Евгений Павлов
Язык сердец: Покой в буре

ЧАСТЬ 1: СПОКОЙСТВИЕ, КОТОРОЕ СЛИШКОМ ГЛУБОКО

Глава 1: Камень, вода и хлеб

Дождь начался ночью, тихо, без грозовых предупреждений. К утру он не кончился, а лишь сменил такт – с частого перестука по свежей дранке крыш на размеренное, медитативное бульканье по водостокам, которые Гордий встроил в каждый дом с педантичностью маньяка. Яромир проснулся от этого звука и несколько минут просто лежал, слушая.

Шшш-ш-шшш… буль… шшш-ш-шшш… буль.

Ритм был почти дыханием. Дыханием спящего дома.

Он поднялся, натянул простую льняную рубаху – не родовую одежду с вышивкой, а грубую, сшитую здесь же, в Гавани. Шов на левом плече слегка топорщился. Яромир провёл пальцами по неровным стежкам – работа Лики, её первые попытки, когда она только училась держать иглу, не ломая её от напряжения. Он не стал его распарывать и перешивать. Пусть будет.

На кухне главного дома – того самого, с общим столом – уже пахло тёплым камнем и влажным деревом. Яромир раздул затлевшие в очаге угли, подбросил две ольховых плахи. Пламя с хрустким вздохом обняло их, отбросив на стены оранжевые тени. Он достал из закромов глиняный горшок с закваской. Она пахла жизнью – кисло, зернисто, надёжно.

И вот тогда, погрузив руки в просеянную муку, смешанную с тёплой водой и этой самой закваской, Яромир совершил своё первое за день осознанное действие: он приглушил дар.

Это было похоже на то, как закрываешь ставни в слишком солнечный день. Не наглухо – свет всё равно пробивался щелями, – но достаточно, чтобы можно было смотреть без боли. Он отодвинул в сторону тихий гул тревог, исходящий от Рёрика, спавшего в комнате над кузницей (воину всё ещё снились старые битвы). Смягчил острый, как игла хвойной смолы, фон нерешённой задачи, витавший вокруг Элиана, который наверняка уже сидел в архиве, уткнувшись в свитки. И почти полностью отфильтровал сложную, многослойную симфонию леса, которую постоянно транслировала Лика, даже когда спала.

Остался только он. Мука, липнущая к пальцам. Тёплая, податливая масса теста. И его собственное, физическое тело, в котором тянулись мышцы, стучало сердце и был пустой, простой утренний голод.

Он месил. Сначала нежно, потом с нарастающим усилием, чувствуя, как под ладонями рвутся и формируются заново клейковинные нити. Это был диалог на чистейшем языке плоти и материи. Никаких скрытых смыслов, никаких глубинных ран. Только сопротивление и его преодоление. Только превращение.

Дверь скрипнула, впустив порыв влажного воздуха и Гордия. Мастер был, как всегда, с головы до ног в призрачной пыли – то ли древесной, то ли каменной. Он сбросил мокрый плащ на крюк и тут же начал ворчать, даже не поздоровавшись.

– Опять. С самого рассвета. Как будто небу мало той кутерьмы, что у него наверху творится, так оно ещё и тут, на земле, барабанить решило. Весь резонанс в новой горне сбил. Я вчера настроил его по звону – сегодня он гудит, как простуженный медведь.

Яромир, не отрываясь от теста, уголком рта улыбнулся.

– Может, медведь и вправду простудился. Спит где-нибудь в берлоге и храпит на всю округу. Вот горн и отзывается.

Гордий фыркнул, наливая себе из крынки воду. Выпил залпом, вытер рот рукавом.

– Смешно. А знаешь, что ещё смешнее? Твой Рёрик. Опять у брода упражнялся с тем дубовым чурбаком. Весь ритм дождя перебил. Тук-тук-тук, будто дятел на железе. Теперь, слава небу, дождь этот его заглушил. Единственная польза от этой промозглой стирки.

Ворчание Гордия было ровным, почти ласковым. Оно не требовало ответа. Оно было частью утренней симфонии, таким же фоном, как шум дождя. Яромир отщипнул кусочек теста, скатал его в гладкий шар и положил в центр деревянной миски. Накрыл льняной тряпицей. Пусть подходит.

– Зерно взойдёт лучше, – тихо сказал он, глядя на полоску света в дверном проёме, где косо падал серебристый дождь. – После такого дождя. И огороды напьются всласть.

Гордий, уже копавшийся в своём бесконечном ящике с инструментами, остановился. Вздохнул. Потом, не глядя на Яромира, пробормотал:

– Да… Взойдёт. Это ты верно. И шум, хоть и мешает, но свой – земной. Не то что эта… тишина оттуда.

Он махнул рукой куда-то на север, за стену, за пределы Гавани. Словно отгонял мошкару.

Яромир на секунду замер. Какая тишина? Он автоматически приоткрыл «ставни» своего дара, настроив восприятие на то направление. И поймал его.

Вкус.

Не звук, не образ. Вкус. Как если бы лизнуть отполированный речной камень – гладко, холодно и абсолютно пусто. Ни минеральной свежести, ни памяти о воде. Просто… отсутствие.

Он моргнул, с силой прогнал это ощущение. Это было ничто. Просто усталость. Нервное эхо от вчерашнего разговора с Элианом о каких-то старых текстах. Он слишком долго был настороже, вот психика и выдавала фантомы.

– Тесто сегодня хорошее, – сказал он вслух, меняя тему. – Закваска бодрая.

Гордий что-то буркнул в ответ, уже погружённый в проверку зубьев пилы. Яромир подошёл к печи, заложил в неё дров, открыл заслонку. Через несколько минут из глубины уже плыл ровный, сухой жар. Он поставил чугунок с водой на край, чтобы согрелась.

И пока вода нагревалась, а тесто подходило под тряпкой, он стоял у приоткрытой двери и смотрел, как дождь стекает с крыши кузницы ровными, блестящими струйками. В одной из луж у порога прыгали пузыри от капель.

Здесь было хорошо. Просто. Настояще.

Он поймал себя на мысли, которая пришла беззвучно, целиком, как спелое яблоко, падающее с ветки: Это и есть оно. Счастье. Не яркое, не кричащее. Тихое, как этот дождь. Как ворчание Гордия. Как пузыри в луже.

Он взял с полки кусок хозяйственного мыла, начал оттирать от пальцев засохшее тесто. Вода в чугунке была уже тёплой.

И где-то на самой границе восприятия, как забытый звук, всё ещё висел тот самый вкус пустоты. Холодный. Гладкий. Совершенно безразличный.

Яромир сознательно повернулся к нему спиной и принялся формовать хлеб.

Глава 2: Урок топора и слова

Дождь к полудню сбавил прыть, превратившись в моросящую дымку, которая висела в воздухе, серебря каждую ветку и травинку. Именно в такую погоду, как говаривал Рёрик, «руки не скользят, и пот не заливает глаза». Идеально для урока.

Он стоял на расчищенной площадке у кузницы, где Гордий разрешил устроить «учебный полигон». Перед ним – шесть пар глаз. Не солдат. Дети. Самый старший, Ларс, лет четырнадцати, уже пытался гнуть плечи в доспехе из подручного тряпья. Самой младшей, Мирель, было семь, и она с трепетом смотрела на груду поленьев, как на неприступную крепость.

Рёрик держал в руках не боевой топор, а широкий, потёртый колун – инструмент простой и беспристрастный.

– Так, – начал он, и голос у него прозвучал неестественно громко, как будто он обращался не к кучке ребятни, а к построенному отряду на другом берегу реки. – Сегодня… будет про дрова.

Ларс разочарованно вздохнул. Мирель просияла: дрова – это что-то знакомое, домашнее.

Рёрик игнорировал и вздох, и улыбку. Он подошёл к первому полену, поставил его на широкий, вросший в землю чурбак.

– Дело не в силе, – сказал он, и это была первая из многих заученных фраз, которые Яромир когда-то вбил ему в голову. – Дело в… понимании дерева.

Он провел рукой по срезу, показывая годичные кольца. Пальцы, знавшие только вес рукояти и сопротивление плоти в бою, двигались неуверенно.

– Вот тут… рыхлее. Это весенний рост. Рубишь тут – легче пойдёт. А вот тут – плотнее, летняя древесина. Тут упрёшься.

Он взял колун, встал в стойку – автоматически, как делал тысячу раз, но теперь эта стойка выглядела нелепо перед безобидным поленом. Он сделал неглубокий, контролируемый взмах. Топор вошёл в рыхлое кольцо с мягким хрустом. Полено раскололось на две почти ровные половины.

– Вот, – Рёрик выдохнул, откладывая колун. – Теперь ты.

Ларс шагнул вперёд, важно принял из рук учителя инструмент. Слишком высоко занёс, ударил со всей дури – и промахнулся, вонзив лезвие в чурбак. Полено лишь подпрыгнуло и упало в грязь. Среди детей прокатился сдержанный смешок. Ларс покраснел до корней волос.

– Не… не получилось, – пробормотал он.

Рёрик смотрел на него. Внутри всё сжалось в стальной пружинный комок. Старая ярость, знакомая и почти родная, просилась наружу: «Бездарь! Руки не из того места! Да я бы тебя за такой удар…» Он загнал её обратно, вглубь, где она зашипела, как раскалённое железо в воде.

– Полено… живое, – сказал он натужно, выдирая из себя слова. – Его не победить надо. Его… уговорить.

Он поднял полено, смахнул грязь, снова поставил. Положил руку Ларса на рукоять, свою поверх.

– Не рубишь. Направляешь. Вес топора сам всё сделает. Почувствуй.

Вместе они сделали плавный, несильный взмах. Лезвие чисто вошло в намеченное кольцо. Полено развалилось.

Ларс повернулся к Рёрику с таким восхищением, будто тот только что расколол скалу. Рёрик отвёл взгляд, кивнув к следующему ребёнку.

Урок продолжался. Стоны, смех, крики «ой, почти!», шуршание стружек под ногами. Рёрик двигался среди них, как тяжёлый, добродушный медведь, поправляя хватку, показывая движение. Когда дошла очередь до Мирели, он даже не дал ей колун – просто позволил поставить маленькие ладошки поверх своих и всем телом ощутить вибрацию удара, который расколол тонкую лучинку. Она засмеялась от восторга, и этот смешок – звонкий, чистый – на мгновение растопил что-то ледяное у него внутри.

Именно в этот момент, когда Рёрик на секунду расслабился, позволив уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки, Ларс, отложив свой колун, спросил. Не со зла. С искренним, подростковым любопытством, которое режет глубже любого клинка.

– Рёрик, а зачем вообще колоть? Если можно попросить Элиана? У него же там, в свитках, наверняка есть заклятье. Щёлкнет пальцами – и поленница готова. Или… или духа лесного позвать, чтобы он деревья сам ломал.

Рёрик замер. Всё внутри него, только что начавшее оттаивать, снова схватилось льдом. Заклятье. Дух. Слова, от которых его собственная, простая, честная сила вдруг становилась ненужной. Грубой. Примитивной. Как его урок сейчас – ненужной игрой перед лицом настоящей магии.

Он открыл рот, но не нашёл слов. В горле встал ком. Он видел, как улыбка сбегает с лиц детей, как они чувствуют его замешательство. Он был воином. Он умел отвечать на вызов сталью, рёвом, давлением. Но на этот тихий, логичный вопрос – нет.

– Потому что…

Голос прозвучал сзади. Спокойный, тёплый, как жар от только что истопленной печи. Яромир стоял на пороге кузницы, опираясь о косяк. В руках он держал свежеиспечённую, ещё дымящуюся краюху хлеба – того самого, что месил утром.

Все взгляды перешли на него. Рёрик почувствовал странное облегчение и жгучую досаду одновременно.

Яромир отломил от краюхи кусок, подышал на него.

– Потому что тепло от дров, расколотых своими руками, – другое, – сказал он, глядя не на Ларса, а на Рёрика. Как будто объяснял именно ему. – Заклинание даст тебе жар. Сухой, эффективный. Он согреет тело. А труд… – он сделал шаг вперёд, протянул хлеб Рёрику, – труд даёт уют. В нём есть твой пот, твоё терпение, твоя намеренная медлительность. Ты вкладываешь в эти дрова часть своего дня. И когда они горят, они отдают не просто тепло. Они отдают твоё время, превращённое в огонь. Заклинание такого не умеет.

Рёрик взял хлеб. Он был тяжёлым, душистым, живым. Тепло от него проходило сквозь кожу ладоней прямо в грудь, растапливая тот ледяной ком. Он кивнул. Неловко, сгорбленно. Слова Яромира были правильными. Мудрыми. Теми самыми, которые он сам никогда бы не нашёл.

– Да, – хрипло выдавил он. – Что он сказал.

Дети, удовлетворённые ответом, снова зашумели, принялись за свои чурбаки. Мирель уже тащила следующую лучинку. Кризис миновал.

Яромир присел рядом на сложенные брёвна, отломил себе кусок хлеба. Они молча жевали. Дождь-дымка оседал на ресницы.

– Хороший хлеб, – наконец сказал Рёрик.

– Закваска удалась.

– Урок… тоже вроде удался.

Яромир посмотрел на него. Взгляд был мягким, но что-то в нём – какая-то отдалённая, эхо-боли – дрогнуло.

– Они учатся не колоть, Рёрик. Они учатся создавать. А ты их учишь. Это важнее любой магии.

Рёрик кивнул снова. И в этот раз в кивке была не только благодарность. Была тоска. Потому что «учить создавать» – это не то же самое, что «защищать, круша». Первое было мирным. Второе – ясным, как удар топора. В нём не было сомнений.

А сомнения, как этот назойливый моросящий дождь, уже просачивались внутрь, под толстую кожу, к самому сердцу, которое всё ещё помнило ритм боя, а не ритм размеренной, безопасной жизни.

Глава 3: Шёпот архива

Архив пах стариной. Не затхлой, гнилостной, а благородной – смесью вощёной кожи, высушенных трав (разложенных Элианом по углам против моли), старой бумаги и каменной пыли. Воздух здесь был неподвижным, вечным, как в гробнице забытого фараона, и Элиан дышал им с наслаждением аскета.

Он сидел за длинным дубовым столом, сооружённым Гордием по его бесконечным спецификациям: без единого железного гвоздя, с выдвижными ящиками и углублениями для чернильниц. Перед ним, закреплённый костяными зажимами, лежал свиток. Не древний раритет из его прежней коллекции, а нечто куда более интересное – свежая копия, привезённая недельной давности бродячим торговцем скотом с дальнего севера.

Элиан водил пальцем по строке, шепча слова вслух. Его голос, обычно сухой и резкий, здесь, среди книг, обретал почти певучесть.

– «…И душа, очищенная от шрамов воспоминаний, обретает гладкость камня в реке, над которым воды скользят, не оставляя следов…»

Он откинулся на спинку стула, снял очки – простые, в железной оправе, которые сам же и отковал. Глаза, уставшие от тонкой работы, видели не каменные своды погреба, а идеальный, геометрически безупречный образ: человеческая психика как многоугольник. Каждая травма – острый угол. Каждое болезненное воспоминание – неровность. И вот является мастер (Велегор, именуемый здесь «Благодетелем») и… что? Срезает углы? Шлифует? Нет. Судя по контексту, он переплавляет. Превращает колючий, неправильный многогранник в идеальную сферу. Гладкую. Нецепляющуюся.

«Элегантно, – подумал Элиан с профессиональной холодностью. – Чудовищно, но элегантно. Насилие, доведённое до уровня искусства».

Он сделал пометку на отдельном листе своим убористым, угловатым почерком: «Гипотеза: метод не стирание, а тотальная реструктуризация. Боль не уничтожается, а изолируется в отдельный, недоступный сознанию контур. Вопрос: как удерживается целостность личности?»

Дверь в архив не скрипнула. Она просто перестала быть закрытой. В проёме возник Ворон. Он не вошёл, а как будто материализовался из тени коридора – беззвучно, без сквозняка, без предупреждения. На нём была обычная серая посконная рубаха и штаны, в которых он мог быть кем угодно – батраком, паломником, нищим. Только глаза, быстрые и всевидящие, выдавали в нём нечто иное.

Элиан даже не вздрогнул. Он привык.

– Доклад, – произнёс Ворон. Его голос был ровным, без интонации, как чтение списка припасов.

Элиан кивнул, отложив перо.

– В четырёх днях пути к северо-востоку – поселение, которое они теперь называют «Приютом». Население: около ста душ. Все – последователи. Никаких видимых укреплений. Никакой стражи. Никаких следов насилия или принуждения.

– Признаки? – уточнил Элиан.

– Признаки «исцеления» налицо. Люди спокойны. Улыбчивы. Работают размеренно. Дети не бегают, не кричат. Играют в тихие игры. Старики не ворчат. – Ворон сделал микроскопическую паузу. – На всей территории нет ни одной собаки. Кошек – тоже. Птицы не поют. Они сидят на ветках и… смотрят.

Элиан заинтересованно приподнял бровь. Это была деталь.

– Животные тоже подвержены эффекту?

– Неизвестно. Ушли. Или их убрали. Шума нет. Вообще. Даже кузница, если она там есть, должна работать бесшумно. Я не стал приближаться. Почва… не принимает следов. Сознательно. Как будто само место стремится к чистоте.

– Фасцинант, – прошептал Элиан. Его ум уже строил модели: геомагия? Массовое поле подавления эмоций? – Продолжайте наблюдение. Особенно за линией снабжения. Если они что-то потребляют извне…

– Они не потребляют, – перебил Ворон. Редкость для него. – Или потребляют очень мало. Огороды ухожены, но малодоступны для обзора. Дым от очагов почти невидим. Я взял образцы воды из ручья ниже по течению. Без вкуса, без запаха.

Он шагнул в комнату, положил на край стола маленький, тщательно запечатанный пузырёк. Вода внутри была кристально чистой, мертвенно-прозрачной.

Элиан взял пузырёк, поднёс к свету масляной лампы.

– Любопытно. Спасибо.

Ворон кивнул, но не ушёл. Его взгляд скользнул по разложенным свиткам, остановился на том самом, что лежал перед Элианом.

– Новое? – спросил он. Вопрос был делом вежливости. Он уже всё прочёл краем глаза.

– Трактат, приписываемый школе Велегора. Философское обоснование его методов. – Элиан не мог удержаться от лекторского тона. – Послушайте: «Шрамы памяти суть крючья, за которые цепляется страдание. Удали крючья – и страдание соскользнёт, как мокрая ткань с гладкого стекла». Поэтично, не правда ли?

Ворон молчал секунду. Потом произнёс, глядя куда-то поверх свитка, в пространство:

– Гладкое стекло не цепляется ни за что. Его легко унести течением. Или разбить.

Элиан медленно опустил пузырёк. Слова Ворона, простые и грубые, вдруг выстроились в умозрительную модель, которую он сам упустил. Он видел изящное решение уравнения – сферическую психику в вакууме. Ворон видел последствия в реальном мире.

– Вы полагаете, это делает их уязвимыми? – спросил Элиан, и в его голосе впервые зазвучал не только академический интерес.

– Это делает их предсказуемыми, – поправил Ворон. – И зависимыми от источника этой… гладкости. Нет крючьев – нет и зацепок за реальность. Нет ярости, чтобы драться. Нет страха, чтобы убежать. Нет тоски по дому, чтобы вернуться. Идеальные подданные. Идеальные жертвы. Информация к размышлению.

Он повернулся и растворился в коридоре так же бесшумно, как и появился. Дверь закрылась сама собой.

Элиан остался один в тишине архива. Он снова взял пузырёк, потряс его. Вода внутри не образовала пузырьков, не замутилась. Она была идеально однородной.

«Гладкое стекло, – повторил он про себя слова Ворона. – Унести течением».

Он положил пузырёк рядом со свитком. Контраст был поразительным: пожелтевший пергамент с выцветшими чернилами, полный сложных метафор о душе, – и вот эта капля безжизненной, чистой жидкости. Оба были об одной и той же вещи.

Элиан снова надел очки, взял перо. Но рука не слушалась. Вместо того чтобы делать пометки, он просто сидел и смотрел на пламя лампы, отражающееся в стеклянной стенке пузырька. Оно горело ровно, холодно, без трепета.

Впервые за много лет чистая, безупречная логика фактов не приносила ему удовлетворения. Она оставляла на языке тот самый привкус. Привкус пустоты.

Глава 4: Первые вестники

Стражник на северном посту – молодой парень по имени Эван, ученик Рёрика – протрубил в рог не сигналом тревоги, а тремя ровными, вопросительными нотами. «Гости. Неизвестные. Без угрозы». Яромир, помогавший Гордию подбирать брус для новой стропильной системы, отложил отвес и пошёл к воротам, вытирая руки о холщовые штаны.

К Гавани шли двое. Мужчина и женщина. Оба в простых, серых одеждах, без оружия, без поклажи. Шли они не спеша, но и не медля – ровным, экономичным шагом, который не оставлял на влажной земле глубоких следов. Дождь к тому времени почти прекратился, и их фигуры прорезали серебристую дымку, как тени.

Яромир почувствовал их ещё до того, как разглядел лица. Или, точнее, не почувствовал.

Обычный человек – даже самый спокойный, самый уравновешенный – нёс вокруг себя ауру. Микроскопическую рябь: ритм сердца, тепло тела, фонтанчик мыслей, пусть даже неосознанных. Эти двое несли с собой ничто. Тихое, чистое, как вымороженный зимний воздух. Это было не скрытие, не маскировка. Это была пустота. И она резала его обострённое восприятие больнее, чем крик.

Он поднял руку, давая знак Эвану не трогать лук. Сам вышел за ворота, остановившись в десяти шагах от пришельцев.

Ближе он разглядел их. Мужчина – лет сорока, с обычным, ничем не примечательным лицом. Женщина – помоложе, с гладкими, собранными в пучок светлыми волосами. Оба улыбались. Улыбка была не широкой, не радостной. Она была… правильной. Как нарисованная на лице куклы. Губы изогнуты, глаза участвуют, но в уголках – ни одной морщинки напряжения или искренности.

– Мир вашему дому, – сказал мужчина. Голос у него был приятным, среднего тембра, без акцента. – Мы искали место, где уважают тишину. Нам сказали, что здесь её понимают.

Яромир кивнул, не отвечая. Его дар, бесполезный против этой пустоты, цеплялся за края, пытаясь найти хоть что-то. Тревогу. Скрытую угрозу. Жажду. Обман. Ничего. Только ровную, полированную поверхность.

– Вам нужна помощь? – спросил он наконец. – Кров, еда?

Женщина покачала головой. Движение было плавным, почти механическим.

– Мы благодарим. Наша нужда не в этом. Мы пришли поблагодарить.

– Поблагодарить? За что?

– За то, что вы есть, – сказал мужчина. Его глаза обошли палисад за спиной Яромира, крыши домов, дымок из труб. – За то, что строите место, где боль имеет право на голос. Это… редкость. Наш Целитель с Севера, узнав о вас, велел передать своё почтение. И пожелание. Чтобы и вы когда-нибудь обрели покой, который заслуживаете.

Слово «Целитель» прозвучало естественно, без пафоса, как «кузнец» или «плотник». Но Яромира будто обдало ледяной водой. Велегор. Он посылает привет. Не армию, не угрозу. Почтение. Это было тоньше, умнее и в тысячу раз страшнее.

В этот момент с краю леса, из-за огромного валуна, поросшего мхом, появилась Лика. Она не вышла – она проявилась, как дух рощи. В её руках был пучок свежесобранного папоротника-орляка, но пальцы сжимали стебли так, что костяшки побелели. Её глаза, огромные и тёмные, были прикованы к пришельцам. Не к их лицам – к пространству вокруг них.

Яромир уловил волну от неё – не мысль, а чистую, нефильтрованную ощущенческую панику. Как если бы она, ныряльщик, привыкший к могучему гулу океана, вдруг наткнулась на бездонную, беззвучную пропасть.

– Лика, – тихо позвал он, пытаясь мысленно послать ей успокоение.

Она не отреагировала. Она смотрела на женщину-пришельца и шептала что-то беззвучно, губами. Яромир, напрягая дар, поймал обрывок её внутреннего монолога: «…вывернуты… наизнанку… боль снаружи… холод идёт…»

Мужчина, следуя взгляду Яромира, повернул голову к Лике. Улыбка на его лице не дрогнула.

– Лесная сестра, – произнёс он с той же вежливой интонацией. – Мы не потревожим твой покой. Мы лишь проходим.

Лика сделала шаг назад, за валун, и скрылась из виду. Но Яромир чувствовал – она не ушла. Она затаилась, как зверь, почуявший незнакомый, смертельный запах.

– Ваш Целитель, – начал Яромир, возвращая внимание к гостям, – очень любезен. Но мы не ищем покоя в его понимании. Наш дом построен на ином.

– Мы знаем, – сказала женщина, и в её голосе впервые прозвучала тень чего-то, что можно было принять за печаль. Но была ли это печаль? Или просто констатация факта? – Поэтому мы и пришли. Чтобы увидеть альтернативу. И чтобы вы знали – путь к покою открыт. Для всех, кому больно. Многие идут. Некоторые, возможно, придут и сюда. Вы примете их?

Вопрос был задан с искренней, кажется, заботой. Яромир почувствовал старый, знакомый импульс – импульс целителя. Они жертвы. Их надо спасти. Приютить. Показать другой путь.

– Мы всегда поможем тому, кто просит помощи, – сказал он, и голос его звучал твёрже, чем он чувствовал сам. – Но помощь у нас – иная. Мы не стираем боль. Мы учим с ней жить.

Мужчина кивнул, как будто услышал ожидаемый, глубоко уважаемый, но в корне ошибочный ответ.

– Благородно. И… сложно. Мы пойдём. Спасибо за воду из вашего родника, что мы взяли у входа. Она имеет вкус. Непривычно.

Они повернулись и пошли обратно тем же ровным шагом. Никаких прощаний, никаких пожеланий удачи. Они просто удалились, растворяясь в дымке, как два призрака.

Яромир долго стоял, глядя им вслед. Пульсация пустоты медленно затихала, замещаясь привычным гулом жизни Гавани: криком ребёнка, лязгом инструмента Гордия, запахом хлеба. Но остался осадок. Холодный. Гладкий.

Из-за валуна вышла Лика. Она подошла так близко, что почти коснулась его плеча. Дрожала.

– Яромир… – её голос был хриплым шёпотом. – Ты… чувствовал?

– Пустоту. Да.

– Нет. Не пустоту. – Она схватила его за рукав, пальцы впились в ткань. – Они не пустые. Они… дыры. Они не чувствуют. Они… поглощают. Чувства вокруг. Радость, страх, гнев – всё. Втягивают в себя и… гасят. Превращают в тишину. Моему дару… больно. Он привык к шуму жизни. А это – конец шума. Это тишина, которая съедает звук.

Она говорила сжато, обрывочно, выплёскивая образы, которые не могла вместить. Её глаза были полы ужаса – не перед угрозой смерти, а перед угрозой небытия чувств.

Яромир положил руку поверх её пальцев. Они были ледяными.

– Они ушли, Лика. Они просто… посланники. Любопытствующие.

– Нет! – она дёрнула головой. – Они оставили что-то здесь. В воздухе. Привкус. Ты его не чувствуешь? Холодный. Гладкий. Как камень, который забыл, что он камень.

Она была на грани истерики. Её дар, всегда бывший её проклятием и её сутью, сейчас кричал о новой, невиданной опасности. Яромир сделал то, что считал правильным. Он собрал всё своё спокойствие, всю свою тёплую, ясную уверенность и окутал её этим чувством, как плащом. Эмпатическое успокоение.

– Всё в порядке. Они просто люди. Другие. Мы в безопасности. Дом нас защитит.

Лика вздрогнула, и на секунду её глаза прояснились. Она увидела его лицо – уверенное, доброе. И что-то в этом добром, уверенном взгляде напугало её ещё больше, чем пришельцы.

Она медленно отняла свою руку. Отступила на шаг. В её взгляде читалось страшное понимание.

– Ты их не слышишь, – прошептала она. – Ты перестал слушать лес. Ты слушаешь только себя. Свою правоту.

И, развернувшись, она побежала. Не к дому. В лес. В свою старую, глухую чащу, где не было этого нового, чужого, гладкого ужаса.

Яромир остался один у ворот. В руке ещё чувствовался холод её пальцев. В ушах – эхо её слов. Он посмотрел на север, где растворились двое серых фигур.

«Они жертвы, – упрямо повторил он про себя. – Им можно помочь. Надо просто понять. Надо быть готовым».

И, отогнав смутную тревогу, он пошёл обратно к Гордию и к недоделанным стропилам. К хлебу, который ждал на столе. К простому, понятному миру, который, как ему казалось, он построил и надёжно защитил.

Глава 5: Вопрос у костра

Вечерний костёр в Гавани был больше, чем просто источником тепла и света. Он был центром притяжения, живым сердцем, вокруг которого сходились нити дня. Гордий, закончив правку пилы, сбросил опилки с колен и пододвинулся ближе к жарку. Элиан вышел из архива, неся с собой лёгкий запах пергамента и притираний для книг. Рёрик притащил свежее полено и с привычной лёгкостью расколол его на колоде у огня, под одобрительные взгляды ребятишек, которые тут же расхватали щепки для своих поделок. Даже Ворон занял место в кольце света – не в центре, а на границе тени, откуда было видно всё и всех.

Яромир принёс из кухни котелок с похлёбкой – густой, наваристой, пахнущей дымком и кореньями. Общее молчаливое ожидание, хруст хлеба, звук ложек о глиняные миски – это был ритуал. Ритуал общности.

«Исцелённые» – Арен и женщина по имени Сера – сидели рядом на принесённом для них бревне. Они ели аккуратно, без жадности, но и без особого удовольствия. Процесс. Их присутствие вносило лёгкий, почти неуловимый диссонанс. Как если бы в слаженный хор вкрался голос, поющий в чуть другой тональности.

Первым нарушил тишину Арен. Отложив пустую миску, он сложил руки на коленях и оглядел собравшихся.

– У вас хорошо, – сказал он. Голос был тёплым, одобряющим. – Видна работа. Видно… усилие.

Гордий хмыкнул, не глядя на него:

– Усилие – оно всегда видно. Иначе это не работа, а халтура.

– Именно, – кивнул Арен, как будто получил подтверждение глубокой мысли. – Но разве не утомительно? Стремиться к идеалу, который никто, кроме вас, не оценит в полной мере?

Гордий медленно повернул к нему голову. В глазах мелькнула опасная искра.

– Я делаю не для оценки. Я делаю, потому что иначе не могу. Кривая линия режет глаз. Слабая связка предаёт в момент нагрузки. Это закон.

– Закон мастера, – согласился Арен. – Но ведь закон может быть и иным. Можно найти покой в принятии несовершенства. Или вовсе упразднить само понятие «несовершенство». Освободить ум от этой гонки.

Гордий смерил его долгим взглядом, полным глубочайшего, неподдельного презрения к такой ереси, и пробормотал что-то невнятное про «сопливые философии», отвернувшись к костру.

Арен не обиделся. Он перевёл взгляд на Элиана.

– Вы храните знания. Собираете их, как драгоценные камни. Но ведь мир полон противоречий. Каждый новый свиток может опровергнуть старый. Разве не мучительно – вечно сомневаться, вечно искать и никогда не найти окончательной истины?

Элиан поправил очки. В его позе появилась лёгкая защитная напряжённость.

– Сомнение – двигатель познания. Истина – не точка, а путь. Тот, кто уверен, что нашёл её, перестаёт видеть мир.

– Прекрасная метафора, – сказал Арен почти с нежностью. – Путь. С постоянными камнями под ногами, рытвинами, непогодой. А можно обрести истину как тихую комнату. И сидеть в ней, где сухо, тепло, и ничто не тревожит. Не соблазнительно?

Элиан не ответил. Он взял свою кружку и сделал глоток чая, но взгляд его стал отстранённым, внутренним. Он думал над вопросом. И это было опаснее, чем гнев.

Потом очередь дошла до Рёрика. Воин как раз заглотнул похлёбку, громко чавкая, и собирался рассказать что-то смешное про то, как Ларс сегодня чуть не отрубил себе палец. Арен посмотрел на него с мягким, почти отеческим участием.

– Вам тяжелее всех, – тихо сказал он. И в тишине, внезапно наступившей, эти слова прозвучали громко, как удар колокола. – Вы прожили жизнь, измеряя её силой удара, остротой стали, числом врагов, которых положили на землю. А здесь… здесь вам приходится измерять её числом расколотых поленьев или удачно исправленных ошибок мальчишки. Разве это не унизительно? Не больно – помнить каждое лицо, каждый крик, который вы больше не услышите?

Рёрик замер. Ложка в его руке осталась на полпути ко рту. Лицо, только что расплывавшееся в улыбке, стало каменным. По жилам пробежала старая, знакомая дрожь – предвестник ярости. Но ярость не пришла. Пришло что-то другое. Что-то, что Арен назвал своим именем: стыд. Стыд за то, что его мастерство, его суть здесь были не нужны. И стыд за то, что он иногда, в самые тёмные ночи, тосковал по этой простоте – по ясности боя, где враг есть враг, и нет этих мучительных вопросов.

Он опустил ложку. Глаза его потемнели.

– Не твоё дело, – прохрипел он. – Что у меня в голове.

– Простите, – поклонился Арен, и в его извинении не было ни капли покорности. – Я лишь хотел сказать, что есть способ не помнить. Не тосковать. Не стыдиться. Это милосердие.

И вот тогда Рёрик, пытаясь сбросить тягостное давление этого разговора, сделать его обычным, бытовым, громко хохотнул. Он хлопнул себя по колену, обвёл всех взглядом, ища поддержки.

– Да ну вас! Идём лучше про медведя того послушаем, что Гордий слышал! – его смех был искусственным, натужным, но он был. Звук живой, шершавой, человеческой попытки отстоять своё право на радость.

Арен посмотрел на этот смех. Не осуждая. С лёгким, благосклонным сожалением, с каким взрослый смотрит на ребёнка, устроившего истерику из-за сломанной игрушки.

И тихо, так тихо, что слова едва перекрыли треск поленьев, произнёс:

– Зачем так громко? Разве тишина не прекраснее? Ваш смех – это напряжение. Расслабьтесь.

Смех Рёрика оборвался на полуслоге. Получился короткий, удушливый звук, похожий на всхлип. Он сидел, широко раскрыв глаза, и смотрел на Арена. Не с яростью. С ошеломлённым, леденящим душу пониманием. Он понял, что этот человек не шутит. Не провоцирует. Он искренне предлагает отказаться от смеха. От усилия. От самой жизни в её понимании Рёриком.

Воцарилась тишина. Но это была не мирная тишина довольства. Это была тяжёлая, густая тишина, в которой слишком громко звучало потрескивание огня и слишком отчётливо билось сердце каждого. Даже дети притихли, чувствуя взрослую, незнакомую опасность.

Яромир, наблюдавший всю сцену, почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он видел, как вопросы Арена, точные как иглы акупунктуры, находили самые больные точки. Он видел замешательство Элиана, ярость Гордия, шок Рёрика. И он не знал, что сказать. Его дар, всегда подсказывавший нужные слова для исцеления, молчал перед этой ровной, непроницаемой гладью.

Он лишь поднялся, собрал миски.

– Поздно, – сказал глухо. – Завтра много работы.

Фраза прозвучала жалко, побеждённо. Это была не концовка разговора, а бегство.

Люди стали расходиться. Арен и Сера поднялись последними. Они поклонились угасающему костру, как гости, поблагодарившие за ужин, и ушли в предоставленную им сторожку.

У костра остались только свои. Рёрик сидел, уставившись в угли, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Гордий что-то яростно чинил каким-то крошечным инструментом, не глядя на работу. Элиан смотрел в ночное небо, но взгляд его был пустым, направленным внутрь.

Яромир стоял, прислонившись к столбу навеса, и смотрел на тёмный прямоугольник двери сторожки. Оттуда не доносилось ни звука. Ни храпа, ни шёпота, ни скрипа кровати. Абсолютная тишина.

Тишина, которая, как сказал Арен, была прекраснее смеха.

Глава 6: Пердел Лики

Лес ночью был не тихим. Для Лики он грохотал симфонией. Шёпот сока, поднимающегося по спящим стволам. Нетерпеливое бормотанье ручья подо льдом. Тихое поскрипывание ветвей, спорящих с ночным ветерком. Даже сонное дыхание медведя в дальней берлоге – всё это складывалось в огромный, живой, нестройный хор. Обычно она умела отстраняться, находить в этом шуме знакомые голоса, как в толпе на рынке узнаешь речь земляков. Сегодня хор звучал фальшиво.

Она бежала не по тропе, а сквозь чащу, как делала в старые дни, когда любое человеческое присутствие было иглой в мозг. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за платье. Она не чувствовала ударов. Она чувствовала, как затихает лес по мере её продвижения вглубь. Не естественная ночная тишина, а та самая, гладкая и холодная. Та, что шла за Ареном и Серой, как шлейф.

Она добежала до своего старого места – расщелины меж двух гранитных плит, поросших мхом, где когда-то скрывалась от мира. Задыхаясь, прижалась лбом к холодному камню. И попыталась сделать то, что всегда помогало: раствориться.

Она выпустила щупальца своего дара, позволила им растечься по корням, подземным водам, спящим почкам. Искала утешение в древней, неторопливой мудрости земли.

И земля ответила. Но не утешением.

Оттуда, с севера, от края её восприятия, шла волна. Не звуковая. Не волна боли или радости. Это было похоже на то, как если бы огромное, невидимое лезвие медленно проводили по самой ткани реальности, и на месте разреза оставалась… гладкость. Абсолютная. Мёртвая.

Она увидела это образами, как всегда: невысокий холм, поросший молодым ёрником. Всё на нём было живо. Мышиная возня в корнях. Ссора двух соек из-за шишки. Гордость одинокого дубка, тянущегося к солнцу. И вот по холму проходит оно – нечто бесформенное, беззвучное. И останавливается.

И начинается исчезновение.

Не смерть. Смерть была бы яростной, горькой, полной протеста. Это было стирание. Мыши переставали драться и замирали, глядя в пустоту. Сойки замолкали на полуслове и садились на ветку, сложив крылья. Дубок… дубок оставался стоять. Но его тихая, древесная радость от весеннего сока угасала, замещаясь ничем. Он становился просто вертикальным куском дерева. Функцией без сути.

Волна продвигалась дальше. За холмом была деревня. Лика не видела людей, но чувствовала их: усталость дровосека, ворчание старухи у очага, первую влюблённость девицы на выданье. И вот волна накрывала дома. И все эти чувства, все эти сложные, колючие, прекрасные узоры жизни – сглаживались. Стирались. Превращались в ровное, безэмоциональное существование.

Это было не насилие. Это было милосердие. Самое чудовищное, что она могла вообразить.

Она отшатнулась, как от огня. Сердце колотилось где-то в горле. Лес вокруг неё, её лес, её последнее убежище, дышал сдавленно, словно и его коснулась эта ледяная ладонь.

«Они здесь, – поняла она. – Они не ушли. Их тишина здесь. Она впитывается в землю, в воздух, в воду родника. Она ждёт».

Ей нужно было предупредить. Кричать. Но кто её услышит? Рёрик слушает только язык силы. Элиан – язык логики. Гордий – язык камня и дерева. Ворон… Ворон услышит, но не поймёт, потому что это нельзя понять умом. Это можно только почувствовать нутром, всем своим существом, как чувствует она.

Яромир. Только Яромир.

Она ненавидела эту мысль. Ненавидела свою зависимость от его понимания. Но другого выхода не было. Она должна была заставить его увидеть.

Она села на землю, скрестив ноги, прижала ладони к влажному мху. Закрыла глаза. И начала делать то, чего не делала никогда сознательно – не просто чувствовать, а проецировать. Направлять в спящее сознание Яромира не слова, а сам образ. Ужас гладкости. Небытие чувств.

Она вложила в этот импульс всю силу своего страха, всю ясность видения, всю свою любовь к шумному, несовершенному, живому миру, который кто-то хотел выскоблить до стерильного блеска.

***

Яромир спал беспокойно. Ему снился странный сон. Он стоял посреди Гавани, но все дома были сделаны из прозрачного, идеального стекла. Внутри них люди двигались, улыбались, работали. Но не было ни звука. Ни запаха хлеба. Ни смеха. Он видел Рёрика за стеклянной стеной – тот медленно раскалывал стеклянное полено, и лицо его было спокойным, пустым. Яромир стучал по стеклу, кричал, но его собственный голос не издавал ни звука.

И тут сквозь стекло, из самой глубины сна, просочилось другое видение. Не его. Чужое, дикое, пронзительное от ужаса. Картина холма, где жизнь превращалась в выставку чучел. Ощущение ледяного лезвия, режущего по душе мира.

И голос. Не голос – вопль, вывернутый наизнанку, от которого застывала кровь:

– Остановись! Он не человек! Он – дверь!

Яромир проснулся с одышкой, в холодном поту. Сердце колотилось. В ушах ещё стоял тот беззвучный крик. Лика. Это было послание Лики. Чистый, нефильтрованный ужас.

Он сел на кровати, пытаясь отдышаться. Разум, уже проснувшийся, начал анализировать. Лика напугана. Её дар, всегда гиперболизировавший угрозы, нарисовал ей апокалиптическую картину. Она видит в Арене и Сере монстров. Но они не монстры. Они жертвы. Они пришли с миром. Они лишь демонстрируют другой путь – ошибочный, да, но не злой. Лика паникует, потому что её восприятие не справляется с их аномальной тишиной. Её нужно успокоить. Объяснить. Защитить от её же страхов.

Он собрал в кулак всё своё спокойствие, всю свою тёплую, разумную уверенность. Ту самую, которая склеила их когда-то. И послал ей ответный импульс. Не слова. Чувство. Тяжёлое, тёплое, убаюкивающее одеяло уверенности: «Всё хорошо. Я здесь. Они не опасны. Мы в безопасности. Твои страхи – лишь тени. Успокойся. Я всё контролирую».

Он вложил в этот импульс всю свою любовь и всё своё снисхождение к её «дикарской», обострённой чувствительности. И отпустил его в ночь, в лес, туда, откуда пришёл крик.

***

В расщелине Лика почувствовала этот ответный толчок. Она ждала прозрения. Ужаса. Гнева. Любого живого, горячего чувства. Она получила успокоение.

Это было похоже на то, как если бы она, истекая кровью, кричала о пожаре, а ей в ответ нежно помазали рану мёдом и сказали: «Не кричи, милая. Тебе это только кажется».

Её собственный страх, острый и реальный, натолкнулся на эту гладкую, непроницаемую стену уверенного спокойствия. И разбился.

Она поняла всё.

Он не услышал её. Он не захотел услышать. Он услышал лишь её панику – симптом – и поспешил устранить симптом, не вникая в причину. Он был так уверен в своём понимании, в силе своего дара, в правильности своего пути, что её истина, её видение стали для него всего лишь «тенью», которую нужно развеять.

Он перестал слушать лес. Перестал слушать её. Он слушал только себя. Свою правоту.

Медленно, будто состарившись за минуту, она поднялась. Стеклами были её глаза. В груди – та самая ледяная гладкость, которую она пыталась ему показать. Он сам вложил её туда.

Она посмотрела в сторону Гавани, где в одном из домов спал человек, считавший себя целителем. И разорвала то, что считала нерушимым. Тончайшую, незримую нить эмпатической связи, что всегда тянулась между ними. Ниточку доверия.

Звука не было. Только ощущение пустоты, резкой и окончательной, как ампутация.

Теперь она была абсолютно одна.

Лика повернулась и ушла вглубь леса. Не бегом. Твёрдым, безжизненным шагом. Туда, где не было ни гладкой тишины Велегора, ни слепой уверенности Яромира. Туда, где был только древний, равнодушный шум умирающего мира.

Глава 7: Решение архитектора

Утро пришло без Лики.

Яромир заметил это не сразу. Сначала было обычное дело: розоватый свет в восточном окне, крик петуха (Рёрик притащил пару из соседней деревни «для души», как сказал), запах дыма и спящего дома. Он встал, раздул очаг, поставил чайник. Руки сами выполняли ритуал, а ум был занят вчерашним вечером у костра. Слова Арена. Застывший смех Рёрика. Нужно будет поговорить с ним. Объяснить, что вопросы – это не атака. Что…

Он замер, держа в руках две глиняные кружки. Одну – побольше, с грубоватой лепниной, свою. Другую – поменьше, тонкостенную, с отпечатком пальца у ручки. Ликину.

Он поставил её обратно на полку, медленно, как хрупкий артефакт. Она не приходила ночью. Не свернулась калачиком у огня, как иногда делала, когда её переполняло. Не было её тихого дыхания в доме.

Она обиделась, – подумал он, и мысль эта была удобной, почти успокаивающей. Она чувствительна. Её напугали их… их спокойствие. Она увидела в них угрозу там, где её нет. Вернётся, когда остынет. Я объясню.

Он вышел во двор. Воздух был свежим, промытым дождём. Арен и Сера уже стояли у ворот, готовые к уходу. Увидев его, они синхронно склонили головы.

– Благодарим за приют, – сказал Арен. – И за пищу. Она имела… вкус. Это редкость.

– Вы всегда найдете его здесь, – ответил Яромир, и его голос прозвучал твёрже, чем он чувствовал. Архитектор, представляющий свой проект. – Дом открыт для тех, кто ищет не забвения, а понимания.

Арен улыбнулся. Та же правильная, вежливая улыбка.

– Понимание – это начало. Но за ним часто следует боль. Мы пойдём. Другие, кому больно, тоже ищут покоя. Возможно, они придут и сюда. Вы будете готовы?

Вопрос повис в воздухе. Не вызов. Искренний интерес.

– Мы всегда готовы помочь, – сказал Яромир.

– Помочь нести боль? Или помочь от неё избавиться? – мягко уточнила Сера, впервые обращаясь к нему напрямую.

– Помочь научиться жить с ней. Чтобы боль не управляла тобой.

– Благородно, – кивнул Арен, и в его тоне снова прозвучало это снисходительное сожаление. – И очень, очень сложно. Мир вашему дому.

Они развернулись и ушли. Так же ровно, тихо, не оставляя следов на влажной земле. Яромир смотрел им вслед, и странное чувство, смесь досады и неуверенности, скребло его изнутри. Они унесли с собой какую-то невидимую победу. И он не понимал, в чём она заключалась.

Он собрал совет в главном доме. За большим столом Гордия сидели Рёрик (мрачный, смотревший в пустоту), Элиан (перебирающий чётки из навощённого шнура – новый нервный жест) и сам Гордий, который не сидел, а стоял у стены, скрестив руки, всем видом показывая, что у него есть дела поважнее. Ликино место у окна пустовало. Яромир почувствовал её отсутствие физически – как сквозняк в тёплой комнате.

– Они ушли, – начал он. – Но они оставили вопрос. Велегор знает о нас. И он не атакует. Он… предлагает альтернативу. Любопытную, опасную, но альтернативу.

– Альтернативу чему? – глухо прорычал Рёрик, не отрывая взгляда от столешницы. – Жизни? Ты хочешь сказать, что эта… эта стерильная тишина – альтернатива жизни?

– Альтернатива нашему пути, – поправил Яромир. – Он показывает своим последователям, что можно жить без боли. Это мощный соблазн, Рёрик. Особенно для тех, кто устал страдать.

– Это не жизнь! – Рёрик ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. – Это смерть при ходьбе! Ты видел их глаза? В них ничего нет! Ни злости, ни радости, ни… ни даже тупого упрямства! Как у скота, которого ведут на убой и который уже смирился!

– Они не выглядят несчастными, – холодно заметил Элиан. – Напротив. Они демонстрируют состояние, близкое к буддийскому нирване. Отсутствие страданий.

– Отсутствие всего! – взорвался Рёрик. – Я лучше буду страдать, чем превращусь в такого… такого гладкого червя!

Яромир поднял руку, призывая к тишине.

– Спорить о философии бесполезно. Факт в том, что они есть. И их метод работает для тех, кто выбирает его. Наша задача – не осуждать, а понять. Чтобы быть готовыми, если… если кто-то из наших тоже окажется перед таким выбором.

Дверь открылась без стука. Вошёл Ворон. Он был в дорожной пыли, лицо – замкнутая маска. Все повернулись к нему.

– Доклад, – сказал Ворон. Его голос был сухим, как осенний лист.

– Говори, – кивнул Яромир.

Ворон положил на стол свёрток – выцветшую, но прочную карту, на которую он нанёс свои пометки углём.

– «Приют» – основное поселение. Население растёт. Не за счёт рождаемости. За счёт прихода новых. Добровольного. Никаких следов принуждения, как я и говорил. Но есть закономерность. – Он ткнул пальцем в несколько точек на карте. – Они берут не всех. Отсеивают. Слишком ярых, слишком привязанных к земле, слишком… живых. Берут тех, кто уже сломлен. Кто устал. Кто ищет не смысла, а покоя.

– Что с теми, кого не берут? – спросил Элиан.

Ворон посмотрел на него своим бесстрастным взглядом.

– Они либо уходят. Либо… ломаются окончательно. И тогда их берут. Система эффективная. Идеологическая экспансия. Тихая.

– Военная угроза? – бросил Рёрик.

– Пока – нет. Зачем? – Ворон пожал плечами. – Зачем тратить силы на завоевание, если можно предложить то, чего люди хотят сами? Избавиться от боли. Их «армия» – это проповедники вроде тех двоих. Они не воюют. Они убеждают. И побеждают.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Это была стратегия, против которой не работали ни стены, ни мечи. Против которой даже философия Яромира выглядела… сложной. Требовательной. Велегор предлагал простое решение: «Хочешь перестать страдать? Перестань чувствовать». И это срабатывало.

– Нам нужно больше информации, – наконец сказал Яромир. Его голос прозвучал решительно в этой тишине. – Нельзя бороться с тем, чего не понимаешь. Ворон, ты отправишься на север. Не для конфронтации. Для сбора сведений. Узнай всё, что можно о Велегоре, о его методах, о слабых местах его системы.

Ворон кивнул, без вопросов.

– А мы, – Яромир обвёл взглядом собравшихся, – подготовим Гавань. Не как крепость. Как… госпиталь. Убежище для тех, кто попробует путь Велегора и разочаруется. Для тех, кто захочет вернуть свои чувства, свою боль, свою жизнь. Мы будем готовы их принять. И лечить. Нашим методом.

Рёрик встал. Стул с грохотом упал на пол.

– Ты с ума сошёл? – его голос был хриплым шёпотом, полным неподдельного ужаса. – Ты хочешь впустить сюда эту… эту заразу? Чтобы они тишиной своей отравили наш дом? Чтобы наши дети стали такими же пустыми куклами?

– Я хочу им помочь, Рёрик! – в голосе Яромира впервые прозвучали нотки раздражения. – Нельзя бороться со злом, отвернувшись от его жертв! Если мы закроем ворота, мы станем такой же догмой, как Болеслав! Мы должны быть лучше!

– Лучше сдохнуть в честном бою, чем медленно сгнить от этой язвы! – проревел Рёрик. Он был красен от ярости. – Я не буду этому помогать. Не буду охранять эту… эту лабораторию по выращиванию скотов!

Он развернулся и вылетел из дома, хлопнув дверью так, что с полки свалилась кружка – та самая, Ликина. Она разбилась с тонким, печальным звоном.

Наступила тишина. Элиан вздохнул.

– Его реакция иррациональна, но понятна. Он видит угрозу в чистом виде. А вы предлагаете дипломатию с чумой.

– Это не чума, Элиан! Это люди!

– Люди, добровольно отказавшиеся от человеческого, – холодно парировал учёный. – Я изучу данные, которые привезёт Ворон. Возможно, там найдётся логическая уязвимость. Но как практик… Я не уверен, что ваша эмпатия сработает против идеально отполированного отсутствия чувств.

Он встал и вышел, более сдержанно, но так же твёрдо.

Гордий, молчавший всё это время, оттолкнулся от стены. Подошёл к осколкам разбитой кружки. Поднял один, самый крупный, повертел в пальцах.

– Глина хорошая, – пробормотал он. – Обжиг слабоват. Боялась печи, наверное. – Он бросил осколок в ведро с мусором. Посмотрел на Яромира. В его взгляде не было ни ярости, ни страха. Была усталая, беспощадная ясность. – Ты решил быть мостом. Мосты – их либо пересекают, либо разбирают на камни. Решай, архитектор. Мне работать надо.

Он ушёл последним.

Яромир остался один в пустой горнице. Солнечный луч, пробившийся сквозь облако, упал на карту, разложенную Вороном. На аккуратные, безэмоциональные пометки, отмечавшие распространение «Приюта». Оно напоминало растущее пятно масла на воде. Тихим, неостановимым.

Он подошёл к окну. Рёрик сидел на своём валуне у края площадки. Не сторожил. Сидел спиной к дому, и в его сгорбленной, неподвижной позе читалось то же самое, что и вчера вечером у костра: ледяное, обидное разочарование. Он точил топор. Движения были привычными, точными. Но выражение лица… Яромир видел его в профиль. Это было старое выражение. Выражение наёмника, который готовится к худшему и больше никому не верит.

Ворон, стоявший у двери, проговорил, нарушая тишину:

– Инструкции?

– Да, – не оборачиваясь, сказал Яромир. – Иди. Узнай всё. И… будь осторожен. Его методы не военные. Они тоньше.

– Опаснее, – поправил Ворон. – Потому что против них нет брони. Только воля. А её, как показывает практика, часто не хватает.

Он вышел, закрыв дверь за собой.

Яромир стоял у окна, положив лоб на прохладное стекло. Где-то в лесу была Лика, которая видела в Арене «дыру». В доме разбилась её кружка. На валуне сидел воин, который снова учился не доверять. А он, архитектор этого хрупкого мира, только что принял решение, которое могло стать первым камнем, выбитым из фундамента.

Он смотрел на север, где за лесом таилось нечто новое, непохожее ни на грубую силу Болеслава, ни на дикий хаос старого мира. Нечто гладкое, холодное и бесконечно соблазнительное для всех, кому больно.

«Мы будем готовы, – повторил он про себя. – Мы поможем. Мы должны».

Но в глубине души, там, куда не доходил свет его уверенности, шевелился крошечный, холодный червь сомнения. А что, если Рёрик прав? Что если некоторые двери открывать нельзя? Что если некоторые «жертвы» уже не жертвы, а проводники чего-то такого, против чего его дар, его понимание, его вся философия – бессильны?

Он отогнал эту мысль. Отогнал, как всегда, тёплой волной уверенности в себе.

За окном Рёрик с силой провёл точильным камнем по лезвию. Скрип стали был резким, злым, похожим на крик.

Спокойствие треснуло.

ЧАСТЬ 2: ЛОВУШКА ДЛЯ ОРАКУЛА

Глава 8: Весть от целителя

Ворон вернулся на двенадцатый день. Не утром и не вечером – в тот странный, подвешенный час перед сумерками, когда тени длинны и не принадлежат ни дню, ни ночи. Он появился в дверях главного дома так, словно всегда там стоял – не было ни звука шагов, ни скрипа половиц. Просто возник, запылённый и недвижимый, как изваяние.

Яромир сидел за столом с Элианом, разбирая последние записи учёного о возможных магических зависимостях «состояния покоя». Гордий в углу трудился над новой шпаклёвкой, методично перетирая комки. Рёрик отсутствовал – с тех пор как Яромир объявил о своём решении, он проводил всё время на своём валуне или в лесу, возвращаясь только чтобы поспать и снова уйти. Его молчание было громче любого крика.

Ворон не сказал «я вернулся». Он положил на стол перед Яромиром не свёрток с картами, не отчёт, а предмет.

Это был футляр. Небольшой, из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, с инкрустацией из перламутра, образующей простой, но безупречный узор – расходящиеся круги на воде. Работа тончайшая, не местная. Дорогая. Бессмысленно дорогая для простого послания.

Яромир замер. Его дар, всегда настроенный на живую эмоцию, наткнулся на предмет и отскочил. Футляр был пуст. Не в буквальном смысле – в нём явно что-то лежало. Но он не нёс на себе ни отпечатка руки мастера, ни трепета дарителя, ни даже обычной, бытовой энергетики использования. Он был стерилен. Как хирургический инструмент.

– Что это? – тихо спросил Яромир.

– Послание, – ответил Ворон своим ровным, лишённым тембра голосом. – Для вас. Лично. Передано через третьи руки на границе «Приюта». С условием: вскрыть только вам. Сказали, ты поймёшь.

Элиан протянул руку, но не дотронулся – лишь провёл пальцем в сантиметре от поверхности, как бы считывая.

– Самшит. Возраст – не менее ста лет. Обработка… безупречна. Дороже, чем дом среднего горожанина. Не послание – демонстрация.

Гордий, не отрываясь от своей пасты, бросил:

– Выброс ресурсов. Показуха. Чтобы впечатлить деревенщин.

Яромир не слушал. Он смотрел на футляр. И чувствовал, как внутри него что-то сжимается – не страх, а нечто более сложное. Вызов. Интеллектуальный, персональный, тонкий.

Он нажал на скрытую защёлку. Крышка отскочила беззвучно.

Внутри, на тёмно-синем бархате, лежал свиток. Не пергаментный, а из тончайшей, почти прозрачной бумаги, которую делают на далёком юге. Она была свёрнута и перевязана шёлковым шнурком цвета увядшей розы.

И язык… Язык был старо-книжным. Той самой архаичной формой родового наречия, которой пользовались в семейной библиотеке Болеслава. Языком, на котором были написаны учебники Яромира из детства, философские трактаты его деда, любовные письма матери, которые он случайно нашёл и тайком прочёл. Языком его самого сокровенного, давно похороненного прошлого.

Он развернул свиток. Почерк был каллиграфическим, изысканным, но без вычурности. Каждая буква – уверенная, законченная.

«Младшему брату, что смотрит в мир сквозь призму страданий – привет.

Говорят, ты построил дом там, где гора плачет. Построил не из страха, а из сочувствия. Редкая черта. Достойная уважения и… сожаления.

Я вижу твой путь. Вижу, как ты собираешь осколки разбитых душ и пытаешься сложить из них новую мозаику, где каждому осколку найдётся место. Труд благородный. И безнадёжный. Ибо осколки остаются осколками – их края режут руки того, кто держит, и ранят тех, кто оказывается рядом.

Ты называешь это пониманием. Я называю это продлением агонии.

Мой путь иной. Я не собираю осколки. Я плавлю стекло заново, создавая форму, лишённую острых краев. Форму, которая не ранит. Которая даёт покой.

Мы оба видим боль мира, брат. Но ты предлагаешь научиться жить с ножом в груди. Я предлагаю аккуратно извлечь нож. Что милосерднее?

Твой дом – интересный эксперимент. Но эксперименты имеют свойство заканчиваться. Когда твои люди устанут от постоянной борьбы с собственными шрамами… дверь в Приют будет открыта. Для них. И для тебя.

Ибо я вижу и твою усталость. Она звенит в каждом твоём решении, как трещина в хрустальном бокале. Ты считаешь её долгом. Я вижу в ней медленное самоубийство.

P.S. Не утруждай Ворона дальнейшими вылазками. Всё, что ты хотел узнать, – в этом письме. Остальное ты не поймёшь, пока не примешь простую истину: сострадание, которое не ведёт к покою, есть форма жестокости.

С надеждой на твоё прозрение,

Велегор.»

Яромир дочитал. Рука, державшая бумагу, не дрожала. Но внутри всё застыло. Это было не послание врага. Это было… признание. Признание от равного. От кого-то, кто видел ту же боль, что и он, но пришёл к иному выводу. В словах не было ни угрозы, ни насмешки. Была холодная, безжалостная логика и… сожаление. Сожаление о нём, Яромире, как о заблудшем, но талантливом собрате.

Он поднял глаза. Элиан смотрел на него с острым, научным интересом. Гордий перестал мешать шпаклёвку. Ворон стоял неподвижно, но его взгляд был пристальным, оценивающим.

– Что там? – спросил Элиан.

Яромир медленно свернул свиток. Шёлковый шнурок обвился вокруг него сам собой, будто живой.

– Приглашение к диалогу, – сказал он. Голос прозвучал странно ровно в его собственных ушах. – Он называет меня «младшим братом».

Гордий фыркнул.

– Ласково. Сначала вежливость, потом – нож в спину. Старая тактика.

– Нет, – покачал головой Яромир. – Не тактика. Он… он видит. Понимает мою мотивацию. И считает её ошибочной. Он предлагает обсудить.

– Обсудить что? – раздался хриплый голос из дверного проёма.

Рёрик стоял на пороге. На плече он нёс тушку зайца – видимо, только что вернулся с охоты. Но глаза его были не на добыче, а на футляре на столе, на свитке в руке Яромира. В них вспыхнуло то самое старое, дикое пламя – пламя воина, почуявшего врага.

– Он предлагает обсудить, – повторил Яромир, поворачиваясь к нему, – наши методы. Его и мои. Он считает, что мы оба пытаемся лечить боль, но я делаю это неправильно.

Рёрик шагнул в комнату, швырнул зайца на пол у очага. Звук был громким, грубым, нарушающим тишину.

– И ты веришь этому? Ты веришь, что тот, кто превращает людей в овощи, хочет «обсудить»? Он кормит тебя лестью, Яромир! «Младший брат»… чтобы ты распустил нюни и полез в пасть к волку, думая, что это овечка!

– Он не льстит, – холодно возразил Элиан. – Он проводит точную аналогию. Признаёт достижения и указывает на изъяны в методологии. Это уровень дискуссии, недоступный для… воинского менталитета.

Рёрик повернулся к нему, и по комнате будто пронёсся порыв ледяного ветра.

– А твой «менталитет» готов обсуждать, как лучше выпотрошить нашу Гавань изнутри? Отлично. Обсуждайте. А я пойду и принесу его голову, чтобы у вас был предмет для дискуссии.

– Рёрик! – голос Яромира прозвучал резко, с непривычной властностью. – Хватит. Мы не будем решать это силой. Он не нападает. Он говорит. И если мы откажемся от разговора только потому, что его философия нам отвратительна, мы сами превратимся в догматиков. В таких, как Болеслав! Мы должны быть лучше!

– Лучше? – Рёрик заговорил тихо, но каждое слово было как удар топора по дубу. – Ты говоришь о догмах? А что твоя вера в то, что любой диалог продуктивен? Что любое «понимание» может всё исправить? Это не догма? Он ударил тебя по самому больному, Яромир. По твоей гордыне. По твоей уверенности, что ты всё видишь и всё можешь исцелить. И ты клюнул. Потому что он первый признал тебя равным. И тебе это понравилось.

Яромир встал. Лицо его побелело.

– Это не гордыня. Это разум. Нельзя победить идею, не поняв её. Если мы просто захлопнем ворота и начнём точить мечи, мы проиграем. Потому что он будет брать наших людей не силой, а убеждением. А против убеждения меч бессилен.

– Значит, надо убеждать раньше и жёстче! – взорвался Рёрик. – Не ждать, пока он придёт со своей отравленной конфетой! Твой дар, твоё «видение» – они должны увидеть его первым и показать всем, что под гладкой скорлупой – гниль!

– А если там не гниль? – вдруг спросил Элиан. Все повернулись к нему. Учёный снял очки, протёр их. – А если там… действительно покой? Мир без страданий, который он предлагает? Что, если он прав в своей критике? Что, если наша сложность, наша боль – действительно ненужное усложнение? Я изучаю его метод по крупицам. Он… последователен. Логичен. С точки зрения чистой утилизации страдания – эффективен.

В комнате повисло тяжёлое, гнетущее молчание. Элиан, их Разум, сомневался. Не из страха. Из интеллектуальной честности. Это было страшнее ярости Рёрика.

Яромир сжал свиток в руке. Бумага хрустнула.

– Вот поэтому мы и должны говорить, – сказал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, непоколебимая уверенность, которая когда-то собрала их всех. – Чтобы развеять сомнения. Чтобы доказать – себе и другим, – что наш путь, путь жизни со всей её болью и радостью, – единственно верный. Если мы в него сами не верим до конца, мы уже проиграли.

Он посмотрел на Ворона.

– Мы ответим?

Ворон медленно кивнул.

– Он ждёт ответа. Через те же каналы.

– Хорошо. Я отвечу. Приму его приглашение к диалогу. Но на своих условиях. На нейтральной территории.

Рёрик издал звук, похожий на рычание раненого зверя. Он посмотрел на Яромира не с ненавистью. С жалостью. С тем же сожалением, что было в письме Велегора, но вывернутым наизнанку.

– Значит, твой дар тебя ослепил, – прошептал он. – Хорошо. Но когда рванёт – а он рванёт – я буду тушить пожар. А не спасать тебя.

Он развернулся и ушёл. На этот раз – не хлопнув дверью. Он закрыл её тихо, аккуратно, с той самой страшной, окончательной вежливостью, которая хуже любого крика.

Яромир остался стоять со свитком в руке. Бархатный футляр лежал на столе, отражая в своей гладкой поверхности искажённые лица тех, кто остался. Элиан задумчиво смотрел в пустоту. Гордий снова взялся за шпаклёвку, но движения его были резкими, рвущими. Ворон стоял, как тень.

А Яромир смотрел на тонкую, почти невесомую бумагу в своей руке. На язык детства. На признание «младшему брату». И чувствовал не страх, а странное, щемящее волнение. Вызов был брошен. И он, архитектор доверия, верил, что может выиграть эту битву не силой, а словом. Пониманием.

Он не видел, как Ворон, поймав его взгляд, едва заметно покачал головой. Не с осуждением. С холодной, профессиональной констатацией факта, которую разведчик видит первым: цель приняла приманку. Ловушка захлопывается.

Первая трещина в авторитете была не снаружи. Она прошла внутри, по самой прочной его уверенности – уверенности в том, что он видит истинную суть вещей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.