Альтер М.
Призрачная больница

Глава первая: Тень на пороге

Анна Светлова ненавидела тишину. В детстве она была полна уютных, теплых звуков: басовитый храп отца в соседней комнате, успокаивающее бормотание телевизора, тиканье старых часов в прихожей. Потом, в институте, тишина означала ночную зубрежку перед экзаменом, тревожное затишье перед вызовом к доске. А потом пришла другая тишина. Гробовая. Та, что осталась после маминого последнего выдоха в палате онкологического диспансера. Та тишина была тяжелой, густой, как физическая субстанция, давящая на грудную клетку и впитывающая в себя все звуки мира, оставляя после себя лишь звенящую, оглушающую пустоту.

Именно от этой тишины она и бежала.

Вот почему, стоя перед массивными дубовыми дверями с потускневшей медной табличкой «Городская клиническая больница номер 7», Анна чувствовала не столько страх, сколько странное, почти болезненное облегчение. Здесь не было тишины. Здесь был шум. Шум ветра, гуляющего по пустым коридорам, шум дождя, барабанившего по разбитой кровле, шум самого здания – старого, каменного, дышащего вековой пылью и влагой. Это был шум забвения, и он был ей милее тишины памяти.

Больница стояла на отшибе, в самом конце Зареченской улицы, там, где асфальт переходил в разбитую булыжную мостовую, а потом и вовсе в глинистую грунтовку. Дорогу к ней давно поглотили заросли бурьяна и крапивы, выше человеческого роста. Само здание, трехэтажное, из темного, почти черного кирпича, походило на гигантского спящего зверя. Острые шпили крыши, увенчанные ржавыми флюгерами, вонзались в низкое свинцовое небо. Окна, по большей части заколоченные досками, смотрели на мир слепыми, мертвыми глазами. Лишь в нескольких стеклах зияли черные дыры, словно выбитые зубы.

«Приют для умалишенных», – с горькой усмешкой подумала Анна, вспоминая рассказы городских жителей. В булочной, где она зашла купить бутерброд, продавщица, узнав, куда та направляется, округлила глаза.

«Детка, да ты рехнулась! – всплеснула она пухлыми руками. – Там же нечисто! С тех пор, как его в девяностых закрыли, никто там долго не задерживается. Сторожа меняются как перчатки. Говорят, по ночам там стоны слышны, а в окнах огни мелькают. Призраки, одним словом».

Анна не верила в призраков. Она верила в бактерии под микроскопом, в химические формулы лекарств, в четкие, выверенные линии кардиограммы. Призраки были для слабаков, для тех, кто не мог принять жестокость и бессмысленность реального мира. Ее мир перестал быть осмысленным год назад, и никакие призраки не могли сравниться с холодной, неумолимой реальностью смерти.

Она толкнула тяжелую дверь, которая с противным скрипом поддалась, и шагнула внутрь.

Воздух ударил в нос – сложный, многослойный коктейль из запахов. Пахло пылью, сыростью, гниющим деревом и чем-то еще, едва уловимым, но знакомым – сладковатым, лекарственным ароматом старого перевязочного материала и антисептика. Этот запах, как призрак былой жизни, витал в пространстве, смешиваясь с запахом распада.

Перед ней открывался главный холл. Огромное помещение с высоким, закопченным потолком, с которого свисали гирлянды паутины, колышущиеся от сквозняка. Паркетный пол когда-то был богатым, но теперь скрипел и прогибался под ногами, а в некоторых местах доски и вовсе выломаны, обнажая черную дыру подполья. Прямо напротив входа возвышался массивный дубовый стол администратора, покрытый толстым слоем пыли и птичьего помета. За ним на стене висело расписание приемов, но чернила на пожелтевшей бумаге давно выцвели, превратив слова в нечитаемые призрачные символы.

Слева угадывался проход в бывшую регистратуру, справа – темный коридор, теряющийся во мраке. На стенах кое-где еще висели таблички с указанием направлений: «Терапевтическое отделение», «Рентгенология», «Хирургический корпус». Но самой жуткой деталью была огромная, в полстены, фреска над лестницей, ведущей на второй этаж. На ней был изображен идиллический пейзаж: цветущий сад, солнечный свет, счастливые, здоровые люди в белых халатах. Но время и сырость сделали свое дело: краски потускнели, лица людей стерлись, оставив лишь бледные, безликие пятна, а в самом углу темное пятно плесени расползалось, словно раковая опухоль, поглощающая этот наивный, давно умерший мир.

Анна сбросила с плеч тяжелый рюкзак и поставила его на пол. Она достала из кармана куртки смятый листок – распечатку письма с предложением о работе.

«Уважаемая Анна Викторовна Светлова! По результатам рассмотрения Вашего резюме мы рады предложить Вам должность медсестры дежурного поста в Городской клинической больнице №7. График работы: сутки через трое. Жилье предоставляется на территории больницы. По всем вопросам обращаться к администратору господину Любомиру Станиславовичу».

Ни телефона, ни электронной почты. Только адрес и время встречи. Странно. Подозрительно странно. Но Анна была готова на все. Ей нужна была работа, любая работа, подальше от города, от собственной квартиры, где с каждым углом была связана память о матери. А здесь еще и жилье предоставлялось. Идеальное убежище.

– Есть тут кто? – громко позвала она.

Ее голос, громкий и звонкий, разнесся под сводами холла, ударился о стены и вернулся к ней многократным, искаженным эхом. Казалось, что в ответ ей отозвалось само здание.

Из темноты правого коридора послышался шорох, а затем медленные, шаркающие шаги. Анна невольно напряглась, сжимая в кармане куртки перцовый баллончик – подарок подруги «на всякий пожарный».

Из мрака появилась фигура. Это был низкорослый, сутулый старик в темном, потертом костюме-тройке, из-под которого виднелась безупречно белая, но сильно заношенная рубашка. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, а глаза, маленькие и очень живые, блестели в полумраке, как у ночного зверька. В руках он держал старомодный керосиновый фонарь, хотя на дворе стоял день.

– Анна Викторовна? – произнес он голосом, который был удивительно гладким и моложавым для его внешности. – Любомир Станиславович. Ждал вас.

Он не протянул руку для рукопожатия, лишь оценивающе оглядел ее с ног до головы. Его взгляд был тяжелым, проницательным.

– Здравствуйте, – кивнула Анна, чувствуя себя неловко под этим взглядом. – Да, это я.

– Прекрасно, – сказал Любомир Станиславович. – Вы приступите к обязанностям с сегодняшнего вечера. Пойдемте, я покажу вам ваш пост и жилое помещение.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел обратно в коридор, и Анне ничего не оставалось, как подхватить рюкзак и последовать за ним.

Коридор был длинным и прямым. По обеим сторонам тянулись закрытые двери с табличками: «Кабинет физиотерапии», «Процедурный кабинет», «Ординаторская». Сквозь зазоры в дверных косяках тянуло холодом. Фонарь Любомира Станиславовича отбрасывал на стены прыгающие, уродливые тени, которые, казалось, жили своей собственной, отдельной жизнью.

– Обязанности ваши просты, – безразличным, монотонным голосом говорил администратор. – Обход территории раз в два часа. С семи вечера до семи утра. Отметка в журнале. В случае чрезвычайных ситуаций – вот номер городского телефона сторожа, он живет в домике на окраине территории. Но связь здесь плохая, мобильные почти не ловят.

– А что относится к «чрезвычайным ситуациям»? – спросила Анна, стараясь идти как можно тише, но ее шаги все равно гулко отдавались в коридоре.

Любомир Станиславович на секунду замедлил шаг.

– Пожары. Попытки проникновения бомжей или мародеров. Хотя последние сюда не суются, – он как-то многозначительно хмыкнул. – Остальное – не ваша забота.

– А что… что здесь случилось? Почему больницу закрыли? – не удержалась Анна.

Он остановился и медленно повернулся к ней. В свете фонаря его лицо казалось вырезанным из старого, пожелтевшего пергамента.

– Произошел несчастный случай. Много лет назад. Пожар в хирургическом крыле. Потом – реорганизация. Старое здание решили не восстанавливать. История, одним словом. Ее лучше не ворошить.

В его тоне прозвучала такая недвусмысленная угроза, что Анна тут же пожалела о своем вопросе. Она кивнула, давая понять, что тема закрыта.

Они дошли до конца коридора, где располагалась небольшая комната с широким оконным проемом, выходящим опять-таки в главный холл. Когда-то здесь, видимо, сидела дежурная медсестра. Стол, стул, настенная лампа с зеленым абажуром, шкафчик для медикаментов – все было покрыто пылью, но выглядело на удивление целым.

– Ваш пост, – указал Любомир Станиславович. – Журнал обходов в верхнем ящике. Фонарь, рация – здесь же. Электричество в здании есть, но проводка старая, возможны перебои. Поэтому, – он поставил свой керосиновый фонарь на стол, – держите это при себе.

Потом он провел ее обратно через холл к узкой, почти незаметной двери рядом с лестницей. За дверью находилась крошечная квартирка-студия: совмещенный санузел с ржавой сантехникой, небольшая кухня с древней газовой плитой и комната с раскладывающимся диваном, креслом и платяным шкафом. На столе стояла лампа. Окно выходило на задний двор больницы, заросший бурьяном.

– Удобства спартанские, но для одного человека достаточно, – констатировал Любомир Станиславович. – Ключ от вашей квартиры и от главного входа. Больше ключей ни у кого нет. Вы здесь одна.

Эти слова прозвучали зловеще, но администратор, казалось, не придал им никакого особого значения.

– Я приду завтра утром, в семь, для передачи дежурства. Не опаздывайте.

Кивнув на прощание, он вышел, и вскоре его шаги затихли в глубине коридора. Анна осталась одна. Слышен был лишь завывающий ветер за окном и настойчивый стук капель дождя по подоконнику.

«Ну вот, – подумала она, оглядывая свое новое жилище. – Новое начало».

Первые несколько часов прошли относительно спокойно. Анна разобрала вещи, протерла пыль в своей комнатке, проверила, работает ли вода и газ. Все функционировало, хоть и с натугой. Она сварила себе кофе на газовой плите, и его горький, знакомый аромат на время перебил запах тлена, витавший в воздухе.

К семи вечера дождь усилился, а ветер перешел в настоящий шторм. Свет в лампе несколько раз моргнул, предупреждая о ненадежности проводки. Анна вздохнула, зажгла керосиновый фонарь и пошла на свой первый обход.

С фонарем в руке мир больницы преобразился. Тени ожили, двигались, дышали. Каждый скрип половицы под ее ногами отзывался эхом в соседних помещениях. Она двигалась по заранее намеченному в журнале маршруту: главный холл, восточное крыло первого этажа, западное крыло, затем второй и третий этажи.

Восточное крыло, судя по табличкам, было терапевтическим. Она заглядывала в палаты. Они были пусты. В некоторых остались койки с согнутыми спинками и сломанными ножками, в других – лишь голые пружины от матрасов. На стенах кое-где висели выцветшие плакаты с анатомическими рисунками или правилами гигиены. В одной из палат она нашла на полу детский пластиковый градусник. Он валялся в углу, и его белый корпус был растрескавшимся от времени. Она наклонилась, чтобы поднять его, но потом передумалась. Что-то удерживало ее от этого.

В ординаторской врачей стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Бумаги были влажными, покрытыми плесенью, текст на них невозможно было разобрать. На стене висел телефон с дисковым номеронабирателем. Анна из любопытства сняла трубку. Мертвая тишина. Ни гуда, ни шипа. Лишь тихий шелест, который мог быть и помехами в линии, и звуком ветра в трубах.

Западное крыло было отдано под диагностику. Здесь было еще страшнее. В кабинете рентгенологии стоял монструозный аппарат, похожий на орудие пыток из средневековья. Свинцовые фартуки висели на крючках, как шкуры снятых животных. В кабинете УЗИ пылился древний монитор с выпуклым экраном. Анне показалось, что на нем на секунду мелькнула тень, но она списала это на игру света от фонаря.

Она поднялась на второй этаж. Здесь располагались палаты для тяжелобольных и, судя по табличке, родильное отделение. Длинный коридор уходил вправо, в кромешную тьму. Воздух здесь был другим – более спертым, густым, с явным привкусом лекарств и… чего-то кислого, напоминающего рвоту. Анна почувствовала легкое головокружение. Она остановилась, прислонившись к стене, и сделала несколько глубоких вдохов.

И в этот момент она услышала это.

Тихое.

Плач.

Он доносился из конца коридора. Это был детский плач – жалобный, безутешный, полный такой тоски и отчаяния, что у Анны сердце ушло в пятки. Он звучал так близко и так явственно, что сомневаться в его реальности не приходилось.

– Кто здесь? – крикнула она, и голос ее дрогнул.

Плач мгновенно прекратился. Воцарилась тишина, еще более зловещая, чем до этого.

«Бомжи, – тут же попыталась убедить себя Анна. – Или птица за окном. Или ветер в вентиляции».

Но это был не ветер. Это был плач. Она это знала.

Собрав всю свою волю, она пошла на звук. Фонарь выхватывал из мрака номера палат: 214, 216, 218… Дверь в палату 220 была приоткрыта. Именно оттуда, ей показалось, и доносился звук.

Она толкнула дверь.

Палата была пуста. Как и все остальные. Две койки, тумбочка между ними. На одной из коек лежал свернутый калачиком серый больничный халат, и на секунду, в полумраке, он показался ей спящим ребенком. На тумбочке стояла пустая стеклянная бутылочка из-под лекарств.

Анна вздохнула с облегчением. Нервы. Просто нервы. Она слишком впечатлилась рассказами и мрачной атмосферой этого места.

Она уже хотела выйти, как взгляд ее упал на пол возле дальней койки. Там, в пыли, лежала маленькая, истлевшая плюшевая собачка. Одна ее стеклянная глазка была вырвана, а из боков торчала желтая вата.

Анна резко развернулась и быстрым шагом пошла обратно к лестнице. Она больше не хотела задерживаться на втором этаже.

Третий этаж был самым заброшенным. Здесь, судя по всему, был административный блок и, как гласила табличка, «Архив и кабинет главного врача». Двери в кабинет главврача были массивными, дубовыми, запертыми на большой висячий замок, ржавчина с которого осыпалась от прикосновения. Анна потянула за ручку – не поддавалось.

Рядом находилась дверь в архив. Она тоже была заперта, но замок висел криво, и дверь чуть отходила от косяка. Любопытство начало пересиливать страх. Архив. Там должны были быть истории болезней, документы. Может, там она найдет ответ на вопрос, что же все-таки здесь произошло.

Она уперлась плечом в дверь и с силой надавила. Дерево скрипнуло, замок с противным металлическим звуком поддался, и дверь распахнулась.

Архив представлял собой длинную, узкую комнату, заставленную стеллажами до самого потолка. На них лежали папки, связки бумаг, толстые фолианты. Воздух был густым от пыли, пахло старыми чернилами и смертью – смертью информации, смертью судеб, похороненных в этих бумагах.

Анна подошла к ближайшему стеллажу. На корешках папок стояли даты: 1978, 1982, 1985… Она взяла одну из папок наугад. «История болезни № 734. Петров Иван Сергеевич». Внутри были стандартные бланки, записи врачей, графики температуры. Диагноз: «Острый аппендицит». Исход: «Выздоровление».

Ничего необычного.

Она взяла другую папку, потом третью. Все то же самое: стандартные болезни, стандартные исходы. Никаких намеков на пожар или что-то чрезвычайное.

Она уже хотела уходить, как заметила в самом углу архива, за грудой сваленных в кучу старых журналов, небольшой металлический шкафчик. Он был новее, чем все вокруг, и закрыт на небольшой, но современный кодовый замок.

«Странно», – подумала Анна.

Она попыталась сдвинуть шкафчик, но он был тяжелым и не поддавался. Замок был надежным. Она уже отчаялась его открыть, как вдруг ее взгляд упал на полку над шкафчиком. Там, среди прочего хлама, лежал блокнот в темно-синей коже. Она достала его.

Блокнот был чистым, за исключением первой страницы. На ней ровным, каллиграфическим почерком была выведена одна-единственная фраза:

«Они не ушли. Они ждут».

Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это была чья-то шутка? Чья? Сторожа? Но Любомир Станиславович говорил, что кроме нее и сторожа на окраине, здесь никого не было.

Она судорожно сунула блокнот в карман халата, который надела поверх своей одежды, и, почти бегом, покинула архив.

Вернувшись на свой пост, она дрожащими руками налила себе воды. Сердце колотилось где-то в горле. «Они не ушли. Они ждут». Кто они? Призраки? Пациенты? Персонал?

«Чушь, – сурово сказала она себе вслух. – Это провокация. Кто-то хочет меня напугать».

Она решила больше не обращать внимания на такие «знаки» и сосредоточиться на работе. До следующего обхода оставалось полтора часа. Она устроилась за столом, достала книгу и попыталась читать. Но слова не складывались в предложения, ее сознание постоянно возвращалось к детскому плачу и надписи в блокноте.

Внезапно свет на столе погас. И не только на столе – во всем здании. Темнота навалилась мгновенно, густая, абсолютная, живая. За окном тоже не было ни огонька, лишь сплошная черная стена ночи и завывания шторма.

Анна замерла. Она сидела в полной темноте, и лишь слабый свет ее керосинового фонаря, стоявшего на краю стола, отбрасывал дрожащий круг на потолок.

И тогда она услышала шаги.

Медленные, тяжелые, мерные. Они доносились со второго этажа. Не шаркающие, как у старика Любомира, а именно тяжелые, как будто кто-то очень большой и уставший шел по коридору. Шаги приближались к лестнице.

Тук. Тук. Тук.

Анна вжалась в кресло, не в силах пошевелиться. Она прислушалась. Шаги спустились с лестницы и теперь раздавались в главном холле. Они были очень близко.

Тук. Тук. Тук.

Они шли прямо к ее посту.

Она видела, как тень от чего-то огромного и бесформенного упала на стену в конце коридора. Тень приближалась.

Анна схватила фонарь и направила его свет в проем, ведущий в холл.

Шаги остановились прямо за углом, в паре метров от нее. Тень на стене тоже замерла.

Дыхание Анны застряло в груди. Она сидела, не двигаясь, вцепившись в подлокотники кресла, готовая в любой момент вскочить и бежать, но куда?

Тишина длилась бесконечно. Даже ветер за окном на мгновение стих.

И вдруг… скрип.

Он донесся прямо от стола администратора в холле. Скрип старого колесика. Анна знала этот звук – это скрипело одно из колесиков старого стула за стойкой. Кто-то… или что-то… село на него.

Потом послышался другой звук. Тихий, металлический, узнаваемый. Щелк-щелк-щелк.

Кто-то неторопливо набирал номер на том самом старом телефоне с дисковым номеронабирателем, который висел на стене в холле. Том телефоне, с которого она снимала трубку и в котором не было ни звука.

Щелк… щелк… щелк…

Анна медленно, стараясь не производить ни малейшего шума, поднялась с кресла и сделала шаг к проему. Она боялась дышать. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на весь холл.

Она заглянула за угол.

За столом администратора никого не было.

Стул стоял на своем месте. Телефонная трубка висела на рычаге.

Но запах… Запах изменился. К привычным ароматам пыли и сырости добавился новый, резкий и тошнотворный – запах горелой плоти и лекарств.

Анна отшатнулась назад, к своему столу. Она села, обхватив голову руками. Что это было? Галлюцинация? Игра воображения? Но шаги… Скрип стула… Звук набираемого номера… И этот запах! Все это было так реально.

Она просидела так, не двигаясь, почти час, пока свет не моргнул и не зажегся снова. Электричество вернулось. Но чувство ужаса не проходило.

Она достала из кармана тот самый блокнот и снова посмотрела на надпись.

«Они не ушли. Они ждут».

Теперь эти слова обрели новый, жуткий смысл.

Внезапно ее взгляд упал на журнал обходов, лежавший на столе. Она открыла его. Последняя запись была сделана две недели назад предыдущим сторожем, неким В. Г. Орловым. Его почерк был неровным, торопливым. Последняя запись гласила: «Все спокойно. Слышал странные звуки на третьем этаже. Проверил – никого. Вероятно, крысы».

Анна перелистнула страницу назад. Запись за неделю до этого: «*Обход в 03:00. В палате 220 снова холодно. Сильнее, чем обычно. Замок на архиве сорван. Кто-то был внутри*».

Она листала дальше. Записи разных сторожей, за разные месяцы и годы. Все они были лаконичны: «Все спокойно», «Ничего необычного», «Слышал шаги, проверил – никого». Но по мере углубления в прошлое, записи становились все более тревожными.

Пять лет назад: «Дежурная медсестра (прим. – видимо, до введения системы сторожей) сообщила о видении в белом халате в хирургическом крыле. Проверка ничего не дала».

Десять лет назад: «В ночную смену зафиксированы аномальные перепады температуры в восточном крыле. От минус пяти до плюс тридцати по Цельсию. Причина не установлена».

И самая старая запись, которую она нашла, датированная годом после официального закрытия больницы: «Ночной сторож И. П. Демидов не вышел на связь. Утром обнаружен в кабинете главного врача в состоянии сильного шока. Говорил о «ходящих тенях» и «детском плаче». Госпитализирован в психиатрическую лечебницу».

Анна закрыла журнал. Руки у нее дрожали. Так значит, все это было не с ней одной. Все сторожа и дежурные сталкивались с чем-то необъяснимым. И кто-то явно пытался это скрыть, заставляя их писать стандартные отписки, а тех, кто видел слишком много, просто убирали.

Она подняла голову и посмотрела в темный проем, ведущий в холл. Больница уже не казалась ей просто старым, заброшенным зданием. Она была живой. Враждебной. И в ней действительно кто-то был.

Ее первоначальное равнодушие сменилось холодным, пронизывающим страхом. Но вместе со страхом проснулось и другое чувство – то самое, что вело ее по жизни все эти годы, что помогало ей бороться с болезнью матери, с ее смертью, с отчаянием. Любопытство. Жажда правды.

Она не могла просто сидеть и ждать, когда эти «они» решат показаться ей снова. Она должна была понять, что здесь произошло. Кто эти призраки? Что они хотят? И почему они до сих пор здесь?

Она посмотрела на часы. Было почти три ночи. До утра и прихода Любомира Станиславовича оставалось еще четыре часа.

«Хорошо, – подумала Анна, и в ее голосе, прозвучавшем в тишине, слышалась уже не только боязнь, но и решимость. – Вы хотите, чтобы я вас нашла? Я найду. Я выясню, что вы за тени бродите по этим коридорам. И почему вы не можете уйти».

Она взяла фонарь и журнал обходов. Первая глава ее личной ночи в «Призрачной больнице» подошла к концу. Но самая темная часть ночи и самые страшные тайны только ждали своего часа. И Анна Светлова была готова встретиться с ними лицом к лицу.

Глава вторая: Шепот в стенах

Решение расследовать тайны больницы пришло к Анне не как порыв отчаяния, а как холодная, трезвая необходимость. Страх был роскошью, которую она не могла себе позволить. Если она поддастся панике, этот ночной кошмар поглотит ее, как поглотил, судя по журналу, сторожей Демидова и Орлова. Она должна была мыслить как медик: наблюдать, фиксировать симптомы, ставить диагноз. Диагноз этому месту. А значит, нужны были данные.

Она отложила журнал обходов и достала из рюкзака свой собственный, чистый блокнот в твердой черной обложке. Рядом положила ручку и мощный карманный фонарик на аккумуляторах, который она прихватила на всякий случай. Керосиновый светильник Любомира Станиславовича давал жутковатую, но недостаточно яркую аутентичную атмосферу, а ей нужен был холодный, направленный луч, рассекающий тьму.

«Протокол наблюдений», – вывела она на первой странице ровным, профессиональным почерком, пытаясь отгородиться от ужаса стеной научного подхода.

«Дата: Первая ночь. Время: 03:17.

Событие 1: Аномальные аудиальные явления. Время: 21:30 (приблизительно). Локация: Второй этаж, коридор возле палаты 220. Характер: Детский плач. Продолжительность: ок. 15 секунд. Реакция на внешний раздражитель (голос) – мгновенное прекращение.

Событие 2: Аномальные аудиальные и кинестетические явления. Время: 01:45. Локация: Главный холл, пост дежурного. Характер: Шаги (тяжелые, мужские), скрип вращающегося стула, звук набора номера на дисковом телефонном аппарате. Визуальное подтверждение: отсутствует. Обонятельное сопровождение: запах горелой плоти и медикаментов. Продолжительность: ок. 2 минут.

Событие 3: Обнаружение артефакта. Локация: Архив, 3 этаж. Характер: Блокнот с надписью «Они не ушли. Они ждут».

Выводы: Явления носят повторяющийся характер (согласно журналу обходов). Вероятно, привязаны к определенным локациям и, возможно, ко времени. Не являются галлюцинацией. Требуют дальнейшего изучения».

Она перечитала написанное. Выглядело сухо и безумно одновременно. «Аномальные аудиальные явления». По-научному звучащая фраза не могла скрыть простого факта – она слышала призраков. Анна Светлова, выпускница медакадемии с красным дипломом, скептик и материалист, теперь вела дневник наблюдений за паранормальными активностями.

Она отложила блокнот и снова взяла в руки журнал обходов. Листала его дальше, выискивая закономерности. Большинство записей были скупы, но некоторые бросались в глаза.

Три года назад: *«Обход в 04:00. В хирургическом крыле (закрыто на замок) слышны голоса. Мужской и женский. Спорят о чем-то. Разобрать не могу. Проверить не могу – дверь заперта. Доложил Люб. С.»* И ниже, другим почерком, видимо, того самого Любомира Станиславовича: «Не обращать внимания. Сквозняки в вентиляции».

Хирургическое крыло. То самое, где был пожар. Значит, оно все еще существует, просто закрыто. И там что-то происходит.

Другая запись, двухгодичной давности: «Температура в палате 207 упала до минус десяти. На стене выступил иней. Через пятнадцать минут все пришло в норму. Больше ничего необычного».

Палата 207 была на том же втором этаже, что и 220. Эпицентр аномалий.

Анна закрыла журнал. Итак, карта начинала проступать. Второй этаж, особенно его дальний конец, родильное отделение и палаты для тяжелых – зона повышенной активности. Хирургическое крыло – еще одна точка напряжения. И архив, куда кто-то явно наведывался.

Она посмотрела на часы. Было без пятнадцати четыре. Следующий обход по графику – в пять. Решимость, рожденная отчаянием, толкала ее действовать сейчас. Ждать еще час в этой давящей тишине, зная, что в двадцати метрах от нее может повториться тот ночной кошмар с шагами, было невыносимо.

«Хорошо, – прошептала она. – Начнем с малого. С палаты 220».

Она встала, накинула халат, взяла свой фонарик и, для верности, положила в карман тяжелый металлический шариковый дезодорант – жалкое оружие, но лучше, чем ничего. Керосиновую лампу она оставила на посту – как маяк, к которому можно будет вернуться.

Путь на второй этаж казался втрое длиннее, чем днем. Луч фонарика выхватывал из мрака знакомые детали: облупившуюся краску на стенах, портреты каких-то забытых медицинских светил, с которых смотрели строгие, застывшие лица. Но теперь эти лица казались не просто старыми, а зловещими. Их взгляды, казалось, провожали ее, безмолвно предупреждая повернуть назад.

Она снова оказалась в коридоре родильного отделения. Воздух здесь был по-прежнему спертым и холодным. Она направилась прямо к палате 220. Дверь была приоткрыта, как и в прошлый раз. Она толкнула ее.

Все было на своих местах: койки, тумбочка, свернутый халат на одной из коек. Плюшевая собачка все так же лежала на полу. Анна навела на нее луч фонаря. Игрушка выглядела еще более жалкой и одинокой. Что случилось с ребенком, которому она принадлежала? Он выздоровел и ушел? Или… его судьба была иной?

Она сделала шаг внутрь, и холод пробрал ее до костей. Это был не просто сквозняк. Это был пронизывающий, неестественный холод, исходящий из самого центра комнаты. Она посветила на пол. Пыль лежала ровным слоем, никаких следов. Она подошла к тумбочке. Бутылочка из-под лекарств была пуста. Она взяла ее в руки. Стекло было ледяным. На этикетке можно было разобрать лишь отдельные буквы: «…феназин». Знакомое название. Психолептик. Сильнодействующий транквилизатор.

Зачем в палате, где, судя по игрушке, лежал ребенок, такое лекарство?

Она поставила бутылочку на место и обернулась. Ее взгляд упал на стену напротив коек. Раньше она не обращала на нее внимания. Стена была покрыта какими-то пятнами. Не плесенью, а скорее следами от чего-то. Темными, размытыми разводами. Анна подошла ближе и провела пальцем по шероховатой поверхности. Пятна были вдавлены в штукатурку. Они образовывали странный узор, отдаленно напоминающий контуры человеческой фигуры, но без головы, с раскинутыми в стороны руками. Несколько пятен тянулись к полу, как струйки.

Ее медицинское сознание тут же выдало возможную версию: рвота. Или… кровь. Много крови. Кто-то стоял здесь, прислонившись к стене, истекая чем-то темным, а потом медленно сполз на пол.

Анна резко отдернула руку. Теперь она понимала, почему в этой палате было так холодно. Это была не просто температура. Это была холодная скорбь, отчаяние, вмороженное в самые стены.

Она быстро вышла из палаты, стараясь не смотреть на жалкую игрушку. Ей нужно было проверить другие комнаты. Палата 207, та самая, где когда-то был иней.

Дверь в 207 была закрыта. Анна нажала на ручку – не поддавалась. Она посветила фонарем в замочную скважину. Внутри что-то блеснуло. Замок был забит чем-то металлическим, возможно, гвоздем. Кто-то намеренно запечатал эту комнату.

Она приложила ладонь к деревянной поверхности двери. Холодок шел сквозь нее, но не такой пронзительный, как в 220-й. Скорее, просто сырость.

Внезапно из-за двери послышался звук. Не плач. Не шаги. Это был тихий, ритмичный скрежет. Металл по металлу. Знакомый, но неуместный звук. Анна прильнула ухом к двери.

Скрежет продолжался. Ровно, методично. Она поняла, что это за звук. Точильный камень. Кто-то точил нож или скальпель. За этой заколоченной дверью, в пустой, холодной палате, кто-то точил инструмент.

Звук был настолько реальным, настолько осязаемым, что у нее не возникло и тени сомнения в его природе. Это не было игрой воображения. Это было эхо. Эхо какого-то действия, повторяющегося снова и снова, врезавшееся в саму материю комнаты.

Она отшатнулась от двери. Скрежет прекратился так же внезапно, как и начался. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулким биением ее собственного сердца.

Анна поняла, что не выдержит еще одного подобного открытия. Второй этаж был перенасыщен болью. Ей нужно было отступить, перевести дух. Она почти бегом вернулась к лестнице и спустилась вниз, в свой относительно безопасный пост.

На часах было без двадцати пять. Рассветало. За окном чернота ночи начала разбавляться грязно-серыми тонами. Шторм утих, перейдя в назойливый моросящий дождь.

Она сидела за столом, пожирая кусок хлеба, который принесла с собой, и записывала новые наблюдения в блокнот. Ее рука дрожала.

*«Событие 4: Аномальные тактильные и обонятельные явления. Время: 03:55. Локация: Палата 220. Характер: Резкое падение температуры (до 5-7°C субъективно). Обнаружены следы на стене, напоминающие следы биологических жидкостей. Артефакт: пустой флакон от препарата «Аминазин» (?)».*

«Событие 5: Аномальные аудиальные явления. Время: 04:10. Локация: Палата 207 (дверь заколочена). Характер: Звук заточки металлического инструмента. Продолжительность: ок. 1 минуты».

Она откинулась на спинку стула. У нее начинала складываться гипотеза. Эти явления были не случайными всплесками энергии. Они были отголосками конкретных событий. Сцен. Кто-то плакал в палате 220. Кто-то умирал, прислонившись к стене. Кто-то точил инструмент в палате 207. Возможно, хирург перед операцией. Или паталогоанатом.

Больница не просто была населена призраками. Она была закольцована в петле времени, постоянно проигрывая самые травматичные моменты своего прошлого.

Пять утра. Пора на очередной обход. На этот раз она решила избегать второго этажа и проверить то самое хирургическое крыло. Оно, судя по плану, находилось в западной части здания, на первом этаже, и было отделено массивной металлической дверью.

Она прошла по знакомому уже маршруту, мимо кабинетов диагностики. Дверь в хирургическое крыло действительно была массивной, металлической, с небольшим зарешеченным окошком на уровне глаз. На ней висел огромный, почерневший от времени амбарный замок. Анна потянула за него – намертво. Она заглянула в окошко. За ним тянулся длинный, темный коридор. Ничего примечательного.

Она уже хотела уходить, как заметила кое-что странное. Замок, хоть и старый, был чистым. На нем почти не было пыли, в отличие от всего вокруг. И на ручке двери, если приглядеться, были свежие, чуть затертые потемнения – следы от пальцев. Кто-то пользовался этой дверью не так давно. Любомир Станиславович? Но зачем ему туда ходить?

Она сделала пометку в блокноте и двинулась дальше. Обход первого этажа ничего нового не принес. Усталость начинала брать свое. Глаза слипались, тело ныло от напряжения. Она вернулась на пост и с облегчением увидела, что за окном окончательно рассвело. Хмурый утренний свет, пробивавшийся сквозь грязные стекла, разгонял ночные кошмары, делая их чуть менее реальными.

Ровно в семь утра в главном входе послышался скрип, и в холл вошел Любомир Станиславович. Он был одет в тот же темный костюм и выглядел так, будто не ложился спать, но при этом был свеж и бодр. В руках он держал небольшой термос.

– Доброе утро, Анна Викторовна, – произнес он своим гладким голосом. – Как первая ночь? Ничего… необычного?

Его маленькие глазки внимательно изучали ее лицо. Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он знает. Он знает, что что-то было.

– Все было спокойно, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Если не считать перебоев с электричеством.

– А, да, старушка-проводка, – он махнул рукой. – Ничего не поделаешь. Вот, принес вам кофе. Свежий.

Он поставил термос на стол. Жест был подозрительно любезным.

– Спасибо, – кивнула Анна. – А скажите, Любомир Станиславович… хирургическое крыло… оно полностью заброшено?

Лицо администратора на мгновение стало каменным.

– Заброшено и опечатано. После пожара. Туда нет доступа.

– Но замок на двери… он кажется новым.

– Меняли в прошлом году. Мародеры пытались вломиться. Почему вы спрашиваете? – его взгляд стал тяжелым, испытующим.

– Так, просто… интересно, – пожала плечами Анна, делая вид, что просматривает журнал. – История у места богатая.

– Богатая, – согласился он, и в его голосе прозвучала странная нота. – Но не всякую историю стоит перечитывать. Некоторые страницы лучше навсегда оставить закрытыми. Ради вашего же благополучия, Анна Викторовна.

Это было уже прямое предупреждение. Анна промолчала, делая вид, что не поняла намека.

Любомир Станиславович расписался в журнале обходов, приняв дежурство.

– До вечера, – кивнул он на прощание и удалился тем же бесшумным шагом, каким и появился.

Как только дверь за ним закрылась, Анна схватила термос. Импульс был странным – выбросить его, не прикасаться к угощению от этого человека. Но голод и усталость пересилили. Она налила себе кружку кофе. Напиток был горячим, крепким и на удивление вкусным. Ничего подозрительного. Возможно, она просто параноик.

Выпив кофе и собрав вещи, она отправилась в свою комнату. Ей нужно было выспаться, чтобы вечером с новыми силами продолжить свое расследование. Но сон не шел. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вставали образы: плюшевая собачка, пятна на стене, тень в холле. А в ушах стоял навязчивый скрежет точильного камня.

Она ворочалась несколько часов, пока наконец exhaustion не взяла верх, и она провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Ее разбудил стук. Нет, не стук. Стук был в ее снах. Наяву же доносился другой звук – настойчивый, монотонный. Дождь. Он снова усилился, барабаня по крыше и подоконнику. Анна посмотрела на часы. Было три часа дня. Она проспала почти шесть часов.

Встав с дивана, она почувствовала себя разбитой, но собранной. Приняла душ – ледяная вода взбодрила ее – и переоделась в чистую одежду. Потом достала свой блокнот и стала изучать записи, пытаясь найти связь между событиями.

«Аминазин». Детский плач. Родильное отделение. Следы на стене. Все это как-то связано. Но как?

Она вспомнила, что в архиве, среди груд бумаг, она видела отдельную папку с надписью «Журналы назначений лекарственных средств». Может, там есть какая-то информация?

Решимость вернуться в архив крепла. Теперь, зная, что ее ожидает, она чувствовала себя немного увереннее. Или это была иллюзия, порожденная дневным светом?

К пяти часам вечера стемнело так, что казалось, ночь не уходила. Дождь лил как из ведра, ветер снова завывал, раскачивая ветки деревьев за окном и заставляя скрипеть старую кровлю. Анна поужинала тем, что осталось из припасов, и ровно в семь вернулась на свой пост.

Любомир Станиславович был немногословен. Он сдал дежурство, бросив на нее тот же испытующий взгляд, и ушел. Анна снова осталась одна с гулкой, дышащей больницей.

Первые два часа прошли относительно спокойно. Она совершила плановый обход, стараясь избегать второго этажа. Все было тихо. Слишком тихо. Как будто здание затаилось, выжидая.

К десяти вечера она не выдержала. Тяга к архиву, к разгадке, стала сильнее страха. Взяв фонарик и блокнот, она отправилась на третий этаж.

Лестница казалась еще более крутой и длинной, чем ночью. Каждый ее шаг гулко отдавался в тишине. На третьем этаже было темнее, чем внизу. Воздух был суше, пыльнее. Дверь в архив она оставила приоткрытой в прошлый раз. Теперь она вошла внутрь без колебаний.

Она направилась прямо к стеллажу с журналами назначений. Папки были отсортированы по годам. Ее интересовал последний период работы больницы – конец восьмидесятых, начало девяностых. Она нашла нужные тома и принялась за изучение.

Журналы были огромными, в толстых кожаных переплетах. В них вносились данные о назначении лекарств по палатам. Она листала страницы, покрытые ровным врачебным почерком. Большинство записей были рутинными: анальгин, кофеин, витамины.

И вот она нашла то, что искала. Палата 220. Запись датирована 12 марта 1991 года.

*«Палата 220. Ребенок: Николаева Лида, 5 лет. Диагноз: Острый лейкоз. Назначено: Аминазин 2,5% – 1 мл в/м на ночь. Циклофосфан – по схеме».*

Аминазин. Сильнодействующий нейролептик. Ребенку? При лейкозе? Это было странно. Аминазин применялся при психозах, не при онкологии. Зачем его кололи умирающей от рака девочке?

Анна продолжила листать. Назначения Лиде Николаевой повторялись изо дня в день. Аминазин, циклофосфан, обезболивающие. Состояние ребенка, судя по кратким пометкам, steadily ухудшалось.

И вот последняя запись от 2 апреля 1991 года.

«Палата 220. Николаева Лида. Состояние крайне тяжелое. Температура 39,5. Сознание спутанное. Назначено: Аминазин – 1 мл, морфий – 1% 0,5 мл. Для купирования возбуждения».

И ниже, уже другим почерком, мелким и неразборчивым: «В 23:40 констатирована смерть. Тело передано в патологоанатомическое отделение».

Анна закрыла журнал. Сердце сжалось от жалости. Бедная девочка. Умирать в пять лет, в этом мрачном месте, под капельницами с химией и сильнодействующими психотропами. Ее плач, ее тоска… это было объяснимо. Ее душа, застрявшая здесь, не могла найти покой.

Но почему аминазин? Чтобы она не кричала от боли? Чтобы была спокойнее? Это казалось жестоким.

Анна решила поискать другие дела, связанные с палатой 220 или с хирургическим крылом. Она вернулась к стеллажам с историями болезней и стала выискивать папки за 1991 год. И вот она нашла нечто интересное. Не историю болезни, а тонкую картонную папку с грифом «Служебное расследование. Инцидент от 15.04.1991».

Она с замиранием сердца открыла ее.

Внутри лежало несколько машинописных листов. Это был акт о пожаре в хирургическом крыле, произошедшем через две недели после смерти Лиды Николаевой.

«…возгорание произошло в ночное время в операционной №3… предположительная причина – короткое замыкание электропроводки… при проведении срочной операции… погибли хирург Захаренко В.П., операционная сестра Кравцова И.И., анестезиолог Поляков С.Д., а также пациент…»

Имя пациента было тщательно замазано черными чернилами. Нельзя было разобрать ни одной буквы.

Далее шло описание последствий пожара. Выгорела одна операционная, задымлению подверглось все хирургическое крыло. Но самое интересное было в приложении – отчете пожарной службы. Там черным по белому было написано: «…версия с коротким замыканием маловероятна, так как рубильник на этаже был отключен… источник возгорания локализован в центре операционной… на полу обнаружены следы легковоспламеняющейся жидкости…»

Иными словами, пожар был поджогом.

Анна лихорадочно перелистывала страницы. Было ли возбуждено уголовное дело? Кто был тем пациентом? Почему его имя скрыто?

Она нашла еще один документ – распоряжение главного врача от 20.04.1991. «В связи с аварией хирургическое крыло закрыть на реконструкцию. Больницу подготовить к плановой реорганизации».

И все. На этом документация заканчивалась. Больница была закрыта через полгода, в конце 1991 года, официально – «в связи с оптимизацией сети медицинских учреждений».

Анна отложила папку. В голове у нее складывалась мозаика, но картина получалась пугающей. Смерть девочки. Поджог в хирургии через две недели. Погибшие врачи. Анонимный пациент. И полное замалчивание происшествия.

Она снова посмотрела на запертый металлический шкафчик. Что в нем? Более детальные отчеты? Имя пациента?

Она подошла к нему и потрясла. Шкафчик был тяжелым и не поддавался. Замок был качественным. Она огляделась в поисках чего-то, что могло бы помочь его вскрыть. В углу архива валялась груда старого металлолома – сломанные лампы, части от стеллажей. Среди всего этого хлама она заметила ломик. Ржавый, но крепкий.

Взяв его в руки, она подошла к шкафчику. Совесть медика и законопослушного гражданина на секунду возмутилась – она собиралась совершить взлом. Но любопытство и жажда правды были сильнее. Она вставила конец ломика в щель между дверцей и корпусом и налегла всем весом.

Металл скрипнул, но не поддавался. Она налегла сильнее, стиснув зубы. Раздался громкий, сухой треск. Замок сломался, и дверца шкафчика со скрежетом отворилась.

Внутри лежало всего несколько папок. Анна достала первую. На обложке не было никаких надписей. Она открыла ее.

Это были не официальные документы. Это были личные записи. Дневники. Врачебные наблюдения, выходящие за рамки стандартных историй болезней. Они были написаны от руки, тем же каллиграфическим почерком, что и записка в блокноте.

Первая папка была посвящена отделению, в котором находилась палата 220. На обложке было написано: «Отделение паллиативной помощи для детей. Наблюдения доктора В. Г. Савельева».

Анна начала читать. Доктор Савельев, судя по всему, был главным врачом отделения. Его записи были подробными, полными сострадания к детям, но в них сквозила и какая-то странная, почти мистическая одержимость.

«…болезнь – это не просто физический недуг. Это темная энергия, пожирающая свет души. Наши методы бессильны. Но что, если сама смерть может стать очищением? Что, если мы можем помочь душе освободиться от страданий не только тела, но и духа?»

Анна нахмурилась. Что он имел в виду?

Она перелистнула страницу. Записи становились все более странными.

«…эксперимент с фенотиазиновыми производными (аминазин) показывает неожиданные результаты. В высоких дозах, на грани летальности, препарат не просто успокаивает. Он… приоткрывает завесу. Пациенты в состоянии агонии начинают видеть… иное. Они говорят о туннелях, о свете… а некоторые – о Тени, которая ждет их здесь, в стенах больницы. Они боятся ее. Они называют ее Пожирательницей душ».

Анна почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Доктор Савельев не просто лечил детей. Он ставил на них эксперименты, используя сильнодействующие препараты, чтобы… что? Увидеть потусторонний мир? Он был сумасшедшим?

Она нашла запись, посвященную Лиде Николаевой.

«…объект Л.Н. проявляет повышенную чувствительность. Вчера, после введения аминазина, она более часа говорила с кем-то невидимым. Называла его «сестренкой». Говорила, что та плачет и зовет ее. Сестренка Лиды умерла в этом же отделении два года назад от той же болезни. Возможно, мы наблюдаем не галлюцинацию, а реальный контакт. Субъект Л.Н. является идеальным проводником. Ее собственная близкая кончина делает ее восприимчивой. Мы должны продолжить наблюдения. Возможно, ее уход предоставит нам уникальные данные».

Анна с отвращением отшвырнула папку. Этот человек, этот доктор, сознательно доводил умирающего ребенка до состояния, в котором она видела призраков, ради своих безумных исследований. Он видел в ней не пациента, а «объект», «проводника».

Она взяла следующую папку. Она была тоньше и называлась «Хирургический инцидент. Отчет доктора Савельева».

Анна открыла ее. Это был не официальный отчет, а личное объяснение доктора.

«…пациент К. был доставлен в отделение с черепно-мозговой травмой после падения с высоты. Прогноз – неблагоприятный, смерть мозга. Родных не обнаружено. Я видел в этом возможность. Если душа покидает тело не в результате долгой болезни, а мгновенно, в момент физического пика (пациент был молод и до травмы здоров), сможем ли мы зафиксировать момент перехода? Сможем ли мы… поймать саму душу?

Операция была назначена формально – трепанация черепа для декомпрессии. На самом деле, цель была иной. С помощью определенных химических агентов и воздействия на определенные зоны мозга в момент клинической смерти…

Но что-то пошло не так. В момент остановки сердца пациента в операционной появилась Она. Тень. Та самая, о которой говорили дети. Она была не просто видением. Она была материальна. Холод исходил от нее, и свет гасился. Она двинулась к столу… к пациенту К. Я попытался вмешаться… был порыв пламени. Откуда? Не знаю. Возможно, от кислородного оборудования, возможно… от Нее. Все смешалось. Я помню крики, дым, жар… и этот всепоглощающий холод в центре огня».

Анна сидела, онемев. Доктор Савельев не просто был сумасшедшим ученым. Он был одержим. Он пытался поймать душу умирающего человека на операционном столе. И в процессе высвободил нечто. Нечто, что он называл Тенью, Пожирательницей душ. И это нечто стало причиной пожара.

Имя пациента К. было тем самым замазанным именем в официальном отчете.

Она положила папки обратно в шкафчик и закрыла его. Ей нужно было время, чтобы осмыслить прочитанное. Безумие доктора Савельева объясняло многое. И детский плач Лиды, и тень в холле, и общий ужас, витавший в больнице. Он не просто мучил детей своими экспериментами. Он открыл дверь в нечто ужасное, что теперь бродило по коридорам, питаясь страданием и смертью.

Анна вышла из архива и медленно пошла вниз. Ее голова была тяжелой от мыслей. Она почти дошла до своего поста, когда снова услышала это.

Плач.

Тот же самый, детский, жалобный. Но на этот раз он доносился не со второго этажа. Он звучал прямо здесь, в главном холле. Он исходил из-за стойки администратора.

Анна замерла. Она боялась пошевелиться. Она боялась посмотреть.

Плач продолжался. Он был тихим, но отчетливым. В нем слышалась не просто тоска, а мольба.

И тогда она увидела его. Не тень, не размытый силуэт. А девочку. Маленькую, лет пяти, в белом больничном халатике. Она сидела на полу за стойкой, обхватив колени руками, и ее худенькие плечики вздрагивали от рыданий. Ее волосы были светлыми, жидкими, как и у многих детей после химиотерапии.

Это была Лида.

Анна не дышала. Она видела ее так же ясно, как видела стол или стул. Это не было игрой света. Это был призрак. Настоящий, осязаемый призрак.

Девочка подняла голову. Ее лицо было бледным, исхудавшим, но живым. Глаза, полые от слез, смотрели прямо на Анну.

– Сестренка… – прошептала она, и ее голосок прозвучал как легкий ветерок. – Помоги мне. Я не могу найти маму. Она здесь, я чувствую. Но Тень не пускает.

Анна попыталась что-то сказать, но горло было сжато спазмом.

– Какая тень? – наконец выдавила она.

– Та, что всегда здесь, – девочка указала пальчиком в темноту за спиной Анны. – Она смотрит на нас. Она голодная.

Анна медленно, очень медленно обернулась.

В дальнем конце холла, у подножия лестницы, стояла Она.

Это была не просто тень. Это была концентрация тьмы. Фигура без четких контуров, высокая, почти до потолка. От нее исходил тот самый леденящий холод, который Анна чувствовала в палате 220. И запах – запах гари, лекарств и чего-то древнего, мертвого. Внутри этой тени, в том месте, где должно было быть лицо, мерцали два тусклых, красноватых огонька, похожих на глаза паука.

Тень не двигалась. Она просто стояла и наблюдала. Анна почувствовала, как ее разум затуманивается от ужаса. Это была не просто энергия, не просто эхо. Это была сущность. Злая, разумная и очень, очень древняя. Та самая, которую вызвал своим безумием доктор Савельев.

– Видишь? – тихо сказала Лида. – Она пришла.

Анна рванулась вперед, к девочке, инстинктивно желая защитить ее. Но ее руки прошли сквозь маленькое плечо. Она не ощутила ничего, кроме леденящего холода.

Лида посмотрела на нее с печалью.

– Я не могу уйти, пока Она здесь. Никто из нас не может. Она держит нас.

И с этими словами образ девочки начал таять, как дымка. Через секунду она исчезла совсем.

Анна осталась одна в холле. Напротив нее, в двадцати метрах, все так же стояла Тень. Ее красные глаза-огоньки теперь были прикованы к Анне.

Она сделала шаг вперед.

Анна отпрянула назад, к своему посту. Ее сердце бешено колотилось. Она ждала, что монстр кинется на нее.

Но Тень не двинулась с места. Она лишь медленно подняла руку – вернее, нечто, напоминающее руку, бесформенный отросток тьмы – и указала на Анну. Жест был не угрожающим, а… обозначающим. Как будто она ставила на ней метку.

Потом Тень развернулась и поплыла вверх по лестнице, растворившись в темноте второго этажа.

Анна стояла, прислонившись к стене, и судорожно ловила ртом воздух. Она видела их. Видела и призрака-девочку, и саму Сущность. Теперь она знала правду. Правду о больнице, о докторе Савельеве, о Тени, что пожирает души.

И она знала, что теперь эта Тень знает о ней.

Вторая глава ее кошмара подошла к концу. Страх сменился чем-то иным – холодной, безжалостной решимостью. Она не могла просто наблюдать. Она не могла убежать. Доктор Савельев открыл ящик Пандоры, и Анна должна была найти способ его закрыть. Ради Лиды. Ради всех остальных душ, запертых в этом аду. И ради себя самой.

Она посмотрела на лестницу, поглотившую Тень. Битва только начиналась.

Глава третья: Черви в свете дня

Следующие несколько часов Анна провела в состоянии, близком к кататоническому. Она сидела на своем посту, уставившись в одну точку на стене, и ее сознание снова и снова проигрывало увиденное. Девочка. Тень. Красные глаза. Запах гари и смерти. Это не было галлюцинацией. Это было реальнее, чем стул, на котором она сидела, реальнее, чем собственные дрожащие руки.

Страх был всепоглощающим, парализующим. Но под ним, как стальной стержень, зрела та самая решимость, что родилась в архиве. Доктор Савельев выпустил джинна из бутылки. Кто-то должен был загнать его обратно. И похоже, что этим «кем-то» была она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.