Убийства по делу о молчании

Ключ в подвале

Дождь в Ленинграде в конце октября – это не погода, а состояние материи. Он не льет с неба, а стоит в воздухе, густой, мелкой взвесью, пропитывающей все насквозь: серый асфальт двора, желтоватый кирпич стен, ватную подкладку милицейской шинели. Он стирает границы между предметами, превращая мир в акварельный рисунок, размытый небрежной кистью. Капитан Павел Сергеевич Туманов стоял под кроной оголенного клена у входа в общежитие и чувствовал, как эта влажная мгла медленно просачивается сквозь кожу, достигая костей, вызывая знакомую, глухую ломоту в коленях. Он смотрел на массивное, серо-желтое здание, похожее на гигантский, промокший гребень, и думал о том, что некоторые места притягивают к себе несчастья, как воронки. Это была не интуиция сыщика, а скорее усталое знание человека, который слишком много лет смотрел на последствия человеческих поступков.

Его вызвали на место полчаса назад. Сообщили о теле в подвале. Студентка, предположительно, упала, ударилась головой. Возможно, несчастный случай. Начальство в телефонной трубке бурчало что-то про «бытовуху» и «девчонок, которые вечно шалят в темноте». Но машину прислали. И его, Туманова, тоже прислали. Не потому что он лучший, а потому что он был дежурным, и потому что ему, с его репутацией педанта, можно было поручить такую скучную, малозначительную бумажную волокиту.

Он затянулся последней затяжкой «Беломора», бросил окурок в черную лужу у своих ног, где тот с легким шипением сгинул, выпустив последний клубок серого дыма. Потом поправил фуражку, натянул ее чуть глубже на лоб, будто готовясь не к осмотру места происшествия, а к нырянию в мутную воду, и тяжелой, неспешной походкой направился к подъезду.

Внутри пахло. Пахло так, как может пахнуть только старое студенческое общежитие: дешевым борщом, впитавшимся в штукатурку за десятилетия, хлоркой для мытья полов с приторным оттенком «Саниты», пылью, влажной шерстью и чем-то еще – сладковатым, гнилостным, как запах забытых в ящике стола яблок. Этот запах ударил в ноздри плотной, почти осязаемой волной. Туманов на мгновение задержал дыхание, привыкая. В вестибюле, под висящей на цепи тусклой лампочкой, его уже ждал молодой лейтенант в идеально отутюженной форме – Виктор Колесников, его новый помощник, которого в отделе уже прозвали «Колеса» за рвение и желание «катиться» по службе.

– Товарищ капитан, – отчеканил Колесников, и в его голосе слышалась неподдельная, юношеская значимость момента. – Тело в подвале. Девушка. Предварительно – Родионова Ольга, аспирантка исторического. Дежурная на вахте вызвала «скорую», но те только констатировали.

– Кто нашел? – спросил Туманов, не глядя на него, снимая перчатку и проводя пальцем по поверхности стола дежурной. Палец оставил четкую борозду в толстом слое пыли.

– Сама дежурная, Валентина Степановна. Говорит, студентка попросила ключ от подвала часа два назад. Мол, нужны старые конспекты из хозяйственной комнаты. Потом забыла. А когда Валентина Степановна пошла закрывать подвал на ночь – обнаружила.

– Ключ попросила, – без интонации повторил Туманов. – А от подвала ключ где?

– Вот тут, на кольце, – Колесников показал на массивное железное кольцо, висевшее на гвозде за стойкой дежурной. На нем болталось с десяток ключей разной величины, похожих на орудия пыток из средневекового замка. – Все на месте.

Туманов кивнул и направился к узкой, неприметной двери в глубине вестибюля, рядом с зарешеченным окном, за которым виднелся темный провал лестницы. Дверь была обитая черным дерматином, прорванным в нескольких местах, из дыр торчала желтая вата. Она стояла приоткрытой. Из-за нее веяло холодом и тем самым сладковатым запахом тления, теперь уже без примеси борща.

Подвал не был подвалом в полном смысле. Это был низкий полуэтаж, техэтаж, где сходились в жутком переплетении трубы отопления и водопровода, где на кирпичных стенах цвели узоры белой и рыжей плесени, а по цементному полу, неровному, со следами старой стяжки, было разбросано старое барахло: сломанные стулья, свернутые ковры, груды пожелтевших газет, связанных бечевкой. Свет сюда проникал только от одной голой лампочки без плафона, висящей на длинном, протертом шнуре. Она раскачивалась от сквозняка, и от этого движущегося островка желтого света по стенам и потолку плясали огромные, рваные тени, оживляя уродливые очертания хлама.

Тело лежало в конце короткого коридора, между двумя массивными чугунными трубами, покрытыми слоем серебристой краски и черными потеками ржавчины. Девушка. На вид – двадцать пять, не больше. Лежала на боку, подогнув ноги, в изящном, светлом плаще, который теперь в нескольких местах пропитался темным, почти черным на этом свету. Ее светлые волосы растрепались и слиплись на виске от той же темноты. Рядом с головой – чугунный ребристый радиатор, выкрашенный в тот же серебристый цвет. На нем четко читалось темное, влажное пятно. Сцена была настолько классической, так идеально вписывалась в версию о нелепой случайности, что у Туманова внутри все сжалось в холодный, твердый комок. Слишком идеально. Слишком… правильно.

Он присел на корточки, стараясь не задеть лужу крови, уже начавшую подсыхать по краям, превращаясь в липкую, бурую пленку. Близко пахло железом, сыростью и вдруг уловимым, едва проступающим через всю эту вонь, дорогим французским одеколоном. Девушка была красивой. Даже сейчас, с закатившимися глазами и полуоткрытым ртом, в котором застыло выражение не столько ужаса, сколько глубочайшего, ошеломляющего недоумения. Она как будто не верила в то, что с ней произошло.

Туманов осмотрел пол вокруг. Никаких следов борьбы. Ни обрывков ткани на грубых краях труб, ни следов скольжения. Она упала здесь, ударилась и больше не встала. Его взгляд скользнул по ее рукам, сжатым в кулаки. Правая была прижата к груди, левая – выброшена вперед, будто в последний миг она пыталась за что-то ухватиться. Пальцы левой руки были сжаты неестественно плотно, даже в окоченении.

– Колесников, – тихо позвал Туманов.

– Я здесь, товарищ капитан.

– Освещение.

Лейтенант направил сюда мощный фонарь «Луч». Луч света, белый и резкий, ворвался в желтоватую муть подвала, выхватывая детали. Пылинки закружились в нем, как в кинотеатре. Свет упал на сжатый кулак. И Туманов увидел. Между пальцами, из-под них, выступал кусочек металла. Темного, покрытого рыжими наплывами ржавчины.

– Разожми.

Колесников, натянув перчатку, осторожно взял холодную, жесткую кисть. Пальцы поддавались с трудом, с тихим, сухим хрустом. Что-то упало на цементный пол, звякнув тускло и негромко. Туманов подобрал предмет.

Это был ключ. Старый, тяжелый, проржавевший до основания. Такой ключ мог открывать разве что амбар или подвал вековой давности. Его бородка была причудливой, сложной формы. Ручка – массивное железное кольцо. На кольце, стираясь, но еще читаясь, была выбита цифра: 412.

Туманов перевернул ключ в руках. Он был холодным, шершавым, с острыми краями ржавчины, впивающимися в кожу ладони. Этот ключ не имел никакого отношения к хозяйственной комнате с конспектами. Он был предметом из другого времени, из другой истории.

– Комната четыреста двенадцать, – сказал он вслух, больше для себя.

– В этом общежитии? – спросил Колесников.

– Надо проверить. Но это не все. Освети стену. Там, за трубой.

Луч фонаря пополз по кирпичной кладке, покрытой толстым слоем белой, облупившейся побелки. Тени затрепетали. И тогда они увидели. На стене, на уровне человеческого роста, кто-то написал мелом. Не углем, не краской, а обычным белым школьным мелом, который оставлял неяркий, но четкий след на грязной поверхности. Надпись была аккуратной, выведенной ровным, почти каллиграфическим почерком:

"ТЫ МОГЛА СКАЗАТЬ ПРАВДУ."

Туманов замер. Шесть слов. Шесть простых слов, которые превращали эту унылую, бытовую сцену в нечто иное. В послание. В приговор. Воздух в подвале, и без того холодный, словно сгустился еще больше. Он чувствовал, как мурашки побежали по его спине, но не от страха, а от знакомого, охотничьего возбуждения. Вот она. Первая ниточка. Первый сбой в идеальной картине мира, который он ненавидел всей душой.

– Что это? – прошептал Колесников. В его голосе уже не было прежней уверенности, лишь замешательство. – Кошмар какой-то. Маньяк?

– Маньяки редко пишут с грамматическими ошибками, – сухо заметил Туманов, хотя в надписи не было ни одной ошибки. – И не оставляют таких ключей. Это не маньяк. Это что-то другое. Сфотографировал все? Отпечатки на трубах, на этом хламе?

– Да, товарищ капитан. Врачи уже все осмотрели. Прямых признаков насилия нет, кроме удара головой.

– Прямых, – повторил Туманов. Он медленно поднялся, кости в коленях прохрустели. Он снова посмотрел на ключ в своей руке, потом на надпись, потом на бледное лицо Ольги Родионовой. «Ты могла сказать правду». Кому? О чем? Когда?

Он вышел из подвала в вестибюль, где уже собралась небольшая толпа: несколько бледных, испуганных студентов в домашних халатах и тапочках, две пожилые женщины – уборщицы, и дежурная – Валентина Степановна. Она сидела на своем стуле за стойкой, подложив под щеку сморщенную ладонь, и смотрела в одну точку. В ее глазах не было страха, лишь глубокая, неподвижная скорбь и усталость. Такая усталость, которая накапливается годами, как пыль на книжных полках.

Туманов подошел к ней, достал блокнот.

– Валентина Степановна, вам нужно дать показания.

Она медленно кивнула, не меняя позы.

– Она пришла за ключом. Оля. Ольга Родионова. Я ее знала. Она… она была хорошая девочка. Активная. Умная.

– Что именно она сказала?

– Сказала: «Валентина Степановна, дайте ключ от подвала, пожалуйста. Надо старые конспекты забрать, для диссертации». Я удивилась. Спросила, какие конспекты могут быть в подвале. Она улыбнулась, сказала: «Там, в хозяйственной, целая папка лежит, я еще первокурсницей занесла, теперь пригодилось». Я… я не стала перечить. Она была такая убедительная. Всегда все знала. Дала ключ.

– С подвала ключ один?

– Один. Вот этот, – она ткнула пальцем в кольцо на стене.

– А она вернула его вам?

– Нет. Я потом… когда пошла закрывать, думала, она забыла в двери. Но дверь была приоткрыта, ключа не было. А она… она уже лежала.

– Вы слышали что-нибудь? Крики? Шум?

Женщина покачала головой. Ее седые волосы, собранные в тугой узел, не шелохнулись. – Подвал глухой. И дверь тяжелая. Там ничего не слышно. Только трубы гудят.

– А комната четыреста двенадцать? – Туманов вытащил из кармана ржавый ключ, положил его на стойку перед ней. – Что это за комната? Где ключ от нее?

Лицо Валентины Степановны изменилось. Не дрогнуло, а именно изменилось. Оно как будто окаменело еще больше, стянулось, спряталось вглубь себя. Ее взгляд скользнул по ключу, и в нем мелькнуло что-то острое, живое – узнавание, смешанное с таким страхом, что Туманов внутренне насторожился.

– Комната четыреста двенадцать, – проговорила она медленно, растягивая слова, будто они были сделаны из тягучего, липкого материала. – Она… она на четвертом этаже. В правом крыле. Она заперта. Давно.

– Почему?

– Там… там несколько лет назад жила студентка. Потом… ее не стало. Комнату опечатали, потом просто закрыли. Никто там не живет. Ключ… ключ должен быть в управлении хозяйства института. Этот… не знаю. Такого я не видела.

Она солгала. Туманов понял это с первой секунды. Не потому что она была плохой актрисой, а потому что в ее голосе появилась та самая фальшивая нота, тот самый чрезмерный контроль, которые всегда сопровождают ложь. Она знала этот ключ. И комната 412 была для нее не просто запертым помещением.

– Спасибо, – сказал он, ничего не показывая, и положил ключ обратно в карман. – Колесников, организуй опрос всех, кто видел сегодня Родионову, кто с ней общался. Особенно – из ее окружения. Я поднимусь на четвертый этаж.

Колесников хотел что-то сказать, вероятно, предложить сопроводить, но увидел лицо капитана и только кивнул. Туманов направился к лестнице.

Подниматься было тяжело. Широкие лестничные марши с коричневым, истертым кафелем, чугунные витые поручни, холодные и шершавые под рукой. Стены были выкрашены в два цвета: снизу – грязно-коричневая масляная краска, исчерченная на высоте плеча, сверху – выцветший, больной бежевый тон. На этих стенах, как на полотне, была записана вся история здания: жирные пятна у выключателей, потертости от сумок, полустертые карандашные номера телефонов, неприличные слова, замазанные, но проступающие, как шрамы. На третьем этаже он остановился, чтобы перевести дух. Из-за одной из дверей доносилось тихое шипение патефона, играла какая-то задумчивая, печальная мелодия на виниле. Из другой – запах жареного лука и звук ссоры, приглушенный стеной. Жизнь. Обычная, шумная, бестолковая жизнь, которая уже текла мимо мертвой девушки в подвале, как вода обтекает камень.

Четвертый этаж правого крыла оказался другим. Здесь было тише. И холоднее. Окна в длинном, прямом как стрела коридоре смотрели не на улицу, а в узкий, десятиметровый колодец, образованный такими же крыльями здания. Сейчас, в вечерних сумерках, этот колодец был заполнен густым, синеватым сумраком. Напротив, в других окнах, уже зажигались желтые квадратики света, и в них, как в кукольных домиках, двигались тени людей. Здесь же, в этом крыле, горело лишь несколько ламп. Воздух пахнул пылью и старым деревом.

Туманов медленно шел по коридору, считая номера. 408… 410… И вот она. 412. Дверь ничем не отличалась от других: та же темная, поцарапанная филенчатая древесина, тот же глазок, тот же номер, выбитый на жестяной табличке, покрытой потускневшей эмалью. Но на этой двери не было ни щели под порогом, из которой обычно струится свет, ни звуков из-за нее. Она была мертва. И она была заперта. На двери висел современный, тугий висячий замок «Геркулес», новенький, блестящий на фоне обшарпанной краски. Тот, что должны были выдать в управлении хозяйства.

Туманов достал из кармана ржавый ключ. Он был в два раза больше скважины в этом замке. Старый ключ явно подходил к врезному замку, который когда-то стоял здесь. Он осмотрел дверь. Да, рядом с новым замком, почти заплывшая краской, виднелась заделанная деревянной пробкой щель – след от старой скважины. Его ключ отпирал эту дверь пять, семь, десять лет назад. Кто-то вынул его, сохранил, а теперь положил в руку умирающей Ольге. Зачем? Чтобы указать? Чтобы напомнить?

Он приложил ладонь к холодной поверхности двери. Древесина отдавала ледяным холодом. За этой дверью была комната, в которой «не стало» студентки несколько лет назад. Это была вторая ниточка. Две смерти, связанные одним местом. Одним ключом.

Туманов спустился вниз. Он прошел мимо оцепеневшего Колесникова, который что-то записывал со слов испуганной девушки в розовом халате, вышел на улицу. Дождь не прекращался. Он встал под тот же клен, достал портсигар, снова закурил. В голове, методично, как шестеренки в исправном механизме, складывалась первичная картина. Успешная, активная девушка. Идет в подвал за чем-то, что, вероятно, не существует. Там ее настигает смерть. В руке – ключ от комнаты с плохой историей. На стене – упрек в том, что она не сказала правду. Что это, если не месть? Месть за ту, «не ставшую» студентку из комнаты 412? Но какая связь? Ольга Родионова – аспирантка, комсомолка, у нее все впереди. Что она могла знать, могла скрывать?

Он бросил второй окурок, раздавил его каблуком в грязи и решил. Начальство будет давить, требовать закрыть дело как несчастный случай. Надпись спишут на хулиганство, ключ – на странное совпадение. Но он не мог. Не мог, потому что эта картина была кривой. Потому что ложь, любая ложь, была для него тем самым хаосом, который убил его жену. Когда врачи разводили руками, говорили «не повезло», а на самом деле просто не хотели копаться в сложных анализах, искать редкие диагнозы. Ложь убивала. Медленно, тихо, но верно.

Он сел в служебную «Волгу», велел водителю ехать не в отдел, а в архив городского ГУВД. Ночь обещала быть долгой.

Архив находился в подвале старого здания на Литейном. Здесь пахло по-другому: пылью, но не живой, а мертвой, осевшей; клеем от папок; чернилами и тисненой кожей переплетов. Дежурный архивный служака, пожилой мужчина в жилетке поверх тельняшки, недовольно заворчал, получив служебную записку от Туманова, но покорно повел его в глубь хранилища. Стеллажи уходили в темноту, как улочки мертвого города.

– Что ищем, товарищ капитан?

– Дело. Несчастный случай. Или самоубийство. Студентка. Ленинградский институт. Общежитие номер, – Туманов назвал номер. – Года… предположительно, начало семидесятых. Комната 412.

Служака что-то пробормотал себе под нос, полез по шаткой лесенке к верхним полкам. Через десять минут он спустился, держа в руках тонкую, невзрачную папку из синего картона. На обложке белыми чернилами было выведено: «Дело № 147-72. Калинина Анна Петровна. 1953-1972 гг. Ст. 105 (доведение до самоубийства?) Закрыто за отсутствием состава преступления.»

Ст. 105. Доведение до самоубийства. Вопросительный знак. И – закрыто.

Туманов взял папку. Она была легкой, почти невесомой. Как и жизнь, которая в ней описывалась. Он нашел свободный стол под лампой с зеленым абажуром, сел, открыл обложку.

Первым шел бланк констатации смерти. Фотография. Девочка. Совсем девочка, с гладко зачесанными волосами, большими, светлыми глазами, смотрящими прямо в объектив с наивной серьезностью. Анна Калинина. Дата рождения, дата смерти – промежуток в девятнадцать лет. Место смерти: двор студенческого общежития, падение с высоты четвертого этажа. Предположительная причина – самоубийство на почве личных пережинений (тоска по дому, неудачи в учебе).

Далее – краткие, сухие показания свидетелей. Одногруппники. Соседи по общежитию. Все как один говорили: девушка была замкнутой, странной, ни с кем не дружила, часто плакала. В ночь происшествия якобы слышали, как она вышла в коридор. Больше никто не видел. Утром нашли.

Были показания коменданта – той самой Валентины Степановны. Она подтверждала: девушка была тихой, проблем не создавала. И была показания дежурной по этажу – некоей Ольги Родионовой, студентки второго курса, которая утверждала, что видела Анну вечером, та выглядела подавленной, говорила что-то о том, что «все надоело». Запись была аккуратная, грамотная, выверенная.

Следователь, ведший дело, составил заключение: состав преступления отсутствует. Доведения не установлено. Рекомендовано закрыть. И дело было закрыто. Подписи, печати. Все чисто. Гладко. Словно воду стеклом вытерли.

Но Туманов вглядывался в строки. В эту одинаковость показаний. В эту неестественную согласованность. Все знали, что она была «странной». Все слышали, но не видели. И везде, в качестве человека, который «все знал» и «всем руководил», фигурировала фамилия Родионова. Ольга Родионова. Та самая, что сейчас лежала в подвале с ключом в руке.

Он закрыл папку. Сидел неподвижно, глядя на зеленый абажур лампы, от которого на стол падал ровный, мягкий круг света. За окном архива хлюпали колеса редких машин по мокрому асфальту. В голове звенела тишина, та самая, густая, ватная, в которой слышно только биение собственного сердца.

«Ты могла сказать правду».

Ольга могла. Но не сказала. Пять лет назад. Она дала те показания, которые помогли быстро и тихо закрыть дело о смерти девушки из комнаты 412. А теперь кто-то пришел и напомнил ей об этом. Жестоко, окончательно.

Туманов потянулся за следующей пачкой бумаг – приложениями к делу. Фотофиксация места падения. Снимки были черно-белыми, зернистыми. Асфальт двора, очерченный мелом контур тела, странно маленький, скомканный. Окно на четвертом этаже – то самое, в конце коридора? Или из комнаты? В протоколе было указано: «окно общего коридора правого крыла». Значит, не из комнаты. Она вышла и прыгнула? Или ее вывели?

Он листал дальше. Опись вещей. Ничего особенного. Книги, тетради, одежда. И в самом конце, на отдельном листке, приколотом канцелярской кнопкой, запись, сделанная позже, другим почерком: «По устному распоряжению начальника отдела, личные вещи гр-ки Калининой А.П. (за исключением учебной литературы) переданы на хранение в подсобное помещение подвала общежития, в связи с отсутствием родственников, готовых забрать. 15.12.1972».

Подсобное помещение подвала. Туда, куда сегодня пошла Ольга Родионова за «старыми конспектами».

Туманов медленно откинулся на спинку стула. Она пошла туда не за конспектами. Она пошла туда, где хранились вещи той девушки. Зачем? Боялась чего-то? Вспомнила? Или кто-то ее вызвал туда, пообещав показать что-то, напомнить?

Он снова открыл папку, нашел список свидетелей. Фамилии, имена. Родионова Ольга. Михеева Светлана. Глушкова Ирина. Еще несколько. Он выписал их в свой блокнот. Эти люди, тогдашние студенты, были живы. Они давали показания. И теперь одна из них мертва. Получила свою страшную расплату.

Капитан Туманов поднялся. Его тело ныло от усталости, в глазах стояла песчаная тяжесть недосыпа. Но внутри горел холодный, ясный огонь. Дело, которое ему пытались подсунуть как «бытовуху», оказалось входом в темный колодец прошлого. Колодец, полный невысказанных слов, лжи и, возможно, нераскрытого убийства.

Он вернул папку служащему, вышел на улицу. Дождь почти прекратился, превратился в легкую, колючую изморось. Город тонул в ночном мареве, огни фонарей расплывались в сыром воздухе, как масляные пятна. Туманов достал из кармана ржавый ключ. Он лежал на его ладони, тяжелый, холодный, зловещий. Ключ от комнаты, где началась эта история. Ключ, который кто-то вложил в руку мертвой девушке, как метку, как обвинение.

Он сжал ключ в кулаке, ощущая, как его острые грани впиваются в кожу. Нет, это не конец. Это только начало. И он, Павел Сергеевич Туманов, одержимый порядком и ненавидящий ложь, будет копать. До самого конца. Пока не найдет ту самую правду, которую не сказала Ольга Родионова. И которую, возможно, не сказали еще многие.

Пыльное дело № 72-412

Следующий день начался с вызова к начальству. Кабинет подполковника Гордеева располагался на третьем этаже, и его окна выходили в тот же унылый, вечно влажный двор, что и окна архива, только с другой стороны. Воздух здесь пахнул по-другому: дорогим, казенным табаком «Казбек», воском для паркета и подспудным, едва уловимым запахом страха – того страха, который исходит от младших чинов, ожидающих здесь разноса.

Туманов стоял по стойке смирно, глядя в пятно на стене за спиной Гордеева, где когда-то, видимо, висела картина или портрет, а теперь остался лишь прямоугольник чуть более светлых обоев. Подполковник, грузный мужчина с лицом заправского хозяйственника, медленно читал его рапорт о выезде в общежитие. Читал, шумно сопя, и время от времени покрякивал.

– Туманов, – наконец произнес он, откладывая бумагу. – Объясни мне. Объясни, как уважаемый, опытный сотрудник, вместо того чтобы оформить очевидный несчастный случай, начинает рыскать по архивам, поднимать пыль десятилетней давности и строить конспирологические теории на основе какого-то ржавого железа и надписи на стене, которую любой хулиган мог нацарапать?

Голос у Гордеева был спокойный, даже усталый, но в этой усталости сквозила стальная пружина. Туманов знал этот тон. Это был тон человека, который хочет закрыть вопрос, не вникая в суть.

– Товарищ подполковник, совокупность фактов вызывает вопросы, – начал Туманов, глядя все в ту же точку. – Наличие ключа от конкретной, запертой комнаты в руке погибшей. Надпись, прямо указывающая на сокрытие правды. Связь погибшей с более ранним делом, которое…

– Которое было закрыто в установленном порядке за отсутствием состава преступления! – Гордеев ударил ладонью по столу, и стеклянная пресс-папье подпрыгнула. – Ты что, хочешь сказать, что предыдущее следствие было некомпетентным? Что мы все тут слепые? Дело пятилетней давности, Туманов! Пять лет! Все уже забыто, все уже умерло! А ты туда лезешь с… с ключом! – Он выдохнул, снял очки, протер их платком. – Слушай. Есть тело. Есть версия – поскользнулась, ударилась. Все чисто. Нет признаков насилия. Никаких посторонних следов. Надпись – да, странно, но это не наше. Пусть оперативники из уголовного розыска по окрестным школам малолетних гопников поищут. А ты займись оформлением. И не выдумывай.

– Но комната 412… – попытался вставить Туманов.

– Какая, к черту, комната?! – голос Гордеева снова набрал силу. – Комната заперта! И будет заперта! Ты что, хочешь вскрывать ее? На каком основании? По тому, что какой-то псих оставил на стене послание? У нас план, Туманов! План по раскрытию! А не по выкапыванию дохлых кошек из-под фундамента! Закрывай это дело. Оформляй как несчастный случай. И точка. Это приказ.

Туманов молчал. Он чувствовал, как напрягаются мышцы его челюсти. Он смотрел на Гордеева и видел не злодея, не коррумпированного чиновника, а просто человека, который хочет тишины. Человека, для которого правда была категорией не онтологической, а бюрократической. Главное – чтобы все сошлось на бумаге. А что там было на самом деле – неважно. Этот подход убил его жену. И сейчас он стоял здесь, в кабинете, пропитанном запахом воска и лжи, и снова упирался в ту же стену.

– Есть приказ, – ровно сказал он наконец.

– Вот и умница, – Гордеев, уже успокоившись, кивнул. – Закрой, сдай папку. И займись настоящими делами. Вон, на Выборгской стороне кражи со взломом участились. Вот где работа.

Туманов развернулся и вышел. В коридоре он остановился, прислонился лбом к холодному стеклу окна. За окном моросил все тот же леденящий дождь. Он достал из кармана тот самый ржавый ключ. Холодный, тяжелый, с выбитой цифрой 412. Он сжал его в кулаке так, что острые грани впились в ладонь. Боль была ясной, конкретной, реальной. В отличие от приказа Гордеева.

Он не пошел в свой кабинет. Он спустился вниз, вышел через черный ход во двор, сел в свою «Волгу» и сказал водителю ехать обратно в общежитие. Неофициально. Без бумаг, без санкций.

Он знал, что нарушает. Но нарушал он не закон, а тот самый неписаный кодекс молчания, который, как он начинал понимать, и правил этим местом.

***

Общежитие днем было другим существом. Пустым, сонным, дышащим тишиной. Из открытых окон верхних этажей доносилась лишь редкая музыка, да где-то далеко, в глубине коридоров, скрипела швабра уборщицы. Запах борща уступил место запаху кипяченого молока и жженого хлеба – кто-то готовил себе завтрак на запретной плитке.

Валентина Степановна сидела на своем посту. Перед ней лежала раскрытая толстая книга – журнал учета посетителей. Она что-то выписывала в нее перьевой ручкой, и скрип пера был единственным звуком в вестибюле. Увидев Туманова, она не удивилась. Лишь подняла на него свои усталые, всевидящие глаза и кивнула.

– Опять пришли, товарищ капитан?

– Пришел, Валентина Степановна. Без начальства. Просто поговорить.

– Про ту ночь? Про Олю?

– И про ту ночь тоже. Но больше – про ту, что была пять лет назад.

Женщина медленно отложила перо. Она закрыла журнал, положила сверху тяжелую стеклянную пресс-папье в форме льва. Потом вздохнула, и этот вздох был таким глубоким, будто она выдыхала воздух, который копила в себе годами.

– Чай будете? – спросила она неожиданно. – У меня свой, с травами. Не той бурды, что в столовой.

– Буду, – сказал Туманов.

Она поднялась, прошла в крошечную подсобку за стойкой. Там слышался стук чайника, звон ложки о фарфор. Через минуту она вернулась с двумя гранеными стаканами в подстаканниках с выцветшим позолоченным орнаментом. Пар от чая вился тонкой струйкой, пах мятой, липой и чем-то горьковатым – возможно, зверобоем. Туманов принял стакан, обжег пальцы. Тепло было приятным, живым контрастом на фоне всепроникающего холода.

Они сидели молча, пили чай. Валентина Степановна смотрела куда-то мимо него, в туманное окно, за которым копошилась серая ворона.

– Вы читали то дело, – сказала она наконец, не как вопрос, а как констатацию.

– Читал.

– И что вы там увидели?

– Увидел, что все показания – как под копирку. Что закрыли дело быстрее, чем иные справки выписывают. Что девочка, Анна, была списана со счетов как «меланхоличка». И что Ольга Родионова, ваша Оля, была там главной свидетельницей. Почти обвинителем.

Валентина Степановна кивнула, сделала еще один глоток. Ее руки, покрытые сеточкой тонких прожилок и темных пятен, не дрожали.

– Анна… Анечка, – проговорила она тихо, словно пробуя это забытое имя на вкус. – Она приехала из-под Вологды. Из деревни. Глаза такие… прозрачные. Как у лесной птицы. Все тут для нее было впервые. И метро, и трамвай, и эта… – она махнула рукой, обводя пространство вестибюля, – эта каменная казарма. Ее определили в 412-ю. Тогда она еще не была проклятой. Просто комната, как все.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– А Ольга… Оля была другой. Городская. Из хорошей семьи, отец – партийный работник где-то в обкоме. Она с первого дня знала, как тут все устроено. Как добиваться, как управлять. Она была старостой. Комсоргом. Для нее такие, как Аня, были… не то чтобы людьми второго сорта. Скорее, фоном. Частью пейзажа. Которая не должна высовываться.

– А Анна высовывалась?

– Она хорошо училась. Очень хорошо. Особенно по истории. У нее были свои, странные мысли. Она любила книги, старые, не те, что в программе. Профессор Аркадий Львович, наш литератор, ее выделял. Это… это не прощают. Особенно такие, как Оля. Для нее внимание должно было быть только ее. А тут какая-то деревенщина…

Туманов слушал. Он не записывал. Он понимал, что любая официальная бумага спугнет эту исповедь. Он просто пил чай и смотрел на лицо старухи, на котором, как на той же стене в подвале, проступали контуры давно похороненной правды.

– А что было в ту ночь? – спросил он, когда пауза затянулась.

Валентина Степановна опустила глаза в стакан. В темной жидкости плавали легкие, как пух, чаинки.

– Я дежурила. Как всегда. Был ноябрь. Уже холодно, сыро. За окном – та же мокрая тьма, что и сейчас. Я сидела тут, вязала что-то для внучки. И услышала… не крик. Нет. Сверху, с четвертого этажа, донесся шум. Как будто что-то упало. Потом – топот. Потом – тишина. Необычная тишина. Вы же понимаете, в общежитии тишина – она разная. Бывает сонная, бывает напряженная, бывает… мертвая. Это была мертвая. Я даже иглу перестала двигать, сижу и слушаю. А потом – гул. Сверху сбегают. По лестнице – топот, голоса, сбивчивые, резкие. Я вышла из-за стойки. И увидела их. Олю, Светку Михееву – эта всегда вертелась вокруг Оли, Ирину Глушкову – та тихая, сильная, и еще несколько. Лица… лица были не такие. Не студенческие. Что-то в них было дикое, перепуганное, но и… ликующее. Знаете, как у детей, которые разбили вазу и еще не поняли, что за этим последует.

Она замолчала, переводя дух.

– «Валентина Степановна, – говорит Оля, голос ровный, но в нем что-то дрожит, – у нас несчастье. Калинина. Она… она выбросилась из окна». Я онемела. Потом бросилась к телефону, вызывала милицию, «скорую». Пока все приехали, пока поднялись… они уже все договорились. Я это видела. Они стояли кучкой, шептались. Оля всех строила, как солдат. Говорила: «Так и так, слышали, но не видели, она была сама не своя». И они кивали. Все кивали. Даже тот тихоня-сосед, Лёша Бородин, который, я знаю, к Анечке неравнодушен был, – и тот молчал, в стену смотрел, в себя втянулся весь.

– А вы? – тихо спросил Туманов.

– Я? – она горько усмехнулась. – А я что? Я комендант. Я должна порядок блюсти. И я дала показания, какие от меня ждали. Что девушка была замкнутой, что жалоб не было. Все. Больше меня не спрашивали. Следователь тот… молодой, карьеру делал. Ему нужно было чистое дело. А тут все так сошлось: и свидетели в один голос, и девочка-то из глубинки, родителей особо не беспокой, и институту скандал не нужен. Заметка в стенгазете «О бережном отношении к психическому здоровью молодежи» – и все. Похоронили. Забыли.

– Но вы не забыли.

– Нет, – просто сказала она. – Не забыла. Потому что после… комната 412. Ее опечатали, потом печать сняли, но жить там никто не захотел. Слишком тяжело там было. Слишком пахло. Не смертью. Страхом. Тем страхом, который она испытывала в последние минуты. Он въелся в стены. В матрас. В ту самую сетку кровати, которая всегда скрипела. Ее потом вынесли, но… это не помогает. Потом комнату просто закрыли. И я каждый раз, проходя мимо, чувствую… холодок. Как от незакрытой дверцы морозильника.

Туманов вытащил из кармана ключ. Положил его на стойку между ними. Железо глухо стукнуло о дерево.

– Этот ключ от той комнаты. От старого замка. Где он мог быть все эти годы?

Валентина Степановна посмотрела на ключ, и ее глаза сузились.

– Не знаю. После… после того как все закончилось, приезжали какие-то люди из хозяйственной части, меняли замки. Старые, говорят, ненадежные. Может, выкинули. А может… может, кто-то взял на память. Сувенир такой. – В ее голосе прозвучала горькая, язвительная нотка.

– Кто мог взять?

– Тот, кому было что помнить, – она подняла на него взгляд, и в ее глазах теперь горел тот самый неукротимый огонек, который, наверное, горел там, когда она вытаскивала раненых с поля боя. – Туманов… капитан. Вы не из тех, кто отступит. Я вижу. Даже если вам прикажут. Так вот вам мой совет, не как свидетель, а как старуха, которая тут все видела. Не ищите одного убийцу. Ищите ложь. Там, в том деле, ее целая паутина. И все, кто давал тогда показания, кто жил в том крыле… они все в этой паутине. Оля была первой. Но не последней. Они все что-то скрывают. Каждый – свое. Одни – зло, другие – трусость, третьи – равнодушие. И кто-то теперь эту паутину распутывает. Жестко. Жестоко. Но распутывает.

Она допила чай, поставила стакан с тихим стуком.

– Комната 412… там не только она умерла. Там умерла и правда. И теперь, похоже, она воскресает. В виде призрака с мелом и ключом.

Туманов взял ключ, спрятал обратно в карман. Холод металла уже пробился сквозь ткань, ощущался на бедре.

– Спасибо за чай, Валентина Степановна.

– Не за что. И, капитан… будьте осторожны. Тот, кто это делает… он не просто мстит. Он знает. Он знает все. Даже то, чего не было в протоколах.

Он кивнул и вышел в сырой, промозглый день. Слова старухи звенели у него в ушах: «Они все что-то скрывают». Он достал блокнот, открыл его на странице с выписанными именами из дела 1972 года. Ольга Родионова – мертва. Светлана Михеева. Ирина Глушкова. Алексей Бородин. Еще несколько. Список живых свидетелей, которые пять лет назад договорились о версии. И теперь их начали убивать. Методично. С символикой. С требованием правды.

Он не мог работать официально. Гордеев бы его просто снял с дела. Но он мог работать тихо. Как крот. Роясь в прошлом, находя слабые места.

Он сел в машину, велел везти себя не в отдел, а домой. Ему нужно было подумать. Одиночество его квартиры, пропитанное запахом одиночества и старой бумаги, было сейчас лучшим союзником.

***

Вечер он провел за своим письменным столом, под светом настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром, точь-в-точь такой, как в комнатах общежития. Перед ним лежали копии отдельных листов дела № 147-72. Он не забрал оригинал – это было бы сразу замечено. Но успел снять копии на жидкую, пахнущую спиртом копировальную бумагу в архиве, пока служащий отлучился. Оттиски получились бледными, зернистыми, но читаемыми.

Он вчитывался. Не в выводы, а в промежутки между строк. В нестыковки, которые при поверхностном взгляде были невидимы.

Протокол осмотра места происшествия. Составлен через три часа после обнаружения тела. Холодный ноябрьский вечер. Темнело рано. Осмотр проводился при свете фонарей. «Оконный переплет в коридоре 4-го этажа правого крыла находится в исправном состоянии… Подоконник чистый, следов обуви не обнаружено… На асфальтовом покрытии под окном обнаружено тело гр-ки Калининой А.П.».

Но далее, в приложенных фото, Туманов заметил странность. На одном из снимков, сделанном, судя по ракурсу, из двора вверх, на окне четвертого этажа было видно – невооруженным глазом видно – что одна из форточек приоткрыта. Всего на сантиметр-два. Но она открыта. В протоколе же об этом – ни слова. Как будто ее не заметили. Или не захотели заметить.

Показания соседки по комнате, той самой Маргариты. Кратко: «В ночь с 17 на 18 ноября я крепко спала, ничего не слышала». Подпись. Все. Никаких уточнений, никаких деталей. Дежурная отписка.

Показания Алексея Бородина, студента-физика, жившего через два номера. «Слышал шум в коридоре примерно в 23:30. Вышел, увидел, что у окна в конце коридора стоит Калинина. Она плакала. Я попытался с ней заговорить, но она сказала: «Оставьте меня в покое». Я вернулся в комнату. Больше я ничего не видел и не слышал». Все гладко. Все логично. Но… слишком гладко. Как будто заученная фраза.

И центральные показания – Ольги Родионовой. Они были самыми подробными. Она описывала, как видела Анну днем, как та была «в подавленном состоянии», говорила о «невозможности дальше так жить», о «том, что все против нее». Ольга представлялась заботливой старостой, которая пыталась помочь, но увы. Она даже упоминала о «возможной несчастной любви» к некоему молодому человеку, имени которого, конечно, не знала. Это была идеальная версия для закрытия дела: сложная душевная организация, тоска по дому, несчастная любовь – классический набор для самоубийцы-первокурсницы.

Но Туманов смотрел на фотографию Анны, ту самую, что была в деле. Девушка с прямым, честным взглядом. В ее глазах не читалось истеричности, надломленности. Была тихая, сосредоточенная серьезность. Такие не кончают с собой из-за абстрактной тоски. Их ломает что-то конкретное. Что-то очень жестокое и реальное.

И еще была одна деталь. В описи вещей Анны значилась «тетрадь в синем коленкоровом переплете, 96 листов, исписана частично». В деле этой тетради не было. В протоколе обыска комнаты – нет. В передаче вещей на хранение – тоже нет. Она исчезла. Куда? Следователь не посчитал нужным ее искать? Или ее кто-то изъял?

Туманов откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Перед ним выстраивалась картина. Коридор четвертого этажа. Поздний вечер. Девушка, загнанная в угол – не метафорически, а буквально. Кто-то или несколько человек давят на нее. Возможно, в той самой комнате 412, куда ее заманили или заперли. Ссора. Истерика. Потом – побег. Она вырывается в коридор. Бежит к окну – не чтобы прыгнуть, а чтобы просто отдалиться, открыть форточку, глотнуть воздуха, позвать на помощь? А за ней… за ней выходят другие. И что происходит дальше? Испуг? Случайный толчок? Или что-то более страшное?

А потом – тишина. Шок. И быстрый, без паники, сговор. Под руководством Ольги Родионовой, которая уже тогда умела управлять ситуацией. Они договорились, что это самоубийство. Что они «ничего не видели». И пронесли эту ложь через пять лет.

И теперь пришел счет. В виде призрака, который знал все детали. Который взял старый ключ – может, тот самый, что был вынут из двери комнаты 412 в день ее опечатывания. Который знал про надпись мелом. Который знал, куда заманить Ольгу – в подвал, к вещам погибшей, которые должны были стать последним напоминанием.

Кто это мог быть? Кто сохранил ключ? Кто так ненавидел ложь? Родственник Анны? Но их, по делу, не нашлось. Тот самый тайный влюбленный, Алексей Бородин? Возможно. Но он был частью сговора, он тоже молчал. Может, его муки совести переросли в безумие? Или… или это был кто-то совершенно со стороны? Кто наблюдал за всем тогда, из тени, и запомнил?

Туманов открыл глаза. На столе, рядом с копиями, лежала городская телефонная книга. Он нашел фамилию: Михеева Светлана Игоревна. Записан домашний адрес – не в общежитии, а в районе Петроградской стороны. Хороший район. Она явно устроилась в жизни.

А Ирина Глушкова, согласно справке из института, которую он затребовал утром, все еще жила в том же общежитии, но в другом крыле. Работала лаборанткой на кафедре.

И Алексей Бородин… он числился в аспирантуре того же института.

Все они были здесь. Рядом. Живые мишени в тире мстителя.

Туманов посмотрел на часы. Было уже поздно. Но сон не шел. Он встал, подошел к окну. За ним был типичный ленинградский двор-колодец, затянутый ночной мглой. В одном из окон напротив горел свет, и силуэт человека, склонившегося над столом, казался таким же одиноким и запертым, как он сам.

Завтра. Завтра он начнет с них. Со Светланы Михеевой. Он поговорит с ней. Не как следователь по делу о несчастном случае, а как человек, который хочет понять. Который ищет правду. Может, страх, который теперь висел над ними всеми, заставит ее говорить. Может, она, в отличие от Ольги, захочет сказать правду, пока не стало слишком поздно.

Он потушил лампу. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую только тусклым отсветом уличного фонаря на потолке. В кармане его пиджака, висевшего на спинке стула, лежал тяжелый, холодный ключ. Он лежал там, как осколок той ночи, как обломок правды, которая начала выходить на поверхность, пробивая толщу лет, равнодушия и лжи. И Павел Туманов, стоя у окна, чувствовал, как эта правда, жестокая и неотвратимая, начинает шевелиться, обретая плоть, кровь и голос. Голос, который шептал из темноты: «Ты могла сказать правду». И теперь он должен был его услышать.

Белая ворона

Петроградская сторона встречала утренним ветром с залива. Он гнал по улицам остатки ночного тумана, срывал с крыш последние пожухлые листья и вгрызался в щели между пузатыми, дореволюционными домами. Здесь пахло иначе, чем в районе общежития: не борщом и хлоркой, а кофе – настоящим, зерновым, который кто-то умудрялся доставать, – свежей выпечкой из булочной на углу и сладковатым дымом из труб котельных. Дворы здесь были не колодцами, а скорее уютными, замкнутыми пространствами с чахлыми палисадниками и ампирной лепниной, осыпавшейся, но все еще претенциозной.

Туманов вышел из машины за два квартала от нужного дома. Ему не хотелось привлекать внимание служебным «газиком». Он шел пешком, в гражданском пальто и фетровой шляпе, чувствуя себя не капитаном милиции, а скорее страховым агентом или визитером из ЖЭКа. В кармане пальто лежал блокнот и вечно холодный ключ. Он нашел дом – старый, серо-желтый, с высоким парадным, двери которого были украшены витражами, давно потерявшими цвет.

Подъезд встретил его запахом лакового пола, капусты и кошачьей мочи. Лестница вилась вверх широкими, некогда роскошными маршами, но ковры на них были протерты до дыр, а стены украшали не лепнина, а детские каракули и объявления о сборе макулатуры. Квартира Светланы Михеевой находилась на третьем этаже. Туманов нашел звонок – не один, а целую батарею из восьми кнопок с пожелтевшими бумажками. «Михеева» была на третьей слева. Он нажал.

Ответа пришлось ждать. Потом за дверью послышались быстрые, легкие шаги – не босые, а на каблучках. Щелчок дверного глазка, затем – цепочка, два оборота ключа. Дверь открылась.

Перед ним стояла девушка. Не женщина, а именно девушка, лет двадцати четырех, но выглядевшая моложе. Она была одета в небрежно-элегантный домашний костюм – плиссированную юбку из мягкой шерсти и шелковистую блузку персикового цвета. На ногах – дорогие, вязаные тапочки с помпонами. Волосы, уложенные в сложную, слегка растрепанную прическу, отливали медью. Она была красивой – яркой, ухоженной, пахнущей чем-то цветочным и дорогим, вроде духов «Калина красная» или даже заграничного шипра. В руке она держала шелковый платок с ярким узором, который медленно перебирала пальцами.

– Да? – голос у нее был высокий, мелодичный, но в нем прозвучала настороженность.

– Светлана Игоревна Михеева? – спросил Туманов, снимая шляпу.

– Я.

– Капитан милиции Туманов. Мне нужно задать вам несколько вопросов. По поводу вчерашнего происшествия в общежитии института.

Его лицо ничего не выражало. Он наблюдал. И увидел то, что искал: мгновенную, как укол, реакцию. Ее широко распахнутые, подведенные карандашом глаза сузились на долю секунды. Пальцы, перебиравшие платок, сжали ткань так, что костяшки побелели. Но улыбка – вежливая, светская – не сошла с ее губ.

– О Боже, эта ужасная история с Олей, – сказала она, делая шаг назад. – Проходите, пожалуйста. Только прошу извинить беспорядок, я как раз собиралась…

Квартира была небольшой, но обставленной с явным претензией на западный шик. В прихожей висело зеркало в золоченой раме, на крошечной консольке стояла фарфоровая статуэтка – пастушка с овечкой. Из гостиной, куда она его провела, веяло теплом от радиатора и запахом свежесваренного кофе. Комнатка была заставлена мебелью «а-ля рюс»: резной буфет, круглый стол под кружевной скатертью, диван, заваленный декоративными подушками в ярких, немыслимых для советского быта чехлах. На стене – ковер с оленями, но не дешевый, а добротный, ворсистый. На туалетном столике, у окна, стоял беспорядок из флакончиков, баночек и коробочек. И среди них Туманов заметил то, что искал подсознательно: квадратную, изящную коробочку с надписью на французском. Пудра. Импортная. Такая вещь стоила целое состояние на черном рынке или доставалась по большому блату. Для студентки, даже бывшей, живущей одной, – непозволительная роскошь.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Светлана, указывая на кресло у стола. Сама она опустилась на диван, подобрав под себя ноги, как кошка. Поза была расслабленной, но ее спина оставалась неестественно прямой. – Вы знаете, я до сих пор не могу прийти в себя. Оля… мы же были знакомы. Учились вместе.

– В одной группе, – уточнил Туманов, садясь. Кресло оказалось мягким, проваливающимся. Он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Да, в одной группе. Потом наши пути разошлись, конечно. Я вышла замуж, она пошла в аспирантуру… Но все равно. Это ужасно. Говорят, она поскользнулась?

– Предварительно, – кивнул Туманов, не спуская с нее глаз. – Вы вчера были в общежитии?

– О, нет! – она сделала широкий жест рукой, и шелковый рукав блузки соскользнул, открыв тонкое запястье с легкими золотыми часами. – Я там не появляюсь с прошлого года. У меня своя жизнь. Я выхожу замуж, мы снимаем эту квартиру, ждем, когда дадут кооперативную… Нет, вчера я была дома. Готовилась к встрече с родителями жениха.

Она говорила быстро, чуть ли не тараторя, как будто отрепетировала эту речь. Ее пальцы продолжали мять платок, сворачивая его в тугой, бессознательный жгут.

– Вы знали Ольгу Родионову хорошо. В то время, пять лет назад, когда вы все жили в одном общежитии.

– Ну… как все. Она была старостой, комсоргом. Мы общались.

– А с Анной Калининой общались?

Имя прозвучало в уютной комнатке, как удар хлыста. Светлана замерла. Ее взгляд, скользивший до этого по комнате, устремился в окно, где на подоконнике стоял горшок с геранью.

– Аней? – она произнесла имя с легкой, искусственной нежностью. – Бедная Аня. Да, мы жили в одном крыле. Это была такая… трагедия.

– Что вы можете о ней рассказать?

– Что расскажешь? – Светлана пожала плечами, и это движение было слишком резким, слишком демонстративным. – Она была странной. Из деревни. Совсем не умела себя вести в городе. Всегда ходила какая-то… потухшая. С книжками. Ни с кем не дружила.

– «Странная», – повторил Туманов. – А как именно проявлялась ее странность?

Светлана на мгновение задумалась. Ее глаза, такие яркие и живые, стали вдруг пустыми, как будто она смотрела не в настоящий мир, а в какую-то внутреннюю киноленту.

– Ну… одевалась нелепо. Платья какие-то мешковатые, из домотканого сукна, наверное. Говорила тихо, мямлила. На семинарах могла выдать какую-нибудь дикую, наивную мысль, все смеялись. Она краснела до корней волос. Было… забавно.

– Забавно? – голос Туманова оставался ровным, без интонации.

– Ну, в смысле… – она спохватилась, махнула платком, будто отмахиваясь от мухи. – Не то чтобы забавно. Просто… она была не такой, как все. Белой вороной. А в нашем возрасте, знаете ли, это… не прощается.

– Ее травили?

Прямой вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный, как кирпич, упавший на кружевную скатерть. Светлана резко вдохнула. Ее рука с платком потянулась к горлу, поправила невидимый воротничок.

– Травили? Что вы! Какое «травили»! – ее смех прозвучал фальшиво, дребезжаще. – Были, конечно, какие-то шутки… молодые же все, дурачились. Но травить… нет, что вы. Она сама все принимала слишком близко к сердцу. Была же очень ранимой.

– Какие шутки, Светлана Игоревна?

Она замолчала. Перевела взгляд на него. В ее глазах мелькнула тень того самого дикого, ликующего страха, о котором говорила Валентина Степановна. Но тень скрылась, уступив место раздражению.

– Капитан, я не понимаю, к чему эти вопросы. Это было пять лет назад. И это не имеет никакого отношения к тому, что случилось с Олей.

– Имеет, – тихо сказал Туманов. Он не стал показывать ключ. Не стал говорить о надписи. Он просто смотрел на нее, своим тяжелым, неподвижным взглядом человека, который видит не то, что на поверхности, а то, что под ней. – Потому что Ольга Родионова умерла не просто так. И кто-то считает, что ее смерть связана с той, старой историей. И что вы, все, кто был рядом тогда, что-то знаете. Что-то скрываете.

Светлана встала. Ее движения потеряли плавность, стали резкими, угловатыми.

– Я ничего не скрываю! Я сказала все, что знала, тогда! И теперь повторяю: была трагическая случайность. Аня была не в себе, у нее были проблемы, она выбросилась. Все! А то, что вы тут намекаете… это… это клевета! У меня скоро свадьба, у меня репутация! Я не могу, я не хочу ворошить это грязное белье!

Ее голос сорвался на высокую, визгливую ноту. Она поняла это и, сжав губы, снова села, стараясь взять себя в руки. Пальцы впились в подушки дивана.

– Извините, – прошептала она. – Я на нервах. Эта новость… и ваши вопросы…

– Я понимаю, – сказал Туманов, но в его тоне не было ни капли понимания. Была только холодная констатация. – Но ваша помощь важна. Чтобы предотвратить новые трагедии.

Она посмотрела на него с ужасом.

– Новые? Что… что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что смерть Ольги Родионовой может быть не последней. В той надписи, что была оставлена в подвале, говорится о правде. О правде, которую она не сказала. Возможно, и другие должны ее сказать. Чтобы остаться в живых.

Он не планировал говорить так прямо. Но ему нужно было увидеть ее реакцию. И он увидел. Светлана побледнела так, что румяна на ее щеках стали выглядеть яркими, как мазки гуаши на бумаге. Ее дыхание участилось. Она снова схватила платок, прижала его к губам.

– Это… это чья-то злая шутка. Больной человек.

– Возможно. Но больной человек знает детали. Знает, что Ольга была ключевой фигурой в той истории. Знает, где хранились вещи Анны Калининой. Он оставил рядом с телом Ольги ключ. От комнаты 412.

Теперь она не могла скрыть дрожь. Она обхватила себя руками, будто замерзла.

– Ключ? Какой ключ?

– Старый, ржавый. От того старого замка. Вы его помните?

Она медленно покачала головой, но это был не жест отрицания, а жест отторжения, будто она отгоняла от себя навязчивый образ.

– Не помню… не знаю… комната была заперта потом… я не…

– Светлана Игоревна, – Туманов наклонился вперед, его голос стал тише, но от этого только весомее. – Что случилось в ту ночь? Не в протоколе. На самом деле. Что вы делали? Что делала Ольга? Что случилось с Аней?

***

(Воспоминание Светланы, данное читателю)

Это было не в ноябре, а раньше, в октябре, когда листья во дворе уже пожелтели, но еще не облетели, и сквозь них пробивался холодный, косой свет. Комната 412 тогда еще не была склепом. Это была обычная комната, такая же, как у всех: три кровати, стол, полки. Но пахла она иначе. Не борщом и духами, а чем-то домашним: сушеными травами, которые Аня привезла из деревни, и дешевым мылом «Детское». Еще там пахло страхом. Страхом Ани.

Она сидела за столом, склонившись над конспектом. Ее спина, худая, с выступающими лопатками под ситцевой блузкой, была напряжена. Светлана стояла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на нее с чувством, которое тогда называла презрением, а теперь, если бы решилась заглянуть вглубь себя, назвала бы завистью. Завистью к той тишине, что жила внутри этой девушки, к той нездешней сосредоточенности, с которой та могла часами сидеть над книгой.

– Калинина, – сказала Светлана, и ее голос прозвучал громко, резко, нарушая тишину. – Опять в своем мире? Все на танцы пошли, а ты тут как монашка.

Аня вздрогнула, но не обернулась.

– Мне надо дочитать, – тихо сказала она.

– Что дочитать? Про крепостное право? Да выучила уже, как «Отче наш». Иди лучше с нами. Сегодня Ленка из пятой комнаты день рождения отмечает, вино будет. Настоящее, грузинское.

– Я не пью, – еще тише ответила Аня.

– А, точно, – Светлана усмехнулась. – Ты же целомудренная. Слушай, а что это у тебя на полке? – она не дожидалась ответа, шагнула внутрь, протянула руку к аккуратной стопке тетрадей в синих обложках. – Дневник пишешь? «Сегодня видели, как я с профессором Аркадием Львовичем после лекции говорила. Он мне книжку свою дал. Все завидуют»?

Аня резко обернулась. Ее лицо, обычно бледное, залила краска.

– Отстань, Света. Оставь мои вещи.

– Ой, зашипела! – Света засмеялась, но смех был колючим, злым. Она взяла верхнюю тетрадь, полистала. – Какие красивые буквы. Прямо как в старинной книге. И что это? Стихи? Ты стихи пишешь?

– Отдай! – Аня вскочила, попыталась вырвать тетрадь. Но Светлана была выше, ловчее. Она отшатнулась, высоко подняв руку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.