Идалия Вагнер
Мирошников. Грехи и тайны усадьбы Липки

Глава 1. Последние из рода

Внимательный читатель, рассматривая старинный фолиант с фамильной хроникой семейства Аристовых-Злобиных, мог наблюдать странную картину. До поры до времени, страницы хроники были испещрены множеством записей, говоривших о том, что семейство процветало и прирастало новыми именами, землями, регалиями и богатствами.

Об этом свидетельствовали многочисленные заметки, внесенные каллиграфическими, всегда витиеватыми и значительными письменами. Чернила от времени выцветали, но еще можно было что-то рассмотреть даже в начале повествования. Новости о рождении новых членов рода тогда появлялись с завидной регулярностью, иной раз по несколько раз на год. На редкость плодовитой была династия, находившаяся в родстве со многими известными фамилиями.

Также часто семейная хроника повествовала о вступлении в брак многочисленных членов клана. Судя по достойным фамилиям, породниться с Аристовыми-Злобиными было почетно. Девицы Аристовы-Злобины уходили женами в очень состоятельные семьи, и юноши строили семьи со знатнейшими родами.

Тот, кто брал на себя обязанность вести семейную летопись, очень дотошно записывал, сколько было дано приданого за девушкой, покидавшей родное гнездо. Бесприданниц Аристовы-Злобины не любили, и своих невест щедро обеспечивали. Также скрупулезно записывалось, сколько десятин земель, деревень, тысяч душ приносил выгодный брак юношей рода.

Но одна единственная запись, сделанная красными чернилами, делила хронику на два периода: до и после. До – время расцвета и благоденствия. После – время упадка и забвения.

Слова, написанные крупными, богато украшенными завитушками буквами, сухо излагали информацию о том, что с разницей в несколько дней ушли из жизни братья Ерофей и Петр Аристовы-Злобины, а также их жены Мария и Татьяна, и малолетние дети Григорий и Агриппина.

Такое бывало и раньше, чаще всего, в периоды мора или войн. Пометок о причине столь странного обстоятельства неизвестный автор записи не сделал, только скупо сообщил факты.

Но после этой новости записи в семейной хронике были все больше печальными – о смертях и болезнях. Часто к записи о рождении детей очень скоро делались приписки о скоропостижной их смерти. Все меньше фиксировались свадьбы и информации о монарших милостях семейству.

А после одной записи об очередной преждевременной смерти кто-то дописал коряво, не заботясь о красоте письма, одно слово: «Доколе???». Крик души.

***

Митеньке Зимину очень не нравилась странная идея матушки ехать в деревню, поскольку он считал себя жителем сугубо городским. Сельские пасторали его никогда не привлекали. В семейном имении Липки, хотя оно находилось очень недалеко от города, он был один раз еще совсем ребенком. К тому же, Мерзкий Жора, как он про себя называл друга умершего отца Георгия Васильевича, тоже собирался ехать. В последнее время этот Жора зачастил к ним в дом, и Мите это не нравилось.

Но матушка больна, доктор Шварц советовал ей быть больше на свежем воздухе, поэтому пришлось смириться и не показывать гонор. К тому же, пока неведомые семейные обязанности предписывали там присутствовать. Хотелось верить, что сельская ссылка будет недолгой, не дольше летних вакаций, потому что гимназию пропускать нельзя. Один из лучших учащихся мужской классической гимназии Дмитрий Зимин человек ответственный и отставать в учебе не привык.

У Мити мучительно сжималось сердце, когда он слушал маменькины слова, что ей уже немного осталось, а ему, Митеньке, придется вступать в права наследования фамильным имением Липки. Душеприказчиком маменька определила Георгий Васильевич, вот это больше всего Мите не нравилось.

Митя знал, что по чьему-то очень старому завещанию Липки всегда принадлежали только тем, кто нес в себе древнюю кровь Аристовых-Злобиных. С тех пор это распоряжение переходило из одного завещания в другое, и никто не мог этого изменить. Матушка была урожденной Аристовой-Злобиной, а кроме Мити прямых потомков древнего рода уже несколько лет не было.

О том, что такое время придет, Митя давно знал. Правда, подробностей, почему дело обстояло именно так, ему еще не объясняли. Знать знал, но не предполагал, что так скоро придет необходимость становиться взрослым. Тяжелая болезнь маменьки, расстроенное лицо доктора Шварца, который за спиной своей пациентки разводил руками, расписываясь в своем бессилии помочь, намекали на то, что ситуация серьезная.

Маменькин голос казался совсем бесплотным. Родное красивое лицо, которым маленький Митя часто любовался, осунулось. По лицу залегли первые морщины, разрезавшие темные круги под глазами, как трещины – пересохшую землю. Маленькая изящная ручка, которой маменька держала руку Мити, была сухой и горячей. Она все еще была урожденной Аристовой-Злобиной, поэтому суть дела изложила сдержанно, четко, не пускаясь в излишние разговоры.

– Дмитрий, сын мой. Пришло время рассказать о проклятии, которое тянется за нашим родом с далеких времен. Некогда богатый и могущественный род Аристовых-Злобиных вдруг оскудел своими людьми. Без видимой причины здоровые мужчины и женщины умирали, погибали и разорялись.

Очень быстро выяснилась пугающая закономерность. Женщины рода, вышедшие замуж, и их дети заболевали и умирали, не достигнув тридцати пяти лет. Девушки, еще не покинувшие семейного гнезда, неожиданно заболевали самыми редкими заболеваниями или понемногу сходили с ума. Мужчины рода приводили в семью вполне здоровых жен, но они сами и их жены начинали сильно болеть, а дети были нежизнеспособны. Больше тридцати пяти лет не удавалось прожить никому.

За несколько десятков лет род как будто вымер. Девушек, которые доживали до брачного возраста, боялись брать замуж, потому что слава о проклятии рода распространилась повсюду. Никто не хотел брать в семью девушку, которая долго не проживет и не оставит потомства. Да и жениться мужчинам рода было все сложнее, потому что их боялись, как чумы.

Заметили, что в каждом поколении была более жизнеспособной только одна ветвь, в которой случался всего один ребенок. Он и оставался продолжателем рода. Это почти всегда был мальчик.

Насколько я знаю, мой батюшка женился по страстной взаимной любви, подкрепленной неплохим приданным. Родители невесты возражали, но ничего не могли поделать. Когда стало понятно, что мальчики у моего отца не выживают, он рассказал мне, тогда еще совсем юной, завещание далекого пра-прадеда, с которого начались несчастья.

Это завещание сохранилось, но оно очень ветхое, я его перескажу его тебе. Ты сможешь найти его в шкатулке с бумагами, копия имеется у нашего нотариуса. Там всего несколько предложений: имение Липки всегда должна находиться в собственности Аристовых-Злобиных, какие бы материальные или иные сложности не случались. Какая нужда была в этом – не сообщалось.

Владельцем имения может быть только тот, в ком течет наша древняя кровь. В случае смерти он должен быть похоронен в семейном склепе. Закрепление прав владельца, оформление любых бумаг для этого должно проходить только в родовом доме. В разные времена правила чуть законодательно менялись, но общим оставалось то, что оглашение имени нового владельца происходило только в Липках. После этого новый владелец был обязан прожить в доме хотя бы месяц.

Митенька, я чувствую, что жизнь моя уходит. Я не могу ослушаться воли моих предков. Скоро ты останешься совсем один из древнего рода. Может, еще где-то остались незнакомые мне носители крови, но я их не знаю. Ты мужчина и ты Аристов-Злобин, несмотря на то, что ты Зимин.

Я очень уважала твоего отца, который в свое время не побоялся связать жизнь с Аристовой-Злобиной, он безмерно любил нас с тобой. Думаю, его преждевременная смерть тоже могла быть следствием связи с проклятым родом. И он был только Зимин, а ты – Аристов-Злобин по крови.

Мне очень жаль, что я оставляю тебя в столь юном возрасте. Надеюсь, что Георгий Васильевич тебе поможет во всем и заменит родителей. Я с ним много об этом говорила и надеюсь, что в память о друге, твоем отце, он станет тебе достойным советчиком. Нашего управляющего Афанасия Петровича ты знаешь. Надеюсь, доходов от хозяйства тебе будет хватать. Верю, что Господь не оставит тебя без поддержки.

А я уж, думаю, еду туда в последний раз. Мне скоро тридцать пять. Мое время подходит, и семейный склеп ждет меня.

Вот к этому Митя был не готов. По щеке покатилась предательская слеза.

***

До этого дальнего угла сада поместья Липки руки старого садовника Кирьяна доходили редко, оттого здесь было дико, растения росли хаотично, забыв когда-то давно установленный порядок, камни проложенной в стародавние времена дорожки едва виднелись из-за наросшей травы.

Зато как упоительно пахло здесь невесть как занесенными цветами, тяжелым ароматом одичавших кустов смородины, опаляющим зноем жаркого летнего полдня. Только давно нестриженые деревья давали спасение от солнечных лучей. В воздухе носились неутомимые пчелы, которым не было дела до того, что сад неухожен, а дневное светило находится в самом зените.

Сонечка Махова, вчера только приехавшая городская племянница священника отца Флегонта, давно знала этот уютный уголок барского сада. В прежние свои приезды она легко могла туда забраться, чуть отодвинув одну из досок, которыми кто-то очень давно прикрыл осыпавшуюся кладку столбика, соединяющего ажурные кованые пролеты забора.

Возле центрального въезда в усадьбу литье ограды казалось вычурным, оно изображало диковинные растения и птиц. А совсем на задворках, там, где решетку могли видеть только собравшиеся в лес по ягоду деревенские бабоньки, литье уже было много проще.

Время от времени многочисленные предыдущие владельцы имения начинали облагораживать пришедшее в упадок хозяйство, но их энтузиазма обычно надолго не хватало, и ограда в полной мере отражала положение дел.

Сонечке нравились строгие геометрические переплетения простецкого забора, она любила тоненьким пальчиком касаться ромбов и кругов и воображать, что это она нарисовала. Девушка часто сидела с книжкой или прислонившись к старой яблоне, которая давно не плодоносила, или уходила в полуразрушенную ротонду близ семейной усыпальницы Аристовых-Злобиных.

Почему-то в этом году привычный лаз оказался ей маловат, и она с трудом в него протиснулась.

– Растешь, Сонька, толстеешь, – сердито пробормотала девушка, отряхивая платье и поправляя шляпку.

На любимом месте было все, как она помнила по предыдущим годам. Судя по всему, старый Кирьян с прошлого года так и не появлялся в этом углу. Его сил хватало только на уход за центральной клумбой, главной аллеей некогда прекрасного сада и подъездом к семейной усыпальнице, когда привозили очередного усопшего члена семьи.

В отдаленных уголках царили запустение и хаос. Даже большая оранжерея, где в прежние времена круглый год выращивали цветы и овощи к барскому столу, использовалась только на самую малую часть.

А зачем больше, если жизнь в некогда большом и шумном имении замерла, а хозяева давно не появлялись в родовом гнезде?

Правда, дядюшка Флегонт сказал, что уже несколько дней в старом доме началась суета. Из деревни призвали баб мыть полы, трясти тяжелые шторы и вытирать многолетнюю пыль. Сане Вихлюю дан заказ на большую партию свежей рыбы, бортник Семен повез в Большой Дом свежий мед. Кажется, намечались какие-то события. Ну, и что. Вряд ли заезжие гости доберутся до этого уголка.

Сонечка улеглась под яблоней и открыла томик произведений господина Пушкина. «Барышня-крестьянка», очень было интересно, о чем это?

***

Дорога до Липок ожидаемо оказалась унылой. Все тянулись и тянулись поля с какими-то посадками. Мите это было не очень интересно. Взятую в дорогу книгу про модного господина Шерлока Холмса и его друга доктора Ватсона читать было невозможно, потому что старый экипаж, знававший лучшие времена, нещадно трясло.

После небольшой остановки на отдых Митя пересел в дрожки к Георгию Васильевичу, чтобы маменька с ее горничной Аришей устроились в экипаже свободнее. Интереснее не стало, разговора с Мерзким Жорой не получилось. Очень хотелось доехать быстрее.

Деревенька Липки тоже оказалась унылой. По пыльным улицам бродили несколько кур, в тенечке под деревом мутузили друг друга три мальца лет трех-четырех. Заслышав топот копыт и стук колес, они отвлеклись от своего полезного дела, проводили приезжих взглядами, а потом сорвались с места и громко что-то крича бросились врассыпную.

Ворота на территорию усадьбы были не заперты, но кучеру пришлось спрыгнуть на землю, чтобы распахнуть их шире. Никто не удосужился выйти встретить карету владелицы имения.

– Совсем от рук отбились, бестии. Хозяйку встретить не могут, – недовольно проворчал Георгий Васильевич, поравнявшись в своих дрожках с окном кареты, из которого выглядывала Аристова-Злобина.

Утомленная дорогой Любовь Викентьевна примиряюще проговорила:

– Ах, Георгий Васильевич. Возможно, управляющий не получил моего письма о приезде. Он вообще дельный хозяин. Регулярно отчеты присылает. А быть мы здесь давно не были. Каюсь. Хоть и хозяйка я здешних мест, но редко появляюсь. Не тянет в родовое гнездо.

Мите было понятно, что маменьке неловко от собственной бесхозяйственности, поэтому он поспешно отвел глаза и принялся рассматривать барский дом. Наверно, в свое время он был величественным и внушающим почтение.

Когда-то первоначально выстроенный дом становился мал для семейства, и его много раз достраивали в соответствии с модой тех времен, поэтому левое и правое крыло совершенно не были похожи, несмотря на распространенное в архитектурной среде стремление к некой симметрии. Поэтому самая центральная часть дома и оба крыла казались историями из разных веков. Какой-то неведомый волшебник состряпал дом из разных лоскутов.

Оба крыла, сильно заросшие деревьями и кустарником, смотрели на мир подслеповатыми из-за закрытых ставен окнами. Только в самой старой центральной части ставни были открыты и поблескивали стекла.

Георгий Васильевич и Ариша помогали Любови Викентьевне выбраться из кареты, внезапно дверь распахнулась, и из дома выкатился крупный мужчина. Он всплеснул руками и поспешно сбежал по щербатым лестницам, утирая на ходу круглое лицо.

Митя знал, что это управляющий Афанасий, который иногда приезжал с отчетами к маменьке. Он ему даже нравился, еще с малых лет Митя представлял, что это старый пират на покое, непременно боцман. Казалось, он сию секунду выхватит саблю или огромный пистолет из-за пояса и поведет пиратов на штурм. Но пока Афанасий заправлял маменькиными мужиками и присылал деньги на житье обедневшей барыне.

Управляющий суетливо бегал вокруг медленно идущей хозяйки, не переставая говорить о том, что в доме бабы убирают, комнаты для приезжих готовы, а кухарка сей же час подаст самовар.

Маменьке было тяжело идти, Митя это видел. Но он не знал, чем ей помочь, поэтому даже обрадовался, когда она сказала ему немного прогуляться по дорожкам сада, пока кухарка Луша готовит на стол.

Дорожка, отходившая от центральной аллеи, манила прохладой. Давно нестриженые деревья образовали над головой свод, не пропускавший безжалостные солнечные лучи. Отойдя всего на несколько шагов вглубь сада, Митя оглянулся и за густой листвой не увидел экипаж и людей, даже голоса были не слышны. Видимо, все вошли в дом.

Митя брел по полузаросшей дорожке, потом свернул еще на какую-то тропинку, потом на другую. Декоративные деревья и кустарники сменились плодовыми и ягодными, в густой листве были видны зеленые яблочки. На кустарнике сведущий в ботанике Митя узнал плоды малины и смородины. Хотел попробовать ягоды с куста, но вспомнил, что маменька говорила не брать в рот ничего немытого.

Еще один поворот на едва заметную в траве тропинку, и Митя увидел очаровательную полуразрушенную ротонду в греческом стиле, как им показывали на картинках на уроках истории. А под невысоким разлапистым деревом прямо на земле спала фея мальчишеских грез.

Глава 2. Константин и его команда

Следователь Константин Мирошников любил после службы пройтись по дорожкам городского сада, причем предпочитал не оживленные центральные аллеи, где знакомые встречались на каждом шагу, а выбирал уединенные маршруты, отдыхая телом и душой после утомительного дня в присутствии.

Когда он уже почти заканчивал вечерний моцион, его нашел курьер из канцелярии, который знал это обыкновение господина следователя. Он передал записку от полицмейстера Горбунова с приглашением пожаловать на ужин. Аркадия Михайлович извинялся за неурочную просьбу, но намекал, что Мирошникова ждет встреча с интересным человеком. Поскольку он даже прислал за ним коляску, Константин понял, что избежать визита не получится.

Помещик из соседней губернии Георгий Васильевич Житников оказался старым знакомым Горбунова еще по военной службе. Он давно оставил службу, жил у себя в имении и заехал к полицмейстеру соседней губернии с просьбой о помощи, которую вряд ли возьмется выполнить кто-то не лично знакомый.

Мужчины после плотного ужина отправились в курительную, и Георгий Васильевич пересказал для Мирошникова старую историю про неприятности в роду Аристовых-Злобиных.

Когда он закончил повествование рассказом о приезде в Липки последних живых представителей рода, оба мужчины выжидающе уставились на Мирошникова, а Горбунов прогудел:

– Это точно задачка для Константина Павловича. Он любит разные древние истории распутывать. Когда все уже сдаются, он продолжает копать дело и находит разгадку. Если кто и сможет понять, что случилось, то только он. Любит наш следователь в архивах покопаться, да пылью веков подышать.

Да-да, я знаю, Константин Павлович, что вы от этой вековой пыли чихаете до слез, зато какое удовольствие для вас старую историю распутать.

Невольно краснея при упоминании постыдного неприятия пыли и стыдясь от этого, Константин возразил:

– Не так уж много таких задачек было, Аркадий Михайлович. Вы мне сейчас таких авансов надавали!

Новый знакомец Георгий Васильевич не дал ничего сказать Горбунову и с жаром заговорил:

– Почтенный Константин Павлович, не важно, сколько у вас таких дел было! Важно, что вы умеете отделять главное от второстепенного и анализировать. У меня столько дел в собственном имении, но я не могу бросить вдову, жену боевого товарища. Она совсем плоха, а тут еще коварное тридцатипятилетие подступает.

Бедняга совсем перестала сопротивляться болезни, потому что считает бесполезным, ведь коварная судьба рода не дает никому пережить эту дату. Она считает, что приехала в Липки умирать. После нее только малолетний сын остается.

– Неужели вы думаете, что я смогу остановить печальную статистику? Вряд ли вы первый задумались о причинах злой судьбы. Наверняка кто-то размышлял и искал разгадку.

Георгий Васильевич пожал плечами.

– Вот этого не знаю. Я спрашивал Любовь Викентьевну, а она только повторяет, что не женского ума это дело, и что жалко Митеньку оставлять в его юные годы. Она сама довольно поздно по нашим меркам вышла замуж и сына родила. Я уже докладывал вам, что не очень котируются выходцы из этого рода как женихи и невесты.

Может, уже не все помнят, почему это происходит, но по сложившейся традиции не торопятся связываться с семейством. Митю можно считать поздним ребенком. Умненький мальчик, но категоричен в суждениях. Большой максималист, что свойственно этому возрасту. Меня вот невзлюбил, стервец.

– Им, может, уехать надо было из этих мест, авось на новом месте судьба оставила бы в покое род, – прогудел Горбунов, сосредоточенно покусывая трубку.

Житников энергично закивал головой:

– Любовь Викентьевна вроде заикалась, что такие храбрецы были, но подробностей не знает. По молодости, пока живы были старшие родственники, ей это казалось неважным и неинтересным, а сейчас спросить не у кого.

– Почему не у кого узнать? – вмешался Мирошников. – Есть архивы. Не знаю, хранят ли сейчас старые подшивки газет. Церковные архивы есть. По нашему ведомству можно покопать. В библиотеке, я знаю, подвалы полны всякого бумажного мусора. Хлопотно, конечно. Грязно, пыльно.

Георгий Васильевич забегал по комнате, активно жестикулируя и выкрикивая фразы:

– Вот! Вы абсолютно правы! Можно поискать! Но кто это будет делать? У меня дел полон рот. Это столько усидчивости надо, чтобы переворошить старые бумаги. Там наверно в пыль все разваливается, даже если сохранилось. В самом имении в старом доме что-то может оказаться. Я заглядывал в кабинет. Там какие-то шкафы и сундуки есть. Вряд ли они пустые.

– У меня тоже нет времени этим заниматься, служба как-никак! Да и Аркадий Михайлович не зря сказал, что пыль архивная мне противопоказана.

Константин не хотел себе признаваться, но странная история с захиревшим древним родом его захватила. Но одна мысль об архивной пыли вызвала у него приступ чихания. Дождавшись, когда Мирошников прекратит чихать, Горбунов осторожно подбросил идею:

– Если, Константин Павлович, вы все же возьметесь за это дело, но в качестве мозгового центра. А в помощь для работы с архивами вам придадим людей, которым Георгий Васильевич положит небольшой жалование за работу. Что, Георгий? Положишь денежку как душеприказчик?

Житников с надеждой уставился на Мирошникова:

– Конечно! Не поскуплюсь. Найдете таких людей? Все работы оплачу, договоримся.

Мирошников ничего не успел ответить, обескураженный инициативой полицмейстера, а тот уже высказал следующее предложение:

– Сначала я думал предложить работку гимназистам старших классов из тех, кто нуждается в финансовом плане, а потом вспомнил про нашу библиотеку. Там очень опытный библиотекарь, который давно работает, и девица Ицкович, которая сильно просилась на работу именно в библиотеку, чтобы иметь возможность проводить какие-то собственные исследования в архиве. А уж они сами скажут, если им нужны будут помощники. Сами и подберут.

– Я почти уверен, что ее папаша постарается всем устроить нелегкую жизнь, когда узнает о таком задании для Рахель. Он постарается извлечь максимальную выгоду, причем в свой карман.

Мирошников отреагировал так, как если бы уже согласился на такое неофициальное расследование. А при упоминании Рахель и ее папеньки физически чувствовал, как наливаются красной краской уши. Горбунов старательно проигнорировал эту реакцию младшего товарища и заключил, бухнув кулачищем по столу:

– Если хитрый старик Хаим сильно будет досаждать, отправляйте его ко мне. Хочется, чтобы он денек посидел в кутузке за сопротивление действиям властей. Или еще что-нибудь придумаем, более затейливое и запоминающееся, но без членовредительства. Хотя все городовые его знают и при возможности отвесят пинков и подзатыльников.

***

В библиотеку Мирошников отправился сам. В дверях он столкнулся с двумя молодыми людьми, по одежде – мастеровыми. Они несли стопку библиотечных книг и громко доказывали друг другу, что изготовить вечный двигатель – совсем пустяк, если взять в основу силу Архимеда.

Константин мысленно прикинул, каким образом можно приспособить в этих целях закон про тело, погруженное в жидкость, которое эту самую жидкость выталкивает с силой, равной весу вытесненного объема жидкости. Ничего не придумал, решил, что молодые люди измыслили какие-то сообщающиеся сосуды.

В раздумьях об Архимеде, Мирошников чуть было не наступил на выскочившего прямо под ноги библиотечного кота Вольтера. Пришлось чуть потоптанного обиженного кота брать на руки, успокаивать, тискать и гладить. В читальный зал он вошел уже основательно усыпанный рыжими кошачьими волосками. Библиотекарь, седенький Бронислав Бенедиктович, только всплеснул руками:

– Вольтер, бестия ты нахальная! Ты опять забрался на руки к его благородию и обляпал сюртук! Ну что за пакостник рыжий! Константин Павлович, не берите его на руки! Мне иногда кажется, что он это делает нарочно, просто метит того, кого считает своим человеком!

Мирошников положил кота на его любимый подоконник и весело проговорил, отряхивая рыжую шерсть:

– Думаю, вы правы. А мы идем на поводу и реагируем на кошачьи хитрости. А он наверно над нами посмеивается в свои длиннющие усы.

– Я ему посмеюсь! Вот я ему посмеюсь, – библиотекарь шутливо пригрозил коту, но тот только укоризненно посмотрел на него и широко зевнул, обнажив идеальный зубной ряд.

– Бронислав Бенедиктович, а где Рахель? Она здесь?

– Здесь, где ж ей быть. В зале с посетителями ей неинтересно находиться, она все в архиве обитает.

В это время за дверью служебного входа раздались торопливые шаги, и в комнату ворвалась, поправляя на ходу растрепанную косу, рассерженная девушка. Она не сразу заметила Мирошникова, поэтому с порога высказала свой гнев:

– Вольтер, дармоед рыжий, ты будешь выполнять свою работу? В архиве крысы с тебя ростом. Ни света не боятся, ни меня. Не то чтобы я была робкого десятка, но уже устала их гонять! Марш работать, бездельник! Ой, здравствуйте, Константин Павлович. Вы уж простите меня за горячность, но этот нахлебник манкирует своими обязанностями.

Вольтер все это время внимательно наблюдал за девушкой, как будто всё понимая и дожидаясь окончания пламенной речи, затем мягко спрыгнул с подоконника и важно направился к двери. Все еще негодующая Рахель бросила ему вслед:

– Ужин сегодня не жди, поужинаешь крысами.

Библиотекарь только фыркнул, заметив, что Вольтер повернулся и посмотрел на девушку.

– Ох, девочка моя, с этого негодника станется! Когда я однажды так на него рассердился и пригрозил лишением кормежки, он демонстративно принес дохлую крысу и положил на мою конторку.

Рахель, обреченно вздохнув, обратилась к хохочущему Мирошникову:

– Вот вы смеетесь, а этот лодырь только спит на подоконнике, в то время как крысы в труху изгрызли старую книгу в богатом окладе. Я сегодня ее достала, а из оклада только пыль посыпалась. А если там что-то интересное было? Какая-нибудь тайна?

– Кстати, насчет тайны. Не хотите поучаствовать в раскрытии одной очень старой тайны, Рахель? Вы так любите исторические факты. Кстати, заказчик обещал солидно оплатить работу.

Как оказалось, старый библиотекарь когда-то давно слышал о странной ситуации вокруг Аристовых-Злобиных. Но поскольку имение Липки находилось в соседней губернии, его знания были ограничены и ничего нового он сказать не мог. Рахель с воодушевлением приняла предложение заработать и с чисто еврейской практичностью заметила, что это поможет стать независимой от папеньки-ювелира.

На слова Мирошникова, что придется некоторое время пожить в Липках и поискать там информацию, она энергично кивнула и уверенно заявила:

– И ничего. И поеду. Что мне папенька сделает? Я уже свою репутацию послушной дочери подмочила, когда устроилась работать в библиотеку. Это куда как непристойно. Папенька сказал, что теперь ни один порядочный человек ко мне не посватается. Вот и отлично. Хоть прекратятся эти смотрины, которые они с маменькой мне регулярно устраивают. Современная женщина должна быть эмансипированной.

– Право, я уже и не знаю, как мне смотреть в глаза господину Ицковичу, – рассмеялся Мирошников, – совсем я ему испортил дочь.

– Папенька несчетное количество раз портил жизнь вашему ведомству. Мне не забыть случай с соломенным чучелом. Так что, вы квиты.

– Рахель, девочка, – вмешался библиотекарь – а если не идти совсем против морали нашего общества, все же ты дочь известного, обеспеченного человека. Может, пригласить в Липки еще твою подругу, дочку судьи Инну Дорохову. Иначе господина Мирошникова наше пуританское общество заставит жениться. На тебе.

Мирошников и Рахель синхронно возвели глаза кверху.

***

Через два дня архивистки-любительницы Рахель и Инна на присланной Житниковым карете отправились в Липки. Приехать получилось поздно, Любовь Викентьевна уже улеглась почивать. Гостей встретил новый молодой хозяин Митрий Андреевич, как его называла смешливая горничная Анюта, недавно взятая из деревенских девушек. Сам Дмитрий Андреевич встретил гостей довольно сухо, очень недовольный тем, что Мерзкий Жора распорядился от имени хозяев и прислал странных чопорных девиц.

А чопорные девицы, утомленные долгой дорогой и неприятной сценой, которую отец Рахель все же устроил перед их отъездом, чуть не сорвав его, хотели только одного – спать. Они даже не рассмотрели дом снаружи и не очень обратили внимание на довольно ветхое убранство. Главное, две небольшие комнатки, соединенные общей гостиной, для них были готовы.

Рахель проснулась от громкого вскрика или всхлипа, который перешел в подобие клокотания. Девушка приподняла голову от подушки и взглянула в окно. Было еще очень темно. Поскольку стояла летняя пора с короткими ночами, Рахель поняла, что поспать удалось не более полутора-двух часов.

Крик повторился. От страха Рахель забилась под одеяло глубже, лихорадочно думая, надо ли выглядывать в окно и смотреть, кто издает такие звуки. Во-первых, было жутко. Во-вторых, очень хотелось спать. В-третьих, совсем не хотелось вставать и шлепать босыми ногами к столу, на котором стояла лампа с едва тлевшим фитилем.

Казалось, что тот, кто издавал такие звуки, только и ждал, когда кто-нибудь зажжет свет в доме, чтобы напасть на него. Зачем? Об этом Рахель не думала, сосредоточившись на том, как билось ее сердце. Потом девушка очень практично подумала, что в доме есть хозяева, им и знать, что происходит под окнами. С этими мыслями она и уснула.

Проснулась Рахель сама, не дожидаясь прихода горничной. Сидя на кровати, она внимательно осмотрела комнатку и нашла ее довольно убогой, но милой и аккуратной. На стенах висели старые гобелены с какими-то трудноразличимыми батальными сценами.

Почти всю противоположную стену от двери занимал огромный шкаф-гардероб. В углу примостился умывальный столик с большим тазом и кувшином с небольшой щербинкой. Возле окна находился стол, на котором в вазе благоухали цветы, кажется, лилии. На единственном стуле лежало торопливо сброшенное ночью дорожное платье. Горничная не догадалась взять его почистить. Возле двери стоял ее нераспакованный багаж.

Нетерпеливо сунув босые ноги в дорожные башмаки, Рахель подбежала к совсем маленькому окну, раму которого давно не красили. Старая краска местами облупилась и норовила превратиться в неаккуратную кучку мусора, хотя стекла были чисто вымыта.

За окном раскинулось зеленое море. Сколько могла рассмотреть Рахель с невысокого второго этажа, всюду виднелись деревья. Видимо, за садом совсем не ухаживали, потому он превратился в густой лес. Присмотревшись, Рахель поняла, что дорожки все же есть, а совсем недалеко можно было видеть сооружение, напоминавшее беседку.

За дверью послышались быстрые шаги. В комнату, коротко стукнув, вошла горничная Анюта. Поскольку ее совсем недавно взяли в дом, она довольно неловко по-крестьянски поклонилась, вместо того, чтобы поприветствовать гостью по этикету. Потом девушка внезапно всплеснула руками и затараторила о том, что сегодня наготовила кухарка, привезенная хозяйкой из города вместо неумелой Луши, которая чуть не отравила хозяйку. Пришлось управляющему Афанасию Петровичу везти кухарку из городского господского дома.

Хозяйка, судя по полученной информации, «страсть как болеет», ее личная горничная больше ничего не делает, только находится при больной. А молодой хозяин Митрий Андреевич как с утра куда-то уходит, так только к ужину появляется. Дворецкий Зосим Иваныч слишком стар, еле ходит по дому, никуда не успевает, и барыня недовольна, потому что он не может уследить, куда молодой барин убегает. Сам барин ничего матери не говорит, и барыня жаловалась своей горничной Арише, что в Липках сынок совсем от рук отбился.

Выпалив эту информацию, Анюта снова всплеснула руками и заспешила будить «вторую страсть красивую мамзель» Инну Дорохову в соседнюю комнату. Но не успела она выйти из комнаты, как раздался пронзительный женский крик.

Глава 3. Липки

Все оказалось до смешного просто. Вбежавшие в комнату Инны Рахель и Анюта увидели Инну, забравшуюся с ногами на стол, и серую мышку, обнюхивающую подушку, на которой только что спала дочь судьи.

Увидев появившуюся подмогу, Инна пронзительно заверещала:

– Уберите это! Уберите эту гадость! Иначе за себя не отвечаю!

Крестьянская дочь Анюта, еще необученная тонкостям обращения с барышнями, тихо тряслась от смеха, привалившись спиной к стене, а Рахель невозмутимо сняла башмак с ноги и запустила в незваную гостью. Мышь успела увернуться и порскнула под кровать.

Инна, не переставая, кричала:

– Ноги моей не будет в этой комнате! Эта гадкая крыса топталась по мне, пока я спала и испоганила подушку! Я не буду спать в этой комнате и на этой кровати!

Рахель спокойно отреагировала:

– И нечего было так орать. Это всего лишь мышка, а не крыса.

Из-за шума не сразу заметили появление хозяев. Первым прибежал «молодой барин Митрий Андреевич», следом влетела высокая плоская девица, властно кричавшая, что хозяйка хочет знать, что случилось. Видимо, это была горничная Арина. Самым последним, тяжело шаркая ногами, пришел худой старик в ливрее, дворецкий Зосим Иванович.

В конце концов, во всем разобрались. Инне и Рахель предложили переселиться в одну общую комнату с большой кроватью, на которой они могли улечься вдвоем. Инна потребовала проверить комнату на наличие крысиных лазов и немного успокоилась, видимо, надеясь, что Рахель ее обязательно спасет, если будет спать рядом на кровати.

Митя, недовольный, что незваные гости устроили шум, вскоре ушел, а дворецкий Зосим Иванович долго извинялся и просил гостью не ругаться. Потом он тоже ушел, предупредив, что завтрак будет подан через пятнадцать минут.

Пока доставали из багажа изрядно помятые платья, пока пытались придать им благопристойный вид, пока Рахель сквозь зубы, чтобы не подслушала любопытная Анюта, выговаривала Инне вести себя спокойнее, прошло немало времени, и к завтраку они опоздали.

В столовой за круглым столом, накрытым клетчатой скатертью, сидели хозяева и уже допивали свой утренний чай. В круглой хлебнице благоухали недавно испеченные булочки, а вокруг стояли вазочки с различными видами варенья.

Сначала представились хозяйке, поскольку вечером не удалось увидеться, а потом Любовь Викентьевна с легкой ноткой досады предупредила, что за стол в доме садятся все в одно время, и желательно не нарушать установленный порядок. Инна, поднаторевшая в салонных баталиях, так мило и с юмором рассказала утреннее происшествие, что вскоре хозяйка смягчилась, обещала разобраться с досадной неприятностью и выпила с гостями еще чашку чая, чего обычно не делала. По поводу задачи, с которой приехали девушки в имение, она сказала равнодушно:

– Ну, это Георгий Васильевич что-то придумал с какими-то тайнами. Эти мужчины все такие выдумщики. Но как он сказал, так и будет. Я скажу Зосиму Ивановичу открыть вам все, что потребуется. Здесь есть кабинет, есть библиотека на первом этаже, но я там ни разу не была. Мне это неинтересно, там всякое старье собрано. Ходите, смотрите все, что вам нужно. Препятствий чинить не буду.

– Любовь Викентьевна, мы поняли, что дом очень большой, но сейчас используется только небольшая часть, а что в закрытых комнатах?

– Здесь, в центральной части, всегда жил владелец имения, глава рода. Здесь есть кабинет, который всегда занимал именно хозяин имения, но я туда не хожу. Даже мой отец им не пользовался, я – тем более. Очень давно, еще в детстве, я бывала в левом крыле, там обычные жилые комнаты. Ничего особенного я там не видела. В правом, думаю, то же. Все уже очень давно закрыто, и туда никто не ходит. Разве что Зосим Иванович, может, иногда заглядывает. Он постоянно в доме живет. Спросите у него.

Покончив с утомительными, неинтересными ей делами, хозяйка уже более ласково добавила:

– Если наскучит с бумажками пыльными возиться, приходите ко мне. Скрасите досуг больной женщины, которую даже сын забыл, – Любовь Викентьевна легким движением поправила завиток идеальной прически.

Митя вспыхнул:

– Маменька, ничего я вас не забыл, но у меня и вправду дела. Постараюсь быть сегодня пораньше.

Он вскочил со своего места, явно довольный, что появилась возможность удрать, чмокнул матушку в щеку и выбежал из комнаты.

Любовь Викентьевна только вздохнула.

***

Кабинет был внушительный, массивный, но очень старомодный и запущенный. Видимо, кто-то из бывших владельцев имения пытался придать ему более удобный вид, но не закончил. На всем лежала печать недоделок.

Казалось, два очень древних сундука с узорными накладками специально перенесли ближе к выходу, чтобы убрать, но не сделали этого. Внесли более светлую и простую мебель, но рядом со столом хозяина так и стояли старинные монументальные шкафы с глухими дверцами, резными украшениями и массивными замками с фигурными элементами.

Сам стол красного дерева стоял на массивных ножках в виде лап каких-то чудовищ и был богато разукрашен резьбой и инкрустацией. Он казался центральным устрашающим объектом.

На столе среди мусора выделялся своей статью подсвечник в греческом стиле с оплывшими свечами. Рядом Зосим Иванович поставил лампу.

Диван и кресла явно были из разных комплектов и эпох. Стул, стоявший у окна, оказался сломанным. Первоначально стены явно были закрыты деревянными темными панелями. Потом кто-то решил избавиться от дерева и обтянуть стены тканью. Но даже ткань шпалер казалась разной. Возможно, делали работы в разное время, и часть ткани успела выцвести. Кто-то начал перетяжку, и никто из потомков так и не закончил ее.

Темные портьеры закрывали окна. Когда Зосим Иванович их отдернул, стало видно, что окна очень давно не мыли. Свет едва проникал сквозь пыльные стекла, заставляя тени в дальних углах играть причудливыми узорами на стенах. Стало видно, что потолок украшали массивные темные деревянные балки, их облюбовали пауки, чтобы вить свои паутины.

В таких же тенетах паутины висели портреты солидных мужчин на стенах. Изображения были едва видны или из-за слоя пыли, или же мрачная атмосфера портретов была присуща портретной живописи того времени.

Важным элементом декора и утилитарным предметом был огромный камин, который явно часто раньше использовался, но давно не чистился, потому что были видны следы сажи на красном кирпиче. На каминной полке стояли вазы, в одной из которых до сих пор торчала сухая ветка.

Воздух помещения был пропитан запахом пыли, старой древесины и затхлой бумаги. Тишину нарушало лишь еле слышное поскрипывание половиц. Все же в годы строительства дома строили надежно и на века.

– Мы, так сказать, не ждали, что такие милые барышни к нам пожалуют. Давно не убирали здесь, – Зосиму Ивановичу явно было неловко показывать беспорядок, – так никто сюда не ходит почитай сколько лет! Уж и не припомню, когда пользовались кабинетом. Не обессудьте, барышни. Может, вам какого парнишку придать, чтобы вы ручки свои не пачкали. Сейчас Анютка придет, пыль немного вытрет, да полы помоет.

Инна стояла в дверях, эпатированная состоянием кабинета, но Рахель, которая привыкла работать в пыльном архиве, ничему не удивилась и быстро ухватилась за предложение:

– Да, Зосим Иванович. Сильные руки нам не помешают.

Инна, наконец, пискнула:

– Надеюсь, здесь крыс нет?

Старик суетливо ответил:

– Может, и есть, барышня. Да я наказал котов привезти из деревни, сюда запустим, будет вам спокойнее.

***

Анюта принесла деревенского кота. Она охотно рассказывала, поглаживая пушистого полосатого кота, который притих на руках девушки:

– Это с нашего двора кошак. Он еще маленький, но лютый до крыс – страсть. У него мамка тоже знатная крысятница. Барышни, не извольте беспокоиться – погоняет он тут хвостатых. А на ночь Зосим Иванович хочет, чтобы он в вашей комнате находился. Вам так спокойнее будет.

Инна с интересом смотрела на потенциального своего защитника:

– А как его зовут, такого полосатого?

– Зовут? Да кто ж на деревне котов как-то называет? Кот и кот. Мамка их заразами полосатыми называет. Я слышала, что иногда Васьками кличут, или Мурзиками. Как хотите, так назовите, барышни.

Инна глубокомысленно ответила:

– Сами так сами. Поскольку он деревенский, то будет он теперь Кузька. Кузьма.

Анюта так и прыснула:

– А у нас на деревне дед есть Кузьма. Такой рукодельный, детишкам игрушки из дерева вырезает.

В ту же секунду кот, который лежал спокойно, вдруг насторожился, хищно глянул куда-то в угол и сорвался с рук Анюты. В углу послышалось шуршание, а потом жалобный писк и легкий хруст.

Инна вздрогнула, а Рахель спокойно заключила:

– Ну вот, Инна. Кот явно знает дело, и твоим недругам не поздоровится. Расслабься и перестань уже бояться.

Анюта уже закончила уборку, когда пришел обещанный деревенский парень Степка. Хозяйственная Рахель пристроила его пока помогать с разбором сундуков. Книг или бумаг там не оказалось. Немного покопавшись в пыльном хламе, Рахель решила, что в одном сундуке хранились подарки или подношения гостей, которые в стародавние времена наведывались в гости.

Возможно, эти подарки висели на стенах или стояли в шкафах, но кто-то решил от них избавиться. Там были посуда, одежда, кубки, мутные зеркала, какие-то поделки из дерева и камня, присущие разным регионам, из чего Рахель и заключила, что это были подарки. В небольшом ларце нашли женские украшения и приготовили отдать их хозяйке.

В другом сундуке лежало только старое оружие и военные флажки, и Степка, сразу раскусивший, что барышни не злые и ругать не будут, выхватил саблю и принялся ею махать. Еле его угомонили.

В столе не нашлось ключей от многочисленных замочков, оставили его на потом. В одном шкафу оказались охотничьи трофеи – чучела зверей и птиц. Рассматривать не стали, тем более что Инна расчихалась от пыли. Документы и небольшие миниатюры, на которых были изображены преимущественно женские профили, нашли только в одном шкафу.

Рахель пристроилась за хозяйским столом и с наслаждением взялась за бумаги. Инна, с непривычки изрядно утомленная ветхим добром, отправилась к хозяйке поболтать о всяком-разном женском.

***

Митя и Сонечка сидели на берегу речки Змейки. Митя недовольно бурчал:

– Эти гостьи нежданные с утра наделали шум в доме. Крысы им не понравились. Барыни нашлись.

– Ой, Митя, я тоже крыс боюсь. Неужели они в барском доме есть?

– Есть, конечно. Дом давно стоит пустой. Старый Зосим не справляется. Как стану хозяином – найму кого-нибудь поживее, помоложе, – солидно говорил Митя, прутиком рисуя на песке зигзаги.

Девушка энергично кивнула несколько раз, отчего из прически выбились маленькие локоны. Соня нетерпеливо подхватила их и принялась запихивать непослушные завитушки под гребень. Мите очень хотелось сказать ей, чтобы она не делала этого и оставила своевольные прядки на воле. Так было забавно за ними наблюдать и втайне мечтать прикоснуться к золотистым волосам новой знакомой. Но девушка, наконец, все же справилась с растрепавшейся прической и деловито спросила:

– А зачем они приехали? Что им надо?

Митя пренебрежительно пожал плечами.

– Всякой ерундой занимаются. Их Мерзкий Жора пригласил, значит, ничего хорошего я не жду. Хотят понять, почему наш род обезлюдел, почему моя мать в тридцать пять лет умрет. Ерунда. Ничего они не узнают. Я же тоже, Сонька, должен в тридцать пять лет умереть. Я не верю. Это все ненаучные глупости.

Соня подняла на него наполнившиеся слезами глазки.

– Не надо, не умирай.

Митя покровительственно улыбнулся:

– Не переживай, это так не скоро будет. Мы все равно уже стариками будем.

– А твоя мама старая?

– Нет! Моя мама не старая. Она молодая и очень красивая.

Непокорный локон снова выбился из прически, и Соня принялась загонять его под гребень.

– Но ты сказал, что она приехала умирать и ей тридцать пять лет.

Загнанный в угол непринужденной логикой девушки, Митя что-то пробормотал и отвернулся.

Вдоль реки в их сторону шел старик. Ветхая рубаха надувалась парусом на ветру, через одно плечо путника висели связанные вместе старые лапти, а босые худые ноги утопали в песке. На другом плече странника болтался холщовый мешок с заплатками. Темная морщинистая рука поглаживала растрепанную седую бороду.

Соня, огорченная реакцией Мити на ее слова, решила с чисто женской сметкой сменить тему. Дед оказался очень кстати. Она радостно его приветствовала и участливо спросила:

– Куда путь держишь, дедушка?

Дед с явным удовольствием присел на соседнее бревно и вытянул худые ноги с заскорузлыми пальцами.

– Иду по белу свету, барышня! Где напоят, где накормят, где спать уложат. А я добрым людям за это сказки сказываю. Так и качусь по миру. Где только я не был! В каких только дальних странах на тамошних людей не смотрел, да себя показывал.

– Наши люди сильно отличаются от иноземных?

Старик поднял на девушку глаза:

– Чем бы они отличались? У всех одна голова, две руки, две ноги. Все одинаково созданы. Не по-нашему говорят – это да. Еда немного разная. Кто чечевицу ест, кто полбу, кто картоплю эту бесовскую.

– Почему картофель бесовский?

– Считаю, не нужон этот картопель в Рассее. Куда как хороша репа. Как запаришь ее в котелке, такой дух по избе идет! И потом ты эту репку с солью и постным маслом – сам царь-государь обзавидуется такой вкуснотище! Целый котелок можно за раз умять!

– А девушки в тех странах красивые?

Дед покряхтел:

– Оно, конечно, красивые. Только наши куда красивее! Идет, бывалоча, такая красота по селу: румянец во все щеки, косища в руку толщиной. Плывет такой павой, а парни за ей, как телята за мамкой. И на все руки мастерица: и дом содержать, и шить-вышивать, и мужа накормить. Не-е-ет! Наши самые красивые. А вот ты разве не красивая? Вот скажи, барин, – обратился дед к Мите, – красивая барышня?

Митя не знал, что делать, как отвязаться от прилипчивого деда, а Соня так выжидающе смотрела на него и ждала ответа: «Я – красивая?» Проще было перейти в наступление:

– Что ты всякие глупости спрашиваешь? Лучше пусть дедушка расскажет что-то интересное: сказку какую, или историю старую. Ты же много чего знаешь, дед?

Старик прищурил внимательные глаза и спросил:

– Почему ж не рассказать? Раз просят – обязательно надо рассказать. Какую историю хотите: веселую или страшную?

– Давай страшную, – выбрал Митя.

– Как скажешь, барин. Страшную – так страшную. Очень давно, совсем юнцом, в здешних местах я слышал одну историю, не знаю, правда это, или нет, но старики тогда так рассказывали.

История по боярина Ерофея

Среди густых лесов и тучных полей, на земле плодородной, да богатой жил–не тужил знатный барин, имени не ведаю, пусть будет Ерофей. Жизнь была в его вотчине сытная да сладкая. Поля щедро родили хлеб, сады радовали своими дарами, в лесах водилось разное зверье, в реках плескалась рыба. И была у него жена – лебедь белая, да ребятишек целый рой.

Все у барина в жизни было налажено, все своим чередом шло. Оставалось ему только с дружиной верной по полям, по лесам зверя гонять, да силушкой меряться. Однажды забрели они в погоне за диким кабаном в чащу лесную. Подустали охотнички, да есть захотели.

А тут видят – поляна круглая, а на ней камни диковинные. Один камень черный, самый большой в центре, на нем сверху лежит малый камень, вокруг – белые камни поменьше, а уже совсем на опушке – совсем малые и тоже белые. На белом камне, что в самой середке на черном камне лежал, вроде письмена какие-то вырезаны. И все камни такие ровные, гладкие, как будто кто специально их гладил. И барин тот решил на них пир затеять. Спешились все с коней лихих. Кто огонь разводит, кто дичь готовит, кто стаскивает малые камни в круг, чтобы стол сделать большой.

Вдруг из леса показался мужичок малый, да седой. Принялся он увещевать барина Ерофея, что нельзя осквернять древние молельные места, да никто его не слушал. Костры горели, мясо жарилось, охотнички в самый аппетит вошли. Уже предвкушали, что сейчас пир на весь мир закатят. Прогнали мужичка. Тот, когда уходил, обернулся и сказал барину:

– Не послушал ты доброго слова, пеняй теперь на себя. Озлились древние силы на тебя. Беда придет в дом богатый.

– Иди-иди, прохожий! Не мешай честной компании пировать! – только закричали дружиннички. Хорошо, хоть не обидели ничем.

Вечер дружина пировала, ночь. Вернувшись в свой дом, барин велел мужичкам привезти с той поляны камни белые, на которых пировали. Уж больно они были белые, да ладные. А барин как раз хотел молельню себе делать. Да только не успел он мечты свои исполнить, как беда напала на семью да имение богатое.

Самым первым тот барин помер, потом брат, да сразу вся его семья. На землях неурожай случился, солнце жгучее все посевы сожгло, в лесах мор прошел, по рекам рыба кверху брюхом поплыла.

Дед замолчал, а жадно слушавшая Соня спросила:

– Что дальше было? Потом все стало как прежде?

– Не знаю, детки. Не рассказывали старики, – со вздохом закончил дед, – А что там за дом за деревьями?

– Усадьба Липки, да деревенька Липки, – ответил Митя, который так и не определился, как реагировать на странный рассказ.

– Липки, значит. Аристовы-Злобины, значит. Ну-ну, прощевайте, детки.

Дед неожиданно быстро встал и зашагал дальше вдоль речки.

Глава 4. У Мирошникова тяжелые дни

Сказать, что у следователя Мирошникова ладно складывались отношения с прислугой, никак нельзя. Их взаимоотношения прошли долгий путь привыкания, когда Клавдия неоднократно оказывалась на волосок от увольнения.

Но грозный следователь сам признавал за собой постыдный недостаток – категорическое нежелание брать на себя решение бытовых вопросов, найма прислуги и прочей рутины. Чаще всего ему проще было вытерпеть, когда чем-то рассерженная Клава принималась махать мокрой тряпкой прямо перед его носом, когда он работал дома за столом, или сама решала, кого из посетителей пустить к хозяину, кого – нет.

Она всегда была стопроцентно уверена в правильности своих действий. А когда ей случайно удалось оказать услугу по опознанию соучастника преступления, почтенная тетушка решила, что она тоже причастна к делам сыскным.

Вот тут Константину пришлось совсем нелегко, потому что Клавдия по своему разумению интерпретировала подслушанные ею факты или известные события. Подробные комментарии по различным делам она оглашала во дворе дома, на рынке или в любом другом месте, где были готовы ее слушать.

Комментарии изобиловали ее собственными придумками об обстоятельствах дел и жуткими подробностями про погоню на кладбище, сходку чертей на старой мельнице или про божью кару. Она придумывала и в ту же секунду начинала верить в свои фантазии, а также сообщала хозяину о них, прислуживая за столом.

В какой-то момент в Клавдии, произведенной Мирошниковым в экономки, взыграли материнские чувства к своему слабохарактерному работодателю. Однако Константину Павловичу от этого не стало легче. Часто проявление излишней заботы к хозяину демонстрировались очень не вовремя: при посторонних людях или в условиях, когда ему было некогда, а Клавдия отвлекала навязчивыми ритуалами, ею изобретенными. Но теперь уволить прислугу стало совсем невозможным.

Но на сей раз Клавдия, кажется, перещеголяла саму себя. Сначала она не пустила в квартиру присланного за Мирошниковым городового, потому что он был в грязных сапогах. Бдительный Константин услышал из кабинета мужской голос и вышел узнать, в чем дело. Затем она начала кричать, что не отпустит хозяина без обеда. Потом выяснилось, что он ночью кашлял, поэтому должен выпить микстуру. В довершении всего, она попыталась натянуть на него вязаный жилет под сюртук, потому что в июле на улице холодный ветер.

Только природная интеллигентность не позволила следователю сорваться. В конце концов он рявкнул, чтобы она отвязалась, и выскочил из квартиры. Пожилой городовой старался сохранить невозмутимое лицо, хотя время от времени седые усы предательски шевелились, скрывая усмешку. О странных взаимоотношениях господина следователя с прислугой в ведомстве знали все.

На месте очередного кровавого преступления неподалеку от района Атамановка были, кажется, все городские должностные лица, и даже репортеры газет шныряли с деловым видом, пока их не отогнали подальше.

Полицмейстер Горбунов, деловито поздоровавшись с молодым следователем, хмуро проговорил:

– Сдается мне, какой-то серийный убийца завелся.

– Похоже на то. Почерк уже знакомый.

– Пойдемте, Константин Павлович. Там допрашивают свидетеля. Хотя, конечно, какой это свидетель? Головная боль, а не свидетель.

Константин удивленно спросил:

– Неужели есть свидетель убийства?

– Пойдемте, сами увидите, что это за свидетель, – Горбунов ухмыльнулся и пошел в сторону трактира «Мартьянов. Стол, ночлег», где временно расположился окружной надзиратель Садырин, снимавший показания.

Первое, что увидел Мирошников, зайдя в едальный зал, был слегка затравленный взгляд Харитона Ивановича, а потом он заметил знакомую фигуру ювелира Хаима Ицковича. Затем он услышал его высокий голос, вещающий о несомненной ценности своего жительства в данном городе, поскольку именно он, а никто иной может быть свидетелем в непростом деле, которое с его ведущей ролью непременно будет раскрыто.

– Таки я вам скажу, господин полицейский чин, что Ицкович всю дорогу стоит на страже. Не ест, не пьет, только ломает голову, что бы такое сделать хорошее для города. И я вам имею сказать: пока Ицкович живет здесь, все могут спать спокойно, потому что он не спит за других. И даже не думает, что будет с этого иметь. Все даром! Все даром!

Даже мадам Ицкович и та делает удивленное лицо и спрашивает, не сошел ли я с ума, лишая себя здоровья бесплатно за то, чтобы все в этом городу были здоровы. Моя печень уже возражает и говорит: «Постой, хозяин, нельзя же так со мной обращаться». А селезенка рыдает и просит полезных витаминов и нарзана, а это не бесплатно!

– А где в вашем организме обитает совесть, господин Ицкович? – вступил в разговор Горбунов.

Ицкович, только сейчас заметивший Горбунова и Мирошникова, вскочил и с достоинством произнес:

– Весь! Весь Ицкович – сплошная совесть. Если кто в этом сомневается, то делает больно моему доброму сердцу! Я уже чувствую, что ему все труднее поддерживать мое тело. Кто имеет глаза, тот увидит, что я стал бледным и усталым. Это делает мне нервы, что я так долго не протяну, и после меня останутся две слабые женщины, одну из которых вы отослали от семьи, а ей пора замуж!

Горбунов уселся за стол и хлопнул по нему огромной ладонью так, что ювелир подпрыгнул на месте:

– Сядьте, Ицкович, оставьте свои жалобы. Ни слова о посторонних делах! Что вы имеете сообщить по делу, из-за которого мы здесь? Что вы видели?

Секунду назад странный свидетель пытался казаться воплощением ума, чести и совести целого города! На лавку же приземлился прожженный делец, в глазах которого горел неприкрытый финансовый интерес.

– Моя дочь – это не постороннее дело. Впрочем, уберите нетерпение с вашего лица, о бедной девочке Рахель поговорим позже. Если хотите знать за здесь, то я имею вам кое-что сказать. Но какой будет мой гешефт, который убедит бедного еврея, что он делает все правильно и будет иметь не только несчастный вид, а довольное сердце и сытый желудок.

У Горбунова в глазах мелькнул опасный огонек. Он перевел взгляд на Мирошникова, со страдальческим видом перебиравшего косточки черных четок:

– Как думаете, Константин Павлович, все ли ювелирные заведения нашего города соблюдают налоговый законы? Может, стоит инициировать проверки чиновниками казенной палаты? Интересно, как у них с процентными и раскладочными налогами? Не скрывают ли дельцы доходность своих лавок?

Мирошников с готовностью подхватил:

– И то верно, Аркадий Михайлович. Проверим, кто из торговцев действительно законопослушный гражданин, а по кому кутузка плачет.

Ицкович, вид которого становился все более и более несчастным, со вздохом заключил:

– Ой, да какие там прибыли! Слезы, а не прибыли, разве за такие прибыли в кутузку сажают! Не беспокойте занятых людей, пусть считают чужие деньги в другом месте. Не надо миня пугать, я и так все скажу. Спрашивайте ваши вопросы, пока мое бедное сердце не отказалось биться.

Полицмейстер потер руки:

– Ну, вот и славно. Вы, Ицкович, договоритесь со своим сердцем, чтобы оно вдруг не отказало. Рассказывайте, что видели. И без этих ваших… выкрутасов.

Учитывая время, затраченное на специфического свидетеля, полученные сведения оказались мизерными. Возвращавшийся от богатого клиента ювелир увидел мужчину, который выбегал из дома, в котором было совершено преступление. Стараясь не попадать в свет от окон трактира и от фонаря, он быстро нырнул в переулок, который вел в Атамановку – центр обитания городской преступности.

Атамановка жила по своим законам, чужаков в своей среде не любила, и это было самое разумное место, куда мог скрыться преступный элемент. По большому счету, показаний Ицковича здесь не требовалось, чтобы предположить маршрут преступника.

Ювелира, не сильно довольного сорвавшейся финансовой сделкой, отправили восвояси. Оставив на месте Садырина и его команду, Горбунов и Мирошников поехали в полицейское управление.

По пути Горбунов взахлеб рассказывал о самодвижущемся экипаже фирмы Пежо, который он видел в Москве. Удивительное новшество могло развить невероятную скорость. При этом не требовалась лошадиная тяга!

Уже подъезжая к участку, полицмейстер заговорил о деле Аристовых-Злобиных:

– Не знаете, как там дочка нашего сребролюбца Ицковича? Она занимается архивами? Ничего пока не сообщала?

– Ничего пока, да они с Инной Дороховой совсем недавно уехали. Было бы странно ожидать немедленный успех. Мне, кстати, тоже пора включаться в работу. Мне наш библиотекарь Бронислав Бенедиктович сказал, что не очень далеко отсюда живет краевед-историк. Хочу к нему съездить.

Но вы видите – все некогда. Дело неофициальное, времени на него нет пока.

Выбираясь из экипажа, Горбунов проговорил:

– Добро, добро. Если вы про Вавилова Семен Семеныча говорите, то это неплохой ход. Может и получится найти разгадку семейной драмы. Занятное дельце, не без мистики.

***

После окончания присутствия Мирошников направился в библиотеку. Ему надо было узнать адрес краеведа-историка-любителя, о котором говорил Бронислав Бенедиктович.

В библиотеке было тихо и благостно. При появлении Мирошникова маленький библиотекарь отодвинул огромный фолиант, который изучал, и радостно поднялся навстречу посетителю.

– Константин Павлович, рад вас видеть. Может, вы принесли вести о Рахель? Ее уважаемый батюшка пару раз заглядывал, требуя вернуть дочь.

– Бронислав Бенедиктович, очень неприятно, что вас тоже невольно вовлекли в эту историю. Господин Ицкович уж должен понимать, что не в ваших силах это сделать. При случае я ему непременно укажу, чтобы не мешал вам работать.

Библиотекарь благодушно замахал руками:

– Что вы, Константин Павлович! Он не очень мне досаждал, потерплю. Я в курсе того, что свободолюбивая дочь изрядно треплет нервы любящему отцу.

– Да и мы тут с этим делом добавили ему переживаний. Кстати, где Вольтер? Не вижу его на любимом подоконнике.

Бронислав Бенедиктович заразительно засмеялся:

– Вы не поверите! Кажется, наш кот скучает по Рахель. И даже, вполне возможно, решил, что она исчезла из-за крыс в архиве. С тех пор, как она уехала, он большую часть времени проводит там и совсем не требует кормежку. Скорее всего, он сыт по горло. К приезду Рахель архив наш станет свободным от хвостатых грызунов.

– Нет худа без добра, – Мирошников тоже рассмеялся, – у нашего Вольтера серьезная встряска. Кстати, вы мне обещали адресок историка-краеведа, которого порекомендовали навестить.

– Да, да, я нашел адрес, – библиотекарь направился к своей конторке и принялся перебирать бумаги, – вот, я сейчас вам запишу. Советую навестить. Он очень эрудированный человек, хотя немного чудаковат, как часто бывает.

Мирошников еще не успел уйти, когда в помещении появился кот Вольтер. Поскольку он сразу направился к Константину, не было никакой возможности уйти и не потискать рыжего красавца.

– Вольтер, мне сказали, ты взялся за ум и теперь успешно очищаешь любимое место Рахель от хвостатых вредителей? Фу, у тебя сейчас не просто шерсть лезет, ты еще и пыльный какой-то. Не удивлюсь, если от тебя пахнет крысами.

Рыжик в очередной раз доказал свою сообразительность. Спрыгнув с колен Мирошникова, он забрался на свой любимый подоконник и принялся вылизываться.

Бронислав Бенедиктович заметил:

– Это он наверно вас почуял и пришел здороваться, не приведя себя в порядок. А вообще-то он у нас чистоплотный!

Мужчины посмеялись, и Мирошников ушел, унося в кармане адрес.

***

Еще издали Константин увидел возле своей двери невысокую мальчишескую фигурку, и почти сразу услышал громкий голос экономки Клавдии:

– Зачем тебе господин следователь? Какие такие дела у тебя? Что ты шляешься здесь, в приличном месте, где господа живут? Вот сейчас городового кликну! Небось украсть чего хочешь?

Знакомый голос ответил:

– Ничего я не хочу украсть. Мне он по делу нужен, передать ему что-то велели.

Клавдию было невозможно остановить:

– Деловой какой шкет! Мне передавай, что велено, а я уж передам все как надо, в лучшем виде. Мы завсегда с ним делами вместе занимаемся! Он без меня – никуда!

Слушать это было невозможно, в который раз Мирошников прошипел сквозь зубы: «Уволю дуру».

Но Синица, он же Егорка Синичкин, посланник криминального авторитета Ивана Сыча, уже заметил следователя и бросился к нему навстречу. Почти не останавливаясь, он быстро проговорил:

– Иван зовет. Как стемнеет, приду. Прислугу свою упредите.

Совершенно бесполезно было ругать Клавдию за негостеприимный прием посланца Сыча. Скорее всего, она все же узнала его, потому что он уже бывал на квартире у следователя, но натура склочной бабы не дала промолчать и не устроить представление.

Конечно, она увидела, что хозяин и парнишка встретились, но она ничем не подала вид, что поняла свою ошибку и раскаивается, зато преувеличенно сердечно встретила Константина и принялась хлопотать вокруг него. Он хотел устроить ей выволочку, но при первых же его словах глаза Клавдии налились крупными слезами. Несчастный хозяин почти стопроцентно знал, что плакать баба не будет, просто выстраивает себе защиту, которую он не рискнет преодолеть. Поэтому он просто махнул рукой, прошел к себе в кабинет, демонстративно громко закрыл замок и не стал откликаться, когда Клавдия несколько раз принималась скрестись у двери, приглашая к ужину.

***

В большинстве городов есть такие районы, куда законопослушный человек в здравом уме не сунется. Атамановка – из числа таких мест. Про Атамановку в городе все знали, ее боялись, ею пугали детей. Даже городовой, на чьем участке она находилась, вечером не рисковал туда заходить, несмотря на личное знакомство со многими главарями. Перо в бок можно было получить в любом углу от самого последнего забулдыги.

С криминальным авторитетом Иваном Сычом у полицейского ведомства сложились своеобразные взаимоотношения. Поскольку никто не обольщался, что можно полностью искоренить преступность, считали за меньшее зло наличие твердой власти среди нарушителей закона.

Иван держал свою непростую публику под контролем, излишней наглости не дозволял, от особо оголтелых главарей банд во время раздела сфер влияний избавился ему доступными способами, которые совершенно не приветствовались полицейским ведомством и обществом. При необходимости он выполнял некоторые просьбы полицейских служб.

Взамен район Атамановку, где он базировался, лишний раз не трогали. Появление полицейских с облавами обычно согласовывалось с Иваном. Все полезные ему личности успешно избегали эти облавы, зато не сильно угодные и потому не предупрежденные попадали в сети. Выгода взаимная.

Обычно старались просьбами не досаждать авторитету, но в трудные моменты к нему обращались. В один из таких случаев Мирошников познакомился с Иваном и побывал у него в гостях в доме в центре Атамановки – места, опасного даже днем. Сейчас же предполагалось, что Константин наведается туда снова поздно вечером. Особых волнений из-за этого он чувствовал, потому что был уверен в гарантиях Сыча.

Особых вопросов к Атамановке у него пока не возникало, поэтому ему было очень интересно, что же такого случилось у Сыча, зачем ему нужна эта встреча. В прошлый раз он приглашал, когда случайно обнаружил улику по странному делу, и этим сильно помог следствию.

В ожидании посланца Сыча Константин прилег в кровать с книгой, но читать не получалось. В голове крутились воспоминания о сегодняшних событиях, вскользь вспомнился проходимец Ицкович, потом подумалось, как дела у Рахель и Инны. В перерывах между думами Константин слышал, как Клавдия жалобно зовет его к столу, пока «каклеты» не остыли.

Наконец звякнул колокольчик и Мирошников сорвался с места, не слишком доверяя, что Клавдия встретит посланца более гостеприимно, но Егорка Синица уже стоял перед дверью. Увидев Мирошникова, он значительным тоном проговорил:

– Пойдем, твое благородие.

Глава 5. Иван Сыч – меценат и преступник

На это раз Иван Сыч прислал за Мирошниковым свой выезд. Синица вспорхнул на козлы рядом с возницей, пронзительно свистнул, и кони рванули с места. Сыч ни в чем себе не отказывал, и его вороные были не хуже, чем у богатейших и знатнейших персон города. Они неслись по городу, обгоняя другие экипажи и заставляя потесниться встречные. Этот выезд все возницы в городе знали и старались с ним не связываться.

Неожиданно быстро за окном мелькнули огни ресторан «Казачок», про который тоже все знали, что он принадлежит Ивану Сычу. После этих ярких огней стало совсем темно, потому что въехали на территорию Атамановки, где ночного освещения никогда не видывали. Дорога освещалась только фонарями, установленными на крыше экипажа.

Вопреки ожиданию, медленнее ехать не стали. Видимо предполагалось, что по пути местный народ расступится и даст дорогу выезду Сыча. А если не даст – то это личная трагедия неотесанного болвана, забывшего субординацию. Утром его тело отволокут на мусорную кучу.

Проехали совсем недолго, и экипаж оказался в свете газовых фонарей, установленных на огороженной территории участка, на котором находился небольшой голубой домик, в котором жил Иван. Обычно Сыч принимал полицейских начальников в кабинете в ресторане «Казачок», но Мирошникова уже во второй раз пригласил к себе домой.

Гостя криминальный авторитет радушно встретил на крыльце и грозно прикрикнул на бесновавшихся псов, готовых разорвать чужака, осмелившегося зайти на территорию хозяина. Глядя на приветливо улыбающегося Ивана, Мирошников четко понимал, что профессор в университете, который рассказывал о физиогномике, как вычислить преступника по выражению лица и поведению, не все знал о современных преступниках.

Он прекрасно помнил, что окружной надзиратель Садырин, рассказывавший ему про известные подвиги Сыча, уверял, что руки этого обаятельного хозяина, встречавшего дорогого гостя, по локоть в крови. Но широкая улыбка, добрый прищур глаз и ласковые слова никак не могли принадлежать преступнику, только благодушному состоятельному человеку.

Еще в прошлый раз Сыч провел его по своей картинной галерее и показал прекрасные работы художников, по разным причинам обитавших в Атамановке. Чаще всего – по причине практически беспробудного пьянства. Было очевидно, что на дне оказались талантливые мастера. Иван рассказывал, что он их поддерживает, не дает окончательно спиться.

Константину показалось, что в этот раз ассортимент картин поменялся. Сыч подтвердил:

– Вы абсолютно правы, Константин Павлович. Прошлую экспозицию я с большим прибытком продал в Москве высокородному любителю современной живописи. Ничего не подделаешь, – он развел руками, – мне дали цену, я не отказался. Коммерция жестокая штука. Но мне ребятки еще нарисуют. Я их все также опекаю, да еще одного нового нашел. Тот все больше по морским картинам специализируется.

Вот извольте полюбоваться, как рисует, стервец. И это ведь по памяти, не с натуры. Гляньте, какие солнечные блики на волнах. Чистый парадиз. У себя на родине убил любовника жены, да подался в бега, пока в Сибирь ваши коллеги не упекли. Не то чтобы много пьет, а вроде как немного не себе мужичок, заговаривается. Я тут разных чудаков привечаю! Иной раз, чем нелепее, тем талантливее.

А вот пойдемте-ка сюда, посмотрите на другое диво, – хозяин бесцеремонно схватил гостя и потащил в соседнюю комнату, в которую в прошлый раз не заходили.

Посреди комнаты стоял вырезанный из дерева медведь высотой метра два. Мирошников даже невольно дернулся в сторону, настолько медведь казался настоящим, готовым наброситься на никчемных людей. Сыч заметил это движение и добродушно рассмеялся:

– Вот и я так испугался, когда мне его привезли из Архангельских краев. Там в деревне мужик есть, так он таких монстров мастерит, как время свободное выдается от рыболовства и крестьянских забот. Богата русская земля на таких талантливых людишек.

Мирошников смотрел на возбужденного хозяина и думал, что сам Сыч тоже такой же странный, как и его подопечные. Невиданное сочетание: меценат – преступник.

Тот, наконец, спохватился:

– Что же я все разговорами вас кормлю! Пожалуйте за стол! Чем богаты, тем и рады угощать.

Мирошников нашел в себе силы прервать говорливого хозяина:

– Очень хотелось бы узнать, чем вызвано приглашение пожаловать к вам.

Сыч на секунду замер, а потом рассмеялся:

– До чего же вы деловой человек! Не заговоришь вас. Конечно, не так просто пригласил, у меня даже два дела к вам. Но давайте позже. Я не ужинал, вас ждал. Не дадите же с голоду умереть? Пожалуйте за стол.

В столовой хозяина и гостя ждал сервированный стол и два вышколенных официанта, которые немедленно принялись за дело.

Предложенными блюдами можно было досыта накормить группу очень голодных мужчин. Угощение началось с легкой похлебки из раков, потом были цыплята с трюфелями, крем из спаржи, утка под рыжиками, натуральная форель, судак, фаршированный крабами. В многочисленных серебряных сосудах ожидали грибы соленые, икра зернистая, лососина, грибы запеченные, ассорти мясное, телячья печенка и еще бог весть что!

Специальный официант подливал вино, которое стояло в разнообразных бутылках на специальном столе. Мирошников пить не стал, зато хозяин с таким аппетитом ел и пил, что было неловко просить перейти к делам. При этом Иван умудрялся почти безостановочно говорить о всякой всячине: о том, что икру привезли из московского магазина Елисеева, форель еще утром плескалась в воде, куропатки замаринованы особым лесным маринадом прямо на месте вылова, а копченая кета привезена забайкальскими казаками неведомыми путями с Дальнего Востока.

Поняв, что Мирошников отказывается от вина и десерта, Сыч с сожалением откинулся от стола, вытер жирные губы салфеткой и уныло проговорил:

– Ну не поешь с вами от души! Я уж надеялся без жены на чисто мужском ужине наесться вдоволь без этих заботливых напоминаний про желудок и печень.

– Наверно, не зря супруга напоминает.

– Не зря, ох не зря! Но иногда так хочется похулиганить, почувствовать себя молодым, здоровым и полным сил для свершений. Что, и кофе с пирожными не будете? А мне еще привезли свежайший китайский чай из Кяхты. И брусника моченая ох хороша! Отведайте, Константин Павлович!

Но Константин твердо заключил:

– Увольте, я сыт и готов обсуждать дела, ради которых вы меня пригласили.

– Ну что ж, – Иван встал из-за стола, – пройдемте в кабинет. Надеюсь, я вас все же смогу удивить.

***

Еще в прошлый раз Мирошников воспринял кабинет хозяина с удивлением. Меценат-преступник имел еще третье лицо – ученый-географ. Кабинет был увешен картами, картинами о дальних странах, в массивных классических шкафах темного дерева теснились справочники, а на столе лежали раскрытые книги, несколько фигурок, вырезанных из моржовой кости, и гордо высился огромный глобус.

Иван и Константин разместились в двух мягких креслах, между которыми на небольшом столике лежали три очень старые книги в переплетах, похожих на шкуру животных.

– Сколько мне помнится, Константин Павлович, я еще в прошлый ваш приход просил не удивляться, что у меня налажены определенные каналы, по которым есть возможность узнавать кое-какие новости вашего ведомства.

Сыч замолчал, а Мирошников недовольно поморщился при словах о том, что криминальному миру известно гораздо больше, чем можно предположить.

– Ну-ну, не сердитесь, господин следователь. Не всегда это плохо, да и доходит до меня очень немногое. Но содержание разговора полицмейстера с его старинным другом не слишком большой секрет. Тем более что они разговаривали при большом скоплении народа. Таким образом, я знаю, что Горбунов собирался просить вас провести расследование в частном порядке по странной истории семейства Аристовых-Злобиных. Думаю, он вряд ли изменил свое решение, и вы в курсе дела. Я прав?

– Да, я в курсе дела, – подтвердил Мирошников.

Сыч продолжил:

– Должен вам сказать, а это очень немногие знают, что я по матушке Злобин. Нет-нет, никакого прямого отношения к семейству Аристовых-Злобиных я не имею. Я родился в небольшой деревне, где все жители записаны Злобиными, поскольку владели этой деревней бояре Злобины, которые стали одним крылом семейства, о котором мы сейчас говорим.

Когда-то сын боярина Аристова взял в жены девицу Злобину, оттуда пошел род. Так вот, в моей деревне был небольшой приход. Церквушка там была совсем маленькая, деревянная. Я был еще совсем мальцом, когда она однажды загорелась. Батюшка, выбегая из горящего здания, успел захватить вот эти вот церковные книги, которые здесь лежат. Погорельца приютила моя семья, поскольку его домишко тоже пострадало при пожаре. Батюшка скоро умер, а книги так и остались в нашей семье, пока я их не забрал, когда родителей не стало.

Не могу сказать, что я очень хочу их вам отдать на изучение, потому что, как вы сами видите, у меня есть склонность к научным изысканиям, но на некоторое время одолжить могу. Обратите внимание: оклады выполнены из телячьей кожи, страницы – из бумаги верже. Знаете, что это такое?

Бумага верже изготавливалась из льняного или пенькового тряпья. Можете полюбопытствовать: видите, на просвет просматривается сетка из полос.

Почему я думаю, что вам может быть интересно? Потому что трудолюбивые священнослужители записывали в этих книгах все события, связанные с хозяевами. Были времена, когда на Руси грамотными были только священнослужители, да и то не всегда. Как я знаю, некоторые тоже ни читать, ни писать не умели, а служили по памяти. Но тот, про которого я рассказал, грамотный был и что-то писал. Не зря он из огня именно книги спасал.

Я пытался читать, но в самом начале там написано на старорусском, на котором уже никто не говорит, да буквы полустерты. Все очень непонятно, пока не было времени и желания углубиться в работу. Честно говоря, я не думал, что там что-то полезное можно найти: только, кто родился, кто умер, что война началась, или пшеница не уродилась.

А у вас есть помощница – дочка ювелира Рахель. Она, насколько я знаю, обожает такие вещи разбирать. Пусть посмотрит, как из Липок вернется. Да-да, я и об этом знаю, – Сыч не дал ничего сказать Мирошникову, – я буду рад, если чернокудрой барышне удастся отыскать что-то полезное для вашего расследования.

Мирошников осторожно взял в руки старую книгу, перелистнул несколько страниц, попытался прочитать маленькие буквицы, чем-то напомнившие клинопись, и тоже ничего не понял. Неожиданно он чихнул и чуть не выронил книгу из рук.

Сыч засмеялся и забрал у него книгу:

– Об этом я тоже знаю. Работа с пыльными древностями вам противопоказана. Поэтому я и сказал про девицу Рахель. Ей, мне кажется, чем древнее, тем лучше. Да вы чихайте-чихайте, Константин Павлович. Не чинитесь. Я же понимаю, что у вас такая особенность.

Может, там и нет ничего такого, что вам поможет. А может, интересное что-то зацепите.

Не успел Мирошников, внутренне костеря себя за слабость перед лицом криминального авторитета, отойти подальше от опасных книг и прочихаться, как с улицы раздался лай собак, странные щелкающие звуки и крики.

Иван изменился в лице и вскочил с места. В это время, коротко стукнув в дверь, в комнату ворвался молодой мужчина.

– Ваня, шухер. Ежовцы.

В единую секунду Сыч из расслабленного гостеприимного хозяина превратился в опасного бойца и командира. Он резко приказал:

– Ахмед, береги гостя. Твоя задача.

И выбежал из комнаты.

Мирошников не успел еще ничего понять, как Ахмед закрыл дверь на ключ и оттеснил его в угол со словами:

– Ваше благородие, извольте в уголок. Это приказ Ивана. Наши дела вас не касаются. Организуем здесь оборону на случай, если все же прорвутся, хотя не должны. Этот дом много чего видел.

Мирошников, сжав кулаки, сидел на стуле в углу и думал о совершенно дурацкой ситуации. Работник органов правопорядка сидит в гостях у криминального авторитета, а в это время на дом нападают какие-то бандиты-ежовцы. Что делать? Выйти, размахивая пистолетом, и кричать: «Стоять, ни с места! Полиция!». В пылу перестрелки, а на улице шел конкретный бой, ни одна, ни другая сторона его не пощадит. И Сыч не успеет спасти. И вообще получалось, что он в данную минуту находится на стороне бандита Ивана Сыча. Совершенный казус!

В ночь-полночь в Атамановку никто полицию вызывать не будет. Вряд ли кто возьмется вызывать, да и вряд ли кто приедет. Оставалось сидеть в уголочке и смотреть, как Ахмед организует у двери заграждение из массивного шкафа и палкой сбоку закрывает внутренние ставни на окнах. Это оказалось очень кстати, потому что нападавшие явно знали расположение комнат, раздались выстрелы, одно стекло жалобно дзынькнуло и рассыпалось.

– Уроды, – сквозь зубы прошипел Ахмед.

Потянулись томительные минуты. Звуки выстрелов слышались все чаще и чаще. Собаки лаяли, надрывались. Внезапно одна из них громко взвизгнула и затихла. Остальные залаяли еще с большей злостью. Ахмед, сидевший у своей баррикады, коротко резюмировал:

– Пришибли собачку, утырки мерзкие. Каждую дрессировали специально под требования Ивана. Больших рыжиков стоили волкодавчики. Зато вернее охраны не было.

Потом стало слышны громкие мужские крики, зато выстрелы затихли. Воспользовавшись относительной тишиной, Мирошников, который так и сидел в углу в недоумении, что делать, спросил:

– Ахмед, кто такие ежовцы? Что-то знакомое.

Тот с готовностью ответил:

– Как же, ваше благородие! Может, вы слышали про Сеньку Ежика. Это не фамилия такая, а из-за его привычки работать стилетом, у нас его ежиком зовут. Он у него постоянно при себе. Такой артист в этом деле! Что сумку порезать у бабы, что фраера неугодного чикнуть – один у него инструмент. Волыну может не носить, а стилет – обязательно!

Да удар у него фирменный – снизу вверх. Наверняка бьет. Проколов у него не бывает. Если взялся, то обязательно кто-то зажмурится.

Мирошников вдруг вспомнил два последних убийства, которые они с Горбуновым сочли серийными – настолько идентичными были удары острым узким предметом. Не иначе, этот Ежик отметился.

А Ахмед продолжал:

– Мокруху залепить для Сеньки проще простого. Почти также просто, как просто исканителить лоха, чтобы лопухами не отсвечивал. Сенька по Питеру куражится. Самый большой у хабар у Ежика – это от самоделок. Тут у него самое ржавье идет.

– Что такое самоделки? – не понял Мирошников.

Его личный охранник пояснил:

– Это, ваше благородие, самогонку мастрячат. Золотое дно! – Блазнится мне, что у Сеньки Ежика куча ксив на все случаи жизни.

Они с Ваней что-то давно не поделили, так Сенька уже во второй раз на его берлогу кидается. Кто-то ему маяк дал, что часть бойцов у Вани уехала по делам. Вот и ломанулись.

Что-то я много балаболю, начальник, – спохватился Ахмед, – Ване может не понравится, что много баланду травлю. Сиди там тихонько, пока не закончится заваруха. Ваня в осаде сидеть не будет, обязательно извилины напряжет, да сделает начисто фраерков. Он у нас такой, фартовый. Его на шакалий гоп-стоп не возьмешь! Слышь, опять шмалять начали.

Действительно, на улице снова застрекотали выстрелы, и, не переставая, зло лаяли собаки. Ахмед, внимательно слушавший звуки битвы, вдруг что-то почувствовал и метнулся к одному окну, чуть приоткрыл ставни и выглянул наружу, потом метнулся к другому окну. В это время звуки боя вдруг затихли совсем. Ахмед вслушивался к каким-то ему понятным звукам, а в это время в дверь, забаррикадированную шкафом, кто-то резко несколько раз постучал. Ахмед замер.

Глава 6. Будни

– Ахмедка, отворяй, морда нерусская! – раздался веселый голос Сыча.

Ахмед ринулся к двери и внезапно легко принялся разбирать свою баррикаду. Иван, показавшийся в дверях, посмотрел на своего бойца, расставляющего шкафы по местам, и довольно проговорил:

– Все же пригодились колесики на шкафах. Так и знал, что когда-нибудь придется обороняться.

– Да, Ваня, – откликнулся Ахмед, – я бы тут от натуги помер двигать этакую тяжесть. А на колесиках – раз-два и готово!

Мирошников вышел из своего угла и резковато спросил у хозяина:

– Иван, вы можете объяснить, что здесь произошло?

Сыч изумленно поднял брови:

– А что тут было? Ничего тут не было. Это в «Казачке» сейчас постреляют и вызовут полицию. Нехорошая штука там выяснится: нападение заезжей группировки, но мои ребята стрелять умеют. Они и предъявят пятерых жмуриков, один из которых хорошо известный в Питере Сенька Ежик, он же Виктор Моргунов, он же Анастасий Одалов, он же граф Смородин, он же купец Пищиков. В нашем городе он отметился уже двумя трупами, на которые вы, уважаемый Константин Павлович, выезжали. Я вас видел. Фирменный удар стилетом говорит яснее, чем тысяча слов.

Ахмед, ты иди, помоги ребятам. Благодарю, что не дал нашему гостю попасть в историю. А мне вам, Константин Павлович, кое-что надо рассказать. Второй вопрос, по которому я вас пригласил, был как раз Сенька Ежик. Он не просто два трупа устроил в городе Горбунову на головную боль. Эти два человека были мои доверенные люди. Ежик это знал. Так просто спустить их убийство я не могу. Но с другой стороны, вам тоже нужно расследовать эти убийства.

Я знал, что он со своими бойцами залег здесь, на Атамановке. Я даже знал, где именно, и хотел взять его силами полиции, уж вы извиняйте, Константин Павлович, схорон там крепкий. Это и хотел обсудить с вами. А он попер на рожон, да решил до меня добраться. Видно, его подельники доложили ему, что часть бойцов я отправил по делам. Да кишка тонка у бандюгана, – неожиданно грубо добавил Сыч.

Потом опомнился и продолжил спокойнее:

– Положили мы их, всех пятерых. Переоценили они свои силы, такой группой мой дом не взять, даже если бойцов в доме меньше. Жалко только, двух собачек загубили, да Антоха и Жмых ранены.

Пятерых жмуриков полиции и предъявят в «Казачке», якобы они напали на ресторан. Сейчас там народа немного. Ребята постреляют немного, пошумят, да ваших и вызовут. Не знаю уж, как вы трупу припишите те убийства, но уж как получилось. По моей задумке, все должно было случиться проще, ну да ладно. Мои ребята поедут в полицию и опознают Сеньку Ежика, а его самого и фирменный удар хорошо знают в Питере.

***

Полицмейстер Горбунов долго сокрушался, качал головой и повторял:

– Ну, вы попали, Константин Павлович! Подумать только! А если бы эти ежовцы смогли прорваться и добрались бы до вас! Уму непостижимо, что случилось бы! Вы уж в следующий раз не ходите в такие страшные гости, не предупредив. Не сказать, что это очень вредно, – иметь неформальные отношения с главой преступного мира, мы все так или иначе заводим подобные связи, но настолько глубоко забираться в преступные районы – опасно. Ресторан «Казачок» – очень удобно для встреч.

Право, не люблю я туда направлять людей в ночь. Я и тамошнему городовому говорю, чтобы как стемнеет – ни ногой туда. Там и днем-то страшно.

А то, что перебили бандитов, так это и хорошо. Группировки силами меряются, а нам лучше, что их меньше становится.

Мирошников нехотя оправдывался:

– В прошлый раз ходил – все нормально было, Аркадий Михайлович.

– Вот то-то и оно, что в прошлый раз. А в этот раз могло и плохо кончиться. Ну да ладно, дело уж сделано. Вы говорили, какие-то книги он дал вам на время посмотреть.

– Хотел дать. Да в этом переполохе все забыли, я уже дома вспомнил.

– Эх, хорошо бы дал. Может и действительно ценные книги. Будем надеяться, что передаст. Теперь давайте думать, что делать с этим Сенькой и его компанией.

– В Питер надо запрос направить. Сыч и Ахмед говорили, что он там со своим ударом стилета хорошо известен.

– Сами займетесь? Или моих надо вам придать?

– Нет, сам доведу это дело. Вот, а вы говорите, делом Аристовых-Злобиных заниматься. Когда? Надо бы девушек Рахель и Инну в Липках навестить, узнать, как дела. Сейчас запрос напишу в Питер и съезжу.

– Добро, Константин Павлович. Словесный портрет еще отправьте, чтобы подтвердили личность Сеньки.

– Других бандитов тоже надо опознать. Сыч говорит, что их не знает.

– Да, обязательно словесные портреты нужны. Кстати, Константин Павлович, скоро у моей супруги именины. Вы приглашены. Приглашение вам должны сегодня доставить на квартиру. Отговорок не потерплю, быть обязательно. Супруга официально предупредила, что я обеспечиваю ваше присутствие. Я знаю, что вы небольшой любитель светских мероприятий, но меня не подведите.

– Ясно, Аркадий Михайлович, – не очень весело ответил Мирошников.

***

Еще идя по коридору, Мирошников увидел маленькую фигурку ювелира Ицковича, сидевшего на стуле рядом с его кабинетом. Стала понятна усмешка дежурного, который предупредил, что его ждет посетитель.

Ицкович тоже увидел его издали, вскочил со стула и поклонился почти в пояс. Мирошников сжал раздраженно зубы. Стало сразу понятно, что старый Хаим решил сесть на своего конька и окончательно заморочить голову, и так не сильно соображавшую после бессонной ночи.

Ювелир бросился сходу в карьер:

– Я вас категорически приветствую, дорогой, как благородный бриллиант, сверкающий всеми гранями, всеми обожаемый господин следователь. Шоб вы были здоровый прямо весь от многоумной головы до пяток в модных штиблетах. Весь преступный мир среди здесь замирает, когда вы делаете свою походку в самое их логово. Ни один адиёт или другой больной на голову босяк не станет делать себе нервы и спорить с этим.

И я не шлифую ваши уши, все так и есть, не сойти мине с этого места. Я еще не ссорился с моими мозгами.

Мирошников постарался сделать самое деловое лицо и почти вежливо сказал:

– Прошу прощения, у меня очень много дел, нет времени отвлекаться. Извините, господин Ицкович, но я вынужден вас оставить. Ни секунды свободного времени!

– Вай мэ! Господин главный, когда кого-то надо наказать! Перестаньте сказать такие грустные новости. Не делайте мине больную голову! Мы уже почти неделю плохо спим с мадам Ицкович, все думаем за нашу дочь, которая все делает поперек характера!

– У вашей дочери все хорошо. Она взрослая девушка, – резко ответил Константин, ясно представлявший, куда повернет разговор.

– Перестаньте сказать! Если бы она была среди здесь в родительском доме, кушала мамин форшмак по утрам и делала радость папиному глазу, тогда таки да. Но бедная деточка в чужих людях. Это делает больно моему любящему сердцу. Чтоб все знали, чтобы да, таки нет.

– Ицкович, угомонитесь и не мешайте мне работать. Ваша дочь скоро приедет, ей заплатят деньги, все будет хорошо. Я пойду, у меня много дел, – Мирошников чувствовал, как наливается тяжестью голова и стучит в ушах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.