Камила Ким
Хранительница угасшего света

Пролог

Мужчина сидел у огромного рельефного окна, и тень от резных ставен ложилась на его лицо причудливым узором – будто сама судьба чертила на нём неведомые знаки. За стеклом, рассекая свинцовые тучи, проносились драконы. Их чешуя вспыхивала алыми и изумрудными отблесками в редких лучах солнца – словно последние искры угасающего костра.

Он невольно задержал дыхание, следя за их полётом. Драконов стало заметно больше в последние годы – будто сами небеса наполнились древней силой, которой больше не было места на земле. А вот магов… магов становилось всё меньше. Эта мысль каждый раз царапала изнутри, как заноза, которую не вытащить.

В памяти оживали картины прошлого – такие яркие, что на мгновение казалось, будто он снова там. Всего двести лет назад мир расцветал, словно весенний сад. Великое государство, где все расы жили в согласии. Не было геноцида, не было вражды – лишь взаимное уважение и общий ритм жизни. Магия тогда лилась свободно, как дождь весной: рождались одарённые дети, расцветали школы волшебства, а в воздухе витал дух открытий.

Он помнил запах пергамента в библиотеке, звон мечей на тренировочных площадках, смех детей, играющих у магических родников. Помнил, как сам был юным и полным надежд. Теперь всё это казалось сном – далёким, почти нереальным.

Всё изменилось в тот миг, когда из неведомых миров пришли попаданцы – странные, порой нелепые, но неизменно яркие существа. Они врывались в жизнь местных без стука, без церемоний, с размахом и бесшабашностью, будто сами были стихийным бедствием. Устанавливали новые правила, переворачивали устоявшийся порядок, спорили, смеялись, влюблялись, творили.

Сначала их боялись. Потом – недоумевали. А потом… начали любить. Потому что с ними мир оживал. В их присутствии даже камни будто начинали дышать. Они приносили с собой ветер перемен – свежий, пьянящий, пугающий.

Но пришёл к власти новый правитель – жестокий, одержимый идеей чистоты крови и неизменности традиций. Он увидел в поподанцах угрозу, чужеродный элемент, который следовало истребить. И началась охота.

Молодых попаданцев, ещё не осознавших своей силы, выслеживали, травили, уничтожали. Но те, кто уже успел прижиться в этом мире, дали отпор. А потом случилось то, что навсегда изменило реальность: пятёрка сильнейших, объединив силы, закрыла ту самую тонкую щель между мирами – единственный путь, по которому приходили поподавцы.

С тех пор ни один пришелец не переступил порог этого мира.

Но победа обернулась проклятием.

Расы начали терять свою магическую сущность, словно из них медленно вытягивали душу. Воды жизни – священные источники, питавшие мир энергией, – постепенно иссыхали, оставляя после себя лишь треснувшую землю. Магические родники каменели, их сияние угасало, а вместе с ним таяла и надежда.

Мужчина сжал кулаки. Он знал: пройдёт не больше тысячи лет, и от былого величия не останется и следа. Будут лишь обычные люди, лишённые дара, забывшие, что когда‑то их мир был полон чудес.

И всё же…

В глубине души он чувствовал: грядут перемены. Что‑то шевелилось в воздухе, словно предгрозовая напряжённость перед бурей. Может быть, это последний вздох умирающего мира? Или, напротив, первые толчки пробуждающейся силы?

Он вглядывался в полёт драконов, и в его сердце разгоралось странное предчувствие. Что‑то должно было случиться. Скоро.

Но к лучшему ли?

***

В мире, где магия угасает, а древние силы каменеют, остаётся последняя надежда – темноволосая девушка. Она унаследовала безграничную мощь прежних попаданцев, став хранительницей осколков чужой силы. Но цена этого дара – вечное одиночество на руинах умирающего мира.

Она сидит в тиши заброшенного храма, среди покрытых пылью свитков и потускневших артефактов. Воздух пропитан запахом старины и забытых заклинаний. Её пальцы скользят по древним письменам, но мысли далеко.

Остаться – значит принять бремя спасительницы, попытаться возродить то, что обречено на гибель. Уйти – последовать за теми, кто пришёл прежде неё, раствориться в потоке межмирья, избавившись от груза ответственности.

Её сердце разрывается на части. Воспоминания о тех, кто верил в неё, звучат в голове, как шёпот ветра: «Ты сможешь. Мы в тебя верим». Но рядом – другой голос, холодный и безжалостный: «Этот мир не стоит спасения».

Она закрывает глаза и видит сны – яркие, почти реальные. В них она летает над разрушенными городами, касается иссохших родников, слышит стоны земли. А иногда – чувствует чьё‑то присутствие. Кто‑то наблюдает за ней из сумрака, но не решается приблизиться.

Перед ней раскрывается пропасть неопределённости: сможет ли она стать тем мостом, что соединит прошлое и будущее, или её судьба – стать последней в череде ушедших?

Каждый вдох даётся с трудом. Каждый выбор – как шаг по тонкому льду. Её решение определит не только её собственную участь, но и судьбу всего мироздания.

Глава 1. Трещина

Я просыпаюсь от резкого луча солнца – он впивается в глаза, словно раскалённая игла. Резко сажусь, задыхаясь, будто вынырнула из вязкого сна. Шторы – плотные, затёртые по краям – не спасают. Они давно превратились в молчаливых свидетелей моих бессонных ночей. Мать годами отказывается их менять. Как и многое другое.

В комнате – духота, от которой першит в горле. Воздух застыл, пропитанный невысказанными упрёками, горьким осадком бесконечных ссор. Пахнет пылью, старой бумагой… и чем‑то ещё. Чем‑то, что въелось в стены, в мебель, в меня.

Часы на тумбочке показывают 6:47. В доме – могильная тишина. Родители ещё не проснулись. Слава богу. Эта мысль вспыхивает с облегчением, но тут же гаснет, потому что я знаю: тишина – лишь затишье перед бурей. Стоит кому‑то из них открыть глаза – и начнётся. Очередной монолог о том, какая я «неблагодарная», «ленивая», «бездарная». Слова, которые режут глубже ножа, потому что исходят от тех, кто должен любить.

Встаю, не включая свет. На ощупь нахожу джинсы и толстовку на спинке стула. Одеваюсь в полумраке, затаив дыхание. Каждое движение – как хождение по минному полю. Скрипнет ли половица? Задену ли случайно кружку на столе? Один неверный шаг – и всё. Мать проснётся, и тогда…

На кухне – холодный чай в кружке с отколотым краем. Крошки на столе. Никто не убирает после себя. Никто не ждёт, что уберу я. Наливаю воду из‑под крана, пью прямо из графина. Вкус металла и старой трубы. Привычно. Так привычно, что уже не замечаешь, как это въелось в тебя, стало частью тебя.

Наушники – мой спасательный круг. Достаю их из ящика, проверяю заряд. Плеер лежит там же, за стопкой пожелтевших журналов. Включаю на минимальной громкости – пока только для себя, чтобы заглушить тишину. Музыка – это единственное, что не предаёт. Она не спрашивает, почему я такая, не требует объяснений, не осуждает. В ней – целый мир, где я могу быть собой. Где мои страхи и боль превращаются в мелодии, а одиночество – в ритм.

Выхожу из дома, не закрывая дверь на ключ. Всё равно никто не заметит.

Город встречает меня серым рассветом. Улицы пустынны, только редкие машины проносятся мимо, оставляя за собой гул и запах бензина. Я иду туда, где меня ждут: в заброшенный коттедж на окраине. Там, среди осыпавшейся штукатурки и разбитых окон, я чувствую себя… живой. Потому что там – мои.

Да, они не идеальны. Да, их называют «плохой компанией». Но они – мои люди. Те, кто не спрашивает, откуда у меня синяки на руках (я сама их оставляю, когда слишком сильно сжимаю кулаки), кто не пытается «перевоспитать», кто просто сидит рядом, курит, смеётся и говорит: «Карина, ты в порядке?» – и не ждёт ответа, потому что знает: если я скажу «нет», они просто останутся рядом. В их молчании – больше понимания, чем в сотне родительских нотаций.

Сегодня их уже трое: Макс, Лёва и Тая. Сидят на поваленном дереве, курят, перебрасываются короткими фразами. Увидев меня, Макс кивает – в его глазах мелькает тёплая улыбка, будто он искренне рад, что я пришла. Лёва ухмыляется, чуть приподнимая брови, словно говоря: «Ну что, опять в своём мире?» Тая машет рукой, и её лицо озаряется такой искренней радостью, что на секунду мне кажется: всё не так плохо.

– Карина, опять в наушниках? – спрашивает Тая, затягиваясь. В её голосе нет упрёка, только лёгкая усмешка. Она знает: без музыки я не выхожу из дома. Её глаза – светлые, почти прозрачные – смотрят на меня с мягким пониманием, будто она видит не только меня, но и ту боль, которую я прячу.

– А как иначе? – отвечаю, садясь рядом. Снимаю один наушник, чтобы слышать их.

– Ну ты даёшь, – хмыкает Лёва, выпуская дым. Его лицо – с резкими чертами и вечной иронией в уголках губ – на секунду становится серьёзным. – Без музыки вообще жить не можешь?

– Могу, – говорю. – Но не хочу.

Макс смеётся, его смех звучит открыто и заразительно. Он откидывает голову назад, и на его лице появляется выражение детской беззаботности, которое так редко проглядывает в повседневной суете.

– Правильно. Пусть остальные слушают свой попсовый бред, а мы – свою реальность.

Мы говорим ни о чём. О том, что лето будет жарким. О том, что в школе опять сменили расписание. О том, что кто‑то видел бродячую собаку с тремя щенками. Обычные слова. Простые. Безопасные. В этих разговорах я чувствую, как напряжение уходит – будто невидимая рука разжимает когти, вцепившиеся в моё сердце. Рядом с ними я могу дышать. По‑настоящему дышать.

Потом Макс предлагает залезть внутрь коттеджа.

– Там ещё не всё развалилось, – говорит он, вставая и отряхивая джинсы. Его глаза горят любопытством, будто он уже видит в этом полуразрушенном здании что‑то удивительное, будто за обшарпанными стенами скрывается тайна, которую только он способен разгадать. – Пойдём, посмотрим.

Мы заходим через разбитую дверь. Внутри пахнет сыростью, пылью и чем‑то древним, будто сам дом хранит воспоминания о тех, кто когда‑то жил здесь. Пол скрипит под ногами, стены покрыты трещинами, на потолке – пятна плесени. Но мне здесь нравится. Здесь нет правил. Нет ожиданий. Нет «должна» и «нельзя». Здесь я могу быть просто собой – без масок, без оправданий.

Отхожу чуть дальше, в ту часть дома, куда остальные не пошли. Остаюсь одна. Оглядываюсь. В углу – старое зеркало в резной раме. Подхожу.

В отражении – девушка с волнистыми тёмными волосами, чёрными, как ночное небо, глазами. Довольно красивая. Если бы не одежда. Старая толстовка с вытертыми локтями, джинсы, на которых пыль уже въелась так, что не отстирать. На кроссовках – следы грязи, будто я прошла через сотню заброшек. Контраст между лицом и одеждой режет глаз. Кто эта девушка? Та, что смотрит из зеркала, или та, что прячется за музыкой?

«Кто я?» – мелькает мысль. – «Та, что видит мир через наушники, или та, что вынуждена прятаться за толстовкой и молчанием?»

Отхожу от зеркала. И вдруг…

Сначала это просто лёгкое головокружение. Как будто земля на миг качнулась под ногами. Останавливаюсь, хватаюсь за стену. Дышу. Думаю: «Это просто усталость. Это просто стресс». Пытаюсь убедить себя, что всё в порядке, что это просто очередной плохой день, который скоро закончится.

Но потом…

Мир лагает.

Это невозможно описать иначе. Как будто реальность даёт сбой. На секунду – всё замирает. Звуки исчезают. Свет меркнет. Вижу перед собой не комнату, а… пустоту. Чёрную, бездонную. И в этой пустоте – что‑то движется. Что‑то, что не должно быть здесь. Что‑то чуждое, но странно знакомое.

Кричу. Не от страха – от боли. Она пронзает меня, как электрический разряд, идёт от затылка вниз по позвоночнику, сковывает мышцы. Падаю на колени, роняю наушники. Музыка обрывается. В ушах – только гул, будто внутри головы работает огромный механизм, который вот‑вот сломается.

– Что… что это?.. – шепчу, но голос тонет в этом гуле.

Перед глазами – вспышки. Картинки, которых не может быть: драконы в небе, незнакомые лица, огни, рушащиеся башни. Всё мелькает, как кадры из чужого сна. Я пытаюсь ухватиться за реальность, царапаю ногтями ладони, чтобы почувствовать боль, чтобы вернуться. Чтобы понять: я здесь, я существую.

Постепенно боль отступает. Мир снова обретает чёткость. Сижу на полу, тяжело дышу. Руки дрожат.

Это не впервые. Были и раньше эти… сбои. Мимолётные. Я списывала их на переутомление, на недостаток сна, на странные сны. Но сейчас… сейчас это было реально. Слишком реально, чтобы отмахнуться.

Подбираю наушники. Плеер выключился. Включаю его снова. Музыка возвращается – тихая, успокаивающая. Но я уже знаю: это не просто сбой. Что‑то во мне… не так. Или, может быть, как раз так, как и должно быть?

Поднимаюсь, оглядываюсь. Дом молчит. Стены хранят тайну. А я… я знаю, что это только начало. Что‑то внутри меня просыпается, как спящий вулкан, и я не знаю, чего ждать.

Делаю шаг к выходу. Ещё один. И вдруг – снова удар. На этот раз сильнее.

Мир рвётся.

Чувствую, как меня тянет

Я чувствую, как меня тянет – не плавно, не осторожно, а резко, будто кто‑то гигантский и безжалостный схватил за плечи и рвёт сквозь реальность. В груди – ледяной комок страха. Кричу, но собственный голос тонет в этом жутком белом шуме, словно я вдруг оказалась под толщей воды. Перед глазами – хаос: полосы света, рваные тени, обрывки слов, которые никак не ухватить, не сложить в целое…

А потом – тишина. Резкая, оглушающая.

И холод. Такой, что зубы начинают стучать сами по себе.

Открываю глаза. Лес. Не просто тёмный – мрачный. Деревья вокруг – высокие, искривлённые, будто из ночного ужаса. Их ветви сплетаются над головой, как когтистые пальцы, пытающиеся схватить. Сквозь них пробивается тусклый свет, но он не греет – только подчёркивает, насколько всё здесь чужое, враждебное. Дождь. Капли бьют по лицу, стекают за воротник, и я невольно вздрагиваю от каждого прикосновения.

– Что… – голос дрожит, срывается, – где я?

Озираюсь. Ни коттеджа. Ни друзей. Ни намёка на город. Только лес – бесконечный, глухой, будто проглотивший меня целиком.

«Это не шутка, – мысль пронзает, как лезвие. – Они не могли так поступить. Это… реально».

Сердце колотится так бешено, что больно дышать. Руки ледяные, пальцы не слушаются. Дрожащими руками пытаюсь включить плеер – бесполезно. Экран мёртв. Наушники безвольно свисают с шеи, и от этого почему‑то становится ещё страшнее. Это же… это же моя защита. Мой щит. Без музыки я будто голая.

– Макс! – кричу в пустоту, вкладывая в голос всю отчаянную надежду. – Лёва! Тая!

Тишина. Лишь монотонный шум дождя и далёкий, тоскливый крик ночной птицы.

Делаю несколько шагов вперёд. Под ногами – скользкий от влаги мох. Каждое движение даётся с трудом, будто воздух превратился в густой сироп, сопротивляясь каждому шагу.

«Может, я упала в обморок? – мысль мечется между надеждой и страхом, как загнанный зверь. – Может, это сон? Или галлюцинация?»

Но дождь слишком холодный. Земля слишком твёрдая. Запах сырости и гниющих листьев слишком… реальный. Слишком осязаемый.

Прислоняюсь к стволу дерева. Кора шершавая, влажная, холодная. Закрываю глаза, пытаюсь ухватиться за обрывки мыслей, собрать их в единое целое.

«Что произошло? Почему я здесь? И как вернуться?»

В памяти вспыхивают обрывки: драконы, парящие в огненном небе, рушащиеся башни, ослепительные вспышки света. Картинки мелькают, как кадры из чужого сна. Неужели это не бред? Неужели это… ключ к тому, что происходит на самом деле?

– Нет, – шепчу, и голос звучит жалко, неубедительно. – Это невозможно.

Но где‑то глубоко внутри, в самой глубине души, зреет непоколебимая уверенность: возможно. Более чем возможно.

Дождь усиливается. Потоки воды стекают по лицу, смешиваясь со слезами – если это слёзы. Я не плачу – просто не могу сдержать влагу, которая льётся с неба, будто сама природа скорбит обо мне.

«Я одна, – осознаю с ледяной ясностью. – Совершенно одна».

Эта мысль бьёт сильнее, чем холод. Сильнее, чем страх. Я привыкла быть «не такой» дома, привыкла к тому, что родители не видят во мне человека. Но там, по крайней мере, были друзья. Были стены, которые я знала наизусть. Была музыка – мой спасательный круг, мой щит от реальности.

Здесь – ничего.

Только лес. Только дождь. Только я.

Делаю глубокий вдох. Воздух холодный, влажный, но он наполняет лёгкие, возвращает к реальности. Выдыхаю. Снова вдыхаю – медленно, считая до пяти. Так учила Тая, когда мне становилось плохо на людях. Её голос звучит в голове, тёплый и успокаивающий: «Сосредоточься на дыхании. Ты здесь. Ты реальна».

– Я здесь, – говорю вслух, и голос, несмотря на дрожь, звучит твёрдо. – Я реальна.

Поднимаю голову. Между мрачными стволами деревьев – проблеск света. Не солнечного, а какого‑то иного. Бледного, мерцающего, будто далёкая звезда пробилась сквозь тучи.

– Что это? – шепчу, и в груди разгорается искра любопытства, едва пробивающаяся сквозь страх.

Не знаю, стоит ли идти туда. Но оставаться на месте страшнее. Оставаться – значит сдаться. Значит признать, что я потеряна.

Шаг. Ещё шаг. Ноги дрожат, но я иду. Каждый шаг – как вызов, как утверждение: «Я жива. Я существую».

Свет становится ярче. Он исходит из небольшой поляны, окружённой высокими папоротниками, чьи листья шелестят, словно шепчут что‑то на незнакомом языке. В центре поляны – камень, покрытый мхом. На его поверхности – странные символы, светящиеся бледно‑голубым светом, будто звёзды, упавшие с неба.

– Это… – я замираю, и сердце пропускает удар, – не может быть настоящим. Но оно здесь. Передо мной.

Символы пульсируют, будто дышат. Они складываются в узор, который притягивает взгляд, завораживает, проникает в сознание. Я чувствую, как что‑то внутри меня отзывается на них – как струна, настроенная на ту же частоту, начинает вибрировать в унисон.

– Кто здесь? – кричу, и голос разносится по поляне, отражаясь от деревьев. – Ответьте!

Тишина. Лишь шелест дождя и папоротников.

Тогда я делаю последний шаг и протягиваю руку к камню. Пальцы дрожат, но я не останавливаюсь. В голове – вихрь мыслей: «А что, если это ловушка? А что, если я никогда не вернусь домой?» Но есть и другое чувство – странное, почти забытое: любопытство.

Как только кончики пальцев касаются холодной, влажной поверхности, мир снова меняется.

Глава 2. Осознание

Как только пальцы касаются холодной поверхности камня, мир взрывается – не в буквальном смысле, конечно, но именно так это ощущается. Тело будто разрывает на части: каждая клетка вибрирует, скручивается, перестраивается. В ушах – пронзительный звон, от которого темнеет в глазах. Воздух вырывается из лёгких, а новый не поступает – будто меня запечатали в вакууме.

Я пытаюсь закричать, но звук тонет в этом хаосе. Перед глазами – вспышки, разноцветные полосы, искажённые силуэты. Ощущение падения, невесомости, а потом – резкий удар, будто меня швырнули на твёрдую поверхность.

Дыхание возвращается рывками. Я кашляю, хватаю ртом воздух, пытаюсь сфокусировать взгляд. И понимаю: я больше не в лесу.

Вокруг – огромная круглая арены, выложенная серо‑бежевым камнем с причудливыми руническими вкраплениями. По периметру – высокие трибуны из тёмного дерева, поднимающиеся ярусами. Они заполнены людьми: сотни лиц, все смотрят в мою сторону с изумлением, перерастающим в тревогу. Над ареной – навес из полупрозрачного материала, похожего на застывший туман; он пропускает рассеянный свет, окрашивая всё в приглушённые тона.

В центре арены – я. Под ногами – гладкий камень с выгравированными символами, которые слабо светятся бледно‑зелёным. Воздух пахнет озоном и чем‑то металлическим, будто после грозы.

Впереди, на возвышении, напоминающем судейскую трибуну, стоит мужчина. Длинные серебристые одежды струятся вокруг него, словно сотканные из лунного света. Его лицо – строгое, с резкими чертами, высокими скулами и пронзительными светло‑серыми глазами – в одно мгновение искажается: сначала удивлением, потом… страхом? Он держит в руке тонкий хрустальный жезл, и тот начинает мерцать, реагируя на происходящее.

– Да начнётся отборочный этап в Главную Межрасовую Академию! – его голос, только что звучавший мощно и торжественно, обрывается на полуслове.

Я поворачиваюсь и вижу: у входа на арену – стража. В доспехах из переливающегося металла, с оружием, напоминающим копья с кристаллическими наконечниками. Они движутся ко мне, и в их глазах – не просто настороженность. Злость.

Сердце колотится так, что, кажется, вот‑вот пробьёт грудную клетку. Ладони потеют, ноги подкашиваются. Я не понимаю, где я, как сюда попала, почему все смотрят на меня так, будто я… опасна.

– Я… я не… – пытаюсь сказать, но голос звучит хрипло, почти не слышно.

Стража приближается. Один из них выкрикивает что‑то на незнакомом языке – резком, гортанном. Другой поднимает руку, и в ней вспыхивает голубое свечение, формируясь в шар энергии.

Паника накрывает волной. Я отступаю, но сзади – только пустота арены. Нет выхода. Нет укрытия.

И тогда…

Что‑то рвётся изнутри.

Это не мысль. Не решение. Это – реакция. Как если бы моё тело наконец осознало: оно больше не принадлежит этому миру. Оно – нечто иное.

Я чувствую, как внутри разгорается огонь. Он поднимается от живота к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Он не жжёт – он зовёт.

И я поддаюсь.

Выдыхаю – и вместе с воздухом вырывается это.

Красное свечение. Не пламя, не свет – что‑то иное. Оно расходится от меня кругами, как ударная волна. Я вижу, как стража отлетает назад, как люди на трибунах вскакивают, кричат. Вижу, как мужчина на трибуне хватается за край, чтобы не упасть. Его лицо искажается – теперь уже не страхом, а чистым, неприкрытым шоком.

А потом – тьма.

***

Сначала – только звуки. Голоса, будто пробивающиеся сквозь толщу воды. Я ещё не могу открыть глаза, но слышу обрывки фраз, словно сквозь вату:

– …никогда не видел подобного выброса энергии…

– …не похоже на стандартную магическую реакцию…

– …может быть, артефакт? Но откуда?..

– …нужно изолировать её до выяснения…

Слова сливаются, расплываются, и я снова проваливаюсь в небытие.

***

Второй раз сознание возвращается резче. Веки будто склеены, но я с усилием разлепляю их.

Белый потолок. Белые стены. Лампы с приглушённым голубым светом. Я лежу на узкой кровати, под тонким одеялом. Рядом – столик с приборами: стеклянные колбы с переливающейся жидкостью, устройства, похожие на старинные микроскопы, но с пульсирующими кристаллами внутри.

«Больница?» – мелькает мысль. Но что‑то не сходится. Слишком… иначе.

Поворачиваю голову и вижу, что рядом – трое.

Первый – мужчина в длинной тёмно‑синей мантии с серебряной вышивкой. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад. Его тёмно‑карие, почти чёрные глаза смотрят на меня с острым, почти хищным интересом. Брови слегка приподняты, губы сжаты в тонкую линию. В руках – тонкий планшет с мерцающими символами; пальцы быстро скользят по поверхности, фиксируя что‑то. От него веет властностью, но не жестокостью – скорее холодным, расчётливым любопытством.

Вторая – женщина с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу. Светло‑серая мантия с золотыми нитями. Лицо с глубокими морщинами у глаз и рта выражает смесь тревоги и любопытства. В руках она сжимает небольшой кристалл, пульсирующий мягким зелёным светом. Её взгляд – тёплый, но настороженный, словно она пытается понять, что я такое, но при этом не хочет напугать.

Третий – молодой человек в простой белой одежде. Короткие рыжие волосы, веснушки на носу. Ярко‑голубые глаза широко раскрыты; губы чуть подрагивают, будто он хочет что‑то сказать, но не решается. Он держится чуть позади, сжимая в руках блокнот. В его взгляде – чистое, неподдельное изумление, как у ребёнка, увидевшего чудо.

Все они отшатываются, когда видят, что я открыла глаза.

– Она очнулась! – восклицает женщина. Её голос дрожит, но в нём слышится облегчение.

– Спокойно, – говорит мужчина в синей мантии. Его голос – низкий, властный – звучит сдержанно, но в глазах мелькает что‑то, похожее на восторг. – Не пугайте её.

– Где… – мой голос звучит слабо, почти неслышно. Я пробую снова: – Где я?

– Ты в Академии Межрас, – наконец отвечает мужчина, после лёгкой заминки. – В лазарете.

– Академия… – я пытаюсь осмыслить. – Но… как? Где мои друзья? Макс, Лёва, Тая… Они были со мной.

Люди переглядываются. В их глазах – смесь страха и любопытства.

– У тебя не было друзей, когда ты появилась на арене, – мягко говорит женщина. – Ты возникла из ниоткуда.

– Это… невозможно, – шепчу. – Я была в лесу. Потом камень. Потом…

– Потом ты взорвалась, – перебивает мужчина. В его голосе – не злость, а скорее изумление, почти восторг исследователя, нашедшего редчайший артефакт. – Мы никогда не видели ничего подобного. Это не магия. Это… что‑то другое.

Я пытаюсь приподняться, но тело не слушается – словно налито свинцом. Руки дрожат, пальцы не могут сжаться в кулак.

– Но… – голос срывается, – это был не я… не я это сделала…

Молодой человек с веснушками наконец решается заговорить. Его голос звучит неожиданно мягко, почти виновато:

– Мы понимаем, что ты напугана. Но то, что произошло… это невозможно отрицать. Все видели.

Он делает шаг вперёд, и я замечаю, как подрагивают его пальцы, сжимающие блокнот. Он хочет помочь – это видно по глазам, по тому, как он осторожно подбирает слова. Но он тоже боится. Боится меня.

Женщина с кристаллом в руках медленно приближается. Её движения плавные, будто она опасается спугнуть дикое животное.

– Давай попробуем разобраться вместе, – говорит она тише, чем остальные. – Ты помнишь, что было перед тем, как ты оказалась на арене?

Я закрываю глаза, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Перед внутренним взором – лес, дождь, странный камень с пульсирующими символами…

– Я была в лесу. Шёл дождь. Нашла камень… прикоснулась к нему…

Мужчина в синей мантии резко выпрямляется. Планшет в его руках мерцает ярче.

– Камень? Где именно? Ты можешь описать его?

– Он был… – я пытаюсь вспомнить, но образы расплываются, – покрыт мхом. На поверхности – символы. Они светились бледно‑голубым…

Женщина переглядывается с мужчиной. В её взгляде – тревога, в его – нарастающее возбуждение.

– Это нехорошо, – шепчет она, сжимая кристалл так, что побелели пальцы.

– Напротив, – возражает мужчина, и в его голосе звучит холодная решимость, от которой по спине пробегает ледяной озноб. – Это именно то, чего мы ждали.

Молодой человек нервно листает блокнот, бормочет что‑то себе под нос, торопливо записывая. Я чувствую, как между ними нарастает напряжение – они говорят со мной, но одновременно ведут свой тайный диалог, понятный только им. В воздухе словно повисают невидимые нити недосказанности, затягиваясь тугими узлами.

– Что… что вы имеете в виду? – мой голос звучит жалко, почти беспомощно, словно последний шепот перед падением в бездну.

Мужчина делает шаг ко мне. Его глаза – тёмные, непроницаемые – изучают меня с холодным любопытством коллекционера, разглядывающего редкий, но потенциально опасный экспонат. Мне кажется, будто он видит не человека, а лишь причудливую загадку, которую жаждет разгадать.

– Ты – аномалия, – говорит он без тени сочувствия, и каждое слово бьёт, как ледяной осколок. – Но аномалии могут быть полезны. Особенно если их правильно направить.

В палате становится холоднее, будто сама атмосфера пропиталась его безразличием. Я пытаюсь сжать край одеяла, но пальцы не слушаются – они словно чужие, непослушные. Страх сковывает горло, сдавливает грудь, мешает дышать. В голове бьётся одна мысль: «Я просто хочу домой».

– Я хочу вернуться домой, – шепчу, и это звучит как мольба, как последний крик утопающего. – К друзьям. В свой мир.

Женщина делает ещё один осторожный шаг. Её движения плавны, почти матерински заботливы. В её голосе – единственный тёплый островок в этом ледяном океане:

– Сначала нужно убедиться, что твоё состояние стабильно. Возможно, у тебя магическое истощение после выброса – это помогло бы исключить ряд… гипотез. Давай проверим твои показатели.

Она поднимает кристалл, и тот начинает пульсировать ровным зелёным светом, словно живое сердце. Медленно проводит им над моим телом – от головы до кончиков пальцев. Молодой человек тут же начинает записывать что‑то в блокнот, его пальцы дрожат от волнения.

– Частота пульса в норме… Энергетический фон… – она замирает, всматриваясь в переливы кристалла, и на её лице мелькает искреннее изумление. – Невероятно.

– Что такое? – резко спрашивает мужчина, и в его тоне сквозит нетерпение охотника, учуявшего добычу.

– Врождённый источник полностью цел, – её голос звучит озадаченно, почти растерянно. – Нет ни следов истощения, ни повреждений. Наоборот… он словно… наполнен до краёв.

Мужчина хмурится, подходит ближе, забирает кристалл из её рук. Проводит собственной рукой над моим телом – в его пальцах вспыхивает синее свечение, холодное и отстранённое.

– Подтверждаю, – его голос звучит напряжённо, в нём слышится азарт исследователя, нащупавшего нечто невероятное. – Никаких признаков истощения. Но тогда откуда был выброс? И что это было, если не магия?

Рыженький парень поднял взгляд от блокнота, его глаза широко раскрыты, в них – смесь страха и восторга:

– Может, это… оно? То, о чём говорили в старых записях?

Мужчина резко оборачивается к нему, и в его взгляде читается немой упрёк:

– Не торопи выводы. Мы пока ничего не знаем наверняка.

Я чувствую, как их растерянность витает в воздухе, словно туман. Они ожидали увидеть одно – а обнаружили совершенно другое. И это выбивает их из колеи, заставляет сомневаться в собственных теориях. В их глазах мелькает что‑то, напоминающее испуг – будто они столкнулись с силой, которую не в состоянии контролировать.

– Значит, я не истощена? – спрашиваю тихо, и в моём голосе звучит робкая надежда, тут же гаснущая от их напряжённых взглядов. – Тогда почему я так слаба?

Женщина смотрит на меня, и в её глазах мелькает что‑то похожее на сочувствие – мимолётно, как тень. Она словно борется с собой, решая, стоит ли обнадеживать меня.

– Это… реакция организма на переход. Тело адаптируется к новому месту. Но твой источник в порядке. Это хороший знак.

– Хороший для кого? – уточняю с горечью, и в этом вопросе – вся моя боль, всё непонимание, вся растерянность.

Она не отвечает. Её молчание тяжелее любых слов. Вместо этого она поворачивается к мужчине:

– Нужно провести полный спектр тестов. Сейчас мы знаем слишком мало.

– Согласен, – кивает он, и в его тоне – железная решимость. – Но сначала – стабилизация. Мы не можем рисковать.

Я закрываю глаза. В голове – шум, будто тысячи голосов шепчут что‑то неразборчивое, сливаясь в монотонный гул. Тело снова становится тяжёлым, сознание ускользает, как песок сквозь пальцы.

– Нет… – пытаюсь сопротивляться, но голос тонет в нарастающей тьме, словно я погружаюсь в бездонную пучину. – Не оставляйте меня…

Последнее, что я слышу, – обрывки разговора, уже сквозь сон:

– …нестабильна…

– …нужно усилить наблюдение…

– …если повторится выброс…

– …изолировать, но аккуратно…

И затем – тишина. Абсолютная, всепоглощающая.

***

Я просыпаюсь от запаха трав – не антисептиков, не металла, а чего‑то тёплого, травяного, почти домашнего. Этот аромат проникает в сознание, мягко вытягивая меня из тёмного омута забытья.

Медленно открываю глаза. Палата всё та же, но теперь у моей кровати стоит небольшой поднос с дымящейся чашкой. Над ней поднимается пар, разнося аромат мяты и ещё чего‑то незнакомого, но успокаивающего – словно обещание, что где‑то есть место, где можно почувствовать себя в безопасности.

Рядом – никого. Тишина, нарушаемая лишь тихим шипением кристаллов в приборах.

Но на краю кровати лежит сложенный лист бумаги. Дрожащими пальцами беру его, разворачиваю. Почерк аккуратный, с лёгким наклоном – женский.

«Мы не враги тебе. Но и не друзья. Пока.

Попробуй выпить чай. Он поможет собраться с мыслями.

P.S. Дверь не заперта. Но не уходи далеко».

Я смотрю на чашку, на дверь, на окно, за которым виднеется что‑то похожее на сад с причудливыми растениями. Мысли кружатся, как листья на осеннем ветру:

«Где я? Кто я теперь? И главное – что со мной будет дальше?»

Медленно поднимаюсь с кровати. Ноги подкашиваются, но на этот раз удаётся удержать равновесие. Подхожу к окну.

За стеклом – сад, но не обычный. Растения здесь словно сошли со страниц фантастической книги: листья переливаются всеми оттенками фиолетового, стебли светятся мягким золотистым светом, а в воздухе порхают существа, похожие на миниатюрных драконов с прозрачными крыльями. Они движутся плавно, почти невесомо, и в их движениях есть что‑то завораживающее.

«Это не мой мир», – вновь осознаю я. И это уже не просто мысль – это факт, который невозможно отрицать. Он оседает в сознании, тяжёлый и неизбежный, как камень на дне озера.

Беру чашку с чаем. Аромат становится ярче, когда подношу её к лицу. Делаю осторожный глоток – вкус одновременно знакомый и чужой, будто смешались травы из моего мира и что‑то совершенно новое. В голове постепенно проясняется, как если бы туман, окутывавший мысли, начал рассеиваться.

Возвращаюсь к кровати, снова разглядываю записку. «Мы не враги тебе. Но и не друзья. Пока». Кто эта женщина? Почему она оставила мне эту записку? И почему в её словах чувствуется… надежда?

Дверь действительно не заперта. Я могу выйти. Но куда? Что ждёт меня за этой дверью? В груди нарастает тревога, смешиваясь с робким любопытством.

Делаю шаг к выходу. Рука замирает на ручке. Ладонь потеет, пальцы дрожат. Я больше не в своём мире. И, кажется, никогда уже не буду в нём. Эта мысль пронзает сознание, как острая игла.

Собрав волю в кулак, открываю дверь и выхожу в коридор. Передвигаться тяжело – тело всё ещё будто налито свинцом. Прижимаюсь к стене, веду по ней ладонью, чтобы не потерять равновесие. Каждый шаг отдаётся глухим эхом, словно само здание следит за мной.

Коридор поражает величием и мрачной красотой. Высокие сводчатые потолки украшены резными узорами, напоминающими переплетение древних рун. Стены выложены тёмно‑серым камнем с прожилками алого кварца, мерцающего в свете факелов. По обе стороны – массивные двери из чёрного дуба с серебряными ручками в виде когтистых лап неведомых существ.

Воздух пропитан запахом воска, ладана и чего‑то ещё – едва уловимого, металлического. Каждый шаг отдаётся глухим эхом, будто сама архитектура этого места следит за мной, оценивая, допуская или отвергая.

Вдруг впереди появляется фигура.

Я замерла, едва увидев его. Он шёл навстречу – не просто шагал, а словно скользил по воздуху, каждый шаг выверен до миллиметра. Высокий, статный, с осанкой, от которой веяло незыблемой властью. Чёрный военный камзол облегал фигуру так безупречно, что казалось, ткань родилась вместе с ним. Но самое поразительное – она жила своей жизнью: переливалась, мерцала, будто сотканная из мириад крошечных чешуек, играющих со светом.

На груди – перекрёщенные ремни с ножнами, украшенные тончайшей гравировкой. Извивающиеся змеи на металле дышали, их чешуя вспыхивала при каждом движении. Пояс удерживал массивную пряжку – голову дракона с изумрудными глазами. Эти глаза следили за мной с почти разумной пристальностью, словно пытались прочесть мои мысли, заглянуть в самую душу.

Половину лица скрывала чёрная маска с резными краями. Она не просто прятала – она преображала. Превращала его в духа ночи, в тень, в загадку, от которой мурашки пробегали по спине. Видны были лишь глаза – пронзительные, цвета грозового неба, где клубились тучи невысказанных историй. В их глубине таилось что‑то неуловимое: то ли усталость от бесчисленных битв, то ли боль, которую он хранил так тщательно, что даже взгляд не выдавал.

Но больше всего меня притягивал его кинжал. Он покоился в ножнах на поясе, выкованный из чёрного золота. Лезвие едва заметно пульсировало, излучая тусклое фиолетовое свечение. Узоры на металле напоминали вены – казалось, клинок дышит, живёт, ждёт. Это свечение манило, звало, пробуждало в душе неясное волнение, будто эхо далёкого зова, от которого сердце замирало, а потом пускалось в бешеный галоп.

Я попыталась пройти мимо, но ноги вдруг подкосились, словно земля ушла из‑под ног. Падая, я инстинктивно схватилась за рукоять кинжала. Пальцы сомкнулись на прохладной стали – и в тот же миг мир погас, как задутая свеча.

Кэмиель.

Кэмиель стоял в круглом зале, и сердце его билось чаще обычного. Вокруг – стены из тёмно‑зелёного оникса с прожилками нефрита, сверху лился мягкий свет кристаллов, подвешенных на серебряных цепях. Воздух дрожал от древней магии, и каждый вдох будто наполнял тело силой веков.

Рядом – четверо товарищей. Тех, с кем он делил и страх, и радость, тех, кто не раз спасал его жизнь. Он оглядел их, впитывая каждую черточку, словно пытался запечатлеть в памяти навсегда.

Мелена стояла чуть поодаль, и в её серебристых волосах, заплетённых в сложную косу, играли блики света. «Как она всегда умудряется выглядеть такой спокойной?» – подумал Кэмиель. Её глаза цвета топаза скользили по залу, но в уголках губ таилась улыбка – будто она знала что‑то, чего не знали остальные. Доспехи переливались, напоминая чешую дракона, и Кэмиель невольно подумал: «Если бы я хоть раз увидел драконов, то они были бы похожи на неё – прекрасные и смертельно опасные».

– О чём задумался? – Лорэль, стоявшая рядом, легонько толкнула его плечом.

Он улыбнулся. Лорэль – маленькая, крепкая, с копной рыжих кудрей, которые в полумраке казались огненными. На плечах – плащ с вышитыми созвездиями, в руках – посох с хрустальным наконечником. «Словно звёздное небо сошло на землю», – мелькнуло у него.

– Просто любуюсь вами, – честно ответил он.

Лорэль фыркнула:

– Лучше бы волновался о том, что нас ждёт.

Но Кэмиель видел: за показной бравадой – тот же страх, что сжимал и его сердце.

Минэл возвышался неподалёку, и его бронзовая кожа лоснилась в свете кристаллов. Короткие чёрные волосы, твёрдый взгляд, доспехи, увешанные рунами и клинками. «Он как скала, – подумал Кэмиель. – Всегда надёжный, всегда на своём месте».

– Не дрейфь, – бросил Минэл, перехватив его взгляд. – Мы вместе.

И этого было достаточно.

Фьюс стоял в стороне, как всегда немного отстранённо. Его бледная кожа казалась почти прозрачной, длинные белые волосы собраны в хвост, плащ скрывал фигуру. Кольца на пальцах мерцали, словно живые существа. «Что он видит? О чём думает?» – Кэмиель никогда до конца не понимал Фьюса, но знал: в бою на него можно положиться.

Перед ними стоял командир Герт – фигура в сером плаще, лицо скрыто тенью. Голос его прозвучал, как удар колокола:

– Вы находитесь в запретной части академии. Здесь достойные с сильным духом выбирают оружие, которое станет их духом‑хранителем. Но помните: это не дар, а испытание.

Кэмиель почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Прикоснувшись к оружию, вы отправитесь в глубины своего разума. Вам предстоит пережить самое ужасное из прошлого. Вы должны принять это, не поддаться искушению изменить то, что не подлежит изменению. Только тогда дух‑хранитель станет вашим союзником. Если вы не справитесь… дух захватит вас. Те, кто сохранит контроль, должны будут уничтожить одержимого.

Слова эхом отдавались в голове. Кэмиель переглянулся с друзьями. В глазах каждого – свой страх, своя решимость.

– Ну что, – Лорэль подняла лук, её руки слегка дрожали. – Кто первый?

Мелена шагнула вперёд. Её пальцы коснулись древней книги с кожаным переплётом, страницы светились голубым светом.

– Как будто шепчет что‑то, – прошептала она, проводя рукой по корешку.

Лорэль выбрала лук с тетивой из лунного света. Когда она натянула её, раздался тихий мелодичный звук – словно песня, которую слышал только она.

Минэл схватил топор. Металл отозвался глухим звоном, и Кэмиель увидел, как глаза друга вспыхнули азартом.

Фьюс надел кольцо с чёрным камнем. Камень пульсировал, окутывая пальцы призрачным сиянием. На лице Фьюса появилась странная улыбка – будто он услышал что‑то, недоступное остальным.

Кэмиель подошёл к клинку на каменном постаменте. Металл был холодным, но когда он коснулся рукояти, клинок тихо звякнул – будто приветствовал хозяина.

В тот же миг мир рухнул.

За долю секунды он оказался в светлой обеденной зале. Стол накрыт белоснежной скатертью, на нём – свежие фрукты, хлеб, графин с рубиновым вином.

За столом – мать и младшая сестра. Они смеялись, переговаривались. Мать разливала чай по фарфоровым чашкам с золотым ободком.

– Кэмиель! – сестра вскочила, её глаза сияли. – Иди скорее, попробуй пирог! Мама испекла с твоими любимыми ягодами.

Он шагнул ближе, вдыхая аромат – тёплый, сладкий, родной. В груди разлилось тепло, которого он давно не чувствовал.

– Присаживайся, дорогой, – мать улыбнулась, и в уголках её глаз собрались добрые морщинки. – Я добавила в тесто немного мяты из нашего сада. Как думаешь, получилось?

Он опустился на стул, забыв обо всём. Здесь и сейчас были только они – его семья, его дом.

– Выглядит восхитительно, – он потянулся за пирогом, но…

Дверь с грохотом распахнулась.

Десять фигур в белых масках ворвались в зал. Движения – быстрые, отточенные, безжалостные.

– Мама! – он вскочил, пытаясь заслонить их, но невидимая сила отбросила его в сторону.

Время остановилось.

Алая кровь на белоснежной скатерти. Чай, смешанный с кровью, на узорчатом паркете.

– Ты можешь всё изменить, – прошептал голос в его голове. – Просто скажи – и они будут живы.

Кэмиель закрыл глаза. Перед внутренним взором – их улыбки, смех, тёплые объятия. Всё это – безвозвратно.

– Нет, – прошептал он. – Это уже случилось. Я не могу изменить прошлое. Но я могу изменить будущее.

Голос рассмеялся – холодно, безжалостно:

– Тогда докажи. Стань сильнее. Стань тем, кто уничтожит всех, кто осмелится причинить боль другим.

Кэмиель поднял клинок. Металл пульсировал в такт его сердцу. Он почувствовал, как древняя сила пробуждается внутри, сплетаясь с его болью, гневом, решимостью.

– Я стану сильнейшим воином, – произнёс он твёрдо. – Я защищу тех, кто останется. И я найду каждого, кто причастен к этому.

Клинок вспыхнул, принимая клятву.

Именно в эту секунду он смог открыть глаза. Круглый зал, тёмный оникс, друзья вокруг – всё было на месте. Но что‑то изменилось. Клинок в его руке ощущался как продолжение его самого.

– Ты справился, – голос командира Герта прозвучал буднично. – Дух‑хранитель принял тебя.

Кэмиель кивнул, но радость была недолгой. Он обернулся и увидел Мелену.

Она содрогалась всем телом, глаза закатились, кожа стала почти прозрачной.

– Она не справилась, – тихо произнёс Фьюс, отступая на шаг.

Лорэль вскинула лук, руки дрожали. Минэл сжал топор, в его глазах – боль и решимость.

– Правила известны всем, – сказал командир Герт. – Те, кто сохранил контроль, должны уничтожить одержимого.

Внутри у Кэмиеля что‑то оборвалось. Мелена – его друг, товарищ, сестра по духу. Но он знал: если они не остановят её сейчас, будет поздно.

– Прости, – прошептал он, поднимая клинок.

Они окружили Мелену. Её тело извивалось в судорогах, из горла вырывались нечеловеческие звуки. Когда Кэмиель шагнул вперёд, она резко подняла голову. В её глазах, прежде тёплых и добрых, теперь пылала чужая ярость.

– Вы… не… сможете… – её голос звучал как скрежет металла.

Кэмиель сглотнул. Сердце сжималось от боли, но он не мог позволить себе сомневаться.

– Прощай, Мелена, – тихо сказал он и сделал выпад.

Карина.

Я открываю глаза – медленно, с трудом, будто веки налиты свинцом. Всё ещё стою перед ним, перед этим мужчиной в чёрной маске. Его взгляд скользит по моему лицу – холодный, отстранённый, без тени узнавания. В нём нет ни любопытства, ни тревоги, только вежливое недоумение человека, столкнувшегося с непонятной ситуацией.

– Что… что это было? – мой голос дрожит, слова звучат жалко, будто выскальзывают из онемевших губ. Внутри всё сжимается от растерянности, от попытки осознать, что же только что произошло.

Он слегка наклоняет голову, бровь приподнимается в почти учтивом недоумении.

– Простите?.. Вы о чём? – голос ровный, почти равнодушный. В нём ни намёка на волнение – лишь формальная вежливость, обязательная в подобных обстоятельствах.

Мой взгляд невольно падает на кинжал у его пояса. Ещё мгновение назад лезвие пульсировало, излучая таинственный фиолетовый свет, узоры на металле словно дышали, жили своей жизнью. Теперь же это просто оружие – холодное, безмолвное, обыденное. Ни следа той необъяснимой магии, что притягивала меня.

«Неужели это было только в моей голове?» – мысль пронзает сознание, но тут же рассыпается на осколки под натиском воспоминаний. Они слишком яркие, слишком реальные, чтобы быть плодом воображения.

Вот я вижу круглый зал с ониксовыми стенами, пронизанный мягким светом кристаллов, висящих на серебряных цепях. Чувствую запах древних камней и едва уловимой магии, пропитавшей это место. Вижу лица четверых друзей – таких живых, таких настоящих. Их глаза, в которых смешались страх, решимость и тень сомнения. Их молчаливый обмен взглядами, ставший негласной клятвой пройти через испытание вместе.

А потом – обеденная зала, залитая тёплым светом. Стол, накрытый белоснежной скатертью. Свежие фрукты, ароматный хлеб, графин с рубиновым вином. Смех матери и младшей сестры Кэмиеля, их оживлённые голоса, запах пирога с ягодами и мяты. Тот миг абсолютного покоя, когда всё кажется правильным, когда боль и страх отступают, оставляя место только любви и теплу родного дома.

И внезапный грохот распахнутой двери. Десять фигур в белых масках. Лезвия, сверкающие в воздухе. Алая кровь на белоснежной скатерти. Чай, смешанный с кровью, на узорчатом паркете. Крик Кэмиеля: «Мама!» – полный отчаяния и бессилия.

– Вы в порядке? – его вопрос звучит неожиданно мягко. В глубине грозовых глаз мелькает что‑то похожее на беспокойство. – Вы едва не упали. Можно сказать, буквально прыгнули ко мне в руки.

В его тоне – лёгкая ирония, но не злая, не насмешливая. Будто он действительно думает, что я просто потеряла равновесие. И в этом есть своя жестокая правда: для него это был обычный миг – я пошатнулась, он поддержал. Ни больше, ни меньше.

– Да, просто… – я сглатываю, чувствуя, как пересохло в горле. Слова застревают, словно колючки. – Немного закружилась голова.

Он кивает, но руку не убирает. Его пальцы всё ещё придерживают мой локоть – холодные, но прикосновение твёрдое, уверенное. От этого простого жеста по спине пробегает странная дрожь: то ли от холода, то ли от осознания, что это единственное тепло, которое я ощущаю в этот момент.

– Вам лучше вернуться в палату. Здесь не место для прогулок, особенно в вашем состоянии.

Его слова звучат как приговор. Я машинально киваю, но мысли где‑то далеко – там, в прошлом Кэмиеля. Вспоминаю его лицо в тот момент, когда он произнёс клятву. Вспоминаю боль в его глазах, решимость в голосе, огонь, который горел внутри него, несмотря на всё пережитое. «Я стану сильнейшим воином. Я защищу тех, кто останется. И я найду каждого, кто причастен к этому».

Он делает шаг назад, и вдруг его фигура начинает растворяться в тёмной дымке. Сначала края силуэта теряют чёткость, словно размываются акварелью. Затем всё тело окутывает густой чёрный туман, будто сама тьма поглощает его. На мгновение в воздухе остаётся лишь мерцающий след, похожий на рассыпающиеся угольки, а потом – пустота.

Я остаюсь одна.

Но даже когда его фигура исчезает, я всё ещё ощущаю на коже призрачное прикосновение его пальцев. Оно будто выжжено на моей коже – холодное, настойчивое, необъяснимое.

В голове – вихрь мыслей. Что это было? Почему я увидела его прошлое? Почему именно сейчас? И что это значит для меня? Вопросы множатся, сплетаются в тугой клубок, от которого становится трудно дышать.

Оглядываюсь вокруг. Витражное окно льёт багровый свет заката, окрашивая всё в цвета запекшейся крови. Каждый узор на стенах, каждый отблеск факелов теперь кажется наполненным скрытым смыслом – будто мир шепчет мне что‑то, но я не могу разобрать слов.

«Он даже не спросил, как меня зовут», – эта мысль ударяет неожиданно остро. В ней нет обиды – скорее горькая усмешка над самой собой. «Ему всё равно».

И в этом равнодушии есть что‑то более ранящее, чем если бы он проявил явную враждебность. Словно я – лишь мимолетное препятствие на его пути, не стоящее внимания. Не человек, а тень, случайный блик на его дороге.

Нет, мне не обидно. Но странно, до дрожи странно осознавать, что больше у меня нет никого. Никого, кто знал бы меня настоящую. Никого, кому было бы не всё равно.

Делаю глубокий вдох, пытаясь собраться. Воздух пахнет древними камнями и едва уловимой магией – той самой, что пронизывает это место. Нужно вернуться в палату, обдумать всё, понять, что делать дальше. Но каждый шаг отдаётся в голове эхом тех слов, что произнёс Кэмиель в своём видении: «Я стану сильнейшим воином. Я защищу тех, кто останется».

Эти слова звучат внутри меня, как барабанный бой, как клятва, которую я невольно приняла. Что‑то подсказывает мне: наши судьбы связаны. И то, что я увидела, – только начало. Начало чего‑то большого, страшного, неизбежного.

И я не знаю, готова ли я к этому.

Глава 3. Алое свидетельство

Три дня. Ровно столько я провела в этой палате – белой, стерильной, пропитанной запахом трав и едва уловимой магией. Поначалу всё казалось кошмаром: вспышки света, чужая речь, непонятные приборы, лица, смотрящие на меня с настороженным любопытством. Я просыпалась в холодном поту, хватала воздух, пытаясь вспомнить, где я и как сюда попала. Но теперь… теперь я начинаю привыкать.

Не к миру – к нему привыкнуть невозможно. Но к мысли, что он стал моей реальностью.

Каждое утро я просыпаюсь и первым делом смотрю в окно. Сад за стеклом по‑прежнему поражает: фиолетовые листья переливаются в свете местного солнца, миниатюрные драконы порхают между стеблями, а воздух дрожит от невысказанных тайн. Я пытаюсь запомнить каждую деталь – как будто это поможет удержать хоть что‑то знакомое в этом чужом мире. Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, закрываю глаза и представляю, что это просто странный сон. Что вот‑вот прозвенит будильник, и я снова окажусь в своей комнате, в своём мире.

За эти дни я многое обдумала. Нет смысла звать на помощь – никто не услышит. Нет смысла плакать – слёзы не откроют дверь домой. Есть только один путь: принять правила игры и научиться в ней выживать.

Я не наивная девочка. Я умею анализировать, выстраивать логические цепочки, расставлять приоритеты. И сейчас мой главный приоритет – выжить. А для этого нужно понять систему, найти в ней своё место и держаться за него зубами. Но внутри, под этой бронёй рациональности, всё равно тлеет страх – тихий, но настойчивый, как пламя свечи на ветру.

В дверь тихо постучали.

– Можно? – в проёме показалась мисс Эвери.

Она вошла без ожидания ответа, как делала все эти дни: уверенно, спокойно, с той особой мягкостью, за которой чувствуется железная воля. Её седые волосы были заплетены в тугую косу, а в руках она держала планшет с мерцающими символами. В её движениях – ни суеты, ни спешки. Она словно знала что‑то, чего не знала я.

– Ваши показатели стабильны, – сказала она, даже не утруждая себя предисловиями. – Нет ни истощения, ни аномалий. Всё идеально.

Я молча кивнула. Идеальные показатели – единственное, что у меня осталось от прежней жизни. Единственное, что я могу контролировать.

– Значит, пора двигаться дальше. Вас ждёт ректор, – добавила она, пристально смотря мне в глаза, будто пытаясь разглядеть то, что не успела разглядеть я.

Её слова ударили, как холодный душ.

– Ректор? Но зачем?

Мисс Эвери присела на край кровати. Её взгляд стал серьёзнее, почти жёстким.

– Потому что иначе вас ждёт казарма. Или лаборатория. Вы же видели приборы в той комнате, где вас обследовали? – она не дождалась ответа. – Там есть люди, которые мечтают разобрать вас на части, чтобы понять, как работает ваш источник.

Внутри всё сжалось, но я не позволила страху вырваться наружу. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться.

– А ректор… это лучше?

– Это шанс. Шанс стать студенткой, а не подопытным кроликом. Шанс получить защиту. Шанс… – она запнулась, словно подбирала слова, – остаться человеком.

Я посмотрела в окно. Фиолетовые листья шелестели, будто шептали: «Решай». В их шелесте я услышала отголоски голосов друзей, оставленных там, в другом мире. Представила их лица – смеющиеся, живые. И поняла: я не могу сдаться. Не сейчас.

Мы вышли из палаты. Ноги уже не подкашивались, как в первый день, но каждый шаг всё ещё отдавался лёгкой дрожью. Коридор встретил меня тишиной, которая тут же рассыпалась на сотни звуков: шаги вдалеке, приглушённые голоса, звон металла, шелест страниц. Я пошла вперёд, невольно отмечая детали, которые раньше казались размытыми от страха и слабости.

Резные узоры на стенах – не просто орнамент. В них читались руны, древние, как этот мир. Факелы горели без дыма, их свет был мягким, почти тёплым. Двери из чёрного дуба с серебряными ручками в виде когтистых лап неведомых существ. Каждая деталь кричала: «Ты в другом мире». И от этой мысли внутри что‑то сжималось – то ли от восторга, то ли от ужаса.

Я невольно вспомнила тот момент – прикосновение к кинжалу, вспышку видения, голос Кэмиеля: «Я стану сильнейшим воином. Я защищу тех, кто останется».

Что это было? Почему я увидела его прошлое? И главное – почему он даже не понял этого, когда мы столкнулись в коридоре? Мысли крутились, но я отогнала их. Сейчас не время. Сейчас нужно сосредоточиться на том, что впереди.

Холл встретил меня калейдоскопом красок и звуков. Я остановилась на пороге, впитывая картину.

Слева – группа эльфов. Белоснежные волосы, острые уши, изящные движения. Они смеялись, переговаривались, и их голоса звучали, как звон хрустальных колокольчиков. Один из них взмахнул рукой, и в воздухе вспыхнули разноцветные искры, рассыпаясь радужными брызгами. Я поймала себя на том, что улыбаюсь – впервые за долгое время.

Справа – двое с синей кожей. Их черты напоминали аватаров из фильма, который я когда‑то смотрела. Они стояли неподвижно, но воздух вокруг них дрожал, будто под невидимым давлением. Один из них поднял руку, и на ладони вспыхнул синий шар света, пульсирующий в такт его дыханию. Я невольно задержала дыхание – настолько это было прекрасно и пугающе одновременно.

А в центре – маги. Они выглядели почти как обычные люди, но в их движениях чувствовалась сила. Один из них – молодой парень с тёмными волосами – взмахнул рукой, и книга, лежавшая на столе, медленно поднялась в воздух. Она парила, переворачивая страницы сама по себе, пока маг не притянул её к себе лёгким движением пальцев. Рядом с ним девушка с рыжими кудрями улыбнулась, щёлкнула пальцами – и из воздуха материализовалась чашка с дымящимся чаем.

Холл гудел, как улей. Кто‑то спешил по делам, кто‑то беседовал, кто‑то просто наблюдал. Я чувствовала себя крошечной в этом потоке жизни, но одновременно – живой. Впервые за эти дни я ощущала не страх, а любопытство. Это новый мир. И я должна его понять.

Мисс Эвери шла впереди, не оборачиваясь. Я следовала за ней, стараясь не отставать. Мы поднялись по массивной винтовой лестнице. Ступени были выложены серым камнем с прожилками алого кварца, мерцающего в свете факелов. Каждый шаг отдавался глухим эхом, будто сама архитектура этого места следила за нами.

В конце коридора – дверь. Она резко выделялась на фоне готических узоров: гладкая, почти современная, из тёмного дерева с серебристыми вкраплениями. На поверхности мерцали руны, складываясь в сложный узор, который менялся, стоило мне присмотреться.

Перед дверью сидела девушка. Её кудрявые зелёные волосы казались живыми – они слегка шевелились, будто под невидимым ветром. На ней было странное платье, напоминающее смесь викторианского стиля и футуризма, а на носу – огромные очки, похожие на бабушкины. Она подняла взгляд, и я заметила, что её глаза – разного цвета: один зелёный, другой карий.

– Цель визита? – спросила она ровным, почти механическим голосом.

– Зачисление новой студентки, – ответила мисс Эвери.

Девушка кивнула, достала из ящика маленький кристалл и провела над ним рукой. Кристалл засветился, и в воздухе появились светящиеся иероглифы. Она что‑то прошептала, и те же символы вспыхнули на двери.

Дверь медленно открылась.

Кабинет ректора оказался полной противоположностью всему, что я видела до этого. Никаких готических узоров, никакого мрачного величия. Просторное светлое помещение с большими окнами, через которые лился мягкий дневной свет. Стены были окрашены в тёплый бежевый, а мебель – резной дуб, но с плавными, почти современными линиями. Здесь было… уютно. Настолько, что на мгновение я почти забыла, зачем пришла.

За массивным столом сидел мужчина лет сорока пяти. Широкие плечи, коротко подстриженные тёмные волосы, пронзительные серые глаза. От него веяло силой – не магической, а той, что рождается из власти и опыта. Он не спешил заговорить, просто изучал меня взглядом, будто пытался прочитать каждую мысль.

Но моё внимание мгновенно притянуло другое.

У стеклянного шкафа стоял мужчина. Высокий, с идеальной осанкой, в чёрном военном камзоле. Его лицо наполовину скрывала маска, но я узнала его.

Кинжал.

Он был в ножнах на поясе, и хотя лезвие не светилось, я чувствовала его пульсацию. Он будто звал меня, шептал: «Помнишь?»

Мужчина повернулся. Наши взгляды встретились.

В его глазах – ни узнавания, ни удивления. Только холодный расчёт. И от этого стало больно – неожиданно, остро. Как будто я ожидала чего‑то другого.

Ректор жестом указал на кресло напротив своего стола – неспешным, почти ленивым движением, но в нём читалась непреклонная властность, от которой по спине невольно пробежал холодок. Его губы чуть дрогнули в полуулыбке, но глаза оставались холодными, изучающими, словно сканирующими каждую мою мысль.

– Присаживайтесь, мисс… Карина, если я правильно помню. Меня зовут Ван Сильер. И сейчас нам предстоит серьёзный разговор, – произнёс он, слегка наклонив голову, будто оценивая, как я выдержу предстоящее испытание.

Я медленно опустилась в кресло. Древесный аромат полированного дуба смешался с едва уловимым запахом воска и пергамента – запах, который будто говорил: «Здесь всё подчинено порядку, здесь нет места слабости». Спинка оказалась неожиданно жёсткой – будто сама мебель напоминала: здесь не место расслабленности. Сцепив пальцы на коленях, я постаралась выглядеть спокойной, хотя внутри всё дрожало, а сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышат все в комнате.

Сильер достал толстую папку с тиснёной надписью «Дело студентки Карины» и неторопливо раскрыл её. Перелистнул несколько страниц, проводя пальцем по строчкам, словно заново изучая уже знакомые записи. Его брови слегка приподнялись, когда он задержался на какой‑то заметке – и в этот миг я поймала себя на том, что затаила дыхание, ожидая приговора.

– Начнём с самого начала. Расскажите о себе. Кто вы? Откуда? – спросил он, наконец подняв на меня взгляд. В его глазах читалось любопытство, но без теплоты – чистый профессиональный интерес, от которого становилось неуютно.

Я сглотнула, ощущая, как ком в горле мешает говорить. Выпрямив спину, ответила как можно твёрже, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– Меня зовут Карина Волкова. Мне девятнадцать. Я из Красноярска. Училась в школе… ну, точнее, продолжала учиться. Осталась на второй год из‑за прогулов.

– Почему не хотели заканчивать? – перебил он, слегка склонив голову набок, будто пытаясь разглядеть за моими словами что‑то ещё, какую‑то скрытую правду.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя внутри закипала злость – на него, на себя, на весь этот нелепый разговор.

– А зачем? В университет не собиралась, работать пока не хотелось. А школа… она была как дом. Знакомое место, где всё понятно. Там я знала, чего ждать, – сказала я, глядя прямо в его глаза, не отводя взгляда. В этот момент мне было важно показать, что я не боюсь, что могу держать удар.

Его губы дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но сдержался. Пальцы постучали по столу – короткий, ритмичный звук, выдававший его нетерпение. Этот стук эхом отдавался в моей голове, заставляя пульс биться чаще.

– И как вы оказались здесь?

На мгновение закрыла глаза, вспоминая тот день. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы, будто слова вырывались из самой глубины души:

– Я была с друзьями в заброшенном коттедже. Мы решили провести там время, как всегда это делали… А потом всё как‑то… зависло. Я ощутила сильнейшую боль – и оказалась в лесу. Шёл дождь. Нашла странный камень, прикоснулась к нему… – я запнулась, ощущая, как по спине пробежал холодок от этих воспоминаний. Перед глазами вновь встала картина: тёмный лес, капли дождя на ладонях, странный свет, исходящий от камня. – И всё. Потом уже очнулась на арене.

– Любопытно, – протянул Сильер, делая пометку в папке. Перо скрипнуло по бумаге, и этот звук резанул слух своей обыденностью посреди всего безумия, что происходило со мной. Он поднял взгляд, прищурившись: – Вы уверены, что ничего не упустили?

В этот момент из‑за моей спины раздался холодный, режущий голос:

– Вы лжёте.

Я резко обернулась. Это был он – мужчина в чёрном камзоле, которого я встретила в коридоре. Кэмиель. Его глаза смотрели с неприкрытым подозрением, и хоть остальная часть лица была скрыта, я была уверена: его губы сжаты в узкую линию. Он шагнул вперёд, скрестив руки на груди, и повторил:

– Всё. Начиная с того, что вы «не знаете», как сюда попали. Вы разнесли половину арены. Вызвали выброс энергии, который мы не можем классифицировать. И вы утверждаете, что это случайность? – каждое слово звучало как удар хлыста. Его бровь приподнялась, выражая явное недоверие. – Вы лжёте. И я хочу знать – зачем.

Внутри всё сжалось, но я не позволила страху вырваться наружу. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться, вернуть контроль над голосом.

– В чём именно я вру? – спросила, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал твёрже, чем я ожидала, хотя внутри бушевала буря эмоций. – Я рассказала всё, что помню. Если вам кажется, что я что‑то скрываю – это ваши проблемы.

– Ваши слова звучат убедительно, но факты говорят обратное, – Кэмиель хмыкнул, но глаза остались ледяными, словно два осколка стекла.

Сильер хлопнул ладонью по столу с такой силой, что перо подпрыгнуло и оставило чернильный росчерк на странице. Его лицо стало жёстким, а голос прогремел, заполняя всё пространство кабинета:

– Хватит! Мы проверим.

Он достал небольшой хрустальный флакон с мерцающей жидкостью. Та переливалась всеми оттенками аметиста, будто внутри плескалось жидкое звёздное небо. Его пальцы крепко сжали флакон, когда он протянул его мне. В этом движении читалась непоколебимая решимость, от которой внутри всё похолодело.

– Это зелье правды. Выпьете – и ответите на все вопросы ещё раз. Без утайки.

Я взяла флакон. Стекло было холодным, почти ледяным. Внутри что‑то кричало: «Не пей!», но разум подсказывал: сопротивление только усугубит ситуацию. Если они хотят правды – пусть получат её всю. Может, тогда отстанут. Глубоко вдохнув, я залпом выпила зелье.

По телу разлилось странное тепло. Оно начиналось с горла, растекалось по венам, заполняло каждую клеточку. Слова полились сами собой – быстро, чётко, без прикрас. Я больше не могла сдерживаться, не могла утаивать то, что так долго держала внутри:

– Меня зовут Карина Волкова. Девятнадцать лет. Родилась и выросла в Красноярске. Училась в школе, осталась на второй год, потому что не хотела взрослеть. В тот день пошла с друзьями в заброшенный коттедж за городом. Мы сидели, разговаривали, смеялись… А потом я отошла, и всё замерло. Только моргнула – и оказалась в лесу под дождём. Нашла камень с рунами, он светился. Я прикоснулась – и всё почернело. Очнулась уже на арене. Я не понимаю, как это произошло. Не хотела разрушать арену. Это вышло само собой. Я испугалась. Я до сих пор боюсь. Но больше всего я боюсь не понять, как жить дальше. Боюсь, что никогда не вернусь домой. Боюсь, что здесь я всегда буду чужой.

Последние слова вырвались неожиданно, и я прикусила губу, осознав, что сказала больше, чем планировала. Но было поздно. Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, давящая. Я подняла взгляд, встречаясь с глазами присутствующих.

Мисс Эвери смотрела с сочувствием. Её пальцы слегка дрожали, будто она хотела протянуть руку, но не решалась. В её взгляде читалось что‑то материнское, тёплое – и от этого на мгновение стало легче дышать.

Кэмиель по‑прежнему смотрел с холодным недоверием. Его поза была напряжённой, руки скрещены на груди, а в глазах – ни капли сочувствия. Он словно ждал, когда я допущу ошибку, чтобы тут же указать на неё.

А Сильер… В его взгляде смешались расчётливость и что‑то неуловимое, будто он пытался решить сложную головоломку, где каждый элемент имел значение. На мгновение его глаза смягчились, но тут же вновь стали жёсткими.

– Довольно, – Сильер с хлопком закрыл папку. Звук прозвучал как приговор. Он поднялся из‑за стола, его движения были плавными, почти хищными. Подойдя ко мне, он произнёс:

– С сегодняшнего дня вы – Ван Карина Сильер. Моя приёмная дочь. Вы потеряли память при первом контакте с порталом – редкий, но известный побочный эффект. Именно поэтому ваше поведение может казаться странным. Вы – студентка академии. И моя дочь.

Открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, останавливая меня. В его глазах мелькнуло что‑то, от чего по спине пробежал холодок – не угроза, но предупреждение. Его голос стал тише, но от этого звучал ещё весомее:

– Это не просьба, – повторил Сильер, и в его голосе прозвучала такая непреклонная твёрдость, что я невольно сжалась. – Это необходимость. Для вашей безопасности и для безопасности академии.

Внутри бушевала буря: злость, страх, растерянность. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Но заставила себя сидеть прямо, не отводить взгляда. Нельзя показывать слабость. Ни в коем случае.

Ректор отошёл к массивному дубовому шкафу. Его движения были размеренными, почти церемониальными – словно он готовился не к простому обряду, а к священнодействию. Достав массивную серебряную иглу, он на мгновение замер, рассматривая её в свете ламп. Металл холодно блеснул, отражая причудливые блики, будто предупреждая: сейчас произойдёт нечто необратимое.

Его пальцы – длинные, с безупречным маникюром – держали инструмент с почти ритуальной аккуратностью. Я невольно залюбовалась этой странной грацией: в каждом жесте ректора читалась многолетняя практика, знание того, как правильно вести себя в подобных ситуациях.

– Сейчас мы смешаем кровь. Это древний обряд, который подтвердит наше родство при любой проверке. Не полное родство, но достаточно убедительное, – произнёс он, поворачиваясь ко мне.

В его глазах я уловила не только холодную решимость, но и что‑то ещё – едва заметную тень сомнения, а может, даже сочувствия. На долю секунды мне показалось, что он сам не до конца уверен в правильности этого шага. Но уже в следующее мгновение его взгляд снова стал непроницаемым.

Не дожидаясь моего ответа, он подошёл ближе. Одним точным, отточенным движением проткнул свой палец иглой. На коже выступила крупная капля крови – алая и блестящая, как рубин. В воздухе разлился металлический запах, от которого у меня слегка закружилась голова.

– Протяните руку, – скомандовал он. В его тоне не было места возражениям, но я всё же медлила.

Всего мгновение – и этого хватило, чтобы Кэмиель презрительно хмыкнул. Его взгляд, полный неодобрения, будто говорил: «Слабачка». Я почувствовала, как внутри вспыхивает злость – не столько на него, сколько на саму себя за эту секундную слабость. Резко вытянув руку, я стиснула зубы, готовясь к боли.

Игла вошла легко, почти невесомо. Я едва сдержала вскрик – скорее от неожиданности, чем от боли, – но тут же взяла себя в руки. Капля крови выступила на пальце, дрожа, будто живая. В этот момент я вдруг осознала: всё, что было до этого, осталось в прошлом. Сейчас рождается что‑то новое – и я не знаю, к добру это или к худу.

Сильер соединил наши ладони. И в тот же миг капли поднялись в воздух, словно их притянуло невидимым магнитом. Они закружились, образуя крошечный вихрь – алый и тёмно‑красный, переплетаясь в причудливом танце.

Я замерла, заворожённая зрелищем. Капли вращались всё быстрее, сияя, словно миниатюрные звёзды. Они то сливались воедино, то расходились, создавая замысловатые узоры, будто писали невидимые письмена на полотне воздуха. В этот миг время словно остановилось – остались только я, ректор и этот магический танец крови.

В воздухе зазвучало низкое, рычащее заклинание. Голос ректора изменился – стал глубже, древнее, будто из его уст лилась сама суть этого мира. Слова звучали как отдалённый грохот горной реки, как шёпот тысячелетних лесов. Каждый слог отдавался вибрацией в груди, проникал под кожу, заполнял каждую клеточку. Я почувствовала, как по спине пробежала волна мурашек – не от страха, а от осознания того, что становлюсь частью чего‑то гораздо большего, чем просто человек.

Мисс Эвери наблюдала за происходящим с нескрываемым восхищением. Её пальцы слегка дрожали, глаза блестели, словно она видела нечто поистине величественное. На губах играла едва уловимая улыбка, будто она была свидетелем чуда. В её взгляде читалось что‑то материнское, тёплое – и от этого на мгновение стало легче дышать.

Кэмиель же стоял неподвижно, но в его взгляде читалось мрачное понимание. Его губы были плотно сжаты, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он знал – сейчас происходит нечто необратимое. В его позе, в напряжённом взгляде я уловила отголосок тревоги – будто он уже предвидел последствия этого обряда.

Капли крови продолжали свой танец, разгораясь всё ярче. Они начали пульсировать, излучая мягкий свет, который постепенно заполнил весь кабинет. Я почувствовала странное тепло, растекающееся по телу – не обжигающее, а успокаивающее, почти убаюкивающее. Оно проникало в каждую клеточку, словно обволакивая меня защитным коконом.

Внезапно вихрь из крови замер, застыл на мгновение в идеальной симметрии, а затем резко схлопнулся с тихим хлопком. Свет погас, оставив после себя лишь лёгкий металлический запах в воздухе.

Сильер тяжело опустился в кресло. Его грудь вздымалась чаще, чем обычно, будто обряд отнял у него немало сил. Он провёл рукой по лицу, словно стряхивая остатки заклинания, затем постучал пальцами по дубовому столу. Звук был размеренным, почти гипнотическим – будто он пытался вернуть себе контроль над ситуацией.

Через несколько долгих мгновений тишины он поднял взгляд. Теперь в нём не было ни тени сомнения – только холодная решимость и… что‑то ещё, неуловимое, похожее на удовлетворение.

– Принесите прибор для определения типа и уровня магии, – приказал он, и голос его вновь звучал твёрдо, властно. – Нам нужно понять, с чем мы имеем дело.

Дверь тут же распахнулась, и в кабинет вошла та самая девушка с кудрявыми зелёными волосами и разноцветными глазами. Она держала в руках изящный хрустальный прибор, переливающийся всеми оттенками радуги. Её пальцы дрожали, когда она ставила устройство на стол перед ректором. В её движениях читалась почти детская робость – будто она сама не до конца верила, что участвует в таком важном событии.

Я смотрела на этот прибор, чувствуя, как внутри нарастает странное волнение. Что он покажет? Кто я теперь? Мысли метались в голове: «А если я окажусь никчёмной? А если это всё – просто ошибка?»

Сильер взял хрустальный стержень прибора, провёл над моей рукой. Камень в его центре начал медленно разгораться, меняя цвета – от бледно‑голубого до насыщенного пурпурного. Но вдруг, резко и неожиданно, кристалл вспыхнул ярко‑алым, словно капля свежей крови, а в его глубине заиграли переливы золота, будто внутри разгорелось миниатюрное солнце.

Ректор замер, всматриваясь в показания. Его пальцы непроизвольно сжались вокруг стержня, а на лбу прорезалась глубокая морщина. Я заметила, как дрогнул уголок его рта – то ли от удивления, то ли от едва сдерживаемого волнения. В этот момент он перестал быть для меня просто ректором – он стал человеком, столкнувшимся с чем‑то невероятным.

– Это… невозможно, – прошептал он, и в его голосе прозвучала нотка, которую я не могла точно определить: то ли благоговение, то ли тревога.

Кэмиель шагнул вперёд, пытаясь разглядеть прибор, но Сильер резко отодвинул его, прикрыв кристалл ладонью.

– Это пока не для всех, – отрезал он. Голос звучал твёрдо, но в глазах читалось что‑то новое – не просто расчёт, а… насторожённость?

Он медленно поднял взгляд на меня. В его зрачках отражалось ало‑золотое сияние кристалла, придавая его взгляду почти мистический оттенок. В этот момент между нами словно возникла невидимая связь – будто только мы вдвоём понимали всю значимость происходящего.

– Карина, вы только что продемонстрировали редчайший тип магического дара. Такого я не видел за все годы работы в академии. Это… – он запнулся, словно подбирая слова, – это нечто исключительное. Возможно, даже уникальное.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Уникальный дар? Что это значит? Внутри зашевелился страх – не перед неизвестностью, а перед тем, как это изменит мою жизнь. Перед тем, что теперь на меня будут смотреть иначе, ждать от меня чего‑то большего.

– Но сначала – вам нужно отдохнуть, – продолжил Сильер, и его голос снова стал властным, почти будничным, будто он намеренно гасил разгоревшееся пламя любопытства. – Мисс Эвери, проводите её в новые покои.

Я хотела спросить, что именно показал прибор, но слова застряли в горле. Всё происходящее казалось сюрреалистичным сном. Я теперь Карина Сильер. Приёмная дочь ректора. Студентка академии. И у меня… особый дар?

Поднимаясь с кресла, я поймала взгляд Кэмиеля. В его глазах по‑прежнему читалось недоверие, но теперь к нему примешивалось что‑то ещё – любопытство? Опасение? Он не произнёс ни слова, лишь слегка склонил голову, будто отмечая про себя что‑то важное. Его губы шевельнулись, словно он хотел что‑то сказать, но сдержался. В этом молчании я почувствовала: он ещё вернётся к этому разговору.

Когда мы выходили из кабинета, я обернулась. Сильер сидел за столом, задумчиво глядя на погасший прибор. Его пальцы продолжали постукивать по столу – размеренно, словно отсчитывая время новой жизни, которая только начиналась. Ало‑золотые отблески кристалла ещё мерцали на его пальцах, будто напоминая: прошлое уже не вернуть.

Глава 4. Добро пожаловать домой

Мисс Эвери взяла меня под локоть – не грубо, но с такой твёрдой уверенностью, что стало ясно: сопротивляться бессмысленно. Мы двинулись по коридорам академии, и я невольно погрузилась в мысли, пытаясь разложить по полочкам всё, что произошло за последние часы. Карина Сильер. Приёмная дочь ректора. Особый дар. Слова крутились в голове, словно осколки разбитого зеркала – острые, неровные, отражающие реальность под странными углами.

Я не запоминала дорогу – просто шла, время от времени цепляясь взглядом за детали. Уже привычные резные перила с узорами, напоминающими переплетённые корни древних деревьев. Факелы, горящие без дыма, их свет мягко ложился на каменные стены. Мимо проходили студенты – кто‑то в ярких мантиях, кто‑то в обычной одежде, почти как на Земле. Они смеялись, переговаривались, и в их движениях читалась непринуждённость людей, привыкших к этому миру.

А я… я всё ещё чувствовала себя чужестранкой, случайно заглянувшей в чужую сказку. Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком: «Кто я теперь? Куда иду? Что ждёт впереди?»

Мисс Эвери шла молча, её лицо было предельно сосредоточенным. Между бровей залегла глубокая складка, губы сжаты в тонкую линию. Она явно была погружена в какие‑то тяжёлые раздумья – то ли о моём случае, то ли о проблемах академии, о которых обмолвилась в кабинете ректора. В её молчании чувствовалась не холодность, а скорее усталость человека, на плечи которого легла непомерная ответственность.

Мы свернули в очередной коридор, и тут из‑за колонны вылетела девочка лет четырнадцати. Светлые волосы, заплетённые в две тугие косички, яркие голубые глаза, круглое лицо с россыпью веснушек. Она неслась так, будто за ней гнался сам дьявол, но мисс Эвери даже не повернула головы – просто вытянула руку, схватила её за запястье, и девчонка резко остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену.

– Ты, девчонка, отведи студентку Карину Сильер к кастелянше. Пусть выдаст ей постельное бельё и академическую форму, – произнесла мисс Эвери ровным, безэмоциональным голосом, даже не глядя на неё.

Девочка замерла на мгновение, широко раскрыв глаза. На её лице отразилось замешательство, но уже через секунду она вытянулась по стойке «смирно», щёлкнула каблуками (откуда только взялась эта военная выправка?) и чётко произнесла:

– Да, мисс!

Она схватила меня за руку – на удивление крепко, с силой, которой не ожидаешь от такого хрупкого создания – и потащила за собой. Я едва успела обернуться и поймать взгляд мисс Эвери. Та стояла, скрестив руки на груди, и тихо пробормотала себе под нос:

– И откуда только берутся эти проблемы на мою бедную седую голову…

В её голосе прозвучала такая искренняя усталость, что на мгновение мне стало её жаль. Но размышлять об этом не было времени – Лира (как я позже узнала её имя) уже тащила меня по лабиринту коридоров, петляя так стремительно, что я едва успевала переставлять ноги.

Девочка молчала всю дорогу, её пальцы впивались в моё предплечье, будто она боялась, что я сбегу. Мы петляли по коридорам, спускались по лестницам, и с каждым шагом я всё острее ощущала: что‑то не так. Её молчание было не просто застенчивостью – в нём чувствовалась напряжённая сосредоточенность, будто она ждала подходящего момента.

Наконец мы свернули за угол, в узкий боковой проход, где почти не было света. И тут она резко остановилась.

В одно мгновение её рука метнулась к поясу – и вот уже в ладони блеснул кинжал. Не игрушечный, не декоративный – настоящий, с узким лезвием, отполированным до зеркального блеска.

Она шагнула ко мне, прижала к стене, держа клинок у моего горла. Её лицо – ещё минуту назад детское, с наивными веснушками – теперь исказилось от ярости. Глаза горели холодным, недетским огнём, губы дрожали, но не от страха, а от сдерживаемой злобы.

– Думаешь, ты особенная? – прошипела она, и голос её звучал совсем не по‑детски – низкий, с металлическими нотками. – Думаешь, раз ты теперь «дочь ректора», тебе всё можно?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но страха не было. Только холодная ясность. Не в первый раз смотрю в лицо опасности. Где‑то в глубине души шевельнулось странное спокойствие – будто всё происходящее было частью давно знакомого ритуала.

– Я ничего такого не думаю, – ответила я ровно, глядя ей прямо в глаза. – Я просто хочу выжить.

Её губы искривились в усмешке, но в глазах мелькнуло что‑то ещё – сомнение? Или зависть?

– Выжить? – она рассмеялась, но смех вышел резким, неприятным. – Ты уже мертва. Ты просто ещё не поняла этого.

Кинжал дрогнул, и я ощутила лёгкое покалывание на коже – лезвие едва коснулось шеи. Её пальцы сжимали рукоять с такой силой, что костяшки побелели. Она была готова ударить – я видела это в её взгляде, в напряжённых мышцах, в дрожи её ресниц.

Но я не отступила. Вместо этого шагнула вперёд, сокращая расстояние между нами. Её глаза расширились от неожиданности – она явно не ожидала, что я не стану отступать.

– Если хочешь меня убить, делай это сейчас, – сказала я тихо, но твёрдо. – Но знай: ты не первая, кто пытался. И не ты будешь последней.

На мгновение в её взгляде промелькнуло замешательство. Рука с кинжалом дрогнула, и я уловила ту долю секунды, когда её решимость дала трещину.

– Ты… ты не боишься? – прошептала она, и в голосе прозвучала нотка растерянности.

– Боюсь, – призналась я. – Но страх не управляет мной.

Она замерла, словно пытаясь понять, шучу ли я или говорю правду. Потом вдруг отступила на шаг, истерически расхохоталась и хлопнула себя по колену:

– Видела бы ты своё лицо! Прямо каменная статуя! – Она вытерла выступившие от смеха слёзы и прищурилась. – Так ты правда… дочь ректора?

Я не замешкалась ни на секунду. Взгляд не отвела, голос не дрогнул:

– Да.

Её смех оборвался так же резко, как начался. Она уставилась на меня, приоткрыв рот, потом медленно кивнула, будто что‑то для себя решив.

– Ладно. Раз так… – Она подняла упавший кинжал, осмотрела лезвие и спрятала оружие за пояс. – Тогда тебе точно нужна форма. И побыстрее. Тут не любят, когда кто‑то выделяется.

Я молча подняла с пола кинжал, который она уронила, и протянула ей рукоятью вперёд. Лира поколебалась, но взяла его – уже без прежней хватки, почти осторожно.

– Как тебя зовут? – спросила я мягко.

– Лира, – ответила она, впервые за всё время посмотрев мне прямо в глаза без вызова или насмешки.

– Хорошо, Лира. Давай забудем это. Но если тебе нужно поговорить – я готова выслушать.

Она хмыкнула, но в этом звуке уже не было прежней враждебности.

– Поговорить? Со «дочерью ректора»? – Она криво улыбнулась, но тут же посерьёзнела. – Ладно. Может, потом.

– Почему ты… – я запнулась, подбирая слова, – …так поступила?

Лира пожала плечами, глядя куда‑то в сторону:

– Потому что все боятся. Потому что если не ты – то тебя. Тут так принято.

Я кивнула, понимая больше, чем она думала. Знакомая логика. Только работает она недолго.

– Значит, будем менять правила, – сказала я просто.

Лира вскинула на меня взгляд, в котором читалось недоверие, но и – что‑то ещё. Будто она впервые увидела во мне не просто «дочь ректора», а человека. Уголок её рта дрогнул, словно она боролась с желанием улыбнуться или, наоборот, нахмуриться.

– Менять правила? – повторила она, и в голосе прозвучала не насмешка, а скорее усталое удивление. – Ты всерьёз думаешь, что это возможно?

Я пожала плечами:

– А что, если не пытаться – точно ничего не изменится.

Лира медленно кивнула, будто взвешивая мои слова. Затем вдруг рассмеялась – на этот раз не истерически, как раньше, а по‑взрослому, почти по‑родительски. В этом смехе не было ни агрессии, ни вызова – только тихая, чуть горькая усмешка над наивностью мира.

– Ты точно дочь ректора, – сказала она, качая головой. – Такая же безрассудная. Но… может, в этом и есть смысл.

Мне хотелось спросить, что она имеет в виду, но Лира уже развернулась и пошла вперёд, махнув рукой:

– Пойдём. Кастелянша не любит, когда к ней опаздывают.

Я последовала за ней, невольно разглядывая её профиль. В этой внезапной смене настроения было что‑то странное – не по‑детски зрелое. Сколько ей на самом деле? – мелькнула мысль. Четырнадцать? Или больше?

Словно почувствовав мой взгляд, Лира обернулась через плечо:– Что?

– Ничего, – я пожала плечами. – Просто… ты не похожа на остальных.

Она хмыкнула, но ничего не ответила. Только ускорила шаг, и её косички запрыгали в такт шагам – почти по‑детски. Но в том, как она держала спину, как уверенно ступала по каменным плитам, читалась скрытая сила. Сила, которой не бывает у подростков.

Мы миновали очередной поворот, и коридор вдруг сузился, стены приблизились, а свет факелов стал приглушённее, словно мы спустились на другой уровень академии. Лира замедлила шаг, будто подбирая слова. Я почувствовала, как внутри нарастает тревожное ожидание – будто она собирается сказать что‑то важное, от чего изменится всё.

– Ты ведь совсем ничего о нас не знаешь, да? – спросила она вдруг, не глядя на меня.

Её голос звучал тише, чем обычно, и в нём проскользнула нотка… тоски? Или, может, одиночества? Я невольно подалась вперёд:– О «нас»? – переспросила я.

Она тихо рассмеялась, на этот раз без тени насмешки:– О драконах, Карина. О тех, кто живёт среди людей, но не является людьми.

Я остановилась как вкопанная. Драконы? Она серьёзно? В голове тут же вспыхнули картинки из детских сказок – огромные чешуйчатые твари, извергающие пламя. Но Лира… маленькая, хрупкая Лира – дракон?

Лира, видимо, прочла мой недоверчивый взгляд и вздохнула:– Знаю. Звучит как сказка. Но это правда. Мы рождаемся в драконьей форме, но с возрастом учимся принимать человеческий облик. Это не магия – это наша природа.

Она огляделась, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и продолжила тише:– Возраст у нас считается иначе. Физически мы взрослеем медленно. Мне, например, уже двадцать. Но внешне… ну, видишь. Две луны назад я вошла в полную силу. Теперь могу свободно менять форму, управлять огнём, чувствовать потоки магии. Но выгляжу всё ещё как подросток. Так у нас принято – пока не достигнешь истинной зрелости, остаёшься в этом облике.

Я пыталась осмыслить услышанное. Драконы. Настоящие драконы ходят рядом, смешиваются с людьми, учатся в академии… В груди зашевелилось странное чувство – не страх, а скорее трепет. Как будто мне приоткрыли дверь в совершенно новый мир, о котором я даже не догадывалась.

– А почему… почему никто об этом не знает? – наконец выговорила я.

– Знают те, кому положено, – коротко ответила Лира. – Академия – одно из немногих мест, где мы можем быть собой. Здесь учат контролировать силу, не выдавать себя. Но не все справляются. Некоторые… срываются. Становятся опасными.

Она замолчала, глядя куда‑то вдаль, и в её глазах мелькнуло что‑то тёмное – воспоминание, которого она не хотела делиться. Я вдруг поняла, что за её бравадой и резкими выходками скрывается глубокая, почти физическая боль. Боль существа, которое вынуждено прятаться, скрывать свою истинную суть.

– Так что, – она снова повернулась ко мне, и на губах её появилась лёгкая улыбка, – теперь ты знаешь чуть больше. И, надеюсь, понимаешь, почему я… отреагировала так резко. Мы привыкли защищаться. Всегда.

Я кивнула, всё ещё пытаясь уложить в голове новую реальность. Драконы. Лира – дракон. И она доверила мне эту тайну. От этого осознания внутри что‑то потеплело – будто между нами протянулась тонкая, но прочная нить.

– Спасибо, что рассказала, – сказала я тихо, вкладывая в эти слова всё, что не могла выразить словами: благодарность, доверие, обещание хранить секрет.

– Не уверена, что это было правильно, – пожала она плечами. – Но ты не похожа на остальных. Ты не испугалась. Даже когда я держала нож у твоего горла.

Я вспомнила тот момент – холодный блеск клинка, ярость в её глазах. И своё странное спокойствие.– Я просто знала, что ты не ударишь, – ответила я, глядя ей прямо в глаза. – Потому что ты не такая.

Лира рассмеялась – на этот раз тепло, почти по‑дружески:– Может, ты и правда особенная, Карина Сильер. Пойдём. Кастелянша ждёт.

Мы двинулись дальше, и тишина между нами уже не казалась напряжённой. Где‑то вдали слышались голоса студентов, звон посуды из столовой, приглушённые шаги. Академия жила своей жизнью – сложной, многослойной, полной тайн, о которых я только начинала догадываться.

А впереди ждала кастелянша. И новая форма. И ещё один шаг в мир, где драконы ходят среди людей, а правила, кажется, действительно можно менять.

Мы шли по узкому коридору, и тишина между нами длилась лишь миг – будто натянутая струна, готовая лопнуть. И она лопнула: Лира вдруг заговорила, и слова полились потоком, переливаясь оттенками чувств – от восторга до тихой горечи.

– Знаешь, первые занятия по боевой магии – это нечто! – её голос звенел, глаза блестели. – Я до сих пор под впечатлением. Представь: зал, где воздух гудит от напряжения, а в каждом углу – следы прошлых тренировок: оплавленные камни, трещины на полу… Мы учимся управлять огнём, чувствовать его, как часть себя. Это… волшебно.

Она замолчала на секунду, взгляд устремился куда‑то вдаль, будто она вновь видела тот зал, ощущала жар пламени. Я почти физически почувствовала её восторг – как будто сама стояла там, среди раскалённого камня и танцующих языков огня.

А потом она вздохнула – глубоко, тяжело:– Но иногда мне так жаль, что я не лекарь. Хотела бы я уметь исцелять, а не только разрушать. Я огненный дракон – моя судьба воевать. А лекари… они могут дарить жизнь.

В её голосе прозвучала такая искренняя тоска, что у меня сжалось сердце. Я вдруг увидела её не как дерзкую, колючую девчонку, а как юную девушку, которая мечтает о чём‑то большем, чем её предначертанная роль.

Я слушала её, и внутри нарастало знакомое ощущение – будто тонкие нити магии пульсировали под кожей, щекотали кончики пальцев, пробивались наружу. Сердце забилось чаще, в висках застучало. Я подняла руку, прижала ладонь к виску, пытаясь унять этот внутренний вихрь.

– Лира, пожалуйста… – мой голос прозвучал тише, чем я ожидала, словно пробивался сквозь вату. – Мне нужно немного тишины.

Она тут же замолкла, удивлённо взглянув на меня. В её глазах мелькнуло беспокойство, но она не стала расспрашивать – просто молча ждала. И в этом молчании было столько тепла, столько неподдельного участия, что на мгновение мне захотелось рассказать ей обо всём: о своих страхах, сомнениях, о том, как тяжело быть чужой в этом новом мире.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Спокойствие. Равновесие. Дыхание. Так учила мисс Эвери. Когда магия бурлит внутри, нужно остановиться, прислушаться к ритму своего сердца, позволить внутреннему пламени успокоиться. Я медленно выдохнула, представляя, как волны тепла растекаются по телу, окутывают каждую клеточку, а затем отступают, оставляя после себя покой и ясность.

В тишине я слышала только своё дыхание и отдалённый гул академии – где‑то там, за стенами, шла своя жизнь: звенели мечи, раздавались голоса, шуршали страницы книг. А здесь, в этом узком коридоре, было тихо – только биение моего сердца и едва уловимый запах озона, оставшийся после всплеска магии.

Когда я открыла глаза, Лира всё ещё стояла рядом, внимательно наблюдая за мной. В её взгляде не было ни раздражения, ни нетерпения – только искренняя забота.

– Всё в порядке? – спросила она осторожно, чуть склонив голову.

– Да, – кивнула я, чувствуя, как напряжение покидает тело. – Спасибо.

Мы продолжили путь, и вскоре перед нами возникла дверь с тусклой табличкой «Кастелянша». Буквы были выведены старинным шрифтом, словно из древних летописей, а сама дверь казалась частью стены – настолько органично она вписывалась в каменный массив.

Я толкнула дверь – и замерла на пороге, словно наткнувшись на невидимую преграду. За массивным столом сидела… не человек. Призрак.

Её тело напоминало ходячий скелет, окутанный мерцающей голубой оболочкой. Кожа казалась полупрозрачной – сквозь неё проступали очертания костей. Но вместо отвращения я почувствовала странное восхищение: в её облике была потусторонняя, почти неземная красота. Глаза – два холодных огонька – уставились на меня с явным неудовольствием, будто я нарушила её вековое одиночество. В этом взгляде читалась такая глубокая усталость, что на мгновение мне стало её жаль.

– Ну? – её голос звучал как скрежет металла по камню, низкий и хриплый. – Чего надо?

Я сглотнула, чувствуя, как в горле образуется ком. Ладони невольно вспотели, а сердце заколотилось где‑то в висках. Но я заставила себя говорить ровно, не позволяя голосу дрогнуть:

– Мне нужна форма. По распоряжению мисс Эвери.

Призрак вздохнула – так тяжело, будто я попросила её о чём‑то невыносимо утомительном. О задаче, которую она выполняла тысячи раз и которая давно стала для неё обузой. Она протянула костлявую руку, и в воздухе материализовалась карта – тонкая, переливающаяся, словно покрытая инеем. Карта парила над ладонью, излучая слабое сияние, будто крошечная звезда.

– Возьми. Но верни к вечеру. И не вздумай потерять, – её слова прозвучали как предупреждение, а в глазах вспыхнул недобрый огонёк.

Затем она выдвинула ящик стола – он открылся с тихим, скрипучим стоном, будто нехотя. Из него выскочили два комплекта одежды, словно живые, и плавно опустились на стол.

Первый – лёгкое обмундирование для тренировок: плотные штаны из материала, напоминающего шёлк, но с металлическим отливом; куртка с защитными вставками на плечах и локтях; лёгкие ботинки с гибкой подошвой. Всё дышащее, но прочное – будто создано для быстрых движений, а не для тяжёлой битвы.

Второй комплект поражал красотой: ярко‑красная жилетка с изящной вышивкой по краям, классические брюки того же цвета, а сверху – корсет с резными узорами, будто вырезанными из дерева. Ткань казалась живой – она переливалась при малейшем движении, играя оттенками красного, от глубокого бордового до пламенеющего алого.

Я невольно засмотрелась, забыв обо всём на свете. Ткань словно манила прикоснуться, обещая тепло и силу.

– Это… для официальных мероприятий, – буркнула кастелянша, заметив мой зачарованный взгляд. – Не пялься. Бери и уходи.

Её голос прозвучал резко, но в нём не было злости – скорее усталость, будто она уже тысячу раз повторяла эти слова. В этот момент она показалась мне не грозным призраком, а просто очень уставшей женщиной, которой надоело объяснять одно и то же.

Я схватила карту и одежду, поспешно отступила назад, чувствуя, как сердце всё ещё колотится в груди. Пальцы слегка дрожали – то ли от волнения, то ли от остаточного гула магии в теле.

Лира ждала снаружи, нетерпеливо постукивая ногой о каменный пол. Её глаза загорелись любопытством, когда я вышла.

– Ну что? – она шагнула ко мне. – Покажи пропуск.

Я протянула ей карту. Лира внимательно изучила цифры, затем вскинула брови, а на лице расцвела улыбка – первая искренняя за весь день.

– Девяносто шесть? Это же напротив моей комнаты!

Она повела меня по коридору – шаги её были лёгкими, почти танцующими, а косички подпрыгивали в такт движению. В этот момент она казалась совсем юной, почти счастливой. Я невольно улыбнулась, глядя на неё.

Вскоре мы остановились у двери с номером 96. Лира замерла, явно ожидая чего‑то, но не объясняла.

– И что теперь? – я огляделась, проводя взглядом по гладкой поверхности двери, выискивая хоть что‑то похожее на замок или панель. – Куда приложить карту?

Её глаза расширились, а рот приоткрылся в немом изумлении.

– Ты… ты правда не знаешь? – в её голосе прозвучало нечто среднее между шоком и недоверием.

– А должна? – я пожала плечами, чувствуя лёгкое раздражение от её тона. Внутри шевельнулось неприятное ощущение – будто я снова оказалась чужой в этом мире, где все знают правила, а я вечно отстаю.

Лира вздохнула, будто объясняла что‑то совершенно очевидное ребёнку, но тут же смягчилась – в глазах мелькнула тень сочувствия.

– Всё здесь завязано на силе духа и силе крови. Конечно, не всегда нужно использовать кровь – это удел кровавых магов. Но многие вещи требуют считывания магического фона, ауры. Чтобы открыть дверь, нужно поднять карту в воздух силой духа – пусть она почувствует твой магический след. Потом проколоть палец и нарисовать любой символ в воздухе. Капли крови, кружась, притянутся к карте, запечатывая ключ. После этого дверь запомнит твою ауру – и будет открываться от простого знака в воздухе.

Я посмотрела на карту в своей руке. Она казалась невесомой, но я чувствовала, как внутри неё пульсирует энергия – тихая, но настойчивая, словно биение чужого сердца. Поверхность переливалась, отражая свет факелов, и на мгновение мне показалось, что в глубине карты я вижу завихрения магии – как туманные облака, кружащиеся в неведомом танце.

– Я не смогу поднять её сама, – призналась я, сжимая карту чуть сильнее. Пальцы слегка дрожали – не от страха, а от странного предвкушения, от ощущения, что стою на пороге чего‑то важного.

Лира мягко улыбнулась, будто ожидала этого. В её глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти сестринское.

– Тогда я помогу.

Она взяла карту, закрыла глаза, сосредоточилась. На секунду её пальцы окутались пламенем – не обжигающим, а мягким, словно свет луны. Карта плавно оторвалась от ладони, зависла в воздухе, засияв мягким светом. Вокруг неё образовалось едва заметное сияние, похожее на ауру.

– Теперь твой палец, – сказала Лира, открывая глаза. В их глубине всё ещё танцевали отблески пламени, придавая её взгляду загадочность и глубину.

Я взяла нож, который Лира только что подала мне. Лезвие мерцало, будто покрытое мрамором, а рукоять приятно холодила ладонь. Поднесла остриё к подушечке указательного пальца и на мгновение замерла, собираясь с духом, а затем резко провела лезвием. Боль была короткой, почти неощутимой – будто укус насекомого. На коже выступила капля крови, алая, как рубин, и удивительно яркая в приглушённом свете коридора.

Я подняла руку и медленно начертила в воздухе перечёркнутый треугольник. В тот же миг произошло нечто невероятное: капля крови оторвалась от моего пальца и зависла в воздухе, сияя, словно крошечная звезда. Но это было только начало.

Из раны выступили ещё несколько капель – они парили вокруг первой, образуя замысловатый узор. Они двигались с грацией танцоров, кружась в невидимом вихре, переплетаясь, отдаляясь и вновь сближаясь. Каждая капля светилась своим цветом – от глубокого алого до почти фиолетового, создавая радужное сияние.

Постепенно капли начали выстраиваться в сложный спиральный узор, который расширялся, охватывая всё пространство перед картой. Свет становился ярче, превращаясь в поток, пульсирующий в такт ударам моего сердца. Я чувствовала, как магия течёт сквозь меня – не как бурю, а как спокойную реку, наполняя каждую клеточку тела теплом и силой.

Спираль начала вращаться быстрее, капли сливались, образуя мерцающую ленту, которая обвивала карту. Свет становился почти ослепительным, но не резал глаза – напротив, он окутывал мягким, тёплым сиянием, словно рассветное солнце.

Карта отозвалась: её поверхность засияла, переливаясь всеми оттенками красного и золотого. Руны, едва заметные до этого, вспыхнули, оживая одна за другой. Они складывались в узор, напоминающий ветви древнего дерева, распускающиеся в воздухе.

Капли крови, кружась всё быстрее, начали втягиваться в карту. Каждая из них оставляла за собой светящийся след, который тут же растворялся в поверхности карты, оставляя после себя едва заметные мерцающие линии. Это было похоже на вышивку, создаваемую невидимой рукой – каждая нить света ложилась точно на своё место, формируя сложный магический узор.

Когда последняя капля исчезла в карте, свечение стало ещё ярче, а затем медленно угасло. Карта опустилась в мою ладонь, тёплая на ощупь, словно только что из печи. Её поверхность теперь была покрыта тонкими, едва заметными линиями – они переплетались, образуя узор, который казался живым, пульсирующим.

В тот же момент дверь перед нами тихо щёлкнула. Руны на её поверхности засветились мягким светом, а затем плавно погасли. Дверь приоткрылась, приглашая войти.

Я оглянулась на Лиру. Её лицо вдруг стало таким… человеческим. Ни намёка на привычную насмешку или высокомерие – только искреннее восхищение в широко распахнутых глазах. Уголки губ дрогнули, и эта улыбка, тёплая и настоящая, будто осветила всё вокруг.

– Ты сделала это. Даже лучше, чем я ожидала, – произнесла она тихо, и в её голосе звучало что‑то большее, чем просто похвала. Что‑то похожее на гордость.

Я невольно посмотрела на свою руку. Ранка уже затянулась, оставив лишь нежный розовый след – словно память о только что совершённом ритуале. А карта в ладони… Она пульсировала, будто живое сердце, отзываясь на ритм моего дыхания. В воздухе ещё дрожало эхо магии – тихий, хрустальный звон, будто где‑то далеко перезванивались невидимые колокольчики.

Переступив порог, я замерла, впитывая атмосферу комнаты. Небольшая, но такая… уютная. Мягкий свет из высокого окна ласково ложился на кровать с бархатным покрывалом, на письменный стол, на книжные полки, ломившиеся от толстых фолиантов. В углу скромно пристроился шкаф с зеркальной дверцей, а рядом – комод с резными узорами, будто сошедший со страниц старинной сказки.

– Ну вот, – голос Лиры прозвучал мягче, чем обычно. Она шагнула следом, и в этом движении не было ни капли показной небрежности. – Добро пожаловать домой, Карина.

Слова благодарности сами сорвались с губ, но прозвучали тише, чем я рассчитывала. Усталость подкрадывалась незаметно, обволакивая, как тёплый, но тяжёлый плед. Лира обернулась на пороге. В её взгляде мелькнуло что‑то тёплое, почти сестринское. Губы дрогнули в полуулыбке – не насмешливой, как прежде, а искренней, с лёгким оттенком заботы.

– Зайдёшь за мной, когда нужно будет идти на обед? – я невольно сжала пальцами край дверной рамы. Ладони слегка вспотели от смутного беспокойства. – Боюсь, сама я не найду дорогу. Здесь всё такое… огромное.

Лира кивнула. В этом простом движении не осталось ни капли высокомерия, которое я замечала в ней ещё пару минут назад. Напротив – в её взгляде читалась твёрдая решимость, почти обещание: «Я тебя не брошу».

– Конечно. Да и не стоит тебе одной ходить пока. Мало ли… – она запнулась, словно подбирая слова, а потом просто махнула рукой и вышла.

За ней потянулся едва уловимый аромат трав и дыма – такой родной и успокаивающий. Дверь тихо щёлкнула, и я осталась одна.

Комната встретила меня тихим, обволакивающим теплом. Я медленно сделала шаг вперёд, оглядываясь по сторонам. Всё здесь казалось странно знакомым – будто кто‑то взял мою старую комнату из прежнего мира и перенёс её сюда, слегка изменив детали.

Деревянные тумбы по обе стороны кровати потемнели от времени, но сохранили благородную фактуру. Я провела пальцем по резному узору на одной из них – под подушечкой остался лёгкий след пыли. Комод в углу выглядел так, будто его собрали несколько веков назад: массивные ножки, тяжёлые ручки, покрытые патиной. Шкаф с зеркальной дверцей отражал танцующий свет кристаллов, и на мгновение мне показалось, что в глубине зеркала мелькнул чей‑то силуэт. Я вздрогнула и моргнула – ничего. Только моё бледное отражение.

Кристаллы на потолке не были похожи на обычные светильники. Они висели в воздухе, словно парящие звёзды, связанные невидимыми нитями. Их свет переливался оттенками янтаря и аквамарина, создавая причудливую игру теней на стенах. Я засмотрелась на то, как блики скользят по поверхности комода, превращая его в сказочный ларец.

В углу стояла одноместная кровать – настоящая находка для измученного путника. Покрывало из мягкого бархата манило прикосновением, а подушки казались настолько воздушными, что, казалось, утонешь в них с первого касания. Я подошла ближе, провела рукой по ткани – она была тёплой, будто хранила в себе тепло чьего‑то долгого сна.

Усталость накатила внезапно, как волна, накрывающая с головой. Несмотря на то что последние дни я почти всё время лежала в лазарете, тело будто отяжелело от груза новых впечатлений, тайн и магии, что теперь текла в моих венах. Каждый вдох отдавался в груди глухим эхом, а веки становились всё тяжелее.

Я опустилась на край кровати, едва успев снять обувь. Мягкость покрывала окутала меня, словно объятие старого друга. Голова коснулась подушки, и мир начал медленно расплываться. Я пыталась сосредоточиться на деталях комнаты – на игре света в кристаллах, на тени от шкафа, на едва уловимом запахе воска и древесины – но всё сливалось в единую, убаюкивающую симфонию.

Сон пришёл незаметно, как тихий гость, который стучится в дверь и, не дожидаясь приглашения, входит внутрь.

Во сне я оказалась в длинном коридоре. Стены из тёмного камня с прожилками серебра словно впитывали свет, делая пространство ещё более таинственным. Воздух был густым, будто пропитанным тайной. Я шла вперёд, не зная, куда направляюсь, но чувствовала – должна дойти до конца.

И тогда я увидела его.

Мужчина в тёмной мантии с капюшоном стоял в конце коридора. Его волосы были необычными – чёрные, но с белыми прядями, которые выбивались из‑под капюшона, словно звёзды на ночном небе. Лицо скрывала непроницаемая маска, сделанная из материала, похожего на полированный обсидиан. Она отражала свет, но не позволяла разглядеть черты.

Он медленно приближался, и с каждым шагом его образ становился чётче. Я пыталась разглядеть глаза за маской, но видела лишь тёмные провалы, в которых плясали отблески света. Губы его шевелились, будто он пытался что‑то сказать. Я напрягала слух, но не могла разобрать ни слова – только шёпот, похожий на ветер, пробирающийся сквозь листву.

«Кто ты?» – хотела спросить я, но голос не слушался.

Он сделал ещё шаг, и я почувствовала, как воздух вокруг нас сгущается, становясь почти осязаемым. Его рука поднялась, будто он хотел дотронуться до меня, но замерла в нескольких сантиметрах от лица. Я ощутила тепло, исходящее от его ладони, и странное чувство узнавания – будто мы встречались раньше, но память об этом была надёжно спрятана где‑то глубоко.

Губы его продолжали беззвучно шептать. Я пыталась уловить слова, но они растворялись в воздухе, как дым. В груди нарастало странное чувство – не страх, а скорее тревога, смешанная с любопытством. Кто он? Почему я вижу его во сне?

Он приблизился ещё на шаг, и в этот момент я почувствовала, как что‑то внутри меня откликается на его присутствие. Словно струна, натянутая между нами, вдруг задрожала, издавая тихий, почти неслышный звук.

Но прежде чем я успела понять, что это значит, сон оборвался.

Открыла глаза, чувствуя, как сердце колотится в груди. В комнате было тихо, только кристаллы на потолке всё так же мягко покачивались, отбрасывая на стены призрачные блики.

Дыхание постепенно выравнивалось, но в голове всё ещё звучал тот тихий звук натянутой струны. Я села на кровати, провела рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна. Но ощущение присутствия того мужчины не исчезало – оно словно осталось в воздухе, в тенях, в мерцании кристаллов.

За окном все ещё стоял солнечный день. Я посмотрела на дверь, словно ожидая, что Лира вот‑вот вернётся за мной. Но тишина оставалась нетронутой, и только шёпот моего сна всё ещё звенел в ушах, будто эхо далёкой мелодии.