Карина Китова
Музей волшебств. Том 1

Фола

Глава 1. Коридор

Видела, что она нервничает. Учителя всегда нервничают, когда я открываю витрину с оружием. Но мальчишек больше всего впечатляет эта часть экскурсии, и мне не хотелось лишать их удовольствия. Как не хотелось лишать удовольствия себя: в каждом классе встречается изгой и тот, кто его травит, – почему бы не изменить расстановку сил?

– Посмотрите сюда, – я подняла копья повыше, чтобы видели задние ряды. – Девочки, не отвлекайтесь. Это деревянные тренировочные копья.

– Похожи на палки, – с презрением произнёс стоявший передо мной мальчик в блестящем тёмно-сером пиджаке. Этот пиджак вроде большой уличной рекламы: сообщал, что у его владельца много денег, мало совести и напрочь отсутствуют манеры.

– Согласна, сейчас они выглядят как отшлифованные заострённые палки, но посмотрим, как они поведут себя в бою.

Я протянула копьё мальчику в дорогом пиджаке. На крохотное мгновение он растерялся, после чего с готовностью принял оружие и вызывающе сощурил глаза.

– Это не опасно? – не выдержала молодая учительница. Её весёлое, даже смешливое лицо под большими очками сделалось бледным и испуганным. Классная растолкала учеников и протиснулась вперёд, поближе к будущему бойцу.

– Не переживайте, они не заточены. Тем более я проведу инструктаж.

Второе копьё я передала белобрысому мальчику в свитере с молнией на растянутой горловине:

– А это тебе.

Белобрысый напрягся. Он стоял с самого края, недопущенный мальчишечьей сворой в первые ряды и единодушно оттеснённый в сторону шумными девчонками.

– Бери, бери, я расскажу, что делать.

Когда третьеклашки выкатились в коридор и, разделившись на два лагеря, сформировали нечто вроде прямоугольного ринга, я расставила бойцов на разных концах коридорной арены и объяснила правила:

– Думаю, фехтовать палками вам приходилось. Копьями сражаются иначе, но техника в данном случае не важна. Можете биться, как привыкли. Удары по рукам, корпусу и ногам допускаются, в голову – нет. Хоть одна попытка ударить в лицо, – я задержала взгляд на мальчике в блестящем пиджаке – теперь задира стоял в белой рубашке навыпуск, – и я применю к нарушителю весь набор ядов из коллекции музея.

– Не посмеете, – огрызнулся богатей, прокручивая копьё и очерчивая его концами ровный круг в воздухе.

– Посмею, – твёрдо произнесла я и направила взгляд в нагло сощуренные глаза. Дождавшись, когда на красивом, обезображенном ухмылкой лице поугаснет уверенность, я отвернулась.

Классная руководительница стояла со стороны маленького наглеца и обеспечивала безопасность толкающимся за её спиной детям. Я пошла к другой стороне «арены», где вставали на цыпочки, выглядывали друг из-за друга и шушукались человек двенадцать.

– Спину ровнее, – проходя мимо белобрысого, я сжала его плечо и, понизив голос, добавила: – Не будешь бояться, копьё тебе поможет. Доверяй себе, понял?

Белобрысый кивнул и крепче стиснул древко. Разволновавшаяся толпа шумела, мальчишки на том конце стали подбадривать нахала Витьку, предрекая ему быструю победу. Я улыбалась.

– Начали!

Стоило мне дать команду – Витька полез в драку. Белобрысый сделал два несмелых шага навстречу врагу, неумело отбил первый удар и третьеклашки дружно охнули. Как только копья коснулись друг друга, их концы овеяло бледным мерцанием. У Витьки – голубым, у белобрысого – розовым.

– У тебя даже палка девчачья, – поддразнивал Витька, ударяя справа и слева, пытаясь добраться до белобрысого, но пока безуспешно.

– Эти копья показывают эмоции бойцов и учат контролировать себя. Голубое свечение означает, что боец в себе уверен, – на этих словах мальчишки уважительно загудели, – розовое – что боится, – третьеклашки дружно протянули «у-у-у», осуждая белобрысого. – Суть упражнения с копьями в том, чтобы преодолеть страх и обнаружить слабину противника, – продолжала я экскурсию под щёлканье палок. – И сейчас мы увидим, как легко можно сбить с толку даже сильного соперника.

Я наклонилась к трём подружкам, нетерпеливо топтавшимся слева от меня:

– Хотите волшебство? – шепнула я, и из-под густых чёлок жадно посмотрели три пары широко раскрытых глаз. – Тогда нам нужно поддержать проигрывающего мальчика. Как его зовут?

– Коля, – произнесла самая мелкая из подружек.

– Тогда сейчас вы начинаете скандировать его имя.

– Но мы с ним не дружим, – с сомнением проговорила высокая с длинным лицом.

– Вам и не надо. Просто иначе волшебство не сработает.

Девчонки переглянулись, чуть-чуть помедлили, но когда Коля получил очередной неприятный удар по корпусу, несмело завели:

– Коля! Коля! Коля!

Растерявшийся Коля пропустил ещё удар, сместился назад и, наконец, начал хитрить. Первое время он просто кружил вокруг Витьки, примечая, куда тот целит, и ставил блок копьём. Но чем громче и чётче звучало его имя, подхваченное новыми голосами, тем увереннее становилась позиция. Коля попробовал атаковать раз, другой, прощупывая врага. Розовое свечение бледнело, переходя в голубое. Школьникам это нравилось. «Коля!» звучало всё громче и с бо́льшим азартом. Палки с голубыми маячками на концах мелькали в воздухе, сшибаясь и расходясь.

– Может, достаточно? – подала голос учительница, пытаясь перекричать шум.

– Закончили! – скомандовала я, чтобы не трепать нервы явно подуставшей классной.

Как это всегда бывает, ни один ни другой мальчишка меня не услышал. Пришлось подойти к ним, и, уворачиваясь от ударов, скомандовать громче:

– Брейк, говорю!

Запыхавшиеся, растрёпанные бойцы остановились. Какое-то время они смотрели друг на друга, продолжая драку в головах. Дав им время очухаться, я выдернула из рук копья и показала учительнице, что экскурсия завершена. Поправив очки и облегчённо отбросив назад упавшие на лицо волосы, она позвала детей в зал музея за вещами. Витька присоединился к возбуждённо говорившим мальчишкам и ушёл с ними. Коля долго приходил в себя, стоя на месте: идти ему явно было не с кем.

– Ты молодец, справился, – похвалила я.

Коля с сомнением посмотрел на меня и зашагал к двери, подальше от возможных неприятностей.

– А в чём было волшебство? – спросили девчонки, которых я подговорила побыть Колиной группой поддержки. Держа друг друга под руки, они остановились рядом со мной и с интересом наблюдали, как я выравниваю погасшие копья.

– Дело в том, что, когда проигрываешь, перестать бояться очень сложно. Нужно обладать сильным духом – только тогда можно собраться и победить. Кстати, ваш Коля вполне мог выиграть, но, боюсь, сердце учительницы не выдержало бы, продлись бой ещё хоть минуту.

– Он не наш, – сказала маленькая, кокетливо улыбнулась и потянула подружек в зал.

«Теперь ваш», – подумала я и пошла убирать экспонаты на место и прощаться с посетителями.

Я ставила стулья друг на друга, готовясь унести их обратно в фонд, когда в зал влетел Валерка.

– Опоздал? – выпалил он и начал валиться на пол, изображая неподъёмное огорчение.

– Как видишь. Ты же знал, что школьная группа придёт в три.

– Блин, просто бабушка запретила выходить из дома, пока не сделаю уроки. И не поем. И я опять просмотрел драку. Была ведь?

– Была, была.

– И ты опять болела за лоха, да, Фол? Почему ты никогда не поддерживаешь классных парней?

– Таких как ты? – засмеялась я. Претензии Валерки на взрослость не переставали меня веселить. – Он не лох. Кстати, я просила так не говорить, а то дед тебя ко мне пускать перестанет; скажет, это я тебя научила. Просто у этого мальчишки друзей меньше.

Последнюю фразу я специально произнесла серьёзно, предупреждая начало нашего извечного спора. С тех пор как мы с Валеркой подружились – а это произошло года два назад – он не перестаёт меня убеждать, что я зря выбираю неудачников. Согласно его богатому двенадцатилетнему опыту, если человеку не повезло родиться уверенным в себе красавцем, а лучше сразу богатым, – надеяться не на что.

– Бери стулья и выноси в коридор, – велела я, на что Валерка послушно скинул ярко-голубую куртку, вязаную шапку и толстый свитер, устроил их на вешалке у входа и схватился за ближайшую пару деревянных стульев, уложенных валетом.

Вообще-то, Валерка носит гордое звание внука директора дворца и, как сам утверждает, приглядывает за порядком. Но если учесть, что дворец таковым является только по названию – Самарский Дворец детского и юношеского творчества – то грубая мужская работа Валерке ничуть не повредит: крепче будет. А раз уж «Музей волшебств» делит с дворцом территорию, то порядок в музее – всё равно что порядок во дворце, так пусть следит.

Закончив выносить в коридор стулья, я закрыла выставочный зал на ключ и подвесила к ручке табличку.

Перерыв 15 минут

Вырезанные на дереве буквы были залиты тёмным лаком.

– За семь ходок управимся, – подвела я итог, оглядев стоявшую в беспорядке мебель.

Если бы выставочный зал, состоявший из двух совмещённых комнат бывшего особняка министра земледелия Наумова, был побольше, я бы каждый раз не носила стулья из фонда и обратно в дни, когда приходят группы. Но другого дворец творчества предоставить не мог, а я не могла за это другое заплатить. Оставалось довольствоваться тем, что есть. Радовало, что в частой утомительной беготне со мной был Валерка – добровольный и добросовестный помощник.

– Фол, вот скажи, – произнёс он, отдуваясь. Валерка огибал стульями металлический крюк перил узкой подвальной лестницы, – почему у тебя только одна табличка на пятнадцать минут? А если мы за десять уложимся или, наоборот, провозимся дольше?

– Так это же универсальное время, – я с грохотом поставила стулья у двери фонда и, отдышавшись, продолжила. – Если мы вернёмся раньше, посетитель порадуется, что удачно пришёл. Если позже – будет думать, что зал закрыли ровно перед его появлением. Никто же не знает, когда начались эти пятнадцать минут. Поэтому папа сделал табличку долговечной, а не как в ларьках: на картонке и от руки.

– Умно.

– Папа вообще умный, жаль, вы с ним не сдружились, он бы тебя многому научил.

– Да чёт я не уверен, чтобы он мне понравился. Тётя Надя говорит, он больно суровый.

– А ты её больше слушай.

– Чё не слушать-то, вы ж соседями были, – прошептал Валерка, видно, побоявшись меня обидеть. Отвечать не стала. Отчасти тётя Надя права, но Валерке об этом знать не обязательно.

Со стульями было покончено в двадцать минут. Прихватив из фонда заготовленную коробку для смены одной из витрин, мы с Валеркой поднялись на первый этаж и обнаружили посетителя, в ожидании гулявшего по тёмному коридору.

– Здравствуйте, Вениамин Юрьевич, – без всякой вежливости поприветствовала я. – Снова ко мне. Что теперь?

Больше лысины и фланелевой клетчатой рубашки юриста меня раздражал только его голос: вкрадчивый, приторно-спокойный – голос льстивой змеи.

– Здравствуйте, Виолетта Сергеевна. Сами знаете, всё то же.

– Музей не продаётся. Ни за какие деньги, – отрезала я, начиная кипятиться от одной мысли о споре с этим унылым, пахнущим сигаретами человеком.

– Вот о деньгах я и хотел поговорить. Видели последний выпуск «Будней»?

– Не читаю.

– Вы бы посмотрели. Я договорился, чтобы статью о вашем музее разместили. Такая реклама – повод запросить цену повыше.

Холков говорил мягко, почти по-отечески, но от его слов у меня хрустело на зубах и кислило во рту, как от разжёванного без воды «Юпи».

– Вы до сих пор не уяснили, что продавать музей я не буду, сколько бы ни предложил ваш патрон?

– Мне кажется, вы напрасно торопитесь, – Холков задумчиво погладил округлый, гладковыбритый подбородок. – Времена тяжёлые, прогнозы не радуют. Вы утонете с этим грузом.

– А давайте я без вас как-нибудь выплыву, – начала я повышать голос, не в силах обуздать внутреннее бурление. – Да и с какой стати вам мне помогать, рекламу в газету давать? Вы мне не друг, и я вам не плачу. Так что шли бы вы кого-нибудь другого дурачить.

Холков опустил глаза на поставленную мной на пол коробку. Обдумывая следующий ход, он непроизвольно собирал катышки с воротника перекинутой через руку поношенной дублёнки. Я гоняла по ладони ключ, ожидая конца разговора.

– Виолетта Сергеевна, – снова начал юрист, но докончить не успел.

– Она не Виолетта, а Фиолетта, – вмешался Валерка, – и она уже сказала, что вам пора, – Валерка присвистнул, – на выход.

Холков открыл рот и приподнял руку, очевидно, собираясь поставить мальчишку на место, но Валерка не дал:

– Не уйдёте сами, позову директора.

Мягкие, ещё сохранившие привлекательность, черты лица Вениамина Юрьевича заострились. Юрист готов был ответить, но вновь опоздал.

– Вы посетитель музея? – пошёл в атаку Валерка. – Нет. Служащий дворца? Нет. Привели ребёнка на занятия? Опять нет. Так что делать вам здесь нечего.

Валерка наступал. Стоявший позади всё время разговора, он выдвинулся вперёд и пошёл на Холкова. Остановился, только когда отгородил меня от дотошного юриста.

– Вы, молодой человек, смотрю, в рыцаря любите играть. Или кто ныне у молодёжи в моде? – нежно кольнул Холков, скрыв под спокойствием тона мелькнувшее во взгляде бешенство.

– Терминатор. Шли бы вы.

– Виолетта Сергеевна, – Холков поднял на меня глаза и заговорил по-деловому, – вам нечего мне сказать?

Я скрестила руки на груди и не ответила.

– Думайте пока, – вместо прощания произнёс Холков и пошёл к выходу.

– Не будет она… – крикнул ему вслед Валерка, но я легонько шлёпнула его по затылку, чтобы замолчал.

– Тихо ты. И так лишнего наговорил.

– Ты чё, боишься его? Он же размазня.

– Бояться не боюсь, но кто знает, какой он, – больше для себя сказала я, провожая юриста взглядом до светлеющего в конце коридора холла.

Глава 2. Валерка

Праздничного настроения как ни бывало. Канун Нового года – это всегда школьные группы, сопровождающие любое движение пылающими взглядами. Дальше каникулы: приходят семьи с отцами-скептиками, мамами, не смеющими поверить в чудо, и вездесущими детьми, которых легко очаровать, а ещё иностранцы, благодарно удивляющиеся всему и всегда. Для меня эти дни волшебны. Время веры, что следующий год точно будет лучше предыдущего. Но вкрадчивые речи Холкова разметали последнюю хлипкую надежду.

– Фол, ты чего молчишь? – не выдержал давления тишины Валерка.

Сколько минут я убирала сосуды с жидкостями из витрины, освобождая место новым экспонатам, и продолжала повторять в голове слова Холкова: «Вы утонете с этим грузом»? Возможно, Вениамин Юрьевич казался бы мне более симпатичным, не будь он всё время так отвратительно прав. Этот музей беспощадно тянул ко дну с тех пор, как попал в мои руки; но закрыть глаза и представить, что ничего не происходит, проще, чем признать истину.

– Фол, ты когда-нибудь ответишь?

– Сходи в фонд, там у порога рога лежат, – произнесла я противно осипшим голосом. – Хотя… сама схожу. Ты здесь покарауль.

Валерка, катавший по рабочему столу ластик, бросил своё дело.

– Почему ты никогда меня не пускаешь? Я почти все экспонаты знаю, переношу аккуратно. Чё, неужели до сих пор не доверяешь?

Валеркина претензия подействовала как пощёчина, выбив из головы напущенный юристом дурман. Я опустила стекло витрины и повернулась. Валерка обхватил себя худыми руками, отвернул голову к окну, нахмурил блондинистые брови и обиженно выпятил губы – достойная выставки демонстрация оскорблённости. В его угловатой фигуре, по-детски одетой в футболку с дурацкой картинкой, проклёвывалась мужественность, и говорить хотелось по-взрослому. Я подошла к окну и села на подоконник, загораживая вид.

– Не доверяю.

Валерка фыркнул и отвернулся к двери.

– Папа говорил, полностью доверять можно только себе. В нашем деле иначе нельзя, понимаешь? – мне не в первый раз хотелось рассказать Валерке или кому-нибудь ещё, что из себя представляет музей. Объяснить, что за фокусами, которые я показываю, стоит настоящая магия. Не всегда предсказуемая, не всегда понятная, часто опасная. Только другим знать эту тайну не полагалось. И Валерка, к сожалению, как почти все люди на свете, относился к этим «другим».

– Не понимаю. И вообще, чё ты папой прикрываешься? – Валерка рывком встал, вышел из-за стола и остановился напротив меня. Он всплёскивал руками, поправлял съезжающие широкие часы с калькулятором и обличал. – Вот скажи, я тебя хоть раз подвёл?

– Нет.

– Перед дедом тебя сколько раз выгораживал. И когда посетители допоздна, и когда Юлька на рабочий звонит. А кто помог уговорить деда дать комнату в подвале, когда ты квартиру продала, не я, хочешь сказать?

– Ты.

– А чё тогда ты мне про папу свистишь? Сама не веришь, а на него валишь. Или типа я младше тебя и со мной, как с мелюзгой можно? Я между прочим…

– Стоп! – напрасно Валерка напомнил о возрасте. Уж чего-чего, а детских истерик я терпеть не собиралась. Два года после совершеннолетия – весомый аргумент, подтверждающий моё право затыкать распоясавшихся юнцов. – Холкова хватило.

Валерка отвернулся, постоял немного, видимо, ожидая извинений, и пошёл к вешалке забирать свои вещи.

– Чего надулся? – пошла я на попятную. – Нельзя никому в фонд заходить, такое правило.

– Кто его придумал, интересно? – пробубнил Валерка, стягивая с вешалки свитер, но как-то уж очень медленно. Щемившая сердце тоска откатила: Валерка ещё со мной.

– Папа придумал. Если не веришь, можешь у тёти Нади спросить. К нам даже домой никому приходить нельзя было, – Валерка перестал тянуть свитер, но пока не оборачивался. – Я как-то в первом классе подружку из школы привела поиграть, так после этого папа ключи на месяц отобрал. Приходилось у тёти Нади до вечера сидеть, она разрешала.

– Кукухнутый он у тебя, – уже бодрее проговорил Валерка.

– И это, я так понимаю, ты по нему слабо прошёлся, – невесело усмехнулась я.

– А то.

Валерка развернулся, лицо светилось хорошо знакомым выражением подловатого озорства. Пришлось сразу осадить:

– Тормози. Обсуждать папу мы не будем. Ясно?

– Понял, не дурак. Папа – святое, – на последних словах Варелка задрал острый подбородок к потолку и поднял руки с раскрытыми ладонями. Мир восстановился.

– В общем, сиди здесь, приглядывай, – распорядилась я. – Сейчас в фонд сгоняю, рога принесу.

Я вернулась к пустой витрине, взяла коробку с зельями, для верности ещё раз заглянула в принесённую из фонда и оставленную на полу коробку и пошла к выходу. Витрины на замке, в коробке мелочь, из которой я собиралась сделать выставку на тему «Символы года», – ничего опасного. Так что Валерка вполне может посидеть здесь без меня.

– Я пока книжку возьму? – вопросом поймал меня на пороге Валерка. Сам он полулежал на столе, продолжая гонять ластик от края к краю.

Я поколебалась, но решила не возрождать только что потушенный конфликт. Опустив коробку, повозилась с ключами, отсоединяя один от книжной витрины.

– Держи, – вытянула я руку, – только чтобы, кроме неё, ни к чему не прикасался.

– Я, по-твоему, тупой, что ли? – хорохорился Валерка, но уже совершенно безвредно.

Когда я принесла в зал загнутые рога с костяной бахромой понизу, Валерка сидел лицом к двери, забросив одну ногу на другую, и рассматривал книгу. Написанная неизвестными мне знаками, она содержала множество картинок с разными сюжетами, которые Валерка любил разглядывать. Выполненные на тонких металлических листах рисунки при открытии страниц превращались в своего рода барельефы из тончайшей, умело расписанной фольги. Это была книга-панорамка, но какого-то запредельного уровня, созданная магами неизвестного мне мира.

– И чё они умеют? – спросил Валерка, оторвав взгляд от страницы и переведя на рога в моих руках.

– Да ничего. Положу поверх витрины, будут говорить, что приносят удачу тому, кто их потрёт. Следующий год как раз год Быка, вся Ленинградка фигурками бычков завалена, а эти как раз на бычьи похожи, – объяснила я назначение нового экспоната, дотаскивая и грохая его на стол.

– Я бы на твоём месте не стал.

– Чего не стал?

– Про удачу говорить, – Валерка перехватил мой вопросительный взгляд и с деловым видом пояснил, – люди сейчас больше всего денег хотят. Сдалась им удача.

Я задумалась. Кое в чём Валеркиному мнению можно доверять: родители его работают «челноками», пригоняя баулы с разносортным товаром в Самару из крупных городов ближнего зарубежья – ему ли не знать о цене денег. Ради них Валерку часто оставляют на попечение бабушки и деда, вознаграждая при возвращении редкими игрушками, как эти часы с калькулятором, например. Валерка никогда не жаловался на родителей, но я-то знаю, что значит обходиться без мамы и папы.

– Ладненько, тогда будут приносить богатство, – утвердила я Валеркино предложение.

– Чё у тебя ещё есть? – спросил Валерка, имея в виду коробку, оставленную у пустой витрины.

– Перо звёздного петуха.

– Прям звёздного?

– Вообще, перо белое, на павлинье похоже, но будет петуха. Растёт на свету и уменьшается в темноте, – предупредила я вопрос «что умеет». – Потом, браслет из сцепленных обезьянок, но его я доставать из витрины не буду: хрупкий, – соврала я.

Судя по записям, браслет делал носившего его необузданно радостным, при этом лишал настроения тех, кому не повезло оказаться поблизости. Нужно будет придумать для браслета складную легенду, и пусть себе лежит под стеклом.

– Ещё кнут. Не очень подходит под тему, но ничего лучше нет. А так хоть что-то касаемо года Лошади.

– Его тоже показывать не будешь?

– Твой дед не разрешит. При ударах выбивает искры – весь линолеум прожжёт.

– Ого. Дашь попробовать? – готовый начать прямо сейчас, Валерка закрыл книгу и положил её на край стола.

– Сиди, где сидел. Приходи на каникулах и попробуешь во дворе. Сейчас занятия идут, тебя оба этажа увидят.

– Так круто же! Прикинь, сколько народу придёт.

– Да, только дворцовых детей я принимаю без оплаты, забыл, что ли? А мне сейчас не до них.

– Точно. Тогда первого числа. Если меня отпустят. Больше ничего нет?

– Шкура дракона. Не боится огня. Её тоже покажу на каникулах, – жестом остановила я привставшего Валерку.

На самом деле кусочек желтоватой шкурки принадлежал змее из Безымянного мира. Вынужденные жить в степях с частыми пожарами, эти животные научились противостоять огню. Шкуру можно демонстрировать: поджечь, дать погореть и потушить.

– Почитай пока, отвлекаешь вопросами, – попросила я.

Валерка плюхнулся обратно на стул, снял со стола книгу и, полистав немного, начал:

– Он всегда в чёрном, и только стальной меч отливает серебром.

– Это про кого, про наёмного убийцу? – спросила я, примеряя экспонаты к узкому пространству витрины. Валерка часто рассказывал мне истории по картинкам из книги-панорамки, перевирая их на свой вкус.

– Погоди, ты не дослушала. Не наёмный убийца, а сын императора. Его с детства учили владеть оружием. Строгий наставник тренировал дни напролёт, и вот однажды, император поручил ему командовать войсками, – рассказывая, Валерка понижал голос, пытаясь добавить речи глубины и мрачности.

– Короче, очередной везунчик, – внесла я сатирическую нотку в серьёзный Валеркин сказ.

– Фола, ну чё ты? – обиженным тоном предъявил Валерка. – Сама просила рассказать. Ничего он не везунчик. И, вообще, я только начал.

– Ладно, ладно, – я примирительно подняла свободную руку, – больше не вмешиваюсь. Как его зовут хоть?

– Поди пойми.

– А этот Поди-пойми красивый или так себе?

– Да они тут все на одно лицо нарисованы.

– Пусть тогда будет Поди-пойми без лица. В маске, например.

Валерка наградил меня сердитым взглядом, и я умолкла, изобразив, что закрываю рот на замок и прячу ключ в карман брюк. Недовольно посопев, Валерка вернулся к рассказу.

– У него был отряд. Небольшой. Но даже с таким он сумел отбить захваченный бандитами город.

– Как, интересно?

– Заставил солдат притворяться больными. А когда бандиты открыли ворота, чтобы добить, с остатками войска ударил с фланга.

– И, конечно, победил.

– Само собой, победил. Ты, Фол, как будто боевики не смотришь: хорошие парни всегда побеждают, даже в одиночку.

– А Поди-пойми, выходит, хороший. И что у него, никаких изъянов?

Я свернула кнут и устроила его на светлой ткани, ища лучший вариант композиции. Валерка перелистнул несколько страниц, подбирая подходящую картинку.

– А, вот, – указал он сам себе. – Он слишком независимый, за что его постоянно ругает отец.

Я подошла взглянуть на героя истории. На картинке изображались люди с довольно бесформенными лицами в цветных халатах, окружавшие трон. На троне сидел император в чёрных одеяниях с серебряными рисунками на ткани, грозно поднимал руку и морщил широкий лоб. Перед троном стоял мужчина в чёрном. Голова его была опущена.

– За что император ругает его сейчас? – поинтересовалась я, возвращаясь к витрине.

– За то, что отказался от предложенной ему жены.

– Почему отказался, она ему не нравится?

– Ему никто не нравится.

– Вот как, – я не выдержала и заулыбалась. – Такой привередливый или считает себя лучше всех?

– Зря смеёшься, – сделал противный голос Валерка, но сразу вернулся к своему сказу. – Просто однажды он увидел богиню, живущую в запретных лесах, и мечтает встретиться с ней снова. Только обычному человеку туда не попасть, вот он и мучится.

– Грустная у тебя какая-то сказка, – больше не пытаясь поддразнить Валерку, произнесла я. – Что ему теперь, так и быть одному до конца дней?

– Я ещё не придумал. Может, богиня сама выйдет к нему. Может, нет. А пока он будет сражаться как лев, чтобы она обратила на него внимание.

От Валеркиной истории мне стало необъяснимо тоскливо. Закончив раскладывать «символы года», я закрыла витрину и приладила замок. Оставалось только перенести рога с рабочего стола на деревянные рамы витрин, примыкавшие друг к другу, и выставочная зона была бы готова. Я приблизилась к Валерке и ещё раз заглянула в книгу. У дерева стояла женщина с длинными, раскрашенными тушью, волосами. Волосы гладкими прядями ниспадали на землю, развевались за спиной, будто подхваченные сильным порывом. В отличие от остальных фигур, «богиня», как окрестил её Валерка, была вдавлена в страницу, а не выпирала из неё. От этого женщина выглядела недоступной и далёкой, будто призрак или мираж.

– Сдаётся мне, она никогда не обратит внимания ни на одного смертного, – высказала я то, что пришло на ум. – Какое ей дело до людских страданий.

– А если её заколдовали и она ждёт, когда кто-нибудь отважится разрушить колдовство? – скривил тонкие губы Валерка, довольный, что вовлёк меня в своё сочинение.

– Тогда у них будет много-много проблем, – наставительным тоном завершила я рассказ. – Темно уже, иди домой. Я тоже закрываюсь, – предупредила я поток возражений. – Завтра можешь не приходить. Желающих в канун Нового года вряд ли будет много, а мне ещё к празднику готовиться, так что музей завтра выходной.

Пока Валерка одевался, я ещё раз проверила все замки на витринах, подёргала ручки окон, убеждаясь, что рамы закрыты, и погасила люстры. Слабый свет дежурного фонаря просачивался сквозь короткий тюль с лапшичной набивкой и падал на массивный подоконник и пустое пространство пола под ним, превращая унылый линолеум в загадочную поляну. Если бы волшебство ночи можно было сохранить подольше… Но стоит щёлкнуть выключателем на стене или безразличному зимнему солнцу выползти из-за горизонта, как очарование комнаты пропадёт. Вместо таинственных великанов, поблёскивающих ледяными боками, останутся старые советские витрины из тёмного дерева, вместо зависших в неподвижности инопланетных тарелок появятся запылённые рожковые люстры. А доставшийся мне в наследство «Музей волшебств» вновь обратится неподъёмным бременем, а не сказкой, которую обещал мне папа.

– С Новым годом, Валер, – попрощалась я.

– Тебя тоже, – ответил он и протянул руку для рукопожатия. – Но первого я приду. Ты же будешь здесь?

Мы скрестили большие пальцы правых рук и обхватили кисти друг друга.

– Буду. Юльки-то нет, встречать не с кем.

– Ладно, покеда, – блеснул глазами Валерка, выбросил вперёд руку, чем-то царапнул меня по шее и, поспешно расцепив рукопожатие, помчался по коридору.

Я схватилась за оцарапанное место, подозревая какую-нибудь проказу, и обнаружила под воротником блузки открытку размером со спичечный коробок. «С Новым годом, Фиолетта», – прочитала я не слишком ровную надпись, когда раскрыла открытку со снеговиком. Очевидно, подарок нёс в себе другое послание: «Ты мне нравишься», – что не было для меня новостью. Я взглянула на почти добежавшего до конца коридора Валерку, ещё раз на снеговика и хмыкнула. Скоро Валерка повзрослеет, разглядит в какой-нибудь из одноклассниц ту самую и начнёт меня сторониться, а пока он мой единственный кавалер. Кавалер, которого я могу не опасаться. Рыцарь, как выразился Холков. Но, к сожалению, рыцарь без оружия и доспехов. И раз так, защищаться придётся самостоятельно, но открытка – всё равно приятно.

Глава 3. Канун

Последний день года у всех нормальных людей проходит в хлопотах и беготне. Раньше мы с папой, под стать другим, штурмовали магазины, выстаивая в очередях и придумывая, чем заменить ингредиенты в намеченных блюдах, когда полки уже опустели. Я отвечала за украшение ёлки и развешивание сделанных ещё в начальной школе гирлянд из бумажных колечек. Для папы на кухне работало радио, а я могла позволить себе посмотреть праздничную программу по телевизору. Позже частью праздника стала совместная готовка под длинные рассказы папы о прошлом. Теперь всё это казалось невозможно далёким, будто давний сон.

Папа пропал чуть больше двух лет назад. Ни записки, куда отправился, ни намёка в словах. Подождав его возвращения, я, как положено, объявила розыск. Понятное дело, папу не нашли. Я не считала, что он исчез в нашем мире: не тот человек, чтобы оказаться в нехорошей ситуации и не выпутаться, не тот, чтобы резко потерять память или пережить сердечный приступ, не тот, чтобы отчаяться и наложить на себя руки. Что-то случилось с ним в одном из открытых камнями миров. Знать бы, в каком, ведь все известные мне камни переходов лежали в фонде на обычных местах. Но папа учил доверять только себе. Мог ли он скрыть от меня ещё одну пару камней? Мне казалось, что мог. И от этого на душе становилось противно. «Доверяй только себе и больше никому», – когда папа раз за разом вбивал это в мою голову, про себя я умудрялась делать оговорку «и своей семье». Но чем больше дней проходило с папиного исчезновения, тем чаще я думала, что оговорки не предполагалось. Мне он тоже не доверял до конца, лишь настолько, насколько считал возможным.

И если первые два Новых года без папы мне как-то удалось скрасить Юлькиным присутствием, то в этот раз моральной подмоги нельзя было ожидать даже от неё. Юлька уехала в Новый Уренгой следом за своим Володей. Собственно, с ней я и собиралась поговорить, ожидая вызова в телефонную кабинку на почте. Юлька презирала запрет Валеркиного деда использовать рабочий телефон в личных целях, и частенько звонила в директорский кабинет, чтобы оставить для меня сообщение. На этот раз недовольный Филипп Мартынович лично принёс мне бумажку с указанием времени, когда Юлька будет звонить по почтовому аппарату, – «в качестве исключения в преддверии большого праздника» – как он объяснил своё снисхождение. Благодаря такому жесту даже вызова на почту ждать не пришлось – он наверняка бы запоздал.

Я топталась у продуваемого окна, напряжённо вслушиваясь в объявления операторов и боясь пропустить свою фамилию. На почте стоял такой же невообразимый гомон, как в магазинах: все хотели созвониться с родными именно сегодня – и ни днём позже. Опоздавшие несли посылки с подарками, бабули закупали календари на будущий год, тщательно выясняя у операторов, какой из двух-трёх предложенных вариантов лучше. Прошло уже минут пятнадцать, когда я, наконец, услышала:

– Старцова! Новый Уренгой! Кабинка номер три.

Испытав облегчение, я подошла к стене из четырёх кабинок-гробов, обхватила отполированную частыми прикосновениями круглую ручку, зашла в плохо освещённое пространство и осталась один на один со стоявшим на столике телефонным аппаратом. Суматоха за дверным стеклом меня больше не интересовала. У меня было четыре, может быть, пять минут, чтобы поговорить с подругой.

– Алло, Юль? – проверила я связь, поднеся тяжёлую трубку к уху.

– Привет! Рассказывай, волк-одиночка, как живёшь, – услышала я в ответ хрипловатый голос и заулыбалась.

Рассказывать и спрашивать всегда хотелось больше, чем хватало времени. Но минуты стоили денег, нетерпеливые посетители почтового отделения толкались у прозрачных дверей кабинок, напоминая, что они тоже ждут кого-то важного на той стороне телефонного провода, и задерживаться, а уж тем более продлевать разговор крайне нежелательно.

– В общем, он продолжает уговаривать, чтобы я продала музей, – заканчивала я описывать проблему с Холковым.

– Слушай, может, он прав? Сколько ты ещё с этим музеем нянчиться будешь? Время идёт. А так, правда, продала бы и уехала, как я, – бодро, но всё-таки с сомнением проговорила Юлька.

– Ладно, подумаю.

Чувствуя, что время заканчивается, я выпалила, не желая тратить драгоценные секунды на унылые разговоры:

– Ты Новый год с кем встречаешь?

– С Володькой, дурёха, с кем ещё. К друзьям его пойдём. А ты?

Ответить я не успела, связь разъединилась и послышались короткие нервирующие гудки. Растерянная, я вышла из кабинки, раздвигая стоявших в очереди охотчиков передать новогодний привет голосом. Меня удручал не разорванный разговор, а отсутствие ответа на заданный Юлькой вопрос. С кем, где и как я буду встречать Новый год? Невообразимо было помыслить, что я проведу грядущую ночь в своей новой «квартире» на цокольном этаже дворца творчества в полном одиночестве. Не так я хочу провести следующий год, значит, и встретить его нужно иначе.

На улице темнело, начинались ранние декабрьские сумерки. Вечер выдался не морозным и даже не слишком ветреным, но от долгого хождения лицо, пальцы рук и особенно ног начало пощипывать. На последнем отрезке пути у самого дворца творчества я чаще стала перекладывать полиэтиленовый пакет с новогодним рисунком из одной руки в другую, отогревая освободившуюся кисть в кармане тяжёлой цигейковой шубы. Поравнявшись с монументальным особняком, порадовалась свету в одном из пяти арочных окон второго этажа. Иногда мне нравилось воображать, будто особняк Наумова полностью принадлежит мне, и кто-то ждёт меня там. Осталось перебежать дорогу, подойти к высокой арочной двери со стеклянными вставками, и я буду почти дома. Правда, фантазия тут же разобьётся о каменные колонны, обрамляющие парадный вход. Дверь в моё временное жилище находилась во дворе, как, наверное, было у наумовской прислуги.

Я уже стояла на сгребённой к обочине горке из грязного снега, как из дворца вышла тётя Надя и махнула мне рукой, показывая, чтобы я не переходила. Грузная тётя Надя, несущая бесформенные сумки-мешки, медленно пересекла дорогу и протянула мне руку, прося помощи. Я помогла покорить снежно-грязевую вершину, но даже этот небольшой подъём, проделанный с моим участием, вызвал у тёти Нади одышку.

– Спасибо, Фолочка, – отдувалась она, стоя на узкой тропинке.

Пока тётя Надя приходила в чувство, несколько прохожих с недовольными лицами пытались обойти нас.

– Подвинулись бы, – пробурчал один из них. Кто-то схватил меня за плечо, стараясь пробраться по самому краю тропинки и не утонуть сапогом в рыхлом снегу.

– С наступающим, – бесстрастно произносила я, чтобы не тратить время на выяснение отношений с незнакомыми людьми. Тётя Надя явно хотела что-то сказать, а я хотела послушать, не отморозив при этом пальцы.

Наконец, тётя Надя отдышалась, и мне удалось увести её с проходного места. На время разговора я забрала её тряпичные сумки, навесила их на запястья и спрятала руки в карманы: к этому часу тонкие варежки совершенно перестали греть.

– Фолочка, я что-то закрутилась, забыла спросить, ты с кем Новый год встречаешь? – начала тётя Надя, поправляя на голове своё достояние – меховую шапку-кубышку.

– Одна, наверное, – нехотя ответила я.

На мои слова тётя Надя резко махнула рукой, будто отгоняла надоедливое насекомое.

– Выдумала! Тут, что ли, будешь сидеть? – качнула она головой в сторону особняка. – Ко мне приходи. Сама знаешь, я женщина одинокая. Алёшка с Веркой самое раннее завтра придут, у них там свои семьи да товарищи. Посидим с тобой, телевизор посмотрим, я тебя хоть нормальной горячей едой накормлю.

Я засмеялась:

– Тёть Надь, горячее я ем.

Тётя Надя опять отогнала невидимое насекомое.

– Что ты там можешь есть? Плитка на две конфорки: на одну чайник поставить, на другой – суп сварить. Или вон пельмени эти резиновые, – тётя Надя неодобрительно посмотрела на пакет с новогодним рисунком. Под полиэтиленом даже в темноте угадывалась картонная коробка купленных в честь праздника пельменей. – Собирайся и приходи, нечего говорить.

Я знала, что тётя Надя жалеет меня. Будучи нашей соседкой и хорошей знакомой мамы, она с раннего возраста возилась со мной, пытаясь хоть чем-то заменить маму, которую я даже не помнила. И всё же проводить Новый год в такой компании мне не хотелось. Не только из-за разницы в возрасте, я не сомневалась, что тётя Надя опять начнёт возмущаться по поводу папы. Он всегда ей как-то по-особенному не нравился. С самого детства тётя Надя жужжала, что папа маму не любит, меня воспитывает неправильно. И даже делала намёки, будто это он свёл маму в могилу.

– Не буду обещать, – постаралась увернуться я. – Нужно подсчёты за весь год сделать. Если поздно не будет, забегу.

– Как будто на каникулах нельзя. На кой тебе на ночь глядя бухгалтерию вести, да ещё в Новый год?

– Так, знаете же, все важные дела нужно в текущем году закончить, чтобы в следующий не тащить, – отбалтывалась я, понимая, что вру неубедительно.

К счастью, поднявшийся ветер сдул с деревьев сухой снег, колючие снежинки полетели в лицо. Тётя Надя поначалу отвернулась, попыталась защитить тонким платком шею, а после сдалась.

– Приплясываешь уже от холода, бедолага, – нашла она повод завершить разговор. – Давай сюда мои авоськи, пойду. А ты скорей заканчивай и приходи. Беги, пока не простыла.

Я согласно кивнула, отцепила от рук врезавшиеся в запястья мешки, передала их тёте Наде и взобралась на снеговую обочину. Для себя уже точно решила, что к тёте Наде не пойду. Загляну в первых числах, чтобы поздравить, этим и ограничусь.

Когда врёшь, нужно хоть немного соответствовать вранью. Сказанная неправда не давала покоя, и я взялась за бухгалтерскую книгу, чтобы утихомирить угрызения совести. Говорила, что буду подводить итоги, вот и буду.

Возня с цифрами заняла не так много времени. Усвоенная от папы привычка ежемесячно подсчитывать деньги позволила быстро свести доходы с расходами. Как я и ожидала, ничего нового увидеть не удалось. Доходы музея еле-еле покрывали скромные ежемесячные расходы, не считая аренды помещений. Деньги от продажи квартиры, хранившиеся на сберкнижке, таяли с каждым приходом в кассу банка. На сколько их ещё хватит? Можно было бы устроиться на работу. Но куда сейчас пойдёшь архивоведом, к тому же без официального опыта? Можно было бы мыть полы, как тётя Надя, или продавать в магазине, как Юлька, но тогда музей больше не будет принимать посетителей, папа бы этого не хотел. Признаться, я уже давно перестала понимать, чего хотел папа. Первое время я ждала, что он вернётся, и жизнь потечёт по-старому. Наверное, поэтому сохраняла созданный им уклад. Я закрыла бухгалтерскую книгу и положила поверх неё другую – инвентарную. Папин мундштук, зажатый между страницами, горбил мягкую обложку: даже мундштук я хранила там, где оставил его папа.

Большие настенные часы с гнутыми металлическими завитками отщёлкивали время, приближая стрелку к девяти. Нужно было что-то решать. Следующий год не может быть таким, как два предыдущих. Согласиться на предложение Холкова? Продать музей, стать немыслимо богатой и совершенно свободной. Уехать куда-нибудь, найти работу, выйти замуж, забыть нищенскую жизнь – какие красивые картины рисовал этот серый человек своими словами. Холков прав, мне посчастливилось родиться наследницей уникального музея, получив тем самым приданое, как у какой-нибудь заграничной принцессы. Всё, что нужно, – превратить наследие в деньги. Несколько минут я позволила себе помечтать.

Потом вернула инвентарную книгу на край квадратного стола, где всегда хранил её папа, отнесла в шкаф бухгалтерскую и из стоящей на полке шкатулки вытащила четыре камня в мягких чехлах. Есть и другая возможность поддерживать пульс музея – продавать израсходованные камни переходов. Папа использовал именно этот способ. До этого дня мне было страшно расточать переходы любого из миров: вдруг папа застрял именно там, и однажды я сумею его отыскать. Исчерпать и продать камни, значит закрыть дверь со своей стороны и надеяться, что у папы найдётся «ключ», открыть её снаружи. Купить камни на замену я бы в своём положении не смогла.

Я стояла перед зеркалом, закреплённым на внутренней стенке шифоньера, и заплетала волосы. Коротковатые для косы, непослушные и густые, они вырывались из-под пальцев, нервируя меня сильнее с каждой минутой. Шерстяное платье кололо через грубую нижнюю сорочку, особенно под поясом, стягивающим эту необъятную шерстяную красоту на талии. Когда отправляешься в хорошо изученный мир, важно соответствовать принятым в нём порядкам. Дорогу в Толло проложили ещё два поколения назад, мне не раз доводилось бывать там с папой. Синее шерстяное платье и белый ненавистный мне чепец были в этих переходах обязательными атрибутами.

Закончив с волосами, я придирчиво оглядела себя в зеркале. Без косметики лицо казалось довольно широким, от носа разбегались по щекам бледные зимние веснушки, серые глаза смотрели внимательно, будто ждали подвоха. Я примерила чепец, пряча под него тёмные косу и чёлку. Результат мне не понравился, и я решила, что надену чепец уже в Толло, а пока накину на голову капюшон. В Толло осень, плащ с капюшоном там сейчас никого не удивит, а мне позволит меньше привлекать внимания.

Двери выставочного зала и фонда были закрыты на ключ и обработаны невскрытином – зельем-замком, требующим для открытия парного зелья-отмычки. Я лишний раз проверила, есть ли в замочной скважине фонда свечение, которое распознает только обученный глаз, и успокоилась. Теперь всё было готово. В простой мешковидной сумке, привязанной для удобства к поясу, лежали монеты, которые пригодятся мне в Толло, ключи и зелья от музея, чепец и, главное, две пары переходных камней. Один переход ведёт в Толло, другой – в Безымянный мир. В Безымянном мире мне делать нечего, но папа велел всегда брать с собой резервный вариант.

Я поднялась по узкой лестнице на первый этаж и на мгновение задержалась у двери, ведущей во двор особняка. Камни для Толло используются давно и уже покрылись серебристой сеткой беспорядочных линий, делающих камни уникальными, а, значит, дорогими. Переходов пять-шесть, и ворота в Толло закроются. Но торопиться я не буду. Попробую узнать что-нибудь о папе. Мы часто закупали магические безделушки на главной площади города, останавливались на одном и том же постоялом дворе: кто-нибудь запомнил папу.

Полная решимости, я вышла на маленькое крыльцо с разбитой балюстрадой, заперла дверь на ключ и прислушалась. С улицы долетел слабый шум одинокого автомобиля. Сюда, в полностью закрытый двор с единственным узким проходом между зданиями, гул моторов почти не просачивался. Окна особняка давно погасли, бледный свет падал только от закреплённого на стене дежурного фонаря, не освещавшего почти ничего. Я вглядывалась в темноту. Мне показалось, я расслышала хруст снега под ногами. Звук донёсся из дальнего угла двора и сразу затих.