Людмила Шалфей
Записки из соцгородка

Глава 1: Город

Автобус выдохнул её на пустынную площадку, именуемую автостанцией города Вереска, будто решил избавиться от лишнего груза. Вероника вытащила свой чемодан, и колёсики глухо заскрежетали по потрескавшемуся асфальту, выписывая первую борозду на пути обратно.

Она стояла и дышала. Воздух пах по-другому. Не выхлопом и бетоном, как в Екатеринбурге, а чем-то холодным, металлическим и сладковато-хвойным. Ветер с Уральских гор. Он продувал насквозь, забираясь под полу пальто, и напоминал: ты дома. Дома, которого не хотела.

Вереск лежал перед ней в осеннем полумраке. Тот же Дворец культуры «Металлург» с гигантской мозаикой, где мускулистые рабочие ковали неведомое будущее. Трещина рассекала одного из них от плеча до талии, как шрам. Та же гостиница «Уралочка» на пять номеров с вывеской, где не горела буква «ч». Такое ощущение, что город замер в 1993 году, глубоко вздохнул и решил больше не двигаться.

Чемодан предательски грохотал, нарушая тишину безлюдных улиц. Её пятиэтажка, панельная, серая, с балконами, похожими на кривые зубы, была на окраине. Микрорайон так и назывался – «Соцгородок». Когда-то здесь селились передовые рабочие. Теперь – те, кому некуда больше ехать.

Подъезд встретил её запахом. Не просто запахом старого дома – плесени, кошачьей мочи и варёной картошки. Это была сложная, многослойная композиция. На верхних нотах – резкий «Доместос» и сигаретный дым. Глубже – грибок, впитавшийся в бетон. И под всем этим, едва уловимый, но неустранимый – сладковатый, пудровый аромат духов. «Красная Москва». Духи её бабушки. Веронике стало не по себе. Бабушка умерла семь лет назад.

Лифт, конечно, не работал. Табличка «Не работает» висела криво, и бумага пожелтела. Она толкнула тяжёлую дверь – та с скрипом поддалась. Внутри было тесно и темно. Ржавое зеркало в торце покрылось чёрными прожилками. Вероника нажала кнопку пятого этажа по привычке – и тут же убрала палец. Идиотизм. Но прежде чем она успела выйти, створки с лязгом захлопнулись.

Паника, острая и мгновенная, ударила в солнечное сплетение. Она потянула за скобу – не поддавалось. Сердце заколотилось. «Спокойно, просто заело, сейчас…» Она стала нажимать на все кнопки панели. Ничего. Тишина.

И тогда в лифте стало холодно. Температура упала буквально на глазах, её дыхание превратилось в пар. Запах духов усилился, стал удушающим, как в гримёрке у стареющей актрисы. Вероника обернулась к зеркалу, чтобы увидеть своё перекошенное лицо.

В зеркале смотрела на неё другая женщина.

Молодая, лет двадцати пяти. Волнистые волосы, уложенные в тугую косму набок, как носили в конце семидесятых. Выражение лица не испуганное, а скорее… скорбное. Губы шептали что-то беззвучно. Она была одета в светлую блузку с рюшами у горла.

Вероника вскрикнула и отпрянула к стенке, ударившись локтем о поручень. Боль была яркой, реальной. Она зажмурилась. «Это не там. Это стресс. Переутомление. Не спала ночь в дороге». Она сосчитала до десяти, дыша глубоко и неровно.

Когда открыла глаза, в зеркале была только она. Бледная, с широко раскрытыми глазами, в современном пальто. И больше никто. Запах духов выветрился, сменившись запахом ржавчины и её собственного страха. С глухим стуком створки лифта внезапно разъехались. Она стояла на первом этаже.

Выскочив наружу, она оперлась о холодную стену, давая отдышаться сердцу. Из квартиры на первом этаже вышла соседка, Алла Николаевна, с мусорным ведром.

– Вероника? Это ты? Дочка Валентины Сергеевны?

– Да, я, – голос прозвучал хрипло.

– Маму навестить? Надолго?

– Надолго, – автоматически ответила Вероника, глядя на дверь лифта, которая снова была закрыта.

Квартира матери встретила тёплым запахом пирогов и лекарств. Валентина Сергеевна, маленькая и сухая, как осенний лист, обняла её неловко, костлявыми руками.

– Ну, наконец-то. Я уже думала, ты в своём Екатеринбурге княжество нашла, – в её голосе была привычная нота упрёка, но глаза блестели.

– Нашла, мам. Только княжество разорилось, – пошутила Вероника, снимая пальто.

Её комната сохранилась как музейный экспонат. Фикус, который она посадила в десятом классе, теперь упёрся макушкой в потолок. Книжная полка: школьная программа, потрёпанные Донцова и Перумов, сборник Цветаевой с закладками. На стене – выцветший постер «Кино». Всё говорило о девочке, которая отсюда сбежала, как только смогла, и никогда не оглядывалась. До сегодняшнего дня.

За ужином мама рассказывала городские новости. Кто умер, кто женился, какой магазин закрылся. Вереск жил медленной, ясной жизнью, где главными событиями были ремонт водопровода и приезд цирка-шапито.

– А в нашем подъезде что-нибудь… менялось? – осторожно спросила Вероника, ковыряя вилкой картофельное пюре.

– Какие перемены? Всё как было. На втором этаже новые жильцы, молодые, шумят. Лифт, как сломался год назад, так и не чинят. Говорят, деталь какая-то ждут. А что?

Вероника покачала головой. Рассказывать про видение в лифте? Мама сразу начнёт измерять давление и звонить знакомому неврологу. Она и так смотрела на дочь с тревогой, читая на лице следы усталости и поражения.

– Просто спросила. Странно пахнет в подъезде.

– Убийственно пахнет, – фыркнула мать. – Катя с третьего этажа кошек держит. И старуха Арина на первом всё тряпки старые жжёт в печке, говорит, так от ревматизма помогает.

Ночью Вероника не могла уснуть. Шёпот города был непривычным. Не гул магистрали, а редкие шумы, отчего каждый из них казался значительным: лай собаки за стеной, скрип деревьев, отдалённый гудок поезда где-то за рекой. Она ворочалась, и образ женщины из лифта вставал перед глазами. Не страшный, а печальный. И этот взгляд, полный какого-то безмолвного предупреждения.

Она встала, подошла к окну. Во дворе горел одинокий фонарь, его свет дрожал в луже. И тут она его увидела. Стоящего под фонарём.

Мужчину в длинном плаще. Он не курил, не смотрел в телефон, просто стоял, заложив руки в карманы, и смотрел на её окна. На её тёмное окно на пятом этаже. Лицо было в тени, но силуэт, поза… что-то в нём было знакомо, но она не могла вспомнить что.

Вероника инстинктивно отшатнулась в глубь комнаты, сердце снова заколотилось. Когда она через несколько секунд рискнула выглянуть, под фонарём никого не было. Только лужа, отражавшая жёлтый свет.

«Паранойя, – сказала она себе твёрдо, ложась обратно в кровать и натягивая одеяло до подбородка. – Классические симптомы. Перемена места, стресс. Нужно отвлечься. Завтра выйти, осмотреться, устроиться на работу».

Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образы своего екатеринбургского офиса, шумного, стерильного, безопасного. Но вместо этого перед внутренним взором снова всплыло лицо незнакомки из зеркала. И вдруг, совершенно отчётливо, она вспомнила, где видела эту блузку с рюшами. В семейном альбоме, на фотографии своей тёти, младшей сестры матери. Тёти Тани, которая, по семейной легенде, уехала в Москву в конце семидесятых и пропала. О ней не говорили.

Вероника открыла глаза и уставилась в потолок, по которому плясали отсветы фонаря. Город за окном спал. Но ей стало казаться, что он не спит. Он помнит. И теперь, когда она вернулась, он начал ей это показывать.

Первая трещина прошла не по асфальту двора. Она прошла по её представлению о реальности. И было ясно – это только начало.

Глава 2: Архив тишины

Утро началось с кофе, который мама пересолила, и взгляда, полного немого вопроса. Валентина Сергеевна не спрашивала о вчерашнем – не её стиль. Она наблюдала. Как дочь отодвигала яичницу, как слишком часто смотрела в окно, как пальцы непроизвольно постукивали по столу.

– В поликлинику записалась? – наконец спросила она, вытирая тарелку.

– Мам, у меня сегодня первый рабочий день. В архив.

– Ага, – мама хмыкнула. – Сидеть в пыли со старыми бумагами. Здоровье точно поправится.

Архив располагался в бывшем здании парткома завода – двухэтажном особнячке из красного кирпича с облупившимися белыми колоннами. Он напоминал забытого на отшибе чиновника, который всё ещё надеется на вызов. Веронике выдали пропуск – карточку с потёртой фотографией неизвестной женщины, на которую наклеили её лицо. Получилось так, будто у неё две пары глаз.

Директор, Людмила Петровна, женщина с причёской «шлем» и взглядом бухгалтера, провела краткий инструктаж.

– Фонд №47. Документы Вереского металлургического завода с 1970 по 1990 год. Неразобранные коробки. Ваша задача – составить опись. Перчатки носите всегда. Мусор в синее ведро, документы с грибком – в красное. Вопросы?

– А что именно там может быть?

– Всё, что не успели сжечь, – без тени улыбки ответила Людмила Петровна. – Приказы, протоколы партсобраний, личные дела, накладные. История в чистом виде. Только не увлекайтесь чтением. Работать надо.

Подвал встретил её холодом и тем самым сладковато-лекарственным запахом, который она уже начинала узнавать. Длинная комната со стеллажами до потолка, освещённая люминесцентными лампами, мерцавшими с тихим жужжанием. В углу – её стол, лампа, коробка с перчатками.

Первая коробка пахла временем. Пахла пылью, старыми чернилами и чем-то ещё – словно засохшими цветами. Она надела перчатки, ощутив неприятную резиновую гладкость, и начала.

Протокол заседания профкома от 12 марта 1978 года. План по выпуску вагонов-цементовозов перевыполнен на 15%. Соцобязательства: построить детскую площадку. Список передовиков: Кузнецов, Петров, Смирнова…

И вдруг знакомое имя: **Колесникова Татьяна Владимировна, чертёжница 2-й категории, награждается почётной грамотой**. Сердце ёкнуло. Татьяна. Таня. Та самая женщина из зеркала? Она порылась дальше, нашла личное дело. Тонкая папка. Фотография 3x4. Молодая, улыбающаяся, с двумя косичками, уложенными вокруг головы. Та же девушка. Тот же скорбный разрез глаз, даже сквозь улыбку.

Дата рождения: 1953. Дата увольнения: 2 ноября 1978. Причина: «По собственному желанию». Следующий документ – справка из милиции от 15 ноября 1978 года. Запрос о подтверждении места работы. На полях чьей-то рукой: «Не явилась, место проживания неизвестно. Родственники заявлений не подавали».

Веронику охватило странное чувство – не страха, а ответственности. Она держала в руках следы жизни, которая оборвалась, и теперь, спустя десятилетия, лишь она одна смотрела на эти строчки. Она положила папку в сторону, решив изучить её позже.

Следующие несколько часов прошли в монотонном разборе. Накладные на подшипники, акты списания краски, характеристики. Мир советского завода вставал перед ней во всей своей бюрократической мощи. И внезапно, между папками с производственными отчётами, она нашла нечто личное.

Конверт. Без марки, без адреса. Запечатанный. На нём было выведено аккуратным почерком: «Для Т.В.К.» Она перевернула. На обратной стороне – едва заметный рисунок шариковой ручкой: ключ. Такой же фигурный, как тот, что она нашла у себя в комнате.

Руки сами потянулись вскрыть конверт. Но её остановил звук – лёгкий кашель за спиной.

Она обернулась. В дверях подвала стоял мужчина. Лет сорока, в очках в тонкой металлической оправе, с бородкой, которую явно пытались сделать интеллектуальной, но она лишь подчёркивала молодость лица. В руках он держал старую картонную папку.

– Извините, – сказал он тихо, как будто боялся разбудить бумаги. – Я не хотел вас пугать. Вы новенькая?

– Первый день, – кивнула Вероника, незаметно прикрывая ладонью конверт.

– Артём, историк. Пишу диссертацию о соцгородах Урала. Работаю здесь уже год. Фактически живу, – он слабо улыбнулся, указывая на стопки книг на соседнем столе.

Он вошёл, поставил папку.

– Людмила Петровна вас предупредила, наверное, что архив – место особенное?

– В каком смысле?

– В прямом. Здесь всё помнит. Бумага впитывает не только чернила. Эмоции, разговоры, намерения. Иногда кажется, что если долго сидеть в тишине, можно услышать шёпот прошлого.

Веронику пробрала дрожь. Его слова попали точно в её вчерашний страх.

– Вы о чём?

– О памяти места. Вереск – город-призрак в прямом смысле. Он был построен на костях – не буквально, конечно, – он поправился, видя её выражение. – На энергии тысяч людей, которые приехали сюда строить завод и новую жизнь. Они вложили сюда всю свою силу, все мечты, всю боль. И это никуда не делось. Оно в стенах, в асфальте, в этих папках.

Он подошёл ближе, взгляд его упал на открытое личное дело Колесниковой.

– А, Таня Колесникова. Местная легенда.

– Вы о ней знаете? – не смогла сдержаться Вероника.

– Немного. Исчезнувшая чертёжница. Местная «дева в озере». О ней любят рассказывать байки. Что сбежала с цыганским табором. Что её убил начальник цеха. Что она просто уехала в Москву и стала знаменитой балериной. Истории нужны загадки.

Он взял папку, полистал.

– Но факты сухи. Уволилась, исчезла. Больше никаких следов. Типичная история для того времени. Тысячи людей тогда терялись – меняли имена, города, жизни.

– Вы не думаете, что с ней что-то случилось?

Артём посмотрел на неё поверх очков.

– Думаю, что если что-то и случилось, то это давно в прошлом. И копнуть – значит поднять грязь, которая никому сейчас не нужна. Город предпочитает спать.

Он положил папку на место.

– Вам совет: не увлекайтесь отдельными судьбами. Поглотитесь. Архив – как болото. Кажется, стоишь на твёрдой земле, а потом понимаешь, что уже по колено в трясине и выбраться нельзя. Работайте с описью. Это безопасно.

Он кивнул и ушёл, оставив после себя лёгкий запах старой бумаги и кофе.

Вероника снова посмотрела на конверт. Рука дрожала. Она взяла канцелярский нож и аккуратно вскрыла край.

Внутри лежала фотография. Цветная, уже выцветшая до оттенков сепии. Молодая пара на фоне решётчатой ограды завода. Девушка – та самая Таня, в той самой светлой блузке с рюшами, улыбается, прижавшись к плечу молодого человека в рабочей спецовке. Мужчина смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, его лицо напряжено. На обороте надпись: «Таня и Сергей. Август 1978. На память».

И вложенная записка на клетчатом листке из школьной тетради. Всего три строчки:

«Т., это правда. Я видел. Он не отпустит нас. Если что-то случится, ищи в цеху №5, у третьего станка. Ключ под левой плитой. Прости.»

Записка была без подписи. Дата – 30 октября 1978 года. За три дня до её увольнения.

В ушах зазвучал шум, как будто подвал наполнился отдалённым гулом работающего завода. Вероника схватилась за стол. Перед глазами поплыли круги. Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

И в этот момент погас свет.

Не мигнул, не потух – исчез. Абсолютная, густая, вязкая темнота, в которой невозможно различить даже контуры стеллажей. Тишина стала абсолютной – даже гул ламп прекратился.

«Автоматический выключатель, – попыталась мыслить рационально она. – Или Людмила Петровна выключила…»

Но затем в темноте, прямо перед ней, слабо замигал свет. Не электрический. Мерцающий, зеленоватый, как светлячок. Он висел в воздухе на уровне её глаз. И двигался. Выписывал в воздухе дугу. Потом ещё одну. Буква за буквой.

Сначала она не понимала. А потом осознала. Это было слово. Составленное из холодного пламени.

«БЕГИ»

Запах духов «Красная Москва» ударил в нос, резкий, осязаемый, как физическая субстанция. В темноте что-то пошевелилось. Не звук, а именно движение воздуха, будто мимо неё вплотную, почти касаясь плеча, прошёл кто-то невидимый.

Вероника отпрянула, стул с грохотом упал на бетонный пол. Она зажмурилась, прижавшись спиной к холодному стеллажу.

Когда свет вернулся, резко и без предупреждения, она стояла, дрожа, в пустом подвале. Стул лежал на боку. На столе перед ней лежали разложенные документы. Конверт. Фотография. Записка.

И на чистой поверхности стола, прямо на пыли, лежал отпечаток. Чёткий отпечаток женской ладони, меньше её собственной. Как будто кто-то только что опёрся о стол, наклоняясь, чтобы прочитать.

Дверь открылась. На пороге стояла Людмила Петровна с фонариком в руке.

– Что здесь случилось? Почему кричали?

– Я… не кричала, – голос Вероники звучал чужим.

– Свет отключили на всём этаже. Плановые работы. Предупреждали с утра, – она посмотрела на перевёрнутый стул, на бледное лицо Вероники. – Вам плохо?

– Да нет… просто испугалась темноты. никтофобия.

Людмила Петровна изучающе посмотрела на неё.

– Идите домой. На сегодня достаточно. Завтра продолжите.

Вероника не стала спорить. Она собрала вещи, сунула конверт с фотографией и запиской в папку. Рука, кладя её в сумку, наткнулась на что-то твёрдое и холодное в кармане куртки.

Она вытащила это, не глядя. На ладони лежал старый ключ. Тот самый, фигурный. Он был холодным и влажным, будто его только что достали из земли.

Она не помнила, чтобы брала его из ящика стола.

На выходе её догнал Артём.

– Вы уже уходите? – спросил он. Его взгляд упал на сумку, на её сжатое лицо. – Всё в порядке?

– Свет выключили. Испугалась, – она попыталась улыбнуться.

– А, да. Работы. Но знаете, – он понизил голос, – иногда в такие моменты, когда всё затихает, архив просыпается. Он не любит, когда его тревожат.

Он посмотрел на неё так, будто видел насквозь.

– Будьте осторожны с тем, что находите. Некоторые истории лучше оставить спящими. Они могут утащить за собой.

Он кивнул и ушёл вглубь коридора.

На улице уже смеркалось. Вереск тонул в сизых сумерках. Вероника шла, крепко сжимая сумку с папкой. В кармане ключ отдавал холодком в бедро, словно живой и бдительный.

Она теперь знала имя женщины из зеркала. Знала, что с ней, скорее всего, случилось что-то плохое. Знала, что кто-то пытался её предупредить. И знала про ключ, который надо искать у третьего станка в цеху №5.

Цех №5. Он, как и весь завод, был заброшен. Место, куда даже бомжи не ходили, потому что говорили, что там «нехорошо».

Она остановилась у своего подъезда. Окна горели жёлтыми квадратами. Где-то на втором этаже плакал ребёнок. Жизнь. Обычная, простая.

Она засунула руку в карман, сжала ключ. Металл слегка нагрелся от её ладони.

Город спал. Но теперь она знала – это был сон, полный кошмаров. И один из этих кошмаров, спустя сорок лет, выбрал её, чтобы наконец быть рассказанным.

Она вошла в подъезд. Запах духов уже выветрился. Но в лифте, который она теперь обходила стороной, зеркало тускло отражало пустоту. И в этой пустоте ей снова померещилось движение. Как будто кто-то, стоя за её спиной, смотрел вместе с ней. И ждал.

Глава 3: Невролог и ночные тени

Кабинет невролога пах антисептиком и страхом. Таким особенным, приторным страхом людей, которые ждут вердикта о своих нервах, о самом хрупком, что у них есть. Вероника сидела на стуле, стиснув на коленях сумку с папкой – она не могла оставить её в гардеробе.

Доктор Сидорова, женщина с усталыми, но острыми глазами, просматривала результаты ЭЭГ.

– Никакой органической патологии, Вероника Валерьевна. Энцефалограмма в норме. Скажите, какие именно симптомы вас беспокоят? Помимо бессонницы и тревожности, которые вы указали.

Вероника выбрасывала слова, как щиты.

– Визуальные помехи. Краем глаза, будто кто-то мелькает. Дезориентация в знакомых местах. Иногда – обонятельные галлюцинации. Запахи, которых не может быть.

Она умолчала про зеркало, про слово в темноте, про ключ в кармане.

Доктор отложила бумаги.

– Классическая картина. Тревожно-депрессивное расстройство на фоне стресса. Развод, переезд, смена жизненного уклада. Мозг пытается справиться с нагрузкой и создаёт «шум». Эти видения – ваше собственное подсознание, проецирующее внутренний конфликт. Запахи – мощный триггер памяти. Вы сказали, пахнет духами «Красная Москва». У кого-то из близких такие были?

– У бабушки, – тихо сказала Вероника.

– Вот видите. Мозг через запах вызывает ощущение безопасности того времени. Это попытка вернуться в состояние защищённости.

Это звучало так логично, так научно обоснованно. Вероника почти поверила. Почти.

– А ощущение, что за мной следят? Что в пустой комнате кто-то есть?

– Гипербдительность. Классический симптом. Организм в режиме «угроза». Вам прописанный курс антидепрессантов поможет снять это напряжение. И ещё совет – меньше изоляции. Выходите, общайтесь, найдите хобби. Не копайтесь в прошлом. Живите настоящим.

Она вышла из поликлиники с рецептом и чувством стыдливого облегчения. Всё можно было объяснить. Она не сходила с ума. Она просто сломалась под грузом перемен, и её психика давала сбой. Это лечится. Таблетками, прогулками, трудотерапией.

Она даже зашла в аптеку, купила лекарства. Маленькие, невинные таблетки в голубой упаковке должны были вернуть ей нормальность.

Но когда она села на скамейку у засыпающего фонтана на площади, чтобы положить коробку в сумку, её пальцы наткнулись на конверт. Тот самый. И ключ в кармане куртки внезапно стал ледяным, будто только что из морозильника. Она его вытащила.

Металл был холодным настолько, что жег кожу. На ладони он покрылся инеем. Мельчайшие кристаллики, тающие от тепла её тела.

Это не могло быть галлюцинацией. Это был физический факт. Её рука мокла от тающей воды.

Рационализация треснула, как тонкий лёд. Доктор Сидорова не объяснила бы этого. Никакой стресс не вызывает обморожения предметов в кармане.

Резкий звонок заставил её вздрогнуть. Незнакомый номер.

– Алло?

– Вероника? Это Артём. Из архива. – Его голос звучал неестественно напряжённо.

– Да. Что случилось?

– Вы вчера взяли с собой папку Колесниковой?

Она почувствовала, как сжимается желудок.

– Я… Да. Для описи дома. У меня мало времени в архиве…

– Слушайте внимательно. Верните её завтра утром. Ровно в девять. И сделайте вид, что ничего не изучали. Особенно конверт.

– Почему? Что происходит?

Пауза. На другом конце слышалось прерывистое дыхание.

– Сегодня утром, пока вас не было, приходили люди. Спрашивали про вас. И интересовались, не работали ли вы с фондом 47-го завода. Особенно с личными делами 70-х.

– Какие люди?

– Не знаю. В гражданском, но… с манерами. Людмила Петровна им что-то говорила, они ушли. Но они будут следить. Вероника, вы наткнулись на что-то, что кому-то очень не нужно, чтобы это видели. Верните папку и отойдите. Пожалуйста.

Он положил трубку.

Холод ключа в ладони сменился холодком страха другого рода. Реального. Люди. В гражданском. С манерами. Это уже не было игрой разума. Это была угроза из плоти и крови.

Вероника быстро пошла домой, оглядываясь. Каждый прохожий казался потенциальным наблюдателем. Мужчина, читающий газету на лавочке. Женщина, слишком медленно выгуливающая собаку. Параметр «гипербдительности», поставленный врачом, теперь работал на полную мощность, но она уже не могла отличить – где паранойя, а где реальная опасность.

Дома мама смотрела телевизор.

– Доктор что сказал?

– Нервы. Прописал таблетки, – отмахнулась Вероника, проходя в свою комнату.

– Правильно. А то ты как призрак ходишь. Лучше бы на почту устроилась, чем в этом архиве ковыряться. Место мёртвое.

Вероника закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Комната была наполнена вечерним солнцем, пылинки танцевали в луче. Всё было обыденно и спокойно. Здесь, в этих четырёх стенах, можно было попытаться убедить себя, что всё – игра воображения.

Она высыпала содержимое сумки на кровать. Папка. Конверт. Фотография. Записка. И ключ. Она разложила их перед собой, как карты гадалки.

План был прост и безумен. Вернуть папку завтра, как просил Артём. Сделать вид, что ничего не знает. Заняться своим здоровьем. Начать пить таблетки. Забыть.

Но тогда оставался ключ. И фраза из записки: *«Ищи в цеху №5, у третьего станка. Ключ под левой плитой»*. У неё уже был ключ. Значит, под плитой – другой? Или этот? И что он отпирает?

А ещё было видение. Женщина в зеркале. Скорбная. Предупреждающая. Просящая о чём-то.

Вероника взяла фотографию. Таня и Сергей. Август 1978. Он смотрит в сторону. Она притворяется счастливой, но глаза… глаза такие же, как у отражения в лифте. Полные бездонной печали.

«Если что-то случится…»

Что-то случилось. И теперь, спустя десятилетия, эта история вытащила её, Веронику, из миллиона других людей. Почему?

Она спрятала всё, кроме ключа, в потайное отделение старого чемодана. Ключ положила под подушку. Иррациональный, детский жест – для защиты.

Ночь пришла тяжёлой и беспокойной. Она проваливалась в короткие, обрывистые сны, где бежала по бесконечным стеллажам архива, а за ней, неотступно, шагало чьё-то тяжёлое дыхание. Пахло духами и машинным маслом.

Она проснулась от холода. В комнате было леденяще. Она открыла глаза – и не смогла пошевелиться.

Сонный паралич. Она читала про это. Мозг проснулся, а тело ещё нет. Ужас, знакомый многим.

Но этот ужас был с деталями.

У окна, в полосе лунного света, стояла фигура. Женская, в длинном, старомодном платье или пальто. Лицо в тени. И от неё исходил холод, физический холод, от которого стыло одеяло.

Фигура медленно повернула голову в сторону кровати. Не было лица – только тёмное пятно. Но Вероника чувствовала на себе взгляд. Взгляд, полный такой тоски и одиночества, что захотелось плакать.

И снова шёпот. Не в ушах, а прямо в сознании, обходя слух.

*«Он… здесь…»*

Фигура сделала шаг вперёд. Тень от неё поползла по стене, исказилась, стала огромной, бесформенной. Холод стал невыносимым.

Вероника изо всех сил пыталась пошевелить пальцем, крикнуть. Ничего.

Фигура была уже у кровати. Бледная, почти прозрачная рука потянулась к ней. Не чтобы схватить. Чтобы *показать*. Указательный палец был направлен на её грудь, под которой лежал ключ.

*«Покажи… ему…»*

Рука коснулась одеяла. Вероника почувствовала не прикосновение, а ледяной ожог. И в тот же миг способность двигаться вернулась. Она рванулась, откатилась к стене, включила свет.

Комната была пуста. Окно закрыто. Температура постепенно возвращалась к норме. Только на одеяле, над тем местом, где под подушкой лежал ключ, лежало пятно. Мокрое, как от растаявшего снега.

Она сидела, дрожа, до самого утра. Сомнений не осталось. Это не болезнь. Это контакт. Что-то или кто-то из прошлого отчаянно пытается до неё достучаться. И предупреждение Артёма о «людях в гражданском» доказывало: в этой истории замешаны не только призраки. Живые тоже что-то скрывают.

На рассвете, когда город только просыпался в сером предрассветном тумане, она приняла решение. Рациональное и безумное одновременно.

Она вернёт папку в архив. Но сначала она пойдёт на старый завод. Найдёт цех №5. Посмотрит, что там под левой плитой у третьего станка.

Она должна была знать. Даже если это была ловушка. Даже если доктор Сидорова была права, и она губила своё психическое здоровье. Альтернатива – жить в этом подвешенном состоянии, между страхом и безумием, – была хуже.

Перед уходом она вынула ключ из-под подушки. Он был тёплым теперь. И на его бороздках, в пазах, она разглядела то, чего не замечала раньше. Крошечные цифры, выгравированные почти на микроскопическом уровне: **5-3-Л**.

Номер цеха? Третий станок? «Л» – левый?

Она спрятала ключ в самый потайной карман джинсов, надела тёмную, немаркую куртку. Посмотрела в зеркало в прихожей. Перед ней стояла не та уверенная женщина из Екатеринбурга, и не испуганная девочка первых дней. Перед ней стояла кто-то третья. С твёрдым взглядом и тенью под глазами. Женщина, переступившая порог.

– Я пошла, мам, – сказала она, выходя из квартиры.

– За таблетками? – донёсся голос из кухни.

– За ответами, – тихо сказала Вероника себе под нос, захлопывая дверь.

В подъезде было пусто и тихо. Она быстро спустилась по лестнице, обходя лифт стороной. На улице моросил холодный осенний дождь. Он скрадывал звуки, окутывал город дымкой.

Завод был на другом конце города. Идти пешком – минут сорок. Она шла, чувствуя, как ключ в кармане отдаёт едва уловимым, ритмичным теплом. Будто пульсирует. Будто живой компас, ведущий её к цели.

Она не знала, что найдёт в цехе №5. Доказательство преступления? Ещё один ключ? Или свою собственную погибель.

Но она знала одно – назад пути не было. Трещина в её реальности стала пропастью. И теперь ей предстояло сделать шаг вперёд. Навстречу призракам прошлого и очень реальным опасностям настоящего.

Глава 4: Левая плита

Заброшенный завод «Вереский металлург» напоминал гигантский скелет, оставленный ржаветь под дождём. Через дыры в заборе, который когда-то охранялся, теперь проникали только ветер и мальчишки-исследователи. Вероника выбрала самую неприметную лазейку – рядом со старой проходной, где когда-то висела доска почёта, а теперь скрипела на петлях лишь одна половина ворот.

Она перелезла через разлом в бетоне, цепляясь за скользкую арматуру. Внутри царила неестественная тишина, которую нарушал лишь вой ветра в пустых глазницах окон и тихий шёпот дождя по жестяным крышам. Воздух пах окисленным металлом, гнилой древесиной и чем-то кислым – будто здесь десятилетия назад пролили кислоту, и запах въелся в самый бетон.

Заводская территория была лабиринтом. Цеха, похожие на гигантские ангары, низкие административные корпуса, груды лома, поросшие бурьяном. Вероника достала распечатку старой схемы из интернета. Цех №5 находился в глубине, у самой границы с лесополосой. «Сборочно-механический», – гласила подпись.

Она шла быстро, стараясь не выглядывать из-за укрытий. Чувство, что за ней наблюдают, не покидало. Но теперь это не было смутным ощущением – это был холодный, аналитический расчёт. Если «люди в гражданском» следили за ней в архиве, они могли следить и здесь. Она прислушивалась к звукам, отличным от ветра: скрип гравия под чужой ногой, щелчок затвора фотоаппарата, сдержанный разговор. Пока слышен был только дождь.

Цех №5 оказался самым большим и самым мрачным. Одна из огромных ворот-створок отъехала в сторону, оставив чёрный провал, словно вход в пещеру. На фронтоне ещё держалась вывеска, но буква «б» в слове «сборочный» отвалилась.

Она замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к темноте. Внутри царил полумрак, прорезаемый редкими лучами света, падавшими через дыры в крыше. Дождь капал внутрь, звонко ударяя по железным конструкциям. И стоял гул. Не звуковой, а давление, физическое ощущение. Будто само пространство было заполнено застывшим гулом станков, голосами, смехом и криками, которые застыли здесь навсегда.

Вероника включила фонарик на телефоне. Луч выхватил из тьмы гигантские тени. Конвейерные линии, заросшие ржавчиной. Мостовой кран, застывший в неестественной позе. И станки. Десятки станков, выстроившиеся в правильные ряды, как солдаты на параде. Каждый под своей табличкой: Фрезерный №1, Токарный №7…

Она пошла вдоль ряда, считая. Первый станок… второй… Сердце бешено колотилось. Третий.

Станок №3 был фрезерным. Массивная, покрытая коррозией махина с опущенным суппортом. Рядом на полу валялись окаменевшие от времени стружки, смешанные с грязью. И была плита. Не половая плитка, а тяжёлая бетонная плита-основание, на которой и стоял станок. Левая плита.

Вероника опустилась на колени. Земля под плитой была просевшей, образуя небольшую щель с одной стороны. Она провела рукой по холодному, шершавому бетону. И тут же одернула пальцы – от плиты веяло таким же леденящим холодом, как от ключа в кармане.

Она достала ключ. В полумраке он казался тёмным, почти чёрным. Код «5-3-Л» теперь был понятен. Цех 5, станок 3, левая плита.

Вероника попыталась засунуть пальцы в щель, чтобы приподнять плиту. Не сдвинулось ни на миллиметр. Она оглянулась в поисках рычага, нашла обломок арматуры. Вставила в щель, налегла всем весом. Мускулы напряглись до боли. Раздался скрежет камня по камню, и край плиты приподнялся на сантиметр.

Из-под неё пахнуло запахом сырой земли и… затхлостью закрытого помещения. Она снова нажала, плита сдвинулась ещё. Образовался зазор, в который можно было просунуть руку.

Сердце стучало где-то в горле. Она направила луч фонарика внутрь.

Под плитой была не земля, а пустота. Небольшая ниша, выложенная кирпичом. И в ней лежала металлическая шкатулка. Небольшая, прямоугольная, покрытая толстым слоем ржавчины и плесени. На крышке – вензель. Буквы «Т» и «С», переплетённые в узор.

Таня и Сергей.

Руки дрожали, когда она вытаскивала шкатулку. Она была тяжёлой, холодной. Вероника отодвинулась от плиты, села на пол, прислонившись к соседнему станку. Дождь за окном усилился, забарабанив по крыше.

Она попыталась открыть крышку. Она не поддавалась, будто прикипела. Вероника использовала тот же обломок арматуры как рычаг. Раздался скрип, и крышка отскочила.

Внутри, завернутая в промасленную, теперь истлевшую ткань, лежала потрёпанная тетрадь в картонном переплёте. И фотография.

Фотография была цветной, уже почти выцветшей. На ней были те же Таня и Сергей, но в другом месте. Не у завода, а в лесу, у какого-то валуна. Они оба смотрели в камеру, и на этот раз Сергей не отворачивался. Он обнимал Таню, и на его лице была не улыбка, а скорее решимость. На обороте надпись: «Наше место. 15.09.78. Если что – помни.»

Вероника открыла тетрадь. Страницы пожелтели, чернила расплылись, но почерк был узнаваем – тот же, что и в записке в конверте. Мелкий, аккуратный, женский.

**«Дневник. Т.К. Начала вести 1 июня 1978 года. Чтобы не сойти с ума.»**

Первые страницы были обычными девичьими записями: о работе, о подругах, о новом платье, о том, как Сергей подарил ей брошь. Но с августа тон менялся.

**«10 августа. С. говорит, что мы должны быть осторожнее. Его повысили, но он не рад. Говорит, что в отделе снабжения "творятся тёмные дела". Я смеюсь над ним. Все говорят о блате, о левых схемах. Это же завод. Так везде.»**

**«25 августа. С. сегодня был страшный. Сказал, что видел, как М. (не буду даже имя писать) принимал "подарок" от каких-то людей в штатском. И эти люди были не наши, чувствовал, говорит. Говорит, что у М. теперь власть, и он никого не пощадит. Боится, что из-за их сделок с браком может случиться беда на производстве. Люди пострадают.»**

М. Начальник? Мастер?

**«5 сентября. С. что-то нашел. Не говорит что. Говорит, опасно. Спрятал. Сказал, если с ним что, искать у третьего станка. Я боюсь.»**

**«20 сентября. Всё кончено. Я видела их. В кабинете у М. С. стоял как побитый. М. ему что-то тихо говорил, а те двое в штатском смотрели на него так… холодно. Как на вещь. После С. сказал: "Нас купили, Тань. Молчание или смерть. Выбирай". Я выбрала его. Боже, что мы сделали?»**

**«30 октября. Сегодня последний день. Я увольняюсь. С. говорит, что мы уедем. Далеко. Но я вижу в его глазах – он не верит. М. не отпустит. Он знает слишком много. О левых поставках, о деньгах, о… том, что случилось в цеху №2 в июле. Той ночью. Я слышала крики. Все слышали. Но все молчат. Мы все теперь в одной цепи. Я оставляю эту тетрадь здесь. Если не уедем, пусть кто-нибудь найдёт. И узнает правду. О М. О цехе №2. О том, что они покрывают. Ключ от ящика в его столе – у меня. Сказала, что потеряла. Он ищет…»**

Записи обрывались.

Вероника перевернула страницу. На последнем листе, торопливо, другим, более рваным почерком, возможно, уже в темноте, было нацарапано:

**«Они за нами. Не успеваем. С. говорит, беги к нашему месту в лесу. Спрячь это. Я не могу его оставить. Цех №2. Акты списания. Под видом брака… живых людей… Боже… Мы все молчали…»**

Дальше – несколько клякс, будто от слёз или дождя. И подпись: **«Простите все»**.

Леденящий ужас, совсем не сверхъестественный, а очень человеческий, пополз по спине Вероники. Она читала не дневник влюблённой девушки. Она читала свидетельство. О коррупции, о страхе, о каком-то преступлении в цеху №2, которое списали на производственную аварию. И о двух людях, которые узнали слишком много.

Тяжёлые шаги раздались сзади.

Не призрачные. Очень реальные. Грубые, чёткие, дробящие лужи в проходе между станками.

Вероника инстинктивно прижала тетрадь к груди и выключила фонарик. Темнота навалилась мгновенно, став почти осязаемой.

Шаги приближались. Не один человек. Двое. Они шли медленно, не скрываясь.

– …точно сказали, здесь должна быть, – донёсся низкий, сиплый голос.

– Осмотри станки. Особенно третий. Босс сказал, что она могла что-то знать про него.

Голоса были незнакомыми, грубыми, с местным акцентом. Не «люди в гражданском». Что-то похуже. Наёмные руки.

Вероника затаила дыхание, прижавшись спиной к станку. Она была в ловушке. Выход – только через главный проём, мимо них. Других дверей она не видела.

Луч фонаря, мощный, профессиональный, скользнул по стенам, осветил станок напротив.

– Смотри, плита сдвинута.

Шаги ускорились. Они были уже совсем близко.

В кармане у Вероники холодный ключ вдруг стал горячим. Обжигающе горячим. Она едва сдержала вскрик. И в тот же миг в дальнем конце цеха что-то грохнуло. Звук падающего металла, гулкий и раскатистый.

– Что там? – отозвался второй голос.

– Крыша обваливается. Иди посмотри. Я тут закончу.

Один набор шагов удалился. Но второй остался. Луч фонаря приближался к её укрытию.

Вероника поползла. Не к выходу – вглубь цеха, за следующую линию станков. Её одежда зацепилась за арматуру, раздался скрип. Луч света рванулся в её сторону.

– Эй, кто тут?

Она вскочила и побежала, сгорбившись, используя станки как прикрытие. За спиной раздался крик: «Стой!» И тяжёлая поступь погони.

Она неслась через лабиринт ржавого металла, спотыкаясь о мусор. Луч фонаря скакал за ней, выхватывая её спину. Перед глазами мелькали цифры на табличках: №10, №12… И вдруг – №2.

Цех №2. Тот самый из дневника.

Дверь в его стене была полуоткрыта. Без мысли, на одном инстинкте, она рванула внутрь.

Это было меньшее помещение. И здесь было не просто заброшено – здесь было *забвение*. Стены были покрыты толстым слоем чёрной копоти, будто от пожара. Воздух был густым и горьким. И тишина… тишина была особой. Мёртвой. Выгоревшей.

Шаги преследователя остановились у входа.

– Выходи! – крикнул сиплый голос. – Тебе же хуже будет!

Вероника прижалась к чёрной стене, за грубой металлической панелью. Она сжимала в руках тетрадь. Горячий ключ в кармане будто пульсировал в такт её бешено колотящемуся сердцу.

И тут она это увидела.

Напротив, на обгоревшей стене, слабо, как проекция, проступило изображение. Не чёткое. Как тень от давно погасшего огня. Контуры людей. Несколько человек в рабочей одежде, стоящих в кругу. И один – в центре, падающий. А вокруг – не двигающиеся, застывшие в бездействии фигуры. Свидетельства.

Это было не видение из её головы. Это было клеймо на самой реальности. Отпечаток события, который въелся в камень и штукатурку навсегда.

– Ладно, – раздался голос снаружи. – Сам напросилась.

В дверном проёме показалась крупная фигура с фонарём в одной руке. В другой – короткая, тяжёлая монтировка.

Вероника отступила глубже, пятки наткнулись на что-то мягкое и рассыпчатое – груду старого угля или шлака. Она поскользнулась, упала на спину. Тетрадь вылетела из рук.

Мужчина вошёл, свет фонаря ударил ей прямо в лицо, ослепив.

– Что нашла, любопытная? Дай сюда.

Он наклонился, чтобы подобрать тетрадь. В этот миг горячий ключ в кармане Вероники будто взорвался ледяной волной. Не жаром, а именно ледяным шквалом, который вырвался наружу.

Фонарь в руках мужчины погас. Не выключился – стекло лопнуло с тихим хрустом, и тьма поглотила их.

Раздался его отчаянный, животный вопль. Не от страха, а от боли.

– Что… что это?! Кто тут?!

Он замахал монтировкой в темноте, ударил по металлической панели рядом с Вероникой. Искры осветили его лицо на мгновение – искажённое не столько злобой, сколько ужасом. Он смотрел не на неё. Он смотрел куда-то за неё, на ту самую стену с тенями.

– Нет… это не может быть… – его голос сорвался на шёпот.

Он отступил. Потом развернулся и побежал, спотыкаясь, из цеха, его беготня быстро затихла вдали.

Вероника лежала на полу, дыша пересохшим, едким воздухом. Свет из дыр в крыше постепенно возвращал очертания предметам. Тетрадь лежала в полуметре от неё. Ключ в кармане снова стал просто холодным куском металла.

Она поднялась, отряхиваясь. Подошла к стене. Тени исчезли. Была только копоть. Но в воздухе теперь висел новый запах. Сладковатый, приторный. Запах горелого мяса и волос, который не выветривается годами.

Она поняла, что нашла не просто дневник. Она нашла место преступления. И то, что случилось здесь в июле 1978 года, было настолько чудовищным, что отпечаталось в самой материи места. И охранялось чем-то. Чем-то, что даже наёмный громила не смог вынести.

Вероника подняла тетрадь, крепко прижала её к себе. Она больше не сомневалась. Её дар – не безумие. Это инструмент. Ключ – не просто металл. Это проводник. А призрак Тани – не галлюцинация. Это свидетель, требующий правосудия.

И теперь у неё в руках было оружие. Бумажное, хрупкое, но опасное для кого-то очень могущественного. Для того самого «М», который, возможно, всё ещё жив. Или для тех, кто пришёл ему на смену.

Она вышла из цеха №2. Дождь превратился в ливень, смывая с неё чёрную пыль и страх. Она спрятала тетрадь под куртку и быстрым шагом пошла к выходу с территории завода.

У неё теперь была правда. И она понимала – это самая опасная вещь, которую можно держать в руках в городе, который десятилетиями предпочитал спать.

Глава 5: Бумажный свидетель

Дождь стих, оставив после себя хрустальную хрупкость ноябрьского утра. В своей комнате, запертой на ключ, Вероника сидела над дневником Тани, завернувшись в плед. Тетрадь лежала на столе, прижатая по углам книгами, будто боялась сбежать. А она – боялась её открыть снова.

Прочитанное в цехе было достаточно, чтобы понять масштаб. Но дома, при холодном свете дня, детали обретали новый, более страшный смысл. Она не просто держала в руках историю чужой любви и страха. Она держала **доказательство**. Хрупкое, бумажное, но именно поэтому настоящее. Электронные записи можно стереть. Свидетелей – запугать или купить. А эта тетрадь, с её пожелтевшими страницами и въевшимися чернилами, была материальным артефактом преступления. Как и ключ, лежащий рядом.

Она просматривала дневник снова, выискивая намёки на личность «М». Таня избегала писать полное имя, только инициал. Но были детали. «Начальник отдела снабжения». «Получил новую «Волгу» в июле». «Его шурин в обкоме». «Говорит с акцентом, с Украины, кажется». Всё это пазл, который собирался в портрет человека с властью. Властью, которая пережила советскую эпоху, лихие 90-е и, возможно, дотянулась до сегодняшнего дня.

На последней странице, под рыхлой бумагой, она нащупала утолщение. Аккуратно разрезала скотч времён (это был не скотч, а пожелтевшая липкая лента). Между страниц оказалась сложенная вчетверо калька – чертёжная бумага. На ней были нанесены от руки схемы, пометки, стрелки. Это был план. Не завода, а чего-то другого. Система тоннелей? Канализационные ходы? И в центре – крестик и подпись: **«К. 17. Запасной выход»**.

И ещё одна находка – маленькая чёрно-белая фотокарточка, вклеенная в форзац. Групповой снимок, «На память о субботнике, октябрь 1978». Ряд молодых людей и девушек в рабочей одежде. Таня стоит в первом ряду, чуть улыбаясь. Рядом с ней – молодой человек, высокий, с тёмными волнами волос. Сергей, должно быть. А сзади, чуть в стороне, стоит мужчина лет пятидесяти, в кепке и кожаном пальто, несмотря на субботник. Он один не смотрит в камеру. Его взгляд направлен на Таню. Взгляд тяжёлый, оценивающий, лишённый тепла. На обороте подписаны фамилии. Рядом с этим человеком – **«Макаров И.В., нач. отдела снабжения»**.

Макаров. «М».

Веронике нужно было знать больше. Она взяла ноутбук. Первый запрос: «Макаров Иван Васильевич Вереский металлургический завод». Несколько ссылок на старые новости 2000-х годов. Благодарности от администрации города. Фотография с открытия торгового центра «Уралец» – пожилой, но крепкий мужчина в костюме режет ленточку. Директор фонда «Наследие». Почётный гражданин города Вереска. Умер в 2015 году от сердечного приступа.

Значит, главный злодей мёртв? Облегчение длилось секунду. Потом она вспомнила голос наёмника в цехе: «Босс сказал…» Значит, был босс. Не Макаров. Тот, кто унаследовал его дела? Или его секреты?

Она искала дальше. «Цех №2, авария, июль 1978». Ничего. Ни одной строки в местных цифровых архивах газет. Как будто этого месяца не существовало. Но в дневнике Тани было: **«Все слышали. Но все молчат»**. Сработала машина замалчивания. Советская, а затем и местная.

Запрос: «Несчастный случай на производстве, Вереск, 1978». Вылезла одна статья 1995 года в газете «Вереский вестник» – расследование о безопасности труда. Мелким шрифтом: «За последние 20 лет на заводе зафиксировано 14 несчастных случаев со смертельным исходом». Список. В июле 1978 года – двое: **«Петров А.С., электромонтёр, и Сидоров В.И., слесарь. Причина – нарушение техники безопасности при работе с электрооборудованием»**.

Петров и Сидоров. Незнакомые имена. Но что, если это не всё? Что, если в цеху №2 было не двое, а больше? Или что, если это были не они? Акты списания. Под видом брака… живых людей…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.