – оно было демонстративным. Удары нанесены с хирургической точностью, ломая кости, но не убивая сразу, растягивая агонию. На лбу, прямо над остекленевшими глазами, было вырезано грубое, но узнаваемое слово: «ГРЯЗЬ».

Это было не просто убийство. Это было послание. Кто-то пришёл на их территорию и устроил показательную казнь.

Именно в этот момент в подвал вошёл он.

Леонид Вершин не похож на стереотипного детектива. На нём нет бронежилета, он не кричит «Полиция!». Он в обычных штанах и куртке, на лице – не напряжение, а сосредоточенная, почти отстранённая внимательность. Его взгляд скользит по сцене, выхватывая детали: неестественная чистота сломанных пальцев Громилы, специфический угол ударов, говорящий о профессиональных знаниях в анатомии, полное отсутствие следов сопротивления жертвы.

– Разборка, – хрипло говорит один из оперативников, с трудом глядя на тело. – Новые поделили территорию.

– Нет, – тихо, почти про себя, отвечает Вершин. – Это не конкуренты. Это кара. Фанатик. Он не забирал территорию. Он её «очищал».

Леонид делает шаг вперёд, и тут происходит нечто, что заставляет даже видавших виды специалистов по судебной экспертизе замереть. Он закрывает глаза на секунду, его пальцы непроизвольно сжимаются. Он не «видит» улики. Он… чувствует их. Остаточное эхо чужой, холодной уверенности доносится до него из ниоткуда. Это не злоба и не ярость. Это ровный, нечеловеческий гул – звук абсолютной, неоспоримой правоты, оставленный преступником.

– Он был здесь не один, – внезапно говорит Вершин, открывая глаза. Его взгляд устремляется в тёмный угол подвала. – С ним был кто-то ещё. Тот, кто… одобрял. Следил.

Он не может это объяснить. Не может сказать, что буквально «услышал» это одобрение – тихий, беззвучный шёпот, витающий в спёртом воздухе. Его странная способность, которую он скрывает ото всех, снова выводит его на след, который не видит никто.

И пока он стоит над телом «нищего» в криминальной иерархии, в его сознании уже складывается страшная картина. Это только начало. Разминка. Настоящая цель этого «санитара» – не мелкие бандиты. Его холодная ярость обращена на тех, кого он считает истинными источниками «грязи» – на сильных и богатых этого города.

Вершин не знает, что в этот самый момент в городе уже орудует другой, гораздо более изощрённый хищник. И что их тропы скоро сойдутся в одной точке. В точке по имени Арикс Карлен.

Следственная группа забрала тело Громилы и уехала, оставив подвал пустым и зловещим. Тишину нарушил лишь скрип отворяющейся двери. В проёме стоял Леонид Вершин. Он попросил оперативников дать ему несколько минут под предлогом, что нужно осмотреть место без лишних глаз. На самом деле его глодало странное ощущение – не просто профессиональный интерес, а глубокое, инстинктивное знание, что здесь скрыто что-то важное, что-то, что может уловить только он.

Как только дверь закрылась, он остался один в полумраке, пахнущем кровью и пылью. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза, позволив знакомому ощущению наполнить себя. Внутри него пробуждался его кримвокер – наследие его рода, тёмный дар, восставший из забытого прошлого, чтобы видеть и чувствовать невидимое.

Он мысленно отпустил поводок. Его сознание растеклось по подвалу, превратившись в незримый радар, способный уловить и проанализировать малейшую молекулу запаха в радиусе двух километров. Он чувствовал всё: вонь реки Дон, аромат чьего-то далёкого ужина, запах бензина и… да, он был здесь.

Чужой запах. Резкий, химически чистый, как антисептик, но с едва уловимым, сладковатым подтоном пота, который выдавал холодное возбуждение. Этот запах не принадлежал ни Громиле, ни его подручным. Он был иным. Опасным. Вершин мысленно «запомнил» его, как будто вставляя новую иглу в свой внутренний каталог угроз.

Но простого следа было мало. Ему нужны были глаза. Он мысленно послал тихий, беззвучный зов, который могли услышать только они – те, кому он когда-то помог. Бродячие псы с окраин Нитей, которых он подкармливал и лечил.

Спустя несколько минут в дверном проёме возникла тень. Это был крупный, короткошёрстный пёс по кличке Хват, с умными глазами и шрамом на морде. За ним возникли ещё несколько фигур – его стая. Вершин кивнул, и его сознание на мгновение «нырнуло», сменив хрупкое человеческое тело на сильное, чуткое тело Хвата. Мир взорвался миллионом новых запахов и звуков. Он почувствовал землю под лапами, услышал далёкий скрежет поезда так отчётливо, будто он стоял рядом.

Он посмотрел на место, где было тело, и его собачьим зрением увидел то, что ускользнуло от людей – на полу, в луже не до конца высохшей крови, лежала маленькая, почти невидимая металлическая пластинка, похожая на обломок лезвия. И запах «хирурга» здесь был самым сильным.

Вершин вернулся в своё тело, вздохнув и пошатнувшись от напряжения. Он подошёл, поднял пластинку, завернул в платок и сунул в карман. Его кримвокер тихо завыл внутри него, подтверждая: охотник начал охоту. И теперь у Вершина был его первый, крошечный ключ. И стая верных глаз в ночи.

Вершин вернулся в участок и, не привлекая лишнего внимания, передал металлическую пластинку в лабораторию. Формально – для стандартного анализа на отпечатки и возможные следы ДНК. Неофициально – он чувствовал, что это ключ. Его кримвокер, затихший глубоко внутри, отзывался на этот кусок металла едва заметным гулом, словно настраиваясь на частоту преступника.

Он не стал ждать результатов. Он знал, что официальные пути могут затянуться, а у него не было времени. Оставив за собой суету отдела, он отправился домой.

Его жильё было таким же, как и он сам – функциональным и безличным. Небольшая съёмная квартира в спальном районе Нитей, больше напоминающая временное убежище, чем дом. Ни фотографий, безделушек, намёка на уют. Голые стены, минималистичная мебель, идеальная чистота, граничащая со стерильностью. Порядок был его защитой от хаоса, который он помнил с детства.

Леонид Вершин. Мужчина 27 лет, рост 185 сантиметров. Его фигура была жилистой и подтянутой, без лишнего веса, с прорисованными сухими мышцами, выдававшими годы упорных тренировок. Он не стремился к массивности, его цель была в функциональности – быть быстрым, выносливым и неудержимым. Его волосы цвета тёмного дуба были коротко стрижены, что лишь подчёркивало резкие черты лица и поразительно ясные зелёные глаза. Взгляд у него был цепким, проницательным, но в его глубине таилась вечная усталость и холодная отстранённость.

Эта холодность была выстрадана. Он вырос в аду, который устроили ему его же родители – пьющие, жестокие твари, видевшие в сыне обузу или объект для срыва злости. Он не помнил ласки или доброго слова. Помнил только крики, запах перегара и постоянный страх. Он выжил сам. Выбился в люди вопреки. Выстроил себя, свой характер и своё тело с нуля, с нечеловеческим упорством.

Именно это прошлое сделало его таким – справедливым, но безжалостным к тем, кто сеет зло. Он понимал боль жертв на уровне инстинкта. И он ненавидел насилие всем своим существом. Но эта ненависть была не горячей, а ледяной. Он не гневался. Он вычислял. Он был одиноким волком, который давно смирился со своим одиночеством, превратив его в щит.

Подойдя к окну, он смотрел на ночной город, погружаясь в работу мысли. Пластинка… «Хирург»… Показательная казнь местного отброса… Его кримвокер, унаследованный от кого-то из забытых предков, был его тайным оружием и проклятием. Он чувствовал, что эта история только начинается. И что где-то в этом же городе уже плетёт свою паутину другой монстр, куда более опасный и незаметный. Но сейчас его целью был «Хирург». И он не успокоится, пока не найдёт его.

Он налил себе чашку чёрного кофе без сахара – привычка, выработанная за годы, когда нужно было быть собранным, а денег на лишнее не было. Вышел на холодный, продуваемый всеми ветрами балкон. Было темно, лишь огни города рассекали ночную пелену над Нитями. Он сделал глоток обжигающей горькой жидкости, и тепло медленно разлилось по груди.

И вот в этой холодной тишине сквозь года к нему прорвалось воспоминание. Яркое, как единственная лампочка в тёмной комнате его детства.

Ему семь. Лето. Заброшенный пустырь за их чахлым домом, который они с Леной называли «нашими владениями». Лена. Девочка с соседней улицы, с веснушками по всему лицу и двумя белёсыми косичками-плетёнками. Она была его щитом и единственным другом. Когда родители срывались, он убегал к ней. Её семья была небогатой, но тихой, и её мама всегда оставляла для него на плите тарелку супа, делая вид, что не замечает, как у него дрожат руки.

– Лёнь, смотри! – её голос, звонкий и чистый. Она нашла старый ржавый подшипник и катила его палкой, как будто это была золотая карета. – Это наш талисман! Он будет охранять нас от всех монстров!

Они сидели в своей «штаб-квартире» – шалаше из старых досок и тряпок – и делили одну плитку шоколада, подаренную её дедом. В тот момент не было ни страха, ни боли. Было только солнце, тёплый ветер и полная, безоговорочная уверенность, что они – целая вселенная, и им всё по плечу. Она смеялась, рассказывая какую-то нелепую историю из школы, и он впервые за долгое время чувствовал себя не жертвой, а просто ребёнком.

Однажды она сказала ему, глядя серьёзными глазами: «Ты вырастешь и станешь сильным. Сильнее всех. И ты уйдёшь отсюда. Я знаю».

Вершин открыл глаза, снова очутившись на холодном балконе. На его лице застыла лёгкая, почти неуловимая улыбка. Тот ржавый подшипник, их «талисман», до сих пор лежал где-то на дне его старого рюкзака, как засохший цветок, зажатый между страницами книги.

Он допил кофе, ощущая во рту не только горечь, но и привкус той, давней сладости. Это воспоминание было его тайным убежищем. Единственным доказательством, что в его жизни когда-то было что-то хорошее и светлое. Возможно, именно Лена и те летние дни не дали ему окончательно ожесточиться, оставив в глубине души крошечный, но неистребимый островок веры в доброту.

Он глубоко вздохнул, холодный воздух обжог лёгкие. Хватит ностальгии. Впереди была работа. Охотник должен был быть сосредоточен. Но теперь, глядя на спящий город, он делал это с чуть более спокойной душой.

Тем временем на другом конце города, в душной телефонной будке, завешанной потрёпанными рекламными листовками, стоял Арикс. Он прижимал трубку к уху, стараясь не смотреть на проходящих мимо людей.

– Мам, у меня всё хорошо, – говорил он, глядя на трещину в стекле.

– Хорошо? А что ты сегодня ел? Ты же обещал готовить суп! И не забудь надеть шапку, на улице холодно! – голос матери звучал тревожно и громко, даже через помехи на линии.

Арикс вздохнул. Ему семнадцать, а она до сих пор спрашивает про шапку. Жизнь с родителями в их идеальной, но душной квартире была похожа на жизнь в аквариуме – всё видно, вечный контроль, никакого личного пространства. Переезд в съёмную комнату стал для него глотком свободы, хоть они и доставали его звонками каждый день.

– Мам, я уже взрослый, – мягко сказал он.

– Взрослый! – фыркнула мать. – Папа вчера чуть с ума не сошёл, когда ты не взял трубку в девять! Он хотел уже ехать в Нити!

В этот момент на другом конце провода послышался другой голос, весёлый и насмешливый:

– Мам, отстань уже от малыша! Дай человеку пожить!

Это была его старшая сестра, Алиса. Ему мысленно стало легче. Алиса всегда была его защитницей. В детстве, с её чёрными, как смоль, волосами и большими карими глазами, она казалась ему феей. Она и сейчас была красавицей, но для него она была в первую очередь той, кто забирал его из садика, кто тайком давал деньги на сладости и кто громко ругалась с родителями, если те слишком сильно его ругали. Она с детства мечтала о младшем брате и, когда он родился, буквально не отходила от его кроватки.

– Передай ему трубку! – услышал Арикс, и вот уже голос сестры звучал чётко и ласково:

– Привет, крошка! Как ты там? Никто не обижает? Девчонки уже есть? – она подмигнула, он это почувствовал даже по телефону.

Он улыбнулся:

– Всё нормально, Лис. Всё спокойно.

– Ну, держись там. Если что – сразу звони мне, а не им. Я вооружена и опасна, – пошутила она.

Разговор закончился, Арикс вышел из будки, надышавшись запахом старого пластика и пыли. Он с облегчением вздохнул, засунув руки в карманы своей джинсовой куртки. Свобода была сладкой, даже с поправкой на вечное родительское беспокойство и заботливый присмотр сестры. Он посмотрел на тёмное небо над Нитями, не зная, что в этот самый момент другая, куда более опасная форма одержимости уже начала сжимать вокруг него свои кольца.

Арикс вышел из телефонной будки, и звонок матери будто бы остался в её душном застеклённом пространстве. Он потянулся, ощущая, как с плеч падает невидимое напряжение. Чтобы окончательно стряхнуть его, он достал из кармана потрёпанный MP3-плеер – недавнее чудо техники, подаренное сестрой, – и вставил наушники.

Он пролистал плейлист и выбрал то, что идеально ложилось на его нынешнее состояние. На экране высветилось название группы: Radiohead. Их альбом «OK Computer» тогда был чем-то сокровенным, известным лишь узкому кругу меломанов, ещё не превратившись в икону, которую будут цитировать все. Для Арикса же это была не музыка, а состояние. Звук одиночества, тоски и странной, отстранённой красоты, которая так резонировала с его внутренним миром.

Он включил трек «No Surprises». Тихий, гипнотизирующий перебор гитары и апатичный, уставший вокал Тома Йорка заполнили его сознание, отсекая внешний мир. Он засунул руки в карманы и пошёл, не разбирая дороги, просто удаляясь от центра, туда, где улочки Нитей становились уже, а фонари горели реже.

«A heart that's full up like a landfill…» – пел Йорк. Сердце, полное как свалка. Арикс смотрел на тёмные окна спальных районов, на одинокую собаку, роющуюся в мусорном баке, и чувствовал странное, горькое утешение. Эта музыка понимала его. Она не веселила, не приободряла, а просто была рядом в его тихой меланхолии, делая её красивой и глубокой.

Он шёл, вдыхая холодный воздух, и с каждым шагом чувствовал, как остатки раздражения от звонка растворяются, сменяясь привычной, почти философской грустью. Он просто дышал. Отдыхал от жизни, от её давления, от необходимости что-то кому-то доказывать. В эти минуты, под саундтрек к его одиночеству, он был по-настоящему свободен. Он не знал, что в тишине между нотами за ним уже наблюдают другие, куда менее мелодичные глаза, и что его уединение – лишь иллюзия, которую кто-то готовится нарушить.

Детство

В наушниках захрипела и задребезжала неизвестная большинству песня "About a Girl" группы Nirvana. Под этот сырой, полный щемящей тоски звук, сознание Арикса провалилось в самые ранние, тёплые островки памяти, где была только она – его сестра Алиса.

Ему было тогда 4 года. Он прибежал с улицы в слезах, с разбитой коленкой. Родители, как всегда, были заняты своими делами и лишь раздражённо бросили: "Не реви, сам виноват!". Но Алиса, которой было 13, тут же отложила учебники, усадила его на стул в ванной и стала обрабатывать рану.

– Потерпи, солнышко, щипать может совсем чуть-чуть, – её голос был таким мягким, не like резкие окрики родителей. – Молодец, какой же ты у меня смелый.

Она дула на ранку, чтобы уменьшить боль, а потом достала из своего секретного тайника конфету-леденец.

– Это тебе за храбрость, – улыбнулась она, гладя его по волосам. – Никто не смеет обижать моего братика. Если кто-то опять придёт, ты сразу ко мне беги, я с ними разберусь.

В тот момент, с леденцом за щекой и сестриной лаской, он чувствовал себя самым защищённым человеком на свете.

Ему 5,5 лет. Он прокрался ночью в комнату сестры, дрожа от кошмара. Алиса, которой было 14, не ругалась, а просто отодвинулась, укутывая его своим одеялом.

– Опять монстры под кроватью? – прошептала она, обнимая его. – Не бойся, я их уже прогнала.

Она включила маленький ночник-звездочёт, и на потолке замерцали созвездия.

– Видишь? Это наши звёзды. Они всегда будут охранять тебя, даже когда я в школе.

Он заснул, прижавшись к её плечу, под тихий шёпот:

– Я всегда буду защищать тебя, малыш. Всегда.

Плеер выкрутил громкость на максимум, и гитара ворвалась в уши уже на середине куплета:

"…I'm standing on the edge, I'm on my way to you..."

И будто кто-то вырвал страницу из дневника – перед глазами поплыл школьный двор. Ему семь. Трое старшеклассников запинали его новый рюкзак в грязь. Подарок Алисы. Он пытался вырваться, но его швырнули на асфальт. Сквозь шум в ушах он слышал их смех и видел, как синяя ткань тонет в чёрной луже.

"…I need an easy friend, I do, with a little help from my friends…"

И вдруг – её голос, резкий, как удар хлыста:

– Руки прочь от него!

Она шла через двор, сдвинув тонкие брови, и в её глазах горел такой холодный огонь, что старшеклассники отступили на шаг. Не говоря больше ни слова, она схватила главного за шиворот и пригвоздила к стене.

– Тронешь его снова, – прошипела она, – я тебя сломаю. Надолго.

Парень, выше её на голову, кивал, задыхаясь. Алиса разжала пальцы, подобрала рюкзак и повернулась к Ариксу. Увидев его разбитую губу и слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать, её лицо дрогнуло.

"…I do, I think I love you, I do…"

Она опустилась перед ним в грязь, не глядя на свою новую куртку, и прижала его к себе.

– Всё кончилось, малыш. Всё. Я здесь.

И он разрыдался – не от боли, а от щемящего облегчения. Вцепился в её плечо и рыдал, пока её пальцы медленно гладили его вздрагивающую спину.

– Запомни, – её шёпот был твёрдым. – Ты не один. Никогда.

Он шёл по тёмным улицам, а слёзы текли по его лицу ровными, горячими ручьями. Он не пытался их смахнуть. В кармане его джинсов лежал тот самый синий брелок в виде гитары – единственная вещь, уцелевшая с того рюкзака. Алиса сохранила его, отпоров от продырявленной ткани, и тайком вернула ему уже вечером того дня.

– Вот твой талисман, – сказала она тогда, укладывая его спать. – Пока он с тобой, я всегда приду на помощь. Даже если буду на другом конце света.

Он верил ей. Все эти годы верил безоговорочно. И сейчас, одинокий и потерянный в городе, который становился всё страшнее, он сжимал в кармане тот брелок, словно это был спасательный круг.

Где-то впереди, в темноте, маячил свет его подъезда. Ещё несколько минут – и он будет дома. В безопасности. Но почему-то именно сейчас, с песней Nirvana в ушах и памятью о сестре в сердце, он чувствовал себя более уязвимым, чем когда-либо. Будто та детская история повторялась снова, только теперь противником был не школьный задира, а весь этот холодный, равнодушный мир.

Он достал ключи, и брелок-гитара мягко звякнул о металл. Простой звук, но он заставил Арикса выпрямиться. Он с силой вытер лицо рукавом и сделал глубокий вдох.

«Ты не один. Никогда».

Он вошёл в подъезд, так и не обернувшись назад. А если бы обернулся, то увидел бы в темноте через дорогувысокую фигуру в капюшоне, которая неподвижно наблюдала за ним, затаив дыхание.

Высокой фигурой в капюшоне, наблюдающей за Ариксом из темноты, была Луми Вейн.

Она стояла недвижимо, слившись с тенью между двумя домами напротив его подъезда. Её рыжие волосы были скрыты капюшоном, а на лице с застывшими шрамами-улыбками не было никакого выражения. Она наблюдала, как он плачет, как вытирает слёзы, как набирается решимости и заходит в подъезд.

В её голове, лишённой эмоциональных красок, велись чёткие, безоценочные подсчёты.

Временной промежуток прогулки: 47 минут.

Эмоциональное состояние: подавленное. Причина – телефонный разговор (мать) и музыкальный триггер (Nirvana, «About a Girl»).

Уровень уязвимости: повышенный. Наилучшее время для первого тактильного контакта.

Она не чувствовала жалости или волнения. Лишь холодное, методичное удовлетворение от того, что её наблюдение даёт результаты. Она видела его боль, и это лишь укрепляло её одержимость. Для неё эти слёзы были не признаком страдания, а доказательством его «чистоты» – той самой хрупкости, которую она хотела заполучить, чтобы контролировать, а в конечном счёте и уничтожить.

Она повернулась и бесшумно растворилась в ночи, как призрак. Её цифровая паутина уже опутала его, и теперь начиналась следующая фаза – фаза физического сближения.

Луми бесшумно шла по тёмным переулкам, её высокая фигура скользила как тень. В кармане её куртки лежал диктофон, на который она записала его рыдания. Эти звуки теперь принадлежали ей.

Он так красиво плачет… – промелькнула мысль, простая и навязчивая. Хочу его.

Она вернулась в свою квартиру. Приглушённый свет мониторов озарял её лицо с жутковатой улыбкой. На столе лежали её коллекции:

· В конверте – несколько волос Арикса, аккуратно собранных с его куртки в колледже

· На флешке – десятки записей его голоса

· В папке – распечатанные фотографии, сделанные издалека: Арикс в столовой, Арикс с книгой в парке, Арикс задумчивый у окна автобуса

Она не строила сложных планов. Её мысли были прямыми, как удар ножа:

Видеть его. Слышать его. Дотронуться до него.

Пальцы потянулись к экрану, где было открыто видео с камеры наблюдения напротив его дома. Она видела, как он ходит по комнате. Луми прикоснулась к изображению его лица.

– С-скоро, – прошептала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от нетерпения. – Оч-чень ск-скоро.

Она знала каждый его шаг, каждый вздох. И теперь этого было мало. Ей нужно было почувствовать его кожу, его тепло, его дыхание. Просто прикоснуться. Хотя бы раз.

А в это время Арикс, ничего не подозревая, заваривал себе чай в своей маленькой квартирке, сжимая в кармане брелок-гитару. Он чувствовал лёгкий озноб, но списывал это на осенний ветер за окном.

Арикс заварил чай в старой эмалированной кружке и вышел на холодный балкон. Он прислонился к перилам, наблюдая за ночным городом. Напротив, на стене пятиэтажки, мерцала электронная бегущая строка городских новостей. Он лениво следил за бегущими буквами, беззвучно шепча про себя:

– Опять эти отключения воды… Как же всё надоело…

Он не видел, что происходит буквально в тридцати метрах от него – на верхнем этаже соседнего дома. Там, в квартире напротив, горел свет.

За окном этой квартиры стояла Луми. Её карие глаза были прикованы к фигурке Арикса на балконе. На её лице застыла та самая вырезанная улыбка. Правой рукой она продолжала методично, с почти хирургической точностью, водить длинным ножом.

На полу комнаты, в луже медленно растекающейся крови, лежала бездыханная тело его соседки – молодой женщины лет двадцати трёх. Луми наблюдала за Ариксом, наслаждаясь его неведением, его беззащитностью.

– Ск-скоро, – прошептала она, переводя взгляд на свою работу. – Ск-скоро мы б-будем вместе… Пр-рекрасная ре-репетиция… для тебя…

Она снова посмотрела на Арикса, который в это время зевнул и потянулся, всё так же бубня что-то о коммунальных службах. Для него это был обычный скучный вечер. Для неё – начало самого важного представления.

Арикс вернулся с балкона, поставил недопитую кружку на стол и потянулся к полке. Там, среди книг, аккуратно стояла Nintendo Game Boy – та самая, дорогущая по тем временам, с двумя картриджами: Tetris и The Legend of Zelda: Link's Awakening. Ему было пятнадцать, когда Алиса, тогда уже студентка, влезла в долги, чтобы купить ему этот подарок.

– Чтобы ты не скучал, когда меня нет рядом, – сказала она тогда, и в её глазах стояли слёзы – она как раз уезжала в другой город на учёбу.

Он включил приставку. Зелёный экран осветил его лицо. Запустил Тетрис. Механические звуки падающих фигурок заполнили тишину комнаты. Он полностью погрузился в игру, отгородившись от всего мира этим простым пиксельным миром.

Он не видел, как в окне напротив, в тёмном проёме, стояла Луми. Она наблюдала, как его пальцы нажимают на кнопки, как он морщит лоб, когда фигурки падают слишком быстро. На её лице застыла блаженная улыбка. Она видела его увлечённым, беззащитным… и таким близким.

– Иг-граешь… – прошептала она, прижимая ладонь к стеклу, как будто могла через него почувствовать тепло его рук. – Ск-скоро мы б-будем иг-грать вместе… в н-нашу игру.

А в это время Арикс, поставив новый рекорд в Тетрисе, и не подозревал, что стал главным персонажем в куда более страшной игре, правила которой писал не он.

Настойчивый, раздражающий звонок домашнего телефона прорвался сквозь успокаивающую мелодию «Тетриса». Арикс нахмурился, не отрывая взгляда от падающих фигурок. Один звонок. Два. Он надеялся, что звонящий отстанет. Но телефон звонил снова и снова, настойчиво, требовательно, разрывая умиротворение игрового процесса.

– Да сколько можно! – проворчал он, наконец отрываясь от экрана после пятого звонка. Он с досадой швырнул приставку на диван и подошёл к аппарату. – Алло?!

– Малыш, наконец-то! – в трубке прозвучал знакомый тёплый, но сейчас взволнованный голос. Это была Алиса. – Я уже вся извелась! Ты почему не брал трубку? С тобой всё в порядке?

Арикс тяжко вздохнул, но не мог сдержать лёгкой улыбки. Её беспокойство было одновременно и раздражающим, и трогательным.

– Лис, я в полном порядке, – успокоил он её, прислонившись лбом к прохладной стене. – Просто играл, совсем отключился. Я же не пропаду.

– Для меня ты всегда тот самый карапуз, которому нужен присмотр, – с ноткой упрёка в голосе сказала она. – Честно, всё хорошо? Никто не пристаёт? Ничего странного?

Они проговорили ещё минут десять. Алиса делилась новостями с работы, он рассказал о колледже, о прогулке, опуская мрачные мысли о «Громиле» и следователе Вершине, которые услышал в информационном прожекторе. Её голос был как тёплое одеяло – уютным и защищающим.

Тем временем в квартире напротив Луми заворачивала тело соседки в большой полиэтиленовый ковёр. Монотонная, кропотливая работа не мешала ей прислушиваться к обрывкам разговора Арикса через приоткрытую форточку. Его голос, спокойный и умиротворённый в разговоре с сестрой, завораживал её.

– Г-говори… г-говори с ней… – тихо бормотала она, затягивая последний узел на окровавленном свёртке. – Н-неважно… Ск-скоро… Т-только со мной будешь разговаривать… Ха-ха-ХА ХА ха ааа…

Закончив, она подошла к окну и встала в тени, наблюдая, как Арикс, уже попрощавшись, вешает трубку и с облегчением возвращается к своей игре. Его лицо, освещённое зелёным светом экрана, казалось таким беззащитным и прекрасным.

– Пр-рекрасная н-ночь… – прошептала она, и её жутковатая, растянутая улыбка стала ещё шире, ещё голоднее. Она положила ладонь на холодное стекло, как бы касаясь его силуэта. Один свёрток убран. Место расчищено. Приближался момент, когда она сможет убрать и все остальные помехи, отделявшие её от него.

Луми закончила своё дело. Пол был вымыт с хлоркой, все улики упакованы в герметичные пакеты. Комната снова была стерильно чистой, лишь едва уловимый запах крови витал в воздухе, словно призрак.

Она подошла к окну и замерла, словно хищница, выслеживающая добычу. Её взгляд был прикован к Ариксу. Он только что закончил разговор с сестрой, и его лицо озаряла тёплая, мягкая улыбка – та самая, которую Луми видела так редко и которой жаждала завладеть.

И тут она услышала это.

– Люблю тебя, Лис, – тихо сказал Арикс в трубку.

– Я тебя тоже, малыш. Очень, – прозвучал в ответ ласковый голос его сестры.

Слова прозвучали для Луми как выстрел. Что-то тёмное и едкое, острое, как её нож, кольнуло её изнутри. Её пальцы судорожно сжали подоконник, костяшки побелели. Эта улыбка… эти слова… они были не для неё. Они принадлежали кому-то другому.

– Н-нет… – прошипела она, и её голос дрогнул не от заикания, а от ярости. Её собственная, вырезанная улыбка исказилась в гримасу. – Он… он м-мой… Его у-улыбка… его с-слова… всё… м-моё…

Она смотрела, как он возвращается к своей игре, как его лицо снова становится сосредоточенным и спокойным. Но теперь в её груди бушевала буря. Ревность, чёрная и всепоглощающая, отравляла её. Она не просто хотела его. Теперь она хотела стереть всё и всех, кто осмеливался претендовать на его внимание. На его любовь.

– Н-никто… – прошептала она, не отрывая горящего взгляда от его окна. – Н-никто не б-будет т-так г-говорить с ним… Т-только я… Ск-скоро…

Спустя полчаса глаза Арикса начали слипаться, а пальцы замедлились. Он с трудом поставил новую фигуру, проиграл и с облегчением выключил приставку.

Потянувшись, он почувствовал приятную усталость во всём теле. Решив, что душ – лучшее завершение дня, он собрал вещи и направился в ванную.

За окном напротив Луми наблюдала за каждым его движением. Когда свет в его комнате погас, а в ванной зажёгся, её дыхание участилось. Она видела его размытую фигуру за матовым стеклом.

Её пальцы судорожно сжали подоконник. Ревность всё ещё кипела в ней, но теперь к ней добавилось новое, жгучее чувство – невозможность прикоснуться.

– М-мой… – прошептала она, следя за движением тени за стеклом. – В-вода к-касается тебя… а я нет…

Она представила, как вода стекает по его коже, и её собственная кожа будто заныла от этого представления. В её голове пронеслись обрывки мыслей, быстрые и обрывистые:

Хочу… дотронуться… провести рукой по мокрым волосам… почувствовать тепло… его запах… перекрыть воду своими губами…

Она закрыла глаза, прижалась лбом к холодному стеклу и тихо заскулила, как раненое животное. Нетерпение становилось невыносимым. Её план ускорялся. Она не могла больше просто наблюдать.

Внезапно тишину в квартире Луми разорвал оглушительный грохот – дверь с треском вылетела с петель. В проёме, залитые светом фонарей, чётко вырисовывались силуэты в чёрной форме и с автоматами.

– Руки вверх! Спецназ! Ни с места!

Но комната была пуста. Лишь на полу у окна лежал свёрток, а в воздухе витал запах хлорки. Луми исчезла.

Она действовала с инстинктивной скоростью хищника. Ещё за секунду до взлома она метнулась в сторону, в заранее подготовленную узкую щель в стене, ведущую в вентиляционную шахту. Её высокая фигура с невероятной ловкостью скользнула в темноту.

Спецназовцы ворвались в комнату, стволы автоматов прочерчивая лазерными лучами пустое пространство. Но было поздно. В шахте слышался лишь быстро затихающий шелест – словно убегала большая кошка.

Луми уже была на крыше. Холодный ветер обдувал её разгорячённое лицо. Она даже не обернулась на звук выстрелов и криков внизу. Её мысли были там, за несколько десятков метров, в том окне, где сейчас текли струи душа.

– Ск-скоро, – прошептала она, исчезая в тенях водостоков. – М-мы ещё встретимся…

Тёплая вода смывала с Арикса остатки усталости и нервного напряжения. Он стоял с закрытыми глазами, позволяя струям массировать плечи и спину. После душа, уже в тишине своей комнаты, он натянул старую мягкую футболку и спортивные штаны. Проверил замок на двери, по привычке повертел в руках брелок-гитару от Алисы и, наконец, выключил свет.

Комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь тусклым светом фонаря за окном. Он устроился поудобнее, уткнувшись лицом в подушку, и почти мгновенно начал проваливаться в сон, даже не подозревая, что всего в нескольких десятках метров от него разворачивалась настоящая операция.

В это время в квартире напротив царил хаос. Двое бойцов в чёрной экипировке с автоматами наготове осторожно продвигались по прихожей, в то время как их напарник обыскивал основную комнату.

– Чисто в ванной! – доложил один из них, его голос прозвучал глухо через маску.

– И на кухне пусто, – отозвался второй, отодвигая створку шкафа.

Третий, стоя на колене посреди гостиной, осматривал пол. Он провёл рукой в перчатке по идеально чистому линолеуму и поднёс пальцы к свету.

– Чёрт… Ни пылинки. Как в операционной. Чувствуешь? – он повернулся к товарищу.

Тот сделал глубокий вдох и кивнул:

– Чувствую. Хлорка. Но… с чем-то ещё. Сладковатым. Как в морге.

Первый боец, подойдя к окну, выглянул на улицу. Его взгляд скользнул по тёмным окнам соседнего дома и на мгновение задержался на окне Арикса.

– Следов нигде нет. Ни кровавых пятен, ни отпечатков. Ничего. Как будто тут и не было никого, – старший группы, сержант Орлов, с досадой провёл рукой по стене.

– Или был призрак, – мрачно пошутил его напарник, опуская ствол.

– Не смеши, Петров, – брезгливо сморщился Орлов. – Призраки не пахнут хлоркой и смертью. Она была здесь. И она знала, что мы придём.

Третий боец, самый молодой в группе, рядовой Семёнов, недоумённо оглядел пустую комнату.

– Сержант, а кто… она? О ком вы? – спросил он, смущённо поправляя тяжёлый шлем.

Орлов обернулся к нему, его взгляд был усталым и серьёзным.

– Луми Вейн, сынок. Та самая, из сводок, что Вершин ищет. Женщина-призрак. Маньячка, которая режет людей, а потом моет полы с хлоркой. Умная, как чёрт, и опасная, как гремучая змея. Говорят, у неё на счету больше десятка жизней, но доказательств – ноль. Она как тень. И, похоже, – он мотнул головой в сторону тёмного окна Арикса, – у неё появился новый интерес. Парень из соседнего дома.

Семёнов невольно вздрогнул и тоже посмотрел на тёмное окно.

– И… мы её упустили?

– Мы её упустили, – подтвердил Орлов с ледяным спокойствием. – А теперь вызываем криминалистов. Может, они найдут то, что не смогли найти мы. Хотя я сомневаюсь.

Они стояли в центре стерильной, пустой комнаты, ощущая ледяную пустоту, оставленную тем, кого им не удалось поймать. А за стеной, в своей комнате, Арикс Карлен уже спал, и ему снились простые и спокойные сны, пока тень Луми Вейн медленно смыкалась вокруг его жизни.

Новичок Семёнов не унимался. Щёлкающий звук взведённого затвора прозвучал в тишине.

– Сержант, а… зачем она это делает? Режет людей, а потом… убирается? – В его голосе сквозил неподдельный, почти детский испуг.

Орлов тяжело вздохнул. Он посмотрел на идеально чистый пол, на затянутые плёнкой стулья, на пустые стены.

– Потому что она не просто убийца, пацан. Она уборщица. – Сержант говорил тихо, отчеканивая каждое слово. – В её больной голове всё должно быть чисто. Стерильно. Она не оставляет беспорядка. Ни физического, ни… – Он ткнул пальцем себе в висок. – Ментального. Убийство для неё – это способ навести порядок. Убрать лишнее. Словно стереть пыль с полки.

Он подошёл к окну и снова посмотрел на тёмный квадрат окна Арикса.

– А этот парень… для неё не пыль. Он… как её новая любимая игрушка. И она приведёт здесь идеальный порядок, чтобы ничто не мешало ей с ним играть. Понял теперь?

Семёнов молча кивнул, сжимая автомат так, что пальцы побелели. Теперь эта чистота казалась ему страшнее любой кровавой бойни.

Семёнов, всё ещё не до конца понимая, снова обратился к сержанту:

– Сержант, а кто этот парень? Откуда мы вообще знаем, что это именно он? Может, мы ошибаемся?

Орлов мрачно усмехнулся.

– Парня зовут Арикс Карлен. Обычный студент. А знаем мы это потому, что Вершин, наш новый «гений», уже несколько недель ведёт своё собственное расследование. Он вычислил, что все последние жертвы Луми так или иначе пересекались с маршрутом этого Карлена. Кассирша в магазине, куда он заходил каждый день. Соседка, которая слишком громко слушала музыку, когда он готовился к экзаменам. Все, кто, по мнению Луми, могли ему мешать или просто попадались на глаза в «её» время наблюдения за ним.

Сержант сделал паузу, давая информации усвоиться.

– Она не просто выбрала его случайно. Она изучала его, следила за ним, собирала информацию. А теперь начала «расчищать» пространство вокруг него. Вершин называет это «подготовкой территории». Так что нет, сынок, мы не ошибаемся. Мы точно знаем. Этот парень – её новая навязчивая идея. И пока он живёт своей жизнью, даже не подозревая, что стал центром чьего-то больного мира.

Семёнов, сглотнув, задал последний вопрос, который вертелся у него в голове:

– Сержант… А как вы думаете, она… убьёт его в конце? Или… Или что-то другое с ним сделает? Мы успеем её схватить до этого?

Орлов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В глазах сержанта не было уверенности, лишь усталая grim определенность.

– Думаешь, она всё это затеяла, чтобы просто прирезать его, как тех других? – сержант покачал головой. – Нет. Слишком уж она его «любит». Слишком много сил вложила в наблюдение. Такие, как она, не убивают свой главный приз. Они его… коллекционируют. Сажают в клетку, чтобы он принадлежал только им. Навсегда.

Он снова повернулся к окну, за которым спал ничего не подозревающий Арикс.

– Успеем ли мы? – Орлов горько усмехнулся. – Она уже здесь. Она везде. А мы… Мы всегда приезжаем постфактуму . Чтобы констатировать смерть… Или исчезновение. Так что нет, сынок. Скорее всего, мы не успеем.

Арикс спал глубоким, безмятежным сном, который бывает только после сильной усталости. Его комната была погружена в уютную темноту, нарушаемую лишь слабым отсветом уличного фонаря, пробивающимся сквозь занавеску.

Ему снилось, будто он снова ребёнок. Он сидел на берегу Дона вместе с Алисой, и они запускали в небо бумажных змеев. Ветер был тёплым, солнце ласковым, а смех сестры – самым радостным звуком на свете.

Внезапно сквозь этот счастливый сон стало просачиваться что-то чужеродное. Ему почудился тихий скрип – будто кто-то осторожно шагает по полу в его комнате. Во сне Алиса вдруг перестала смеяться и посмотрела на него с беспокойством.

– Ты слышишь? – будто бы спросила она, но её голос прозвучал приглушённо, как из-под воды.

Арикс повернул голову и сквозь дремоту увидел в углу комнаты высокую тёмную фигуру. Она не двигалась, просто стояла и смотрела на него. Во сне это не вызвало страха, лишь смутную тревогу.

Он перевернулся на другой бок, его лицо нахмурилось, пальцы непроизвольно сжали край одеяла. Сновидение медленно таяло, уступая место тёплой и безопасной реальности сна. Тень в углу растаяла, оставив после себя лишь лёгкое, почти незаметное ощущение чужого присутствия, которое к утру должно было бесследно исчезнуть.

А за его окном, в холодной ночи, город жил своей жизнью. Где-то в его тёмных переулках скрывалась Луми, зализывая раны и вынашивая новые планы. А в опустевшей квартире напротив криминалисты с фонариками в руках искали то, чего не смогли найти бойцы спецназа – невидимые глазу улики, которые могли бы привести их к маньячке. Но для Арикса всё это оставалось за гранью его спокойного сна.

А в это время Луми была уже далеко. Она сидела на холодном бетонном полу в другом своём укрытии – заброшенном подвале на самой окраине Нитей. Перед ней на ящике стоял ноутбук, подключённый к украденному вай-фаю из соседнего дома. На экране – та самая запись с его диктофона. Она слушала его сонное дыхание, записанное несколько часов назад, и её грудь медленно поднималась и опускалась в унисон с этими звуками.

Её палец медленно водил по треснувшему экрану, следуя за контуром его спящего лица на фотографии.

– С-спи… – прошептала она, и её голос прозвучал хрипло. – Отд-дыхай… Н-набирайся сил.

Уголки её губ, искажённые шрамами, дёрнулись в подобии нежности. Она не злилась на провал. Это была всего лишь временная неудача. Помеха. А помехи нужно устранять. Так же, как она устранила ту женщину. Так же, как она устранит всех, кто встанет на её пути к нему.

Она достала из кармана смятый листок бумаги. На нём была нарисована схема – маршрут Арикса из колледжа домой, с отметками всех камер наблюдения, тёмных переулков и времён его прохода. Она изучала её при свете экрана, её взгляд был сосредоточен и холоден.

Охота продолжалась. Просто теперь ей требовалась новая тактика. Более осторожная. Более изощрённая. Та, что позволит подойти к нему так близко, что он уже не сможет убежать.

Она закрыла ноутбук, погрузив подвал в полную темноту. В тишине было слышно лишь её ровное дыхание и далёкий шум города. Завтра начинался новый день. И новый этап её плана.

ГЛАВА 3: КРОВАВАЯ ЗАПИСКА

Ранний утренний звонок вырвал Вершина из тревожного сна. Дежурный голос в трубке был краток:

«Леонид, срочно в участок. По твоей железке нашли отпечатки. И кое-что ещё».

Голос следователя звучал возбуждённо, почти торжествующе.

Вершин натянул первую попавшуюся куртку и через двадцать минут уже входил в знакомый кабинет. На столе, под яркой лампой, лежала та самая металлическая пластинка в прозрачном пакете. Рядом – распечатка с экрана.

– Смотри, – начальник следственного отдела, майор Гордеев, ткнул пальцем в распечатку. – Отпечатки частичные, но их хватило. И ДНК в микротрещинах. Система выдала тебе настоящую песню.

На экране было лицо. Мужчина лет сорока, с колючим взглядом и короткой щетиной. Имя: Виктор Шилов. В деле – «Стервятники».

– Шилов? – переспросил Вершин, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Так он же… Он же один из «Стервятников». Старший брат Громилы.

– Бывший, – поправил Гордеев. – Они поссорились из-за раздела зон влияния полгода назад. Шилов ушёл в подполье. А теперь, похоже, решил вернуться. И начал с показательной казни братца. Чтоб другим неповадно было.

Но Вершин смотрел на фотографию и не верил. Слишком просто. Слишком… обыденно. Бандитская разборка. Его кримвокер, дремавший на задворках сознания, подавал тихий, но настойчивый сигнал. Что-то было не так. Пластинка была слишком чистой, слишком… стерильной для мести в уголовном стиле.

– Где он сейчас? – спросил Вершин, не отрывая взгляда от холодных глаз на фотографии.

– Вот в этом вся загвоздка, – Гордеев сдвинул брови. – Его следы ведут в старые канализационные коллекторы под заводским районом. Лабиринт. Идеальное укрытие.

Вершин медленно кивнул. Всё сходилось. Идеальное укрытие для «Санитара». Идеальная ловушка для того, кто пойдёт по его следу.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Я готов спуститься.

Вершин вышел из кабинета, разум уже работал на опережение. Он не верил в бандитскую разборку. Слишком уж чисто было исполнение. Слишком… методично. Его кримвокер, чуя ложный след, тревожно завывал на низких частотах, но игнорировать официальные данные было нельзя.

Он поднялся к себе, в маленькую комнатку, отведённую под архив. Здесь пахло пылью и старыми делами. Он запер дверь на ключ. Ему нужны были другие глаза и уши. Он закрыл глаза, отпустил внутренние оковы. Его сознание потянулось тонкими, невидимыми нитями через город, к тем, кто знал все дворы и подворотни лучше любого опера.

Мысленный зов был услышан. Через полчаса у чёрного хода участка его ждали Хват и ещё три пса – тощие, умные, с пронзительными глазами. Вершин вышел к ним, положив на асфальт куски хлеба и колбасы.

– Нужно найти человека, – тихо сказал он, и собаки, жуя, смотрели на него с полным пониманием. – Он пахнет железом, химией и… страхом.

Он мысленно показал им образ Шилова, смешанный с тем едким, химическим запахом из подвала Громилы. Хват фыркнул, тряхнув головой, – знак, что уловил след.

Вершин не стал ждать ордера или группы захвата. Каждая минута промедления могла стоить ему единственной нити, ведущей к «Хирургу». С собаками, бесшумно стекающими в канализационный люк, он начал спускаться в сырую, зловонную темноту. Фонарь выхватывал из мрака скользкие стены, текущие ручьи и груды мусора.

Хват шёл впереди, его тело было напряжено, уши направлены вперёд. Он не лаял, лишь изредка оборачивался, чтобы убедиться, что человек следует за ним. Другие псы шли по бокам, охраняя фланги. Они углублялись в лабиринт, и с каждым шагом внутреннее напряжение Вершина росло. Он чувствовал это кожей – они не просто искали беглого бандита. Они шли по следу того, кто считал себя санитаром этого города. И санитары редко оставляют свидетелей.

Глубоко в лабиринте коллекторов, в заброшенной камере управления, при свете коптилки сидел Виктор Шилов. Он не был простым бандитом. Раздор с братом был лишь прикрытием. Настоящей причиной ухода в подполье стал его кримвокер – Тень.

Если дар Вершина был связан с чутьём и животными, то способность Шилова была иной, порождённой самой грязью и тьмой города. Тень позволяла ему растворяться в мраке, становиться невидимым в неподвижности, а его шаги делать бесшумными, как скольжение пара. Но главная его особенность была в другом – он мог на короткое время «заражать» страхом любое живое существо, внушая ему первобытный, парализующий ужас.

Именно этим он и пользовался, совершая свои «казни». Он не просто убивал – он калечил разум перед тем, как оборвать жизнь, наслаждаясь всепоглощающим страхом своих жертв.

Внезапно Шилов поднял голову. Его кримвокер, бывший частью самой тьмы, подал сигнал тревоги. Кто-то вошёл в его владения. Не слепые крысы, не заблудшие бомжи. Кто-то… чужой. Кто-то с подобным даром. Он почувствовал это как вибрацию в воздухе – тонкое, чуждое присутствие, плывущее по тоннелям в сопровождении верных псов.

На его лице, освещённом колеблющимся пламенем, застыла улыбка. Не торжествующая, а хищная, полная ожидания. Он медленно встал, и тени в комнате сгустились вокруг него, словно живые, обволакивая его фигуру, делая её почти неосязаемой.

«Идёт, – прошептал он в темноту. – Идёт охотник. Посмотрим, выдержит ли его сердце встречу с истинным ужасом».

Он сделал шаг вперёд, и тьма поглотила его полностью. Охотник и жертва поменялись местами. Теперь Вершин, шедший по следу, сам стал целью в этом подземном царстве страха.

Хват внезапно замер, зарывшись мордой в влажный грунт под ногами. Глухое рычание, больше похожее на стон, вырвалось из его глотки. Остальные псы сгруппировались вокруг Вершина, шерсть на их спинах встала дыбом.

– Что там? – тихо спросил Вершин, натягивая перчатку.

Но он и сам уже чувствовал это. Воздух в тоннеле стал густым, тяжёлым, словно пропитанным невидимым ядом. Его кримвокер, обычно спокойный и собранный, забился в тревоге, улавливая чужеродную, враждебную силу. Это была не просто засада. Это была сама Тьма, обретающая форму.

Из мрака впереди на них хлынула волна чистого, необъяснимого страха. Это не был страх смерти или боли. Это был древний, животный ужас перед неведомым, перед тем, что скрывается в кромешной тьме. Псы затряслись, заскулили, отступая назад. Даже верный Хват отпрянул, поджав хвост.

Вершин почувствовал, как ледяные пальцы сжимают его горло. Сердце заколотилось, в висках застучало. Перед глазами поплыли тени, шепчущие о безысходности. Это был психологический вирус, атака прямо на разум.

– Держись… – прошипел он, больше себе, чем собакам, упираясь в стену. Его кримвокер яростно сопротивлялся, пытаясь отсечь чужое влияние, найти ядро атаки.

И тут он его увидел. Вернее, не увидел, а ощутил. В конце тоннеля, там, где сходились тени, стояла фигура. Высокая, расплывчатая, почти неотличимая от мрака. Лишь блеск глаз, холодных и бездушных, выдавал в ней живое существо.

– Шилов… – выдохнул Вершин.

Фигура сделала шаг вперёд. Тьма вокруг неё сгустилась, поползла по стенам, отрезая путь к отступлению. Охотник попал в капкан, расставленный его же добычей.

Кримвар – это не просто оружие. Это материальное воплощение дара, закалённое волею и силой духа владельца. Оружие, имеющее собственную, уникальную способность, часто скрытую до времени. Владелец может интуитивно пользоваться одним, самым базовым её проявлением, не подозревая об истинной силе, дремлющей в клинке.

Резкий, неестественный смех Вершина эхом разнёсся по тоннелю, перекрывая на мгновение давящую тишину страха.

– Думаешь, твой цирк меня напугал? – его голос прозвучал жёстко, с новообретенной силой. Он разорвал застёжку на груди и из внутреннего кармана достал нож.

Это был не простой нож. Кримвар Вершина – личный армейский нож маршала Георгия Жукова, переданный по наследству в его семью. Клинок, видевший Сталинград и Берлин, был прочен не только сталью, но и несгибаемой волей к Победе. Его рукоять была износилась от времени, но сам клинок по-прежнему отливал холодным сиянием.

Единственный трюк, который Вершин познал за годы – «Пробитие Воли».

Вершин вскинул руку, и клинок вспыхнул тусклым, серебристым светом. Он не целился в Шилова. Он пырнул ножом в саму сгущающуюся вокруг них тьму, в этот психологический вирус страха.

И тьма дрогнула.

Свет от клинка был слабым, но он нёс в себе не энергию, а концепцию – несгибаемую волю, способную пробить любую оборону, сломать любое сопротивление. Он был антитезисом страху, олицетворением силы, которая идёт вперёд, несмотря ни на что.

Волна ужаса, накатившая на них, словно ударилась о невидимую стену и отхлынула. Псы перестали скулить, выпрямились. Давление в висках Вершина ослабло.

Свет угас. Клинок снова стал просто холодной сталью. На один удар он тратил колоссальные силы.

В наступившей тишине, в разорванной им ауре страха, Шилов стал виден чётче. И на его лице впервые появилось не маска уверенности, а удивление, смешанное с интересом.

– Интересно… – его голос прозвучал уже без эха, приземлённо. – У игрушки оказались зубки.

Охота перешла на новый уровень. Теперь оба охотника знали, что у противника есть козырь в рукаве.

Волна ужаса, накатившая на них, словно ударилась о невидимую стену и отхлынула. Псы перестали скулить, выпрямились. Давление в висках Вершина ослабло. Свет от клинка угас, и он с трудом удержался на ногах, чувствуя, как одна-единственная атака вытянула из него все силы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.