Вячеслав Гот
ПРОТОКОЛ ТИШИНЫ. ПОДРАЖАТЕЛЬ

ГЛАВА 1. СИНХРОНИЗАЦИЯ

Он официально перестал существовать в 03:14.

Не с последним вздохом – его тело упорно цеплялось за жизнь ещё несколько часов в реанимации. Нет. Время 03:14 значилось в сухом, лаконичном приказе о его переводе в учреждение ФГКУ ИК-6 ОН-1/1 «Чёрный дельфин». Пожизненно. Без права пересмотра. Для мира, для прессы, для системы правосудия – маньяк по кличке Кассир был мёртв. Закрыт. Поставлен на полку в секции «Окончено».

Я, старший следователь Виктор Стрельцов, лично привез конвойный автомобиль к воротам колонии особого режима. Стоял и смотрел, как его тощую, согбенную фигуру в казённом ватнике ведут под белыми стенами, мимо вышек. Он не оглянулся. Казалось, растворился в утреннем тумане, как и должно призраку. Папка с его делом была сдана в архив семь месяцев назад, но я приехал. Чтобы поставить в сознании жирную, чёрную точку. Конец протокола.

Кассир.

Пресса обожала это прозвище. Оно было ёмким и кошмарным: он «закрывал смену» ровно в три четырнадцать, оставляя после себя лишь тела и леденящую, выверенную тишину. Ни крика, ни борьбы. Только ритуал. Шесть человек. Три года моей жизни, сведённые в папку весом в восемь килограммов. Он не признал вины. Не просил пощады. На последнем допросе просто смотрел на меня выцветшими, будто невидящими глазами и произнёс: «Ты слышишь музыку, следователь? Тишина – это и есть самая сложная партитура. Я лишь вычленял паузы».

Я не слышал никакой музыки. Только тиканье часов в опустевшем после его увода кабинете и шелест бумаг, которые больше не будут перелистываться. Я тогда загнал все папки в сейф, поставил мысленный замок и попытался вернуться к жизни. К обычным, шумным, неидеальным делам. К тишине, которая была просто отсутствием звука, а не чьим-то маниакальным произведением.

Мой телефон завибрировал ровно через неделю. В 03:14 ночи.

Я спал урывками, как всегда, после визита в колонию, и свет экрана в темноте спальни резанул глаза. Звонок из дежурной части.

– Стрельцов, простите за время. На Путиловском пустыре. Мужчина. Похоже на вашу специфику, – голос дежурного Олега был сдавленным, будто он говорил, затаив дыхание.

– Моя специфика? – я сел на кровати, ладонью протирая лицо. Мозг, затуманенный тяжёлым сном, медленно раскачивался. – Олег, Кассир в «Чёрном дельфине». Пожизненно. Ты в курсе?

– В курсе. Поэтому и звоню. Приезжайте. Здесь… здесь всё один в один как в том первом деле. В «пустырном». Точь-в-точь.

Холодная струя пробежала по спине, но я тут же подавил её. Нет. Не может быть. Больное воображение уставших оперативников. Маньяки-подражатели – удел триллеров и желтой прессы. Скорее всего, местные нашли совпадения и раздули.

– Вызывайте группу, оформляйте по стандарту. Я утром заеду, – пробурчал я, уже собираясь положить трубку.

– Виктор Александрович, – Олег редко называл меня по имени-отчеству. – Здесь шрам. Посмертный. Как у него. Тот самый.

Тишина в трубке стала густой, как сироп. Я услышал, как стучит кровь в висках.

– Никого не трогать. Оцепление в два раза больше стандартного. Я еду.

Пустырь встретил меня предрассветной, сырой мутью. Мигалки оперативников отбрасывали на бетонные плиты и бурьян нервные синие всполохи. В свете прожекторов люди в куртках с надписями двигались медленно, почти торжественно.

Моё первое дело Кассира. Коммивояжёр, брошенный здесь, у старого трансформаторного ящика. Срезал путь и наткнулся на вечную тишину.

Я подошёл к месту, где сейчас лежало новое тело. Молодой парень в дешёвом пиджаке. Бледное лицо, рот приоткрыт. И на шее – ровный, аккуратный разрез. Неглубокий, нанесённый уже после смерти. «Подпись» Кассира. Его визитная карточка, которую нигде не публиковали. Деталь, известная лишь узкому кругу.

– Время? – спросил я, не отрывая глаз от шрама.

– Предварительно, между двумя и тремя, – отозвался старший криминалист Савельев. – Точнее скажут.

– Но обнаружение в 3:14, – сказал я не вопросом, а констатацией.

Савельев молча кивнул.

Я отошёл, дав экспертам работать, и начал смотреть вокруг. Не на тело, а на пространство. Расстояние до фонарного столба – около пяти метров. Тот же ржавый столб. На земле, в пакете-свидетеле, лежал окурок «Явы» с фильтром. В протоколе шестилетней давности значился точно такой же, на том же расстоянии.

««Совпадение»», – упрямо сказал я сам себе.

Но дальше – больше. Поза. Не просто брошена, а ноги слегка согнуты, левая рука вытянута, будто что-то искала в траве. В оригинале там нашли порванный брелок. Сейчас – ничего. Но поза была скопирована с фотографической точностью.

Я подозвал Савельева.

– Покажи фото первого дела. Быстро.

Он достал планшет, вывел архивные снимки. Я положил его рядом, сравнивая с живой картиной. Тот же ракурс. Та же игра света и тени от того же фонаря. Та же травинка, торчащая из трещины в бетоне на переднем плане.

Это была не копия. Это была реставрация. Безупречная. Беспредельная в своей наглости.

Кто-то не просто знал дело. Кто-то его вызубрил. До каждой пылинки. До каждой секунды.

В кармане снова завибрировал телефон. Сообщение от начальника: «Стрельцов. Как освободишься – ко мне. Срочно».

Я поднял глаза от экрана и снова посмотрел на тело. На шрам, которого не должно было быть. Пустота, оставленная Кассиром, внутри меня вдруг наполнилась гулом – низким, нарастающим, как звук приближающегося поезда в тоннеле.

Музыка, сказал он. Тишина – это музыка.

И кто-то только что нажал кнопку «повтор». С безупречной синхронизацией.

ГЛАВА 2. ПРИЗРАК НА ПЛЁНКЕ

Предрассветный холод въедался в кости, но не это заставляло меня дрожать. Я стоял посреди оперативного штаба, развёрнутого в ближайшем ангаре, и смотрел на две проекции бок о бок.

Слева – архивные фотографии с места преступления Кассира шесть лет назад. Чёрно-белые, зернистые, но знакомые до каждой трещинки на асфальте.

Справа – свежие снимки, сделанные два часа назад. Цветные, резкие, в высоком разрешении.

И они были практически идентичны.

– Посмотрите сюда, – мой голос прозвучал громче, чем я планировал. Я ткнул указкой в левый экран, в точку рядом с трансформаторным ящиком. – Архив. Пятно масла на грунте. Форма – почти правильный треугольник.

Все присутствующие – моя маленькая команда, два криминалиста и недовольный сменный прокурор – перевели взгляд на правый экран.

– Свежий снимок. То же место. След от шины, – прокурор, Зимин, брезгливо сморщился. – Совпадение, Стрельцов. Кто-то просто припарковался.

– Не просто след, – вмешался Савельев, криминалист. Он подошёл ближе, его лицо в свете проектора казалось измождённым. – Форма пятна. Контур. Он почти повторяет контур того масляного пятна шестилетней давности. Разница – сантиметры. Как будто… – он запнулся.

– Как будто его специально воспроизвели, – закончил я за него. – А теперь взгляните на это.

Я переключил слайды. Фотография шва на ржавой обшивке трансформаторного ящика. В оригинале на этот шов падала тень от козырька, образуя стрелку, указывающую на тело.

На новом снимке тень лежала точно так же. В три часа ночи. При другом положении облаков, при ином освещении уличных фонарей – это было невозможно, если только не рассчитать заранее.

– Он использовал дополнительный источник света, – пробормотал Савельев. – Переносную лампу, чтобы воссоздать угол и длину тени. Это… это маниакально.

Тишина в ангаре стала плотной, как вата. Все понимали значение этого. Подражатель не просто хотел совершить похожее убийство. Он хотел воссоздать сцену. Вплоть до мельчайших, бессмысленных деталей, которые не публиковались ни в одном СМИ и даже не обсуждались в открытых сводках. Эти детали жили только в тысячах страниц дела, в головах следователей и в альбомах вещдоков.

– Что с отпечатками? «Камерами?» —спросил я, стараясь вернуть разговор в практическое русло.

– Ничего, – ответила Люда, наш специалист по видеоаналитике. Она была молода, с острым, ястребиным взглядом. – На пустыре камер нет. Ближайшая – за триста метров, на автобусной остановке. Обзор перекрывают деревья. Мы проверяем, но шансов почти нет. Что касается отпечатков… – она перевела дух. – Мы нашли несколько на трансформаторном ящике. Чистые, свежие. Идентифицировали.

Наступила пауза.

– Ну? – нетерпеливо спросил Зимин.

– Они принадлежат первому потерпевшему. Коммивояжёру. Который был убит шесть лет назад.

Воздух словно выкачали из ангара. Кто-то сзади нервно кашлянул.

– Это невозможно, – тихо сказал прокурор. – Его личное дело, дактилокарта? Они же в архиве.

– В архиве, – подтвердил я. Мысль, гнусная и неотвратимая, уже стучалась в висках. – Кто-то мог получить к ним доступ. Снять отпечатки с карты или со старой бутылки из вещдоков. И перенести на плёнку. А потом нанести на место преступления.

– Зачем? – прошипел Зимин. – Это же безумие! Ритуал какого-то психа!

– Не просто ритуал, – сказал я, глядя на две проекции, которые сливались в моих глазах в одну жуткую картину. – Это послание. Он говорит: «Я был здесь. Я знаю всё. Я могу всё повторить». Он восстанавливает прошлое. Но не так, как оно было. А так, как оно зафиксировано в наших протоколах. Он играет по нашим записям.

Я подошёл к столу, где лежали вещдоки в прозрачных пакетах. Тот самый окурок «Явы». Лаборатория уже дала предварительный ответ: слюна на фильтре отсутствует. Его просто положили. Как реквизит.

– Это спектакль, – сказала Люда негромко. Все посмотрели на неё. – Он ставит спектакль по вашим материалам. А мы… мы первые зрители.

В этот момент зазвонил мой служебный телефон. Неизвестный номер. Ледяное предчувствие сковало горло. Я вышел из круга света проектора в полутьму и ответил.

– Слушаю.

Тишина в трубке. Только лёгкий, едва уловимый шум – ровное, спокойное дыхание. Чужое дыхание. Оно длилось несколько секунд, которые показались вечностью. Потом – короткий, сухой щелчок. Сброс.

Я опустил телефон и посмотрел на экраны. На два почти одинаковых изображения смерти. Наш «призрак» только что дал о себе знать. Он не просто воспроизводил прошлое. Он наблюдал. Он слушал.

И его тишина в трубке была громче любого крика.

ГЛАВА 3. ПРОТОКОЛ НАРУШЕН

Конференц-зал пах лаком для волос, потом и сладковатым запахом дешёвого кофе из автомата. Шторм вспышек ослеплял каждый раз, когда кто-то из журналистов поднимал камеру. Я стоял чуть позади и левее начальника ГСУ, полковника Гордеева. Он был выглажен, как парадный мундир, и источал казённое спокойствие, которое я уже научился читать как высшую степень нервного напряжения.

– Уважаемые коллеги, – начал Гордеев, и гул в зале стих, уступив место напряжённому скрипу блокнотов и шелесту диктофонов. – В ночь с воскресенья на понедельник на территории Путиловского пустыря было обнаружено тело мужчины с признаками насильственной смерти. Личность установлена. Следственный комитет немедленно приступил к расследованию.

Он говорил гладко, общими фразами, выстраивая стену из бюрократического гранита. «Расследование ведётся по всем направлениям», «привлекаются все необходимые силы», «просим граждан сохранять спокойствие».

Но акулы почуяли кровь. Первый вопрос прилетел, едва Гордеев замолчал.

– Полковник! Есть информация, что убийство совершено с шокирующей точностью по образцу первого дела маньяка по кличке «Кассир», казнённого на прошлой неделе. Вы рассматриваете версию подражателя?

Гордеев даже не дрогнул.

– Рассматриваются все версии. Однако проводить какие-либо параллели на столь раннем этапе преждевременно и безответственно. Не нагнетать, а помогать – вот о чём я прошу профессиональное журналистское сообщество.

Журналистка из жёлтого издания, с акульей улыбкой, подняла руку, не дожидаясь очереди.

– Правда ли, что на месте преступления найдены улики, которые были зафиксированы только в секретных материалах дела «Кассира»? Например, специфический посмертный шрам? Значит ли это, что у маньяка был сообщник, который сейчас вышел на свободу?

Тишина в зале стала звенящей. Гордеев на секунду замер, и я увидел, как под плотным воротником его рубашки напряглась жила. Утечка. Откуда? От наших? От экспертов? Или это был пробный шар?

– Я не комментирую детали следствия, – отрезал он, но было уже поздно. Вопрос, как сорвавшаяся с цепи собака, носился по залу, обрастая новыми подробностями. «Утечка информации из СК!», «Спящая ячейка маньяка!», «Провал системы правосудия!».

Я смотрел на этот цирк и чувствовал, как холодная тяжесть наливается мне в живот. Каждый их вопрос, каждая спекуляция – это был фон, белый шум. А за ним я слышал другое. Тихий, методичный звук. Звук работы часового механизма. Кто-то там, во тьме, не просто убивал. Он дирижировал этим хаосом. Он знал, что одна намёк, одна деталь – и машина медийной истерии запустится сама, давя всё на своём пути. Он нарушил наш главный протокол – протокол тишины вокруг дел Кассира.

– Виктор Александрович, – шипящий шёпот заставил меня вздрогнуть. Это был мой помощник, Сергей, бледный как полотно. Он протолкался ко мне сквозь толпу и сунул в руку планшет. – Смотрите. Прямой эфир. Новостной портал «Голос Столицы».

На экране – знакомое лицо ток-шоумена, специализирующегося на «жареных» криминальных историях. За его спиной – фотография Кассира из старого дела и… свежая, с Путиловского пустыря, уже обведённая красными кругами. Он говорил громко, эмоционально, потрясая в воздухе распечаткой.

– …и мы получили от анонимного источника в правоохранительных органах подтверждение! Да, подтверждение того, что убийство – точная, поминутная копия! Вплоть до сигаретного окурка! Что это, как не плевок в лицо нашей системе? Казнили одного – проснулся другой! Или, может, не проснулся? Может, его просто отпустили? Вопросы, на которые мы будем требовать ответов!

Гордеев, поняв, что теряет контроль, резко завершил конференцию. Но ураган был уже запущен. Я стоял, сжимая планшет так, что треснул экран, и смотрел, как журналисты стайкой бегут к выходам, чтобы первыми выдать сенсацию.

Кабинет Гордеева поглощал звук. Тяжёлые шторы, ковёр, дубовый стол. Здесь пахло властью и старым табаком.

– Кто, Виктор? – спросил Гордеев, не предлагая сесть. Он ходил из угла в угол, его лицо было искажено холодной яростью. – Кто из ваших? Кто мог сливать?

– Мы проверяем, – сказал я, чувствуя, как усталость давит на плечи. – У всех был доступ к базовым данным. Но детали, вроде окурка… Их знают единицы.

– Единицы из вашей команды, Стрельцов! Из команды, которая работала с Кассиром! – он ударил кулаком по столу. Зазвенела посуда на подносе с чаем. – Вы мне за неделю на стол положите фамилию того, у кого губа оказалась пузырём. Или я сам разберусь, и вы мне этого человека не позавидуете.

Я молчал. Мысль о внутренней утечке была невыносима. Люда, Савельев, Сергей… Все, кто проходил с этими делами через ад.

– А пока, – Гордеев остановился напротив меня, его глаза были как ледяные сверла, – вы формально возглавляете новое дело. Дело «Подражатель». Выкладываете все силы. Используете всё, что знаете о Кассире. Но, ради всего святого, сделайте так, чтобы этот психопат не стал для города тем же, чем был его «вдохновитель». Понятно?

– Понятно.

– И ещё… – он сел в кресло, и внезапно в его голосе появилась усталость, не предназначенная для чужих ушей. – Вышестоящие… интересуются. Очень интересуются. Казнь была громкой. Победной реляцией. А теперь получается, что мы казнили не того. Или не до конца. Вы понимаете, какое это дерьмо?

Я понимал. Политическое. Карьерное. Смердящее дерьмо, в котором мы все будем барахтаться.

– Я найду его, – сказал я, и в собственных словах услышал пустоту. Обещание, лишённое уверенности.

Выйдя из кабинета, я остановился в пустом коридоре. С мобильного мне пришло автоматическое уведомление из системы: «Дело № 347-21. „Подражатель“. Статус: В производстве. Ответственный: Стрельцов В.А.»

Формальность. Клик мыши. Так начиналось когда-то и дело «Кассир». Просто строка в базе данных, которая потом обрастёт плотью, кровью и кошмарами.

Тишина вокруг дела была окончательно нарушена. Теперь в неё ворвались крики прессы, шёпот чиновников и невидимый, методичный смех того, кто знал наши протоколы лучше нас. Он включил нас в свою игру. И первым ходом было заставить нас публично признать, что игра началась.

Мой личный телефон дрогнул в кармане. СМС с неизвестного номера. Всего две цифры:

03:14

И ниже, через строку:

Музыка на повтор. Слушайте внимательнее, маэстро.

Я выключил экран, но цифры продолжали гореть на сетчатке. Он не просто наблюдал. Он дирижировал. И мы, все мы, были его оркестром.

ГЛАВА 4. ПОГРУЖЕНИЕ В МОЛЧАНИЕ

Архив пах. Пах временем – сладковатой пылью разлагающейся бумаги, химической горечью старых фотокарточек и вечной сыростью бетонных стен. Воздух здесь был густой, неподвижный, как в склепе. Я щёлкнул выключателем, и длинные люминесцентные лампы над стеллажами заморгали, прежде чем загореться неровным, больным светом.

Я не был здесь с тех пор, как закрыл папку. Семь месяцев. Казалось, должен быть слой пыли. Но стол, за которым я сидел тогда, ночами, был чист. Следы влажной тряпки. Кто-то убирался.

Я нашёл свой старый ящик. Не оцифрованную копию, которая жила в защищённой сети. А физический массив папок, коробок с вещдоками, альбомов с фотографиями. Тяжёлый, заляпанный пятнами от кофе и обведённый жёлтой предупреждающей полосой с надписью «Кас-1-6. Хранить вечно».

«Хранить вечно». Ирония была горькой, как полынь.

Я вытащил первую папку. Дело №1. «Пустырь». Тот самый. Тот, что только что родился заново. Картон шершавый под пальцами. Я открыл его, и знакомый холодок пробежал по спине. Здесь не было цифровых копий, удобных для поиска. Здесь была плоть расследования. От руки написанные первые протоколы осмотра, с помарками и неразборчивыми подписями дежурных. Фотографии 6х8, матовые. На одной из них – тот самый треугольник масляного пятна, обведённый чернильной ручкой. Рядом пометка: «Возможно, с ТС? Проверить».

Я взял лупу. Рассматривал не изображение, а бумагу вокруг него. Поля. И увидел.

Свой почерк я знал – угловатый, с сильным нажимом. Это был не мой. Кто-то другим, более аккуратным и мелким почерком, вывел на полях: «След не от ТС. Статичное пятно. Машинное масло? Проверить близлежащие гаражи (см. список на стр. 45)».

Сердце замерло. Я листал страницы. Пометки были не везде. Но они возникали, как следы невидимого зверя, на самых разных документах. Возле описания состояния ногтей жертвы: «Грязь под ногтями не соответствует грунту на месте. Принесена откуда-то?». Возле результатов первичного токсикологического анализа: «Следы димедрола. Не указано в заключении. Почему?».

Кто-то читал это дело. Не просто читал – изучал, вдумывался, задавал вопросы. Вопросы, которых не было в официальном расследовании. Вопросы, которые вели куда-то в сторону.

Я откинулся на спинку стула, и скрип разорвал тишину архива. Звук был таким громким, что я вздрогнул. Кто? Кто имел доступ? Команда была небольшая. Я, следователь Коровин (умер от инфаркта два года назад), эксперт Савельев, профилировщик из центра… и консультанты. Психиатры.

Я вскочил и начал лихорадочно рыться в коробках. Где-то тут должна быть папка с консультационными заключениями. Я вывалил содержимое второй коробки на стол. Бумаги, конверты, диски посыпались с тихим шуршанием. И вот она – тонкая папка «Заключения специалистов».

Их было трое. Двое из государственного центра. Их выводы были сухи, полны профессионального жаргона и сводились к «антисоциальному расстройству личности, садистским наклонностям». А третье… Доктор Артём Леонидович Волынский. Частный практик, приглашённый на раннем этапе, когда мы хватались за любые ниточки. Его заключение было длиннее. Оно не столько давало портрет, сколько задавало странные, философские вопросы. «Что для субъекта означает тишина? Не отсутствие звука, а активное, творческое начало? Не убийство как таковое, а создание „произведения“ в вакууме? Возможно, мы имеем дело не с маньяком, а с художником, чья краска – это прекращение жизни».

Я помнил его. Спокойный, с умными, чуть усталыми глазами. Он задавал вопросы, которые тогда казались отвлечёнными. «А вы не чувствуете, следователь, что он вас учит? Учит видеть тишину?»

Я тогда отмахнулся. Считал это психоаналитическим бредом.

А теперь я смотрел на поля его заключения, подшитого в дело. И там, на полях, тем же мелким, аккуратным почерком, были ответы. Будто диалог с самим собой. Возле фразы «художник, чья краска – прекращение жизни» было написано: «Нет. Дирижёр. Жизнь – это шум. Он его останавливает. Начинает тишину. Это не живопись. Это музыка. Совершенная, потому что её не слышно».

Ледяные пальцы сжали мне горло. Это был не просто сторонний наблюдатель. Это был… соавтор. Человек, который не просто понимал Кассира. Он вникал в его суть глубже, чем любой из нас. Глубиной, граничащей с отождествлением.

Я схватил телефон, чтобы позвонить Савельеву, узнать, где сейчас Волынский, что с ним. Но в этот момент моя рука зацепила край коробки, и что-то упало на пол с тихим, металлическим звоном.

Я наклонился. На сером линолеуме лежал старый, потёртый диктофон. Не цифровой. Кассетный. «Веб-Мастер», ещё советской сборки. Он не должен был здесь быть. Я не помнил, чтобы изымал такой.

Словно во сне, я поднял его. Батарейный отсек был пуст. Я потянул крышку кассетного отсека. Внутри лежала кассета. На наклейке ручкой было выведено: «Протокол допроса №4. Фон».

Сердце забилось так, будто хотело вырваться. Допрос №4… Это был тот самый, последний допрос Кассира перед передачей дела в суд. Тот, где он говорил про музыку.

Я нашёл в ящике стола две потёртые батарейки «АА», вставил. Диктофон ожил, красный светодиод загорелся тусклым пунктиром. Я нажал «PLAY».

Сначала шум – шипение ленты, фоновый гул вентиляции. Потом мой собственный голос, усталый и раздражённый: «…повторяю вопрос. Ваш мотив?»

Пауза. Длинная. И затем – голос Кассира. Спокойный, безэмоциональный, как диктор на погоде. Но теперь, сквозь шелест плёнки, я услышал в нём то, чего не замечал тогда.

«Я уже сказал. Вы слушаете, но не слышите. Весь мир кричит. Кричат машины, кричат люди, кричит ваша совесть. Я… даю паузу. Вставляю тишину в партитуру мира. Это… милосердие».

И тут, на фоне, едва уловимый, почти сливающийся с шумом – другой звук. Короткий, лёгкий вздох. Не мой. Не Кассира. Кто-то ещё был в той комнате. Или слушал запись потом.

А потом, поверх окончания фразы, прямо на плёнку, другой рукой (или тем же?) был записан шёпот. Настолько тихий, что я прижал диктофон к уху.

«…милосердие. Да. Именно так. Совершенная формулировка».

Щёлк. Плёнка кончилась.

Я сидел в полной тишине архива, но теперь эта тишина была наполнена смыслом. Она была живой. Она слушала. Она комментировала.

Я положил диктофон на стол, и моя рука дрожала. Погружение в молчание было окончено. Тишина заговорила. И её первый вопрос был обращён ко мне.

Кто все эти годы был самым внимательным учеником Кассира? Кто вёл с ним диалог на полях протоколов? Кто записал на плёнку своё одобрение?

Я посмотрел на имя в заключении. Волынский.

Надо было его найти. Срочно.

Но что-то внутри, холодное и тяжёлое, подсказывало: я уже опоздал. Игра с тишиной велась давно. А я только что включил запись.

ГЛАВА 5. ТЕОРИЯ ПРИЗРАКА

Кабинет Гордеева на этот раз не был тихой крепостью. Он гудел, как растревоженный улей. Звонил прямой телефон, вибрировал мобильный на столе. Через приоткрытую дверь доносились обрывочные фразы из оперативного зала: «…утверждают, что это месть за казнь…», «…требуют комментария от председателя…».

Гордеев не ходил. Он стоял у окна, спиной ко мне, смотря на серое полуденное небо. В его позе была не ярость, а глубокая, почти физическая усталость.

– Закрыли одного призрака, – произнёс он, не оборачиваясь. – Теперь явился второй. Из тех же теней. И что ты мне скажешь, Стрельцов? Что это? Родственник? Поклонник?

Я положил на его стол диктофон и распечатку пометок с полей дела. Бумага легла бесшумно, но он, кажется, почувствовал это движение и медленно повернулся. Его взгляд скользнул по уликам, не выражая ничего.

– Я думаю, это ученик, – сказал я, и мои слова прозвучали хрупко, как тонкий лёд. – Но не в классическом смысле. Не сообщник, который помогал тогда. А… последователь. Исследователь.

– Исследователь, – Гордеев повторил плоским тоном. Он подошёл к столу, взял в руки лист с пометками. Его глаза бегло пробежали по строчкам. – «Почему?» «Проверить». «Не указано в заключении». Это что, твои заметки?

– Нет. Это кто-то другой. Кто-то, кто изучал дело после нас. Глубоко.

– Волынский, – прочёл он вслух подпись на заключении. Лицо его потемнело. – Частник. Зачем мы его вообще привлекали?

– Искали любую зацепку. «Он был хорош», —сказал я, и тут же поймал себя на мысли: слишком хорош. – Я думаю, он… увлёкся. Дело Кассира стало для него не работой. Может, даже навязчивой идеей.

Гордеев бросил бумагу на стол.

– Гипотеза. Основанная на почерке в архиве и шепоте на старой кассете. Ты хочешь, чтобы я дал отмашку на поиски психиатра, потому что он задавал умные вопросы семь лет назад? Следователь, у нас город на ушах. У нас уже второй труп, если ты забыл! – он ударил ладонью по столу, и диктофон подпрыгнул. – Второй! Через два дня после первого! И это снова копия! Второе дело Кассира, парк «Сосновка», та же скамейка, те же царапины на ладонях жертвы! Он не играет с нами в архивные головоломки, Стрельцов! Он убивает людей!

– Он убивает по протоколу! – вырвалось у меня громче, чем нужно. – Он не просто убивает! Он ставит спектакль, и мы – его публика! А Волынский… Волынский мог быть его первым зрителем. Или критиком. Который решил, что может поставить лучше.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Гордеев смотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то новое – не гнев, а холодная, трезвая оценка.

– Ты говоришь, как он, – тихо сказал начальник. – «Спектакль». «Публика». «Протокол». Ученик, говоришь? А ты уверен, что не перенимаешь его язык, Виктор?

Его слова ударили точно в цель. Я отступил на шаг, будто от физического толчка. Три года жизни Кассиром, семь месяцев попыток забыть, и вот – четыре дня назад всё началось снова. Его слова, его образы, его больная философия тишины витали в воздухе, как споры. И я дышал ими.

– Я пытаюсь его понять, чтобы поймать, – пробормотал я.

– Есть тонкая грань между пониманием и одержимостью, – Гордеев сел в кресло, и оно жалобно заскрипело. – Ладно. Гипотеза об ученике… она имеет право на жизнь. Но она – одна из. У нас также есть версия об утечке информации из наших рядов. О мстительном родственнике. О простом психе, который нашёл старые газеты. Твоя «теория призрака» – самая сложная. Самая… личная для тебя. И поэтому я должен быть уверен, что ты не ведёшся на поводу у этого призрака.

– Что вы хотите сказать? – спросил я, чувствуя, как в груди закипает что-то холодное и колкое.

– Я хочу сказать, что ты возглавляешь расследование. Но с завтрашнего дня к тебе прикрепят пару. Профилировщика из центра. Свежий взгляд. Человека, который не нюхал этот архивный прах.

Это был удар ниже пояса. Недоверие, оформленное в приказ.

– Гордеев…

– Приказ, Стрельцов! – он перебил меня, и в его голосе вновь зазвучала сталь. – Ты будешь сотрудничать. Ты будешь делиться всеми находками. В том числе и этой, – он кивнул на диктофон. – А теперь найди мне этого Волынского. Официальным запросом, через базы. Если он наш «ученик» – мы его возьмём. Если нет – он может быть следующей мишенью. Потому что твой «режиссёр», похоже, расчищает сцену от всех, кто слишком много знал.

Он был прав. Жутко, неоспоримо прав. Если Подражатель копировал дела по порядку, то третье убийство… оно могло быть связано с экспертом, или следователем, или тем же консультантом. Теми, кто появлялся в деле позже.

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Подобрал с пола диктофон и бумаги. Когда моя рука легла на ручку двери, Гордеев сказал уже без прежней резкости, устало:

– И, Виктор… береги себя. Этот призрак… он уже внутри стен. Не дай ему поселиться в твоей голове. Иначе мы проиграли, ещё не начав.

Я вышел в коридор. Гул оперативки обрушился на меня – звонки, быстрые шаги, нервный смешок. Всё это был шум. Тот самый шум, который, по словам Кассира, он хотел остановить.

И где-то в этом шуме, тихий и невидимый, двигался тот, кто решил, что тишина Кассира была недостаточно совершенна. Что её нужно воспроизвести. Или улучшить.

«Теория призрака» перестала быть теорией. Она стала рабочим вариантом. И самым страшным в ней было то, что призрак, возможно, не просто подражал своему учителю. Возможно, он хотел его превзойти. А для этого ему нужна была не просто публика.

Ему нужен был достойный оппонент. И он уже выбрал его.

ГЛАВА 6. ВТОРОЙ ТАКТ

Парк «Сосновка» днём был местом для мам с колясками и пенсионеров, играющих в шахматы. Сейчас, в предрассветной синеве, он был другим существом. Холодным, безликим, наполненным лишь шелестом голых веток да далёким воем сирен, который становился всё громче.

Я ехал, сжимая руль так, что кости хрустели. Сообщение пришло двадцать минут назад. Тело. Мужчина. На скамейке у центральной аллеи. Я уже знал, что увижу. Ещё до того, как свернул с шоссе, в голове всплыли фотографии из второй папки. Дело №2. «Парк».

Бросил машину у въезда, за полицейскими лентами. Земля была мягкой, вязкой от недавнего дождя. В свете фар и ручных фонарей двигались тени – оперативники. А в центре этого чёрного круга, на знакомой чугунной скамейке с завитушками, сидела ещё одна тень. Слишком прямая, слишком неподвижная.

– Виктор Александрович, – Савельев, в защитном костюме, шагнул мне навстречу. Его лицо под капюшоном было серым от усталости. – Всё… всё так же.

Я подошёл, преодолевая странное чувство дежавю, граничащее с кошмаром. Я видел эту сцену тысячу раз. На фотографиях. А теперь – во плоти.

Мужчина лет сорока пяти, одет в потрёпанный спортивный костюм. Сидел, откинувшись на спинку, голова слегка склонена набок, будто задремал. Если не смотреть на лицо. На бледное, восковое лицо с запавшими глазами и полуоткрытым ртом. И на руки.

Руки лежали на коленях ладонями вверх. На внутренней стороне каждой ладони, от основания большого пальца к запястью, шли несколько неглубоких, аккуратных параллельных царапин. Сделаны уже посмертно. Идеально повторяли повреждения со второй жертвы Кассира. Та деталь, о которой не писали в газетах. Деталь, которую мы скрывали, надеясь вычислить маньяка по способу нанесения. Надеялись зря.

– Причина смерти? – спросил я, не отрывая глаз от царапин. Они казались неестественно яркими на фоне синеватой кожи.

– Предварительно – тот же быстродействующий нервно-паралитический агент. След укола на шее, под левой челюстью. Точка в точку, – голос Савельева был безжизненным. Он тоже понимал. – Время… около трёх ночи. Точнее позже.

«03:14», – прозвучало у меня в голове. Но я не сказал этого вслух.

– Осмотрели скамейку?

– Да. Ни следов обуви, ни отпечатков пальцев. Как и в прошлый раз. Он в перчатках. И, кажется, чистит место после себя.

Я сделал шаг назад, пытаясь охватить взглядом не тело, а пространство вокруг. Скамейка стояла на пересечении двух аллей. В оригинальном деле мы предполагали, что Кассир подошёл с запада, со стороны густых кустов. Сейчас кусты были подстрижены. Но на сырой земле перед ними не было ни одного свежего следа.

– Стой, – сказал я Савельеву. – Фонарь сюда.

Луч света скользнул по земле, высвечивая прошлогоднюю листву, шишки. И тогда я увидел. Не след. А отсутствие следов. Круглый участок земли диаметром около полуметра перед кустами был… идеально чист. Ни листочка, ни травинки. Кто-то аккуратно, до педантичности, убрал его. Или застелил чем-то, что потом унёс.

– Он не просто повторил, – прошептал я. – Он исправил. В оригинале там была сломанная ветка. Мы думали, он споткнулся. А здесь… здесь никаких ошибок. Никаких случайностей. Безупречная реконструкция.

От этой мысли стало физически плохо. Он не просто копировал старое убийство. Он создавал его улучшенную версию. Версию, в которой не было огрехов оригинала.

– Виктор Александрович, – позвал меня один из оперативников. Он стоял у урны в десяти метрах от скамейки и держал в руках пакет-свидетель. – Здесь. Как и в деле.

Я подошёл. В пакете лежала смятая пачка от сигарет «Лайт». Та самая марка. В оригинале мы нашли её в той же урне, но не придали значения – решили, мусор. Позже, сравнивая все дела, поняли: Кассир всегда оставлял рядом с местом пустую пачку от сигарет, которые не курил. Свой странный, никому не понятный «билет».

Я взял пакет в руки. Пачка была новая, смятая специально. На ней не было отпечатков. И она была сухой. Хотя ночь была сырой, и всё вокруг покрылось влажной плёнкой. Значит, положили её уже ближе к утру. После убийства.

Это был не ритуал. Это было напоминание. Сноска. «Смотри, вот эта деталь. Я помню всё».

В кармане завибрировал телефон. Неизвестный номер. Я отвернулся от всех и поднёс трубку к уху.

Тишина. Та же, что и в прошлый раз. Только на этот раз в ней было… ожидание. Будто кто-то на другом конце провода слушал не меня, а фон – крики чаек, скрип шин по гравию, сдавленные голоса моей команды. Он слушал нашу реакцию.

И потом – звук. Один-единственный, чёткий и знакомый любому следователю. Лёгкий, металлический щелчок затвора фотоаппарата. Словно кто-то сделал снимок. Прямо сейчас. Отсюда.

Я резко обернулся, сканируя парк, крыши ближайших домов, тёмные просветы между деревьями. Ничего. Только наши машины, наши люди.

Щелчок повторился в трубке. И ещё один. Будто плёнку перематывали.

Потом тишина вернулась. И связь прервалась.

Я опустил телефон. Рука дрожала. Он был здесь. Или был здесь недавно. Он наблюдал. Фиксировал. Сравнивал своё творение с оригиналом? Или с нашей реакцией?

– Что? – спросил Савельев, увидев моё лицо.

– Ничего, – буркнул я. – Работаем дальше. Снимите всё. Каждый сантиметр. Особенно этот чистый участок земли.

Второй такт его симфонии прозвучал. Безупречно, холодно, с убийственной точностью. Он настраивал инструменты. И я начинал слышать музыку. Ту самую, про которую говорил Кассир. Музыку идеальной, безжизненной тишины.

А следующий такт, я знал, будет громче. И намного страшнее. Потому что третье убийство Кассира… то было первое, где он начал играть со следствием напрямую.

ГЛАВА 7. ПРОФИЛЬ БЕЗ ЛИЦА

Она вошла в оперативный зал так тихо, что я заметил её не сразу. Мой штаб кипел: на стенах висели фотографии двух свежих сцен и их архивные двойники, столы были завалены распечатками, а воздух гудел от низкого напряжения и запаха перегоревшего кофе.

Я поднял голову от сравнения протоколов, и она стояла уже рядом. Худощавая, в строгом тёмно-сером брючном костюме, с гладкой каштановой косой, уложенной в тугой узел на затылке. В руках она держала старомодный кожаный портфель, а взгляд её светло-серых глаз был спокойным и невероятно внимательным. Она осматривала комнату, как хирург – операционное поле.

– Старший следователь Стрельцов? – её голос был низким, ровным, без дежурной любезности. – Мария Семёнова. Профилировщик. Меня направили для консультации.

«Направлены». Гордеев не терял времени. Я кивнул, жестом приглашая её к свободному столу в углу, подальше от всеобщего внимания.

– Консультации по чему? – спросил я, когда она села, открыла портфель и достала блокнот и несколько закладок.

– По субъекту, известному как «Подражатель», – ответила она, не глядя на меня, изучая настенную галерею смерти. – И по субъекту, известному как «Кассир». Второй – ключ к первому. Но не в том смысле, в каком вы думаете.

В её словах не было вызова, только констатация. Это обезоруживало.

– Я слушаю, – сказал я, откидываясь на спинку стула.

– Кассир, – начала она, и её пальцы потянулись к фотографии его лица – того самого, выцветшего взгляда. – Эмоционален. Нет, не в бытовом смысле. Его эмоция – это брезгливость, переходящая в экзистенциальный гнев. Он воспринимал мир как какофонию, шумовой хаос. Его убийства – не месть, не сладострастие. Это акт эстетического очищения. Создание зон тишины. Он был… художником-мизантропом. В его ритуалах была ярость. Скрытая, но читаемая в выборе жертв, в перерезании горла после наступления смерти – как окончательный аккорд, ставящий точку.

Она говорила так, будто читала лекцию. Без тени сомнения.

– А наш нынешний субъект… – её взгляд перешёл на свежие, ужасающие своей чистотой снимки с пустыря и из парка. – У него нет ярости. Нет брезгливости. Здесь нет эмоции вообще. Есть лишь… скрупулёзность. Педантизм высочайшей пробы.

Она встала, подошла к стене и указала на фотографию чистого круга земли перед кустами.

– Это не ритуал. Это корректировка. Исправление «ошибки» оригинала. Он изучал дело Кассира не как последователь, а как… критик. Или реставратор. Он видит в этих убийствах не акт, а чертёж. План. И он этот план восстанавливает, делая его технически безупречным.

Лёд пробежал по моей спине. Она говорила то, что я лишь смутно ощущал, но не мог сформулировать.

– Вы утверждаете, что он не маньяк в классическом смысле?

– Он – перфекционист, – поправила она меня, возвращаясь к столу. – Его влечёт не смерть, а процесс достижения идеала. Идеальной копии. Кассир оставил после себя партитуру. Наш субъект хочет её исполнить. Но ему мешают живые музыканты – жертвы, которые могут фальшивить. Поэтому он сначала их «отключает», а потом уже расставляет по нотам. Это не священный ритуал. Это техническая репетиция.

– Зачем? – вырвалось у меня. – Какой в этом смысл? Слава? Вызов?

Мария на мгновение задумалась, её пальцы постукивали по блокноту.

– У Кассира был зритель – он сам, и, в конечном счёте, вы. У этого субъекта… зритель тоже есть. Но иной. Он доказывает что-то не нам. И не себе. Он доказывает это… Кассиру. Или его памяти. Он вступил в диалог с мёртвым художником. И говорит: «Смотри, я понял твоё искусство. Более того, я могу исполнить его чище, без твоих человеческих огрехов».

Это было чудовищно. И безумно логично.

– Значит, он знал его лично? Консультировал? Изучал?

– Не обязательно, – покачала головой Мария. – Достаточно было иметь полный доступ к материалам дела. Видеть не только официальные выводы, но и сырые данные, ваши рабочие гипотезы, ошибки на местах. Видеть процесс работы Кассира, а не только результат. Кто имел такой доступ?

– Очень узкий круг, – пробормотал я. И вспомнил пометки на полях. Волынский. – Вы говорите «профиль без лица». Вы не можете его описать?

Мария впервые за всё время встретилась со мной взглядом. В её глазах читалась не профессиональная отстранённость, а нечто иное – холодное сострадание.

– Я могу описать его мотивацию, а не внешность. Это мужчина, 30-45 лет. Высоко интеллектуален, вероятно, с техническим или аналитическим складом ума. Испытывает глубокую экзистенциальную тоску, чувство нереализованности. Он нашёл в деле Кассира структуру, смысл, красоту – то, чего не хватает в его собственной жизни. Он не сумасшедший. Он… заблудший. И опасный, потому что его цель абстрактна и недостижима. Он будет копировать все шесть дел. А потом…

Она замолчала.

– А потом? – настаивал я.

– А потом ему станет скучно. Или он решит, что достиг мастерства. И тогда он перейдёт к финальному акту. Который не будет копией. Потому что смерть Кассира – это казнь. Её нельзя воспроизвести буквально. Её можно только… интерпретировать. И он обязательно это сделает. Его целевая аудитория – не общественность. Это вы.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Я понял, что она права. Звонки, щелчки фотоаппарата в трубке… Он уже начал диалог.

– Что вы предлагаете? – спросил я, и в моём голосе прозвучала неприкрытая усталость.

– Во-первых, дайте мне доступ ко всему. К архивам, к вашим рабочим тетрадям, к личным заметкам. К тем вещам, которые не оцифрованы. Во-вторых, – она снова посмотрела на стену, – составьте график. Он работает по расписанию оригинала. У нас есть примерные даты и места следующих трёх убийств. Мы не можем их предотвратить – у нас нет ресурсов перекрыть весь город. Но мы можем быть там после. Буквально. Смотреть на то же, что и он. Искать не его следы, а… его взгляд. То, на что он смотрит, сравнивая.

Идея была жуткой. Стать тенью тени. Участвовать в его репетиции.

– И, в-третьих, – она закрыла блокнот. – Будьте осторожны, Виктор Александрович. Для него вы – не охотник. Вы – живой мост между ним и его кумиром. Самый ценный свидетель. И самая желанная мишень в его конечном сценарии.

Она встала, взяла портфель.

– Я начну с архива. Найдите мне всё, что касается людей, которые не просто изучали это дело, а погружались в него. Консультанты, эксперты, стажёры, даже уборщики, если у них был доступ.

Она вышла так же тихо, как и вошла, оставив после себя не шум, а новую, более чёткую и оттого более пугающую тишину. У нас наконец-то был профиль. Профиль без лица, зато с ясной, безумной целью.

И я понял, что Мария не просто помогает в расследовании. Она читает партитуру вместе с нами. И слышит в ней то, что не слышим мы – холодную, расчётливую ноту перфекциониста, который готов убивать во имя безупречности. А безупречность, как известно, не терпит свидетелей.

Особенно таких, как я.

ГЛАВА 8. СЛЕПЫЕ ЗОНЫ

Список был распечатан на три листа. Каждая фамилия – потенциальная дыра в броне, через которую «Подражатель» проник в святая святых. Я сидел в своём кабинете, заваленном этими листами, и чувствовал, как тиканье настенных часов превращается в удар молотка по вискам.

Мы начали с самого узкого круга. Моя старая команда.

Савельев, Л.П. – эксперт-криминалист. Доступ полный, включая архивы вещдоков. В день второго убийства находился дома, подтверждено камерами у подъезда и показаниями жены. Алиби железное. Но ведь он мог знать, как это сделать. Теоретически.

Коровина, И.В. (в девичестве Соколова) – следователь. Работала со мной бок о бок первое время, ушла в декрет три года назад. Живёт за городом. Полный доступ к делу на момент работы. Проверили – за последний месяц не выезжала в город, активность в соцсетях и банковских счетах – нулевая, только местный супермаркет и детская поликлиника. Не в счёт.

Глухов, А.К. – техник-оперативник. Отвечал за аудио- и видеоматериалы. Имел доступ к кассетам, в том числе и к той, с допросом. Уволен по сокращению два года назад. Сейчас работает монтажёром на региональном ТВ. Проверили – в ночи убийств находился либо на работе (подтверждено коллегами и пропуском), либо дома в пригороде. Время в пути до мест преступлений – не меньше часа. Теоретически, возможно, но нестыковок много.

Круги расширялись.

Сотрудники архива (4 человека). Все пенсионного возраста. Их доступ – выдача и приём дел по запросу. Никто из них не имел права выносить оригиналы, только работать в читальном зале под камерами. Камеры проверили за последний год – никаких аномалий. Никто не сидел ночами с делом «Кассир».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.