Владимир Белодед
Апостол Фома "Повинную голову меч не сечёт". Книга первая

"Повинную голову меч не сечёт"¹

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, Владыко сердца моего, Свет и Любовь Неба и земли! Ныне склоняю пред стопами Твоими голову свою и Радостью Духовною Лобызаю Ноги Твои, ибо Ты Владыко мой и Любовь моя, в Тебе все Надежды и Мечты, в Тебе всякая Жизнь и всякое Деяние!

Благослови, Господи Пресветлый, ежию мысль мою, что берёт начало в Твоём Святом Дыхании; Благослови, Господи, ежие помышление моё, что семенем Жизни Вечной изошло из Недра Твоего и под сияющим Ликом Твоим проросло в моей малой Душеньке; Благослови, Господи, Руку мою, во имя Твоё поднятую на труд сей во благо ежией душеньки малой, что прикоснётся к труду сему Волею Твоею Святою! Благослови, Господи, меня, малого, во имя Твоё Святое потрудиться на ниве Благодатной во Славу Бога Единого, во Славу Слова Живого!

Да не преткнётся Рука моя во труде Святом, да потечёт Поток Слова Живого легчайшею нитию Любви и Веры, да обретут все Души Святые во Слове сём и Хлеб, и питиё, и Радость Духовную, Славя Господа Бога своего и Матушку нашу родимую! Аминь.

Вместо предисловия

Дорога. Любимая моя, вечная моя, святая дорога! Вот ты опять манишь меня, вот ты опять зовёшь меня, странная, русская, тихая песня российская – дорога.

Вот и вечер уже, и дождь за окном. Небо хмурится. Тучам на небе тесно, волочат они по земле мокрые подолы свои, дождями на землю исходят. И зябко мне на волю глядеть, и печь натопленная развёрнутой лежанкой манит, а слышу я, словно стучит кто в окно, за сердце теребит, уснуть не даёт. И не хочется мне на морось глядеть, не хочется ветра слушать, но не даёт мне что-то покоя, зовёт и зовёт.

А ветер стегает землю дождями, руки от него краснеют и мёрзнут, ветки больно бьют по лицу и рукам, дождь, словно голодный нищий, кидается на тёплое, сухое тело.

Кто ты, что зовёшь меня и не даёшь покоя душе моей? Зачем нарушил мою тишину, зачем оторвал от тёплого угла сердце моё и холодишь, и тревожишь меня, дождями лижешь тело моё, ветрами стегаешь душу мою? Кто ты? Почему так тянется, так рвётся к тебе сердце моё, болью и тоскою стонет оно, радостью и умилением исходит, заслышав тихий, вечный твой зов?

И вижу я, как сквозь тусклое, залитое дождями стекло, смотрят на меня родные, любимые очи Родины моей. Смотрят они на меня, и вижу я во взоре её образ верной подруги своей – вечную российскую дорогу. Это она зовёт меня, это она не даёт мне покоя. Она манит и манит меня, и слышу я в молитвах её голос народа моего, родного русского народа, что отдал стёжкам, дорожкам её свои судьбы, свои надежды, жизни свои и молитвы свои.

Он, как и я, искал в стремящейся глади её своё вечное, своё верное, единое и истинное. Он искал Святую правду российскую. Проходя меж лесов и болот, меж полей и берёз, меж околиц и деревень; идя по пыльной, по мокрой и грязной, по бегущей и влачащейся дороге своей, он учился читать и видеть в ней свою судьбу. Учился и Свято верил, что его родная стёжка приведёт душу к той, самой Святой, самой вечной дороге Любви и Истины, где и узрят очи правду. Где узрят очи Того, Кого долгие, долгие годы искал и звал, страдал и верил и всегда, всегда любил. Любил, считая себя недостойным Его Любви, но оттого ещё более любил, любил Его так, как мог, всем своим существом, насквозь и до конца. С трепетом, с благоговением, со слезами печали и умиления произнося Святое имя Его, имя Иисуса Христа.

Если он радовался, то любил Господа своего из глубины радости своей, если он страдал, то любил Его из сердца страдания своего, если он отчаивался, то из глубин отчаянья верил и любил Господа своего всем существом своим, если он грешил, то в муках греха стенал и любил Господа своего и плакал о Нём, не щадя души своей, если он каялся, то в потоке покаянных слёз и молитв своих возносился и весь отдавался Любви ко Господу Богу своему со слезами и плачем, со радостью и трепетом, сладостно произнося устами сердца своего самое дорогое имя, имя Спасителя Иисуса Христа.

Вот ты какая, российская дорога, простая, вечная, верная. В ситцевом платье лугов и полей, в синем платочке небес стоишь ты возле околицы и смотришь в сердце моё, в самую русскую суть его. И слышу я, как зовут меня те, кто отдал в руки твои свои судьбы, свои жизни, свои надежды.

Милая моя, вечная невеста моя – дорога. С малых лет обручался я с тобою, избрав для себя странническую судьбу, преклонив пред твоими натруженными, запылёнными ногами голову свою и приняв из добрых рук твоих посох и суму своего жребия.

Что ж, родная моя, идём. Куда-то ныне ты поведёшь меня, с какими судьбами скрестишь мой путь, с какими сердцами встретится моё сердце?

Каждая судьба, словно книга жизни, и есть в сей книге страницы радости и счастья, страницы горя, боли и страданий, страницы сокрушений и покаяния, страницы просветления и прозрения, страницы обретения и вознесения. Идём, милая, пройдём по этим страницам, отворим для них сердце своё и вместе с ними пройдём по судьбам людским, пред каждым преклоня голову свою, сказав ему: "Здравствуй, брат!"

Глава 1. Соблазн

– Ах, вот он, вот он…

– Где?

– Да вон же… он спускается со ступенек!

– Вижу! Ах, как он хорош! как хорош!

– Божественный.

– Браво! Браво, Ремизов… – шумная толпа поклонников кинулась к подъезду театра. По ступенькам медленно и устало спускался Константин Ремизов.

– Браво, браво Ремизов!.. Божественный, гениальный, браво! – ревела толпа, кидаясь под ноги скрипача. Ремизов раскланивался с поклонниками едва-едва заметным движением головы. Несмотря на усталость после пятичасового концерта, красивое, тонкое лицо Ремизова выражало явное удовольствие.

– Василий! – обратился он к своему слуге. – Вели подать коляску к подъезду. – Василий, состоявший при Ремизове кем-то вроде денщика, расталкивая толпу, кинулся к коляске, ожидавшей Ремизова, веля кучеру подкатить ближе.

Поклонницы осыпали артиста цветами, подставляя программки, лайковые перчатки и даже свои беленькие, пухлые ручки для автографа.

Наконец он освободился от почитателей и, устроившись поудобнее в коляске с закрытым верхом, покатил к себе на квартиру.

– Гм, а всё-таки премиленькое это дело, – сказал он будто в себе.

– О чём вы, барин?

– О чём? – Ремизов словно очнулся, услышав вопрос Василия.

– А что, брат Василий, не кутнуть ли нам по случаю?!

– Помилуй, батюшка барин, отдохнуть бы вам! Двадцать седьмой концерт даёте!

– Это что, а помнишь ли в Европе? По пять концертов в день, полный аншлаг!

– Как не помнить, публика рыдала, с одной дамочкой даже припадок сделался.

Ремизов, вспомнив этот случай, рассмеялся, глаза его заблестели, по лицу пробежала судорога возбуждения.

– Это было моё первое турне по Европе… Да, шуму я там наделал. Одна барышня, говорят, отравилась, когда я уехал в Россию, должно быть придумала себе. Эх, брат Василий, всё это не стоит… – он мотнул головой, прикрыв глаза, и умолк.

– Знаешь, что стоит! – Ремизов вздрогнул, весь преобразился, лицо его побледнело, большие карие глаза слово окунулись во что-то, тонкие руки взлетели в воздухе, точно крылья птицы, пальцы дрогнули, ощутив под собой воображаемый инструмент. Ремизов прикрыл глаза и… в его правой руке поплыл смычок:

– Слушай, слушай, брат Василий, вот где, вот. На сцене, со скрипкой в руках! И всё мне открыто, и даже душа человеческая нагая стоит предо мной, стоит и дрожит, и трепещет, и ждёт. Стоит мне повести смычком – и она рыдает, стоит прикоснуться к струнам – и она смеётся. – Ремизов открыл глаза, и Василий увидел новый, непонятный взгляд: глаза его горели необузданной, какой-то воспалённой страстью.

– Впрочем, что-то я стал уставать. Даже это премиленькое дело… Завтра думаю съездить к тётушке.

Здесь я прерву диалог, ибо и Ремизов, и Василий решили немного подремать, устав от неспокойного дня. А я, воспользовавшись случаем, займу твоё драгоценное внимание, мой дорогой читатель, дабы сказать немного о Константине Ремизове, о его противоречивой, слабой душе.

В тот момент, когда мы застали его выходящим из театра, Константин Ремизов пребывал на вершине своего таланта и славы, но при внимательном взгляде на его красивое лицо, особенно глаза, можно было заметить, как червь усталости уже начал точить слабое деревце его души.

Родителей своих Ремизов не помнит, его воспитывал дядька, человек весьма легкомысленный, развратный, баловень судьбы и пройдоха, к тому же не лишённый честолюбия, но добрый и очень любивший своего племянника. Что, наверное, и помогло окончательно испортить душу мальчика, ибо душою-то его, то есть воспитанием человека, никто не занимался.

Дядька баловал мальчонку, когда вспоминал о его существовании. Игрок, развратник и пройдоха, он брал его с собою, когда тот подрос, и открывал перед впечатлительной, трепетной, чистой детской душою такие стороны жизни, какие непозволительно знать молодому уму.

Однако образование Константин получил отличное, а когда обнаружился его талант, дядька Ремизова отдал мальчика в консерваторию, где лучшие педагоги воспитали в нём музыканта.

Как я уже сказал, Костя обладал душою тонкою, примечательною. Впечатлительный, склонный к мечтам и фантазиям, выросший, с другой стороны, среди красивых и даже прекрасных вещей, Константин тянулся ко всему красивому, точно мотылёк к огню.

Что составляло трагедию этого человека, так это то, что он не обладал крепостью и устойчивостью в жизни. Человек без тверди, без крепкого стержня нравственности, духовной чистоты и добра – это всегда трагедия. Но в особенности, когда такой человек наделён яркими, сильными талантами. Таковым был Константин Ремизов. В довершение всего он обладал красивой внешностью и, как было сказано выше, прекрасным образованием.

Таков общий портрет Ремизова, моего героя на некоторое время, ибо должен предупредить события и открыть своему читателю некоторые подробности: Константин Ремизов не главный герой моего романа, но лишь то необходимое вступление, без которого не обойдётся ни один роман.

В довершение скажу немного о биографии Константина, а уж из неё постепенно перейду к более важным событиям.

В детстве Константин рос мальчиком замкнутым и одиноким. О родителях он знал лишь то, что они были людьми с достатком и оба погибли где-то в горах. Друзей он не имел, ибо дядька его вёл жизнь своеобразную. Впечатлительный, склонный к созерцанию мальчик, во всём предоставленный себе, не имея настоящего воспитателя и друга, взирая на жизнь, окружавшую его, сам как мог, составлял об ней свои соображения, из чего и сложил самоё себя. То есть натуру неустойчивую, жаждущую, нерешительную, сознающую, однако, что значат добро и зло, имеющую у себя и то, и другое, но не могущую противопоставить одно против другого.

Учась в консерватории, Константин подавал большие надежды на будущее, то, что одним доставалось ценою огромных усилий, пота и слёз, он приобретал уверенно и смело. К своему образованию и таланту он относился очень серьёзно, пять, шесть часов в день он занимался помимо уроков, а уроки занимали по восемь, а то и двенадцать часов в день.

В консерватории он также не обзавёлся близкими друзьями, на это не хватало времени, хотя приятелей приобрёл. Учителя, педагоги и даже из среды учеников пророчили Константину блестящее будущее. Как всякий человек, Константин обладал некоторыми добродетелями, ибо имел перед собою образы высоких душ, полностью посвятивших себя служению музыке, коей также мечтал служить и он.

Музыку Константин чувствовал полнотою своей души и сердца. Когда его руки прикасались к инструменту, он забывал обо всём на свете и растворялся в чарующих звуках мелодии. Словно птица, улетающая в беспредельный небесный простор, уносился он со скрипкою в руках в мир, где живёт гармония.

Закончив консерваторию, Ремизов дал дебют в одном из столичных театров, и первое его выступление ознаменовалось потрясающим успехом, с которого и начались большие и малые испытания для его души.

Утром следующего дня газеты пестрели заголовками и статьями о новом открывшемся таланте. Ремизова начали узнавать, приглашать. Его имя стало модным, известным, о его таланте, равно как и о его внешности, говорили все: знать, чиновники, степенные мужи, светские дамы, щёголи и кокетки, признанные красавицы и красавцы.

Его приглашали, приглашали на приёмы, балы и рауты, на чашечку кофе и на званые обеды, им восхищались, его обожали, о нём мечтали. Всё это доставляло Константину огромное удовольствие.

На его концерты было трудно попасть, концерт за концертом – полный аншлаг. Он много работал, днём репетиции, вечером концерты, а ночью… балы и приёмы, и нескончаемое: "Божественный, гениальный, великий Ремизов! Браво, браво!"

Турне за границу – и там то же самое. Весь мир у ног Ремизова, открыты двери самых изящных салонов, светских домов, модных красавиц. "Бис, бис!" – вопила рыдающая на концертах публика. Ремизов почувствовал сладость и прелесть славы и всего, что стоит за нею, а за нею признание, деньги и всё то, что он так любил: красивые вещи, красивые люди, красивая жизнь.

Жизнь Ремизова разделилась на две. Одна – это сцена, скрипка, музыка и труд, труд, труд. Другая – это то, что за сценой. На сцене он жил, и жил как великий музыкант, как огромный талант, что ведает о сокровенных, никому не видимых тайнах высокого искусства. Музыка открывала пред ним двери, когда он брал в руки скрипку, ибо в тот момент сам Ремизов как бы растворялся и его вовсе не было, но был кто-то иной, прекрасный и чистый, по-детски наивный и По-святому великий. Словно кто-то вырывался из его груди, словно Ангел во плоти брал в руки скрипку и пел, и плакал, и восхвалял Всевышнего в чистейших звуках вечной мелодии. Таковым был Ремизов в музыке. Там он жил, жил по-настоящему, жил поистине великим музыкантом, великим не по величине, но по глубине своего таланта, таланта от Бога. В этой жизни для него ещё не было соблазнов, искушений и сделок с совестью, всё это ещё хранила от него завеса, та граница, за которую он не смел проникнуть.

Но за сценой – там было всё. Я не стану вдаваться в подробности о тех соблазнах, на которые он так легко и быстро пал, нимало не заботясь о духовной чистоте своего сердца и ума, ибо был падок на сии сладости уже в юности, противостоять же им он не хотел и не мог по причине вам уже понятной.

За сценой Ремизов вёл жизнь мало отличную от той, которую видел, живя у дяди, разве что она имела более пристойный наружный вид, но, по сути, была такой же низкой.

Сладострастие, пьянки, разврат душевный и плотской – вот жизнь того мира, в котором пребывал Ремизов. Но, варясь в сём котле, он, вдруг почувствовав в груди дыхание иной жизни, мог вырваться из этого круговорота и, взяв в руки скрипку, весь отдаться прекрасному.

Напомню моему читателю, что Ремизов – натура двоякая, непостоянная, неустойчивая, во многом искушённая, душа же его тонкая, изящная и слабая. Увидев вдруг в жизни что-то совершенно иное, что он привык видеть, – прекрасное, чистое и совершенное, – он всем сердцем откликался на это, полностью отдаваясь ему, брал в руки скрипку и в музыке переживал восторг. Дабы затем так же отдаться какой-нибудь пошлости, типа очередной пирушки, сладострастной кокетки или игре в рулетку.

Но граница между этими двумя мирами не была ещё разрушена, музыка для Ремизова ещё составляла Святыню, её он любил всей душой, среди непостоянства и капризов она составляла единственное постоянство его слабой души.

Справедливости ради нужно сказать, что Ремизов, ударяясь в очередной кутёж после концерта, ощущал в себе стыд и даже слышал голос взывающей совести. Иногда он мог сделать шаг, отказаться от веселья и загула, отдаться гласу зовущему его, и несколько дней прожить жизнью настоящего художника звуков, но повторюсь, соблазн был выше его.

Так протекли несколько лет его жизни. Карьера великого музыканта стремительно развивалась. Ремизов горел восторгом и вдохновением. Бесчисленные турне за границу, контракты с самыми прославленными театрами мира и концерты, концерты, концерты.

Ремизов работал, как вол, работал (пока ещё) ради музыки, ради того восторга и вдохновения, что горели в его груди. В нём рос музыкант, но музыкант был ещё слеп и мал. В нём рос и сладострастник, тот был намного взрослее и сильнее музыканта и постоянно предлагал Ремизову блага, что вдруг открылись пред ним силою его славы. Сколько соблазнов, удовольствий и искушений открывает пред человеком слава и почитание! И Ремизов пользовался всем этим, пользовался с тем же упоением, с каким отдавался музыке.

Но пользовался как предметом, сопутствующим ему по жизни, главным всё-таки была музыка. Ремизов, как я уже дал понять, чувствовал в себе ту границу, за какую не позволял перешагнуть сладострастнику. И оттого была надежда, что музыкант повзрослеет, окрепнет и победит сладострастника.

Глава 2. Искушение

Итак, мой терпеливый друг, дабы не наскучить совсем своими объяснениями о внутренних переживаниях и свойствах Ремизова, отдам право ему самому сказать о себе. А для этого вернёмся в коляску, где Константин уже заснул, возвращаясь домой. Но пока он не подъехал к дому, я воспользуюсь моментом и вставлю пару слов о его теперешнем состоянии души, ибо именно оно сыграло роль в последующих событиях.

Ремизов взволнован, очень взволнован. Если мой читатель помнит обронённую им словно невзначай фразу "премиленькое дело…" и последующий разговор с Василием, то, наверное, он обратил внимание на состояние Ремизова. Что же всё-таки произошло?

Концерт начинался как обычно. Сидя в гримёрной, ожидая начала, Ремизов вдруг обнаружил у себя на столике письмо, это был небольшой конверт без подписи. Обычно Василий строго следил за тем, чтобы перед концертом ни почитатели, ни завистники ничем не волновали музыканта, все письма и записки он сам вручал ему после концерта. Но это письмо, как оно оказалось на столике?

Ремизов не хотел вскрывать конверта, но начало задерживалось, ожидали высокого гостя. Утомившись ожиданием, он распечатал письмо, в котором было написано: "Милостивый государь. Я совершаю, может быть, большую ошибку, даже роковую, что пишу к вам. Но молчать более я не в силах. Одно утешает меня: вы никогда не узнаете моего имени. Это обстоятельство станет моим утешением и мучением, ибо я влюблена, и влюблена в Вас. Но кто Вы? Человек, бог, или, может быть… Я боюсь Вас и Вашей музыки, её я боюсь более. Я не знаю, кого люблю, вас – музыканта, скрипача или человека? Стоит Вам выйти на сцену, и вся моя душа в тот же миг натягивается, словно струна на Вашей скрипке, вот Вы берёте в руки инструмент – и я словно горю в огне, сердце вырывается из моей груди. Ваш смычок прикасается к струнам, и я вместе со звуками улетаю туда, куда пожелает Ваше сердце. Я вся во власти Ваших рук и Вашего сердца. Это мучает и пугает меня. Кто Вы? Я не могу жить без Вас и Вашей музыки. Уезжая с концерта, я всю ночь живу тем, что вспоминаю его, Вас, и вновь переживаю то, что уже пережила на концерте. Весь следующий день я живу ожиданием… Ваша власть надо мной велика, и она растёт, а я, я погибаю, если только…"

На этом письмо обрывается. Ремизов прочёл его ещё и ещё раз. По почерку можно было судить, что писавший письмо человек был очень взволнован и, по-видимому, несколько раз пытался бросить писать, но всё-таки решился. Письмо очень взволновало Константина своей искренностью и пылкостью чувств, с таким он встретился впервые. Сердце у него забилось, словно он пробежал несколько сот метров, руки задрожали, его охватил восторг и множество, множество разных, самых искренних ответных чувств родилось в его груди.

Он уже видел эту девушку, писавшую ему, видел в своих мечтах, нарисовавших ему её образ, это были светлые и чистые мечты жаждущей любви молодой души.

На сцену он вышел в самом восторженном состоянии, этот восторг и необычайная сила вдохновения излились в музыке. Никогда ещё он не играл так, как сегодня. В музыке он вновь и вновь переживал те чувства, что неожиданно пробудило в нём письмо, там было и ожидание, и волнение, и первая встреча, и первые взгляды, слова и вздохи, робость и страх, смущение и слёзы, радость и трепет, восторг и наслаждение – всё, что испытывает любящее сердце.

Публика была вне себя от его игры.

– Константин Сергеевич, что Вы делаете с публикой? Они ревут, просто исходят слезами! Воистину Вы – бог, наши души в Вашей власти! – услышал Ремизов за спиной, возвращаясь после первого отделения к себе в гримёрную.

Вначале он не обратил внимания на эти слова, но потом, ожидая приглашения на сцену, он вспомнил письмо: "Ваша власть надо мной велика, и она растёт…" – "Власть и музыка… власть".

Второе отделение он начал с этой мыслью. Никогда прежде Ремизов не вглядывался в зал, не пытался увидеть лица людей. Он слушал, слушал сердце зала, слушал музыку, слушал скрипку, слушал себя. Все эти звуки в нём соединялись и текли, текли туда, куда звал их Господь. Ремизов слышал этот зов, сердце музыканта было открыто ко всему.

Ремизов вышел на сцену, взял в руки скрипку. "Вы бог, и наши души в вашей власти". Он увидел лица и глаза. Они словно замерли, ожидая. Вот его рука взметнулась высоко-высоко, глаза, следящие за ним расширились, они просто впивались в его смычок. Полилась музыка. Из глаз потекли слёзы. Они сияли счастьем, радостью, болью, горем, вот они смеются, вот страдают. Ремизов увидел и услышал, как кто-то словно взял его за руку, одёрнул завесу, перешагнул границу, сказав ему: "Музыка и власть, наши души в Вашей власти. Смотри и выбирай".

Сначала он не поверил своим ушам и глазам, но вот прозвучало одно, другое произведение; всматриваясь в публику, замечая, как она реагирует, как бы проверяя свои возможности, силу своего влияния, он вдруг почувствовал такое наслаждение, такой восторг, какой никогда не ощущал. "Да, – сказал он себе, – музыка и власть".

Пять часов шёл концерт. Ремизов отклонился от программы и играл то, что ему хотелось, публика этого и не заметила. Артист испытывал своё влияние на неё, и веря, и не веря в него. Он играл, играл с душами людей, наслаждаясь их слезами, их радостью, что вызывались одним его желанием. Так сладострастник переступил черту, подчинив своим желаниям талант и жизнь музыканта. Об этом своём открытии Ремизов сказал: "премиленькое дело". Садясь в коляску, он уже забыл о письме, оставленном на столике в гримёрной, забыл о первом отделении концерта, где он испытывал необычайное вдохновение, светлый восторг и тихие, чистые мечты об искренней любви. Ремизов устал от пережитых волнений, его усталость, словно заноза, засела глубоко в душе и ныла, ныла, не давая покою. Наутро он решил съездить отдохнуть к тётушке, что жила в глубинке, в небольшом провинциальном городке.

– Да, к тётушке, устал, и что-то вот здесь… Василий, спишь, чёрт, проснись!

– Да, барин.

– Завтра едем, с утра соберись. Много не бери, там, наверное, скука страшная. Да не всё ли равно, поживу, думаю, недельку, больше не выдержу.

– Слушаюсь, батюшка барин. Приехали.

– Ну, дак, вылазь. Что-то у меня ноет и ноет. Надо отдохнуть, устал, устал.

Глава 3. Катенька

– Ох, Катенька, Ангел мой, притомилась я, старая. Жарко-то как, ты погляди, и неба-то не видать – всё солнцем залито.

– Отдохните, бабушка, я вам вот здесь, возле берёзки, в теньке постелю, здесь прохладно и тихо. Прилягте, вздремните немного, а я ещё пособираю.

– Да неужто не умаялась ты, егоза?

– Нет, бабушка, я только разогрелась.

– А ты посиди со мной чуток, поостынь немного, а то головку-то вон как напекло. – Ефросинья Матвеевна погладила Катеньку по пушистым русым волосам.

– Ангел ты, Катенька, радость моя. Вон, какая краса выросла, что земляничка вот эта, и всё-то счастье моё в тебе, детонька. Господи, Господи! Мати Светов! Спаси-сохрани душу чистую, обереги от всякого зла, – крестилась старушка, утирая рукою набежавшие на глаза слёзы.

Катенька прижалась щекою к тёплой бабушкиной руке, сердечко её переполняло чувство любви и благодарности к этой доброй, ласковой старушке. Ефросинья Матвеевна одна вырастила Катеньку. Мать Катеньки, дочь Ефросиньи Матвеевны скончалась после родов, отец же вскоре женился на другой женщине и забыл о дочери. В первые годы он иногда вспоминал о её существовании, высылал немного денег на её содержание, приезжал в гости на именины, Пасху и Рождество. Но потом это случалось всё реже и реже. Вскоре жена родила ему сына, а Катенька осталась жить с бабушкой и уже никогда не видела своего отца.

Ефросинья Матвеевна из тех старушек, о которых говорят: сама мудрость, любовь и доброта, тишина и ласковость, русская до мозга костей, словно сказительница из древних сказок. Небольшая ростом, немного полноватая, но подвижная и спорая – так выглядят обычно все добрые женщины в годах.

Ефросинья Матвеевна души не чаяла в Катеньке, единственной отраде в старости. Катенька платила ей тем же. Умная, добрая, красивая простой русской красотой девушка, она переняла от бабушки её характер. Такая же простая по нраву, тихая, работящая, Катенька смотрела на жизнь широко открытыми глазами и сердцем, не видавшая круг себя зла и лжи, она была доверчива к людям. В людей верила как в себя, любила бедных, служила ближним. Искренность, чистота помыслов, мудрая простота и вера в добро – вот основа её жизни.

Жили они в небольшом, но очень уютном и тёплом каменном доме. Жили просто, не богато и не бедно. Ефросинье Матвеевне остался от мужа небольшой капитал, какого вполне хватало на безбедную жизнь им с Катенькой, да к тому же ещё оставалось на приданое Катюше, когда та выйдет замуж.

– Вот, Катенька, совсем ты взрослая у меня. Я-то в семнадцать лет уже первенца схоронила. Скоро и тебе о замужестве думать. Кто-то он будет? Сбережёт ли душу твою чистую? Ох, Катюша, как ни тяжело мне об этом думать, да думать надо. Боюсь я за тебя, очень уж ты у меня доверчивая, чистая, как голубка, доброго бы тебе да ласкового найти, да где его найдёшь? Буду молиться за тебя, может, Бог тебя и помилует.

Солнце заливало небо и землю горящим золотом. Воздух словно прошит солнечными лучами. Казалось, они звенели в воздухе вместе с трелями жаворонка. Катенька устроила бабушку под берёзкой, а сама взяла свой ещё не полный кузовок и пошла собирать землянику.

– Катюша, детонька, смотри не заблудись!

– Не беспокойтесь, бабушка, я недалеко.

Ефросинья Матвеевна услышала, как к серебристым трелям жаворонка присоединился звонкий голос внучки. Глаза её заблестели, на них снова набежали слёзы. "Вон как заливается, словно пташка. Певунья моя, как-то сложится твоя судьба? Старая я совсем стала, сердце что-то беспокоится, ждёт…, чего ждёт, уж не беды ли?.. И впрямь старуха, разохалась, ещё накаркаешь, упаси Бог. Надобно в церковь сходить, за Катеньку-сиротку помолиться, помилуй её, Боженька!"

Ефросинья слушала, как пела её Катюша, смотрела на её тоненькую, светлую, словно былиночка фигурку, на её чистую, словно родниковая вода, красоту, простую, как русское поле, светлую, как русское небо, лёгкую, как песня, которую она пела и думала; и что-то в сердце, глубоко-глубоко в сердце, тихим голосом, от которого душа сжималась и хотелось плакать и молиться, говорило ей: "Нет, не будет твоей Катюше счастья". – "Надо пойти, помолиться за Катюшу", – думала Ефросинья Матвеевна, хотя только что отстояла заутреню и всю службу молилась за Катю, стоящую и молящуюся рядом. С теми мыслями она и задремала.

* * *

На высоком, заросшем травой и земляникой взгорье рос молодой ельник, по правому склону он тянулся до оврага и срастался со старым лесом. В ложбинке звенел родник. Катюша быстро и споро насобирала полный кузовок земляники. Притомившись от солнца и духоты, она свернула к оврагу. В овраге, среди ёлок и сосен, было прохладно, вкусно пахло нагретой смолой и хвоей, муравейниками и свежей водой. Катя умылась, всласть напилась воды, набрала бутыль для бабушки и уж хотела было идти, как вдруг увидела старичка, приближающегося к ней.

– Здравствуй, детонька, здравствуй, голуба-душа!

– Здравствуй, дедушка.

– Ох, и устал я, милая, не дашь ли напиться?

Катенька достала бутыль.

– А это что у тебя, земляника?

– Да, дедушка, земляника, угощайтесь, – она протянула кузовок.

– Ишь ты, угощайтесь! А я вот возьму и всю-то землянику у тебя и съем, а что не съем, то себе в суму сложу.

Старичок смотрел на Катеньку в упор, сощурив один глаз. Его маленькая бородка торчала клинышком, с неё капали капельки воды. Он ел нагретую на солнце землянику, а Катенька никак не могла понять смеётся ли над ней старичок, шутит или что. Ноги у старика усталые, сбитые, портки дырявые, зипунишка совсем истлел. Видно было, что старичок бывалый, ходит по земле, то ли странничает, то ли нищенствует. Посмотрел он на Катеньку, поел земляничку, попил водицы.

– Иди ко мне, милая, я тебе кое-что подарю.

Катенька присела возле старика, склонила к нему голову. Лицо у него распрямилось, разгладилось, глаза посветлели и слезами налились. Катенька почувствовала какую-то тревогу, жалость и настороженность в сердце: "Не простой, видать, человек, что-то сказать мне хочет. Смотрит-то как, словно в душу заглядывает. А поначалу напужал меня, глазками сверлил, а сейчас глаза-то у него совсем иные стали, ласковые и строгие, добрые и словно нездешние. Ох, видимо всего повидал человек!"

– Что, земляничка, жалеешь меня?.. Ишь, какая доверчивая, а я-то напужал тебя! А ты, смотри-ка, поверила мне. Простая сердцем, поверила. Чистые люди все просты. На-ко вот тебе подарочек, – ласково и, словно жалея, даже с болью в глазах глядел на неё старичок, погладил по голове и достал из-за пазухи крестик, и одел его на шею девушке. – Носи, голуба-душа, Ангел светлый. Уж и не знаю, счастье ли твоё или горе с таким сердцем жить. Ну да живи, а меня не жалей, я-то счастливее тебя, я тебя жалею и по тебе плачу.

Он встал, Катенька тоже встала, поклонилась в ноги старику. Он поцеловал её и, словно опасаясь чего-то сказал:

– Тёмен человек, сам себя не ведает. Тёмен, а ты доверчивая, сторожись…

И, будто торопясь куда-то, пошёл дальше. Катенька словно застыла на месте, не зная, что и думать. Вдруг человек вернулся:

– Слышь, земляничка, забудь, что я говорил. Живи, как живёшь. Может, это я, дурак грешный, не ведаю. Может, это счастье твоё. Живи. – И исчез среди деревьев.

* * *

Катенька склонилась над родником, долго смотрела в него, пытаясь угадать, что произошло, но так ничего и не угадала. Она вспомнила о бабушке и скорее поспешила к ней.

Бабушке Катенька ничего не рассказала, не хотела пугать её. Катенька видела, как сильно волнуется бабушка о ней, но сама, сама она всё время думала о старичке: "Что же это, к чему? Видимо, странник хотел сказать… боюсь и думать об этом, и слова-то у него какие… Господи! – встала она на колени в своей комнатке перед образами. – Господи Святый, Владычица Небесная! Всё в Воле Вашей Святой. И я, малая, я в Воле Вашей. Без Вас ничто на земле не шелохнётся: травинка не вырастет, камень с горы не скатится, что мне, малой, гадать да рядить, не ведаю, о чём человек тот сказать мне хотел. Живу, как сердце велит, как душа чувствует, а остальное в Воле Божией. Верую я в это и иначе не могу!"

* * *

– Катенька, Ангел мой!

– Да, бабушка.

– Давай, милая, чайку попьём да в церковь сходим. Неспокойно мне, грудь что-то теснит, сердце жмёт. Хочу о тебе помолиться. Собери-ка на стол, Катюша… Да что с тобой, детонька?! Бледная ты какая, и из рук у тебя всё падает. Иди ко мне.

Катюша подошла к бабушке, опустила глаза, боясь выдать своё волнение.

– Никак случилось что? Господи, да какая же ты бледная, уж не заболела ли?

– Что вы, бабушка, не волнуйтесь, наверное, это от жары. Вот в церковь сходим – и мне лучше станет.

– Ну да ладно. – Ефросинья Матвеевна хорошо знала свою внучку, кроткая и тихая, она всегда была послушна ей, но бывали такие случаи, когда эта смиренная душа вдруг выказывала такую силу и уверенность в своих решениях, что ничем их нельзя было изменить. То же и теперь. Старушка видела состояние внучки и решила, что дальнейшие расспросы только повредят молодой девушке. – Хорошо, Катенька. Сходим, помолимся, и успокоится сердце. Старая, видать, совсем становлюсь.

– Простите, бабушка!

Катенька обняла старушку. Ей вдруг стало очень, очень жаль бабушку и хотелось ей всё-всё рассказать, но она не могла нарушить покой любимого человека.

– Ох, егоза, что удумала. Ластишься да целуешь меня, а я-то тебя совсем извела, ягодку, – улыбнулась Ефросинья Матвеевна. Катенька утёрла слёзки и тоже улыбнулась.

– Ну, вот и вёдро после дождичка, и щёчки раскраснелись, ещё краше прежнего стали.

Катеньке и впрямь стало светлее на сердце, она забегала по горнице, зачирикала-защебетала, словно соловушка в мае, собрала на стол к чаю. Они попили чайку с земляникой и собрались в церковь.

* * *

Городок этот небольшой, но раскидистый. Широкие, просторные улицы, несколько двух-, трёхэтажных каменных домов с огромными огородами на гектар, садами и палисадниками, множество маленьких деревянных домишек и изоб, пожарная вышка, городское управление, полиция, больница, а в центре церковь.

И хотя городок небольшой, церковь в нём богатая, она совсем не походит на провинциальные церквушки, приходящие уже в упадок в то время. Видно было, что прихожане заботятся о своём храме, содержат его в чистоте, не жалея ни сил, ни средств.

Высокая, голубая церковь, позолоченные купола, звонница с большими и малыми колоколами, сад за оградой – это место было самым красивым и любимым горожанами.

Ефросинья Матвеевна с Катюшей очень любили приходить сюда. Здесь они молились, стояли службы, гуляли в саду, помогали служителям. Катенька любила работать в саду: она ухаживала за растениями, деревьями, садила цветы. Здесь она могла подолгу, целыми часами, бродить в тишине. Справляя работу – размышлять, молиться. Здесь она научилась слушать своё сердце, узнавать свою душу, открывать в себе Бога. Иногда она и не замечала, как постепенно думы её о жизни переходили в молитвы, а молитвы в думы. С раннего детства она прислушивалась, приглядывалась ко всему, что окружало её. Здесь она и творила, творила невидимые нити, связующие душу со Господом. Здесь созидалась твердыня её души, и сей твердыней стали особые отношения между душою и Богом. Всё, что впитывало Катенькино сердце в храме на службе, всё, что открывала ей простая, искренняя молитва, – всё это Катенька словно великую драгоценность несла в сад и там, среди тишины и безмолвия, среди шелеста листвы и трепета цветов, среди птичьих трелей, на просторе неба, чистого воздуха и золота солнца она трудилась, трудилась на земле, в саду, в своей душе, она искала себя в Боге и Бога в себе. Закончив работу, Катенька уходила в жизнь и там уже пыталась взрастить то, что открылось ей.

Так потихоньку, молясь и живя, созидалась основа её души, творились нити, связующие душу с Богом. Всему этому научила Катеньку Ефросинья Матвеевна. Впрочем, это нельзя назвать обучением, сама Ефросинья Матвеевна так прожила свою жизнь, жизнь, что со всеми своими радостями, горестями, невзгодами и победами во всём была открыта Богу, и Господь занимал в сей жизни самое Святое место – все дороги вели к Нему.

Дорога в церковь проходила по центральной улице. Народ стекался к вечерней молитве.

– Добрый вечер, Ефросинья Матвеевна.

– Здравствуйте, Анфиса Степановна.

– Милости прошу вас с Катенькой отобедать у нас завтра. Племянник ко мне в гости пожаловал, утешил старуху. Отобедайте с нами, не обессудьте.

– Благодарствуем, Анфиса Степановна, будем непременно.

Анфиса Степановна, близкая подруга Ефросиньи Матвеевны, пригласив их в гости, поспешила, дома её ждал племянник, столичный артист. "Надо же, не забыл старуху, пожаловал в гости, не побрезговал, знаменитость!" Такого внимания Анфиса Степановна не ожидала, она пригласила в гости почти весь город, особенно те семьи, где подросли и заневестились девушки.

Анфиса Степановна направилась в церковь: "Надобно за Костеньку помолиться. Какой-то нервный он, всё дёргается, мучается, видать. Ох, и жизнь-то у него, словно бездомный, беспутный. Женить надобно его, вот бы Катенька… Катенька-то как хороша, на глазах выросла, не чужая. Может, женится и остепенится Костенька-то, не станет жизнь прожигать, на глупости тратить. А Катенька добрая девушка, умница, красавица, да и женихов-то для неё здесь нет, такой девушке нелегко пару-то найти, уж очень хороша, кто попало испортить может. Дай Бог, чтоб сладилось у них, дай Бог", – молилась Анфиса Степановна.

Ефросинья Матвеевна с Катенькой подходили к церковной ограде, возле ограды толпились нищие, стекались к церкви странники. Странников нельзя было спутать с нищими, и хоть одеты они были так же бедно, часто совсем худо, но лица у них были какие-то светлые; шли они степенно, чинно, не попрошайничали, смотрели людям в глаза спокойно, без суеты, даже с какой-то твёрдостью, словно всё знали.

– Господи, странников-то сколько, никогда столько-то не видала. И вроде святых у нас отродясь не было, иконы чудотворные не являлись, а, поди ж ты, откуда странники-то и к чему? Должно быть, к чему-то?! Ты что, Катюша, как мел побелела?

К Катюше подбежал юродивый Гришка, дёрнул её за рукав, запрыгал возле, завертелся юлой, а потом лёг возле ног и заскулил:

– Погладь, матушка, приголубь детушек, – вскочил на ноги и заплакал, – нет тебе здесь радости и счастья, только там, – он поднял свой корявый, весь в коростах палец к небу и вдруг засмеялся, – радость, радость, братики, скоро пастух прийдёт, окормит овец.

Катенька стояла ни жива ни мертва. Ефросинья Матвеевна взяла её под руки и увела за ограду.

– Что ты, что ты, голубушка, так напужалась, это же Гришка – юродивый, разве впервой он к тебе-то льнёт? Ну-ну, касатушка…

– Ох, бабушка, как страшно мне, грудь давит. Катенька расстегнула на груди рубашку и вспомнила про старичка, её пальцы нащупали маленький медный крестик.

– Видно, решается моя судьба, чую, что радости в ней мало, больше слёз и страданий. Но как Богу будет угодно, а я – я, как сердце велит, так и сделаю, тем Богу и угодна буду. Идёмте, бабушка, нам теперь только молиться остаётся, только молиться.

– Не пойму я тебя, Катенька, пугаешь ты меня. Разве можно так юродивому-то верить?

– Что вы, бабушка, сейчас он не юродничал, я-то в глаза ему смотрела.

– Ох, Катенька!

Они вошли в церковь. Катенька встала на колени и долго молилась. В горячей молитве своей она не просила Бога разъяснить ей её смущение, а лишь жаждала тишины и успокоения, прежней тишины, всегда посещавшей её после молитвы.

Голова у Катеньки словно кружилась, пред глазами плыли свечи, иконы, лица. Лицо старика в лесу, лицо бабушки, Гришки-юродивого, крестик. Крестик холодил Катенькину грудь, она ощущала его на себе. Тихонько шепча молитву, славя Господа, Катенька вдруг почувствовала, как в сердце словно кто запел, ей стало покойно и даже немного радостно. Она открыла глаза. В окна светило заходящее солнце, его лучи рассеивались сквозь стёклышки, словно ниточки они тянулись к иконам, свечам, к аналою, вратам, к батюшке, к людским сердцам и к ней, к Катеньке. Лучики тянулись, грели сердце, ласкали душу. Катенька подняла глаза, посмотрела сквозь стекло на небо. "Господи! – думала она. – И всё-то Тобою обогрето, обласкано, всё призрето, прибрано, до всего сходит Любовь Твоя и радость Твоя. Вот такими вот ниточками, как лучики эти, и сходят, обогревают душеньку ниточки золотые Любви Твоей, Господи, вот и радость, вот и счастье. И что это я затосковала-то, чего испугалась? Что бы со мною ни сталось, Господа у меня никто не отнимет – никакие муки, никакие страдания, а это значит, что радость и счастье всегда со мною".

Катенька затихла. Она почувствовала в душе успокоение и поняла, сколько сил потеряла сегодня. Ефросинья Матвеевна, закончив молитву, поднялась с колен, взяла под руку Катюшу и они тихонько пошли домой.

Глава 4. И Дух Божий носился над водой

Выходя из храма, Катенька чувствовала, что что-то изменилось, изменилось в её душе, в её сердце. Исчезли с лица прежняя детская беспечность, резвость, легла на него, словно тонкая паутинка, задумчивая грусть; обострённее смотрело на жизнь, на людей, на человеческие судьбы сердце, словно что-то оно хотело увидеть, понять. Вставали пред душою вопросы о любви, о жизни, о добре и зле, о милосердии и сострадании, о прощении и всепрощении. Многие вопросы сама Катенька не могла выразить, но они сильнее всего волновали душу.

Выходя из храма, Катюша чувствовала себя иной. Что-то от неё отошло. Может быть, что-то она потеряла навсегда. Но другое, иное, ожидало её, к чему она ещё не прикасалась, чего ещё не знала. Успокоение и тихая задумчиво-грустная радость от ощущения в себе и около себя Господней Любви наполняли её сердце.

Катя понимала, что такое чувство – это ожидание нового. Так бывает на заре, когда все ждут появления солнца и это ожидание вселяет радость. Но в сём ожидании присутствует и волнение, и даже страх – а вдруг оно не взойдёт? – и только вера помогает пережить сие ожидание и даже само ожидание соделать праздником души. И вот, солнце поднимается. Из алого потока рождается торжество и ликование тех, кто верил. Сколь много благословеннее они тех, кто усомнился, ибо ожидание – лишь средство для укрепления веры, потому само появление обещанного стало славою и радостью тех, кто верил.

Подобное состояние переживала сейчас Катенька, выходя из храма, она чувствовала себя счастливою, счастливою счастьем веры. Словно бы она чувствовала, как поток жизни, текущий Волею Господнею с Небес на землю, проходит сквозь каждую клеточку сердца её и что-то в тайне, скрыто от глаз людских и даже от её глаз, соделывает с нею. Полностью отдаться Воле Его – Катенька чувствовала эту надобность, чувствовала сердцем своим и своей душой.

Солнце садилось на западе. Его лучи, красновато-жёлтые, ласковые, нежные, гладили лица людей, идущих из храма, ласкали верхушки деревьев, тонкие стебельки трав, скользили по раскалённой дороге, по крышам домов, словно бы прося прощение за полуденный зной, за щедро разлитое огненное золото, что нестерпимо палило землю весь день.

Вечер стоял удивительно ласковый, от его нежной ласковости хотелось плакать, петь, радоваться, грустить и молиться. В такие летние вечера особенно остро ощущается потребность молиться и славить Господа, плакать и каяться Ему. В эти часы природа словно бы обнажается, раскрывая человеческому сердцу тайну Божественного мироустройства. И человек слышит эту тайну, ибо и в его сердце она также раскрывается, он может явно лицезреть её. Садящееся за горизонт солнце словно прощает человеческую жизнь, её тревоги и падения, её мятежность и борьбу, её грехи и страсти, от мягкого зарева исходит нежная ласка прощения. Видя, как ласково отдают последнее целование его лучи, благословляя всех любящих на тихие молитвы, человек не может просто так, бесчувственно наслаждаться красотою откровения, ибо и в нём сейчас, в его душе просыпается сия тайна. Ею он тянется ко всему живому, и вместе со всякою тварью он плачет над уходящим в новое, неведомое светилом, плачет, каясь и рыдая, плачет, ликую и умиляясь вдруг открывшемуся пред ним великому, тайному, мудрому Гласу Божию, сознавая неосознанным в глубине себя творением Божиим, частицей мироздания, к которому он принадлежит, приоткрыв вдруг внутрь себя завесу, за которой возрастало Святое его величие. Постигая сию тайну, он плачет и радуется, веруя, что скоро взойдёт, вновь взойдёт солнце, обещая поднять человека над тёмной греховностью его прежней жизни. Как страстно мечтает и верит человек, что не для греха, не для злого рока сотворён он десницею Божией. Особенно остро он ощущает это чувство, всматриваясь в мудрое, тихое прощение, что источает светило, лаская заходящими лучами землю, как бы обетуя ей, что настанет утро и с новой зарёю прийдёт новое, чистое, ясное, светлое…

* * *

Дом Ефросиньи Матвеевны стоял на окраине города, небольшое каменное здание в два этажа, за домом сад, за садом тянулись поля, простор…

Маленькая калиточка и невысокий забор отделяли владения Ефросиньи Матвеевны от соседей, со стороны же полей забора и вовсе не было, потому всякий, кто пожелает, мог войти в сад. В этом обстоятельстве хозяйка дома не видела ничего дурного, нравы в небольшом городке были очень просты, люди верили друг другу, не в пример столичным городам, и если случалась у кого-то нужда, могли легко и просто прийти друг ко другу в дом.

Дом Ефросиньи Матвеевны, как я уже упоминал, небольшой, в два этажа, построен ещё родителями покойного мужа. На первом этаже располагалась небольшая гостиная, кухня, хозяйственные комнаты, комната для слуг (у Ефросиньи Матвеевны жила супружеская чета, что помогала ей в хозяйстве, это довольно состарившиеся супруги Степан и Анна, они следили за двором, садом и кухней). На верхнем этаже располагались комнаты самой хозяйки и комната Катеньки, здесь же Ефросинья Матвеевна держала комнаты для гостей. В доме часто останавливались идущие на богомолье странницы.

Ефросинья Матвеевна с Катюшей свернули с дороги и пошли задами, то есть через огороды и сады. На дороге было слишком пыльно, а здесь идти легко – свежая зелень, воздух, птицы поют.

– Господи!.. Словно и не было ничего, так-то хорошо, ласково. И в дом идти не хочется, – тихонько, словно в себе, сказала Катенька.

Они шли по тропинке сада к дому. В саду, возле старой яблони, как раз недалеко от дома, стояла старенькая зелёная беседка, сплошь заросшая плющом, так, что невозможно было и увидеть, что в беседке.

Катенька зашла в беседку, села на зелёную, обитую толстым сукном скамеечку.

– Бабушка, я здесь покуда посижу, а вы ступайте, – крикнула она, отодвинув рукой листья плюща.

– Ну, посиди, а я пойду в дом, – устало ответила ей Ефросинья Матвеевна, поднимаясь по ступенькам в дом.

Катенька и сама не знала, зачем осталась, день этот ей показался очень долгим и нелёгким, но она словно не хотела с ним проститься. Может, этот дивный, ласковый вечер или чувство чего-то неясного, но упорно приближающегося держали её.

Катенька прикрыла веки, красное зарево заходящего солнца рисовало ей радужные круги. Вдруг она услышала шорох, и будто кто вздохнул совсем рядом. Она сидела, не шевелясь, и слушала – шорох не повторился. Катя положила головку на стол и заснула.

Проспала она совсем немного, не прошло и четверти часа, как послышались неторопливые, лёгкие шаги. По тропинке сада шла женская фигура. Монашка в чёрной запылённой рясе с мешком за плечами подходила к беседке. Катенька вскочила с места, поправила растрепавшуюся косу, одёрнула платье и вышла навстречу.

– Никак ты, дитятко? – услышала она мягкий приветливый голос. Из-за деревьев вышла женщина. Знакомые голубые глаза радостно смотрели на Катеньку.

– Господи Святый! Матушка Степанида… да как же? в такой час, и здесь? Да что я, право, уж как я рада, здравствуйте! – Катя, оправившись от удивления, подошла к матушке Степаниде под руку, приняв благословение, она пригласила её в дом.

– Нет, Катюша, я ненадолго. Пришла с тобой повидаться на часок-другой и дальше пойду. Давай-ка здесь посидим, в беседке, люблю я вашу беседку, бывало, с Ефросиньюшкой-то мы здесь сиживали по молодости, сколько Святых минут здесь прошло, горячие молитвы звучали. Плющ-то этот весь ими пропитан, да ещё слёзками нашими светлыми, молитвенными, вон как разросся. Вечер-то какой, благодать!

– Да ведь бабушка расстроится, как узнает, что вы у нас были и в дом не зашли.

– А ты Ефросинье передай, что обратно пойду и к ней непременно загляну, а сейчас не могу, хотела с тобой, милая, повстречаться, вот и свиделись, Господь сподобил, ласточка моя, касатушка, как живёшь-то, доченька? – Матушка Степанида ласково гладила девушку по щекам, ласкала её головку, тихо ворковала на ушко нежные слова, вспоминая Катюшино детство. Катенька сняла со старушки мешок, обмыла водой ноги, приложила к сбитым местам подорожник, села у её ног и тихонько-тихонько смотрела на худое, совсем сморщенное, родное до слёз старушечье её лицо, на сбитые ноги, на тонкие жилистые руки, которые она всю свою жизнь целовала. А ведь эта старушка была когда-то очень красивой девушкой, и ушла она в монастырь не по причине бегства из мира, от греха подальше, а по твёрдой уверенности, что в скромной монашеской рясе она сможет принести больше пользы, к тому же ей было известно, что в монастыре более возможности согрешить, чем в мире, а иной и в миру спасается.

Катенька смотрела на матушку Степаниду, на её восприемницу из купели Христовой, и вспоминала, как подолгу, иногда целыми месяцами гостила она в монастырской обители, в маленькой милой келье, слушала Святые истории, подолгу, иногда целыми часами, стояла перед иконами, подчас забывая, где находится, какой сегодня день или который час. И вдруг нахлынули на её сердечко пережитые тревоги и чувства. Она упала к ногам крёстной и зарыдала:

– Господи, Боженька мой! Матушка, матушка милая, возьмите меня с собой! Возьмите в монастырь, в келью! Хочу молиться, Господу принадлежать, отречься от всего земного! – Катенька рыдала, плечики её сотрясались, она целовала ноги матушки, лицо её заливали слёзы. Она подняла глаза, всматриваясь в лицо матушки, носик её припух, щёчки покраснели. Катенька теребила пыльную рясу, ожидая ответа. Что это – слабость, малодушие, страх? Нет, мой милый друг, это просто чувства, чувства трепетной, горящей души, любящего сердца, юного и полного огня. Придёт время, и к этому чувству присоединятся мудрость и рассудительность, но теперь, я уверен, эти чувства, вдруг вспыхнувшие и ринувшиеся в мир лавиною слёз, рыданий, молитв, надежд, делают честь юному сердцу, в котором родились. Ибо оно не тепло и не холодно, но горячо.

Матушка Степанида молчала, тихое сияние изливалось из её глаз, когда она смотрела на Катюшу; её ласковое, мудрое, доброе лицо было спокойно. Катенька затихла и села рядом.

– Ничем не поможет тебе монастырь, жара твоего не утолит, жажду не насытит. Сейчас не в монастырь идти надо… – Катенька словно вздрогнула вся. Солнце уже скрылось, густые сумерки легли на землю, лица матушки не видно, но девушка чувствует по голосу, как строга, как серьёзна матушка Степанида. – Третьего дня встретила я на своём пути человека, по виду простой русский мужик. Встретила я его на вокзале. Сидит он на полу в ветхом заплатанном зипунишке, опоясанный верёвицей, в стоптанных, исходивших не одну дороженьку сапогах. Люди возле него ходят, виду не показывают, а сами прислушиваются. Старик словно себе и не себе говорит и говорит так, что мурашки по коже ползут от речи его, будто рыдает он, слова с кровью от сердца отрывает, и видно, как исходит кровью сердце его:

"Я ходил с посохом и сумой по бескрайним дорогам Родины моей скорбной и не нашёл горячего христианского желания об искреннем покаянии молящегося сердца, не слышал я и молитвы чистой, родниковой водой струящейся. Я вслушивался в речи юных дев и малых детей, без Христа выросших слабыми и хилыми, и слышал одно богохульство из уст, тонущих в омуте житейском. Я смотрел на звёзд мерцание, на кровавые вечерние зори и слышал, припадая к земле, как стонет Родина моя, прося пощады, рыдая о покаянии, но не слышат стонов её холодные сердца детей, закованные тяжёлыми цепями неверия. И глядел я на пастырей душ человеческих и видел, как опускаются руки у них и слова застывают на устах. – Он вздохнул, вздохнул так тяжко, что вздох его содрогнул здание вокзала, где стояла мёртвая тишина, словно старик сидел там один. – Господи, Господи! Души каменные, молитесь и просите покаяния! Всё искупят молитва и слёзы сердечные, всё искупят!.. Жадность неутолённая, души неуспокоенные… А Родина молит и плачет, покаяния жаждет, покаяния!.. О, где же ты, жажда Истины и Любви!? – кричал старик, обращаясь к изумлённым людям. Он закрыл лицо руками, опустил на колени голову. – Россиюшка, детонька, спишь, маленькая, спишь и не видишь, как Спас Милостивый смотрит на тебя из Своей Небесной горенки и плачет по тебе".

Матушка Степанида умолкла, только вздохнула тяжело.

– Катенька, милая, не от людей, а к людям бежать надобно, к людям. Не в монастыре, в миру иноками становиться надобно, чтобы, имея Бога в сердце своём, с людьми страдающими об Нём делиться Богом, как хлебом делятся. Правду услышала я из уст блаженного старика, ох, какую горькую, прямую, без прикрас правду. Не одну сотню исповедей выслушала я, и страшны те исповеди. Не одну ночь просиживала я с народом, слушая тревоги и скорби его, все горе большое носят. Посмотришь на них и сказать что хочешь, но вместо слов опустишь голову и молчишь. Вот и ушла из монастыря, взяла суму да посох и пошла по России, чтобы все стёжки-дороженьки её пройти вместе с народом моим. От горя и неверия зачерствели души и, может, от того не могут они открыть уста свои и произнести слова покаяния. И вот решила я: пойду в мир, вместе с народом своим буду жить, молиться, страдать и радоваться, плакать и смеяться, с ним и с Богом в душе, чтоб видел народ Бога, чтоб Любовью Его обогрелся и возжаждал, тогда и Вера поднимется, и раскаянье прийдёт. Видела я раскаянье, великое раскаянье русского человека, жаждущего о Господе, и не в монастырских стенах происходит сие, а в пути, на пыльной русской дороге, когда у каждого прохожего просит он прощения, говоря ему: "Брат!", и со страданием, со радостью ощущает, что все мы во Христе, во Христе, во чертоге Господнем. Слышу я, Катенька, иду по земле и слышу: горит земля, за коркою холодной долгой русской зимы горит огнём земля, истосковавшись по Благом Утешителе. Устали от безбожия безбожники, захлебнулись грехом и горем под неверием, что под камнем задохнулись. Отогреть народ Любовью Христовой, во ад сойти и руку протянуть, обласкать Словом Истины, Богом поделиться и к Покаянию привести. А Покаянием многое спасёт русский народ, есть оно у нас, только под спудом, под старым привычным спудом, а ты полюби – и спуд спадёт.

– Матушка, – Катенька и не заметила, как, оторвавшись от нахлынувшего было на миг своего, мысли её потекли вслед за мыслями матушки Степаниды. – Матушка, но разве ты в монастыре не любила людей, не помогала им?

– Это другое, Катя, совсем другое. Там я в монастыре спасаюсь, а здесь, здесь я со всеми, со всеми и с Богом в душе… ты поймёшь.

– Я тоже люблю, люблю людей и верую, что спасётся, спасётся Россия и все. В чём же моё, где оно? – Катенька заволновалась, она чувствовала, как что-то новое, томящееся поднялось в её душе.

– Любить народ и человечество целиком – не великий труд, и совсем не подвиг даже отдать за него жизнь. Но возлюбить ближнего своего, как заповедал Христос, и во имя этого отдать жизнь свою… Возлюбить, несмотря на некрасивость его, на грехи, что лезут и лезут тебе в глаза, попадают под ноги, тычут в спину, стегают душу. Возлюбить, несмотря на недостатки его и даже уродства, возлюбить, когда так трудно поверить всегда грешащему в искренность его раскаяния, когда тот действительно раскаивается. Возлюбить, когда ты сомневаешься. Возлюбить того, от которого ты терпишь, мучаешься. Возлюбить несносного, надоедливого, немогущего, нехотящего, возлюбить Любовью Христа и отдать ему самое дорогое, просто отдать, поделиться Богом, как хлебом. Как Христос делился Самим Собой. Ибо Христос за ближнего Своего взошёл на крест, всех нас Он назвал сиим именем, Возлюбя.

Матушка Степанида затихла. Катюша тоже молчала, сердечко её билось спокойно, тихо, уверенно. Слова матушки Степаниды, словно слова молитвы, обласкали душу и легли мягким, тёплым дождём на сердце.

– Божья Любовь, – прошептала Катя. – Господи! Везде Ты, Ты, и я в Тебе, Боженька!

Матушка Степанида достала просфорку и бутылочку со Святой водой.

– Давай, родная, помолимся да причастимся. Идти мне пора, братики ждут меня. Видала нынче странников-то сколько? У всех у нас забота одна – пробудить Россиюшку к молитве.

Луна посеребрила небо и землю, осветила увитую плющом беседку, откуда лилась молитва. Робкая, тонкая тень скользнула за беседкой и растворилась в тени дерев, только шорох да треск веток послышался за садом.

– Ну, милая, спаси тебя Христос. Не скоро свидимся. О разговоре нашем помни, береги Святыни свои, ибо в Них Господь. А Ефросинью успокой, передай ей просфорку от меня.

– Благослови, матушка Степанида, – Катенька преклонила колени, встала под руку матушки.

– Люби ближнего своего Любовью Христовой, ибо только в ней счастье и радость, в иной любви нет сего, там только страдания и горе. В христианской Любви ты будешь счастлива, Катенька.

Матушка Степанида ушла. Катенька проводила её. Ночь стояла тихая, тёплая. В траве стрекотали кузнечики, с полей тянуло прохладой, пахло земляникой и травами. Луна сияла так ярко, что видно было дальний лесок. Спать совсем не хотелось, радостное чувство счастья и полноты жизни наполняли душу. Вдруг откуда-то с полей послышалась музыка, пела скрипка. Это было чудом. Музыка прекрасная, неземная. Серебряные звуки сливались с лунным светом, с мерцанием звёзд, с пением кузнечиков. Вместе с прохладой полей они проникали в сад, ласкали душу, наполняли сердце, вызывали слёзы и со вздохом уносились высоко-высоко в небо. Катенька стояла недвижима. Она плакала, молилась и снова плакала. Ей казалось, что весь мир проник в сердце её и там запел Хвалу Господу, и голос его, словно музыка, звучал гласом скрипки, разливая Святые мелодии во Вселенную. Губы её дрожали, дрожали слёзы, бегущие по щекам, дрожали луна и звёзды в небе, дрожали листва дерев и травинки на земле; она прошептала, словно благословляя: "И Дух Божий носился над водою".

Глава 5. Как и мы прощаем должникам нашим

"Дорога-то большая какая, прямая, светлая, и солнце в конце её… а я еду, еду, вот бы и совсем не останавливаться. Удивительное чувство. Сколько свободы… и душа омывается словно, уходит тяжёлое, усталое, измученное… А дорога-то прямая, широкая… и свет. Да, свет, это только тёмное в переулках, в загибах…" – думал Ремизов, сидя в коляске.

Стало душно, и он велел Василию открыть верх. Горячий воздух вперемежку с пылью садился на лицо и дорожный костюм, но Ремизов словно не замечал этого. Ему нравилось ощущать на себе горячую, мягкую пыль – спутницу дорог, запах стоялых трав, ласковые потоки ветерка. Смотреть, как уплывают под копытами лошадей взгорья, опускается на землю небо, как широко разливаются луга, дороги, леса. Нравилось ощущать себя летящим, лёгким и слушать, как летят из-под копыт камни, а вместе с ними улетает куда-то усталость и всё, что было.

Ремизов сейчас ни о чём не думает, он просто едет и наслаждается дорогой, резвым бегом коней, унылой песней кучера Фёдора, бормотанием Василия, серой пылью, горячим солнцем, летящими полями, голубой прохладой рек, пряными запахами трав. Он наслаждается тем, что может легко дышать, слушать, петь, плакать, смеяться.

Показалась река, на берегу реки – деревенька. Ремизов велел свернуть к деревеньке, решил остановиться там, отдохнуть и сменить лошадей на станции, если таковая имеется.

Деревенька небольшая, домов пятнадцать, из которых больше изоб. Станции здесь не оказалось, но Ремизов решил часа на два остановиться, отдохнуть возле реки.

Выехав на деревенскую улицу, он заметил стоящих возле домов мужиков и баб, склоняющихся в поклонах.

– За чиновника приняли, – объяснил Василий, – приглашают хлеб-соль откусить. Хорошо бы сейчас щец с потрошками, а, батюшка барин? – Он сглотнул слюну, поглядывая на Ремизова молящими глазами. Ремизов улыбнулся, подмигнул Василию:

– Да уж, хорошо бы!

Коляска остановилась у большого, зажиточного дома. Хозяин стоял у калитки и часто-часто кланялся, щуря умные с хитринкой глаза на нежданного гостя:

– Милости просим, батюшка барин, милости просим в дом.

Ремизов, всю дорогу пребывавший в прекрасном расположении духа, и вовсе развеселился. Спрыгнув с коляски, он подошёл к мужику и неожиданно для себя обнял его:

– Накорми путников, отец, в долгу не останусь, отплачу, душу утешу.

Мужик поднял брови, пригладил рукой бородку и, слегка усмехаясь, по-мужицки, по-доброму, успокоившись, что приехал не чиновник, а молодой и, видать по всему, весёлый барин, молвил ему:

– Ну, что ж, накормлю, батюшка барин, накормлю и тебя, и слуг твоих, и лошадок, в обиде не оставлю. Да только сумневаюсь я, как же ты душу-то мою утешишь и чем? Злато-серебро… дак, от него нам, мужикам, одни слёзы. Богатой мануфактурой… дак, то бабам утеха, а мне… мне-то, старому, и вовсе за ненадобностью. Коня подаришь… дак, твой конь в дороге лихо скачет, а на поле-то он запаршивеет. Коляску оставишь… меня в деревне куры засмеют: "Степан, крестьянский сын, словно барин в коляске сидит". Слыхал, небось: "не в свои сани не лезь".

Ремизов, выслушав эдакую крестьянскую декламацию, рассмеялся до слёз:

– Ну, отец, лет десять я так не смеялся! Теперь вдвойне тебе задолжал, за обед и за радость, за простоту твою радостную. Не я тебя, ты меня утешил. Но, не бойся, моё впереди!

Крестьянин, совсем осмелев при виде "доброго барина" – как он окрестил Ремизова, – взял его под руки и повёл в дом.

Дом у Степана хороший, рубленый пятистенок. В сенях прохладно, пахнет зерном, коровьим молоком и солёными огурцами. По стенам висят сушёные грибы и кисти рябины.

Хозяин провёл гостей из сеней в горницу. У дверей, в маленьком промежутке между кухней и горницей, стоял рукомойник. Кухню отделяла большая печь.

Гости умылись, Степан пригласил за стол.

В уютной светлой горнице на восемь окон, под иконами, в красном углу, стоял широкий стол, где можно было посадить человек пятнадцать. Резные, застеленные домоткаными половичками лавки возле стен. К потолку прибита петля, на которой висит клетка с канарейками. Стены украшены кружевной вышивкой домашней работы. Ремизов заметил, что в углу стоят козлы с подушкой-валиком для рукоделия.

– Евдокия, выдь сюды, – крикнул Степан.

– Что, тятя? – послышался девичий голос из другой комнаты.

– Выдь, говорю, – повысил голос Степан. – Дочь моя младшая, ох, и строптивая девка! Слышишь ты меня? Я ведь сейчас сам тебя за косу вытащу!

– Что вы, тятя, всё сердитесь? иду.

Из маленькой дверцы показалась русая головка. Два больших синих глаза сверкнули, показавшись над низенькой дверью. Увидев незнакомых людей, головка спряталась, юркнув обратно в комнатку.

– Евдокия, – строго прогремел голос Степана, в котором, однако, больше слышалось любви и расположения к дочери.

Из-за дверей, наконец, показалась вся Евдокия, рослая красавица – дочь. Пунцовые щёки её горели огнём, она опустила ресницы и, теребя пальчиками длинную косу, ответила отцу:

– Ну что, тятя, вам спонадобилось?

– Ишь ты, что спонадобилось!

Ремизов заметил, что глаза Степана весело посмеиваются.

– Ох, и девка у меня, карахтер! Никому спуску не даст ни в поле, ни в избе, ни в пляске, всему сызмальства обучена, – крякнул Степан. Евдокия словно порох загорелась:

– Что вы, тятя, меня пред людьми-то…

– Видал? – обратился он к Ремизову. Ремизов изо всех сил сдерживал себя, чтобы не расхохотаться и не ввести в стыд и без того донельзя смущённую Евдокию. Наконец отец смилостивился над дочерью:

– Ну, Дуняшка, хватит столпом-то стоять. Видишь, барин к нам в гости пожаловал. Собери-ка на стол, да шибче шевелись, сил не жалей. И что там у нас есть – всё на стол, с дороги люди!

Евдокию словно ветром смело, только красный подол сарафана мелькнул за печью. Ремизов не выдержал и рассмеялся. Смеялся он от души, очень понравились ему и хозяин, и дочь его, и дом, и запах живой жизни в дому. Нигде ещё он не чувствовал себя так хорошо, так свободно. Ему казалось, что всё это он где-то, когда-то видел, может быть, в детстве? Этот дом, этот дух, всё такое родное.

Через минуты три на столе появились пироги, огурцы, грибы, брусника, картошка с луком, щи с потрохами, шкалик с самогоночкой, горячее молоко с пенкой, с тонкой поджаристой корочкой в виде красного солнышка, пенящийся овсяной квас, каравай душистого хлеба, постное масло, варёные яйца и ещё целое море всякого изобилия.

Василий, при виде такого радушного стола, громко крякнул от удовольствия, что с радостью вырвалось из его внутренностей. Весело поглядывая на барина, видя, в каком благодушном он расположении, Василий, потирая руки, с удовольствием принял от хозяина предложенный стаканчик. Ремизов, заметив, как осмелел Василий, лишь усмехнулся. Необычайно близко он чувствовал себя к этим людям.

Хозяин, не зная, как вести себя дальше с эдаким барином, на всякий случай, чтобы "не приведи Бог", встал, низко поклонился ему в ноги и, испросив позволения, со словами: "Ваше здоровие, господин!" – опрокинул содержимое внутрь себя. Через секунду захрустели огурцы, капуста, задымились в чашках щи.

Вдруг со двора послышались голоса и тихий, надрывный бабий вой. Степан словно окаменел. Перестала шевелиться его рыжая борода, светлые глаза налились тёмной, больной тоскою, желваки под бородой надулись, а рука, из которой упала ложка, тяжело опустилась на стол и сжалась в кулак. Из его груди вырвался стон.

Евдокия, всё это время сидевшая за печью и оттуда наблюдавшая за гостями, молнией вылетела в сени.

– Стой, девка, стой, Дунька! – остановил её громовой голос отца. Она застыла, опустила голову и покорно ушла к себе в комнатку. Василий и Фёдор перестали дышать, глаза их выкатились от страху, они, тихонько поглядывая на Ремизова, застыли на месте. Ремизов тоже притих, наблюдая за Степаном.

В сенях послышались шаги. В дом вошла молодая женщина, на руках у неё сидел ребёнок примерно трёх лет. Ремизов заметил, что женщина очень похожа на Евдокию, такая же высокая, красивая, статная, только постарше и волосы её по-бабьи спрятаны под чепец.

Войдя в дом, она, заметив гостей, от неожиданности замерла, остановившись на мгновение. В её больших синих глазах из-за тумана какого-то горя мелькнуло удивление. Вся её фигура, стройная и даже величественная, несущая в себе печать достоинства и особенной красоты, легко склонилась в приветствии, пряча от чужих глаз свою беду.

– Сядь с нами, Марья, – пригласил её Степан. Ремизов заметил, как смотрел на Марью Степан. Голос его изменился, в нём не было того озорства и строгости, когда он обращался к Евдокии. Голос Степана дрогнул, в нём слышалась какая-то иная любовь, любовь с особой нежностью, с болью, любовь с немощью, с той родительской немощью, когда уже не в его силах и власти изменить что-либо в жизни любимого чада.

Марья спустила с рук ребёнка, подошла к столу и со словами: "Благодарствую, батюшка", – присела на краешек лавки. Ремизов не сводил с Марьи глаз: "До чего ж…" – он не мог подобрать слов, чтобы описать образ этой женщины. Глубокие глаза, глубокое выражение лица хранило на себе печать сердечной, тайной грусти, грусти с болью, с тоскою и с какой-то светлостью, грустью – что возвышает, высвечивает, оттачивает в горниле жизни душу и возвышает её до высот прозрения. Там её уже не настигнут ни страсти, ни томления, ни муки отчаянья, там останется только Любовь.

За столом все молчали, никто не прикасался к еде. Степан внимательно всматривался в лицо дочери, пытаясь что-то прочитать в нём. Марья сидела, опустив голову, решала, думала в себе. Вдруг она встрепенулась, плечи расправились, грудь поднялась, она вскинула глаза на отца, они прояснились. С нежностью, с мягким огонёчком сердечного тепла смотрела она вокруг себя. Степан не сводил с неё внимательного взгляда, он напрягся, встретившись глазами с Марьей. Вдруг голова его поникла, тяжёлые руки лежали на столе, на лицо свисли кудри седых волос, сам он словно весь отяжелел:

– Что ж, Марья, решила? – вырывая из сердца слова, спросил он у дочери.

– Решила? Нет, тятя, давно всё решено, вот здесь, – положив руку на грудь, сказала Марья.

– Значит, простила его?

– Простила, батюшка, с радостью простила. Все эти годы ждала, чтобы простить, и вот, простила. – Глаза у Марьи налились слезами, губы задрожали.

Ремизов, буквально впиваясь глазами в женщину, ничего о ней не зная – ни её судьбы, ни её беды, – чувствовал в себе всю глубину её души. При виде её слёз он сам готов был рыдать, настолько сильно в нём отозвалось состояние женщины.

Марья встала с лавки, она не видела уже сидящих здесь, вроде бы чужих людей, она поклонилась в ноги отцу, опустилась возле него на колени. Степан схватил её, прижал к сердцу и, рыдая, обливая слезами голову её, спросил:

– Простила, простила, Марьюшка? Сердынько ты моё, и как же ты смогла, где силы почерпнула, из какого колодца? Видно мне, таракану запечному, не постичь думы твоей, не понять твоей любви. Любовью-то ты выше нас… – Он зарыдал у неё на плече.

– Простите меня, батюшка, может, обидела я вас, но не держите в сердце. Не могла я не простить, видно, не таковая я, душа моя безутешная. Злость, обида все эти годы жгла сердце моё калёным железом, словно собака выла я на луну страшными своими ночами. В бессонных, безутешных думах своих гадала: где-то он, думает ли обо мне, слышит ли мой вой, и что-то будет со мною, как увижу его? А может, и думать забыл? А сердце рвалось в груди, жгло огнём душу, томило и жаждало простить. Ох, оно, сердце моё, не знаю, счастье ли это, а может, беда, что не могу возненавидеть, похоронить его в своей душе. И приехал обидчик мой и словно собачонка за мною ходит, молчит, только глаза его молят и молят меня, а я смотрю на него, вида не подаю, а сама уж знаю, твёрдо знаю, что рада простить, забыть обиду и все ночи мои страшные, и боль, и муку, и ничем не попрекнуть, и всё начать с начала… Простите и вы меня, батюшка. За то, что всё со мною терпели, чашу мою горькую со мною пили, ничем не попрекнули, сердце своё родительское слезами моими надрывали.

– Что ты, Бог с тобой, Марьюшка. Али я без сердца, али сам не любил, али креста на мне нету? Я же отец, снесу и это, – гладил Степан голову дочери, роняя на неё свои слёзы. Сам он словно состарился в единый миг.

В доме стояла тишина. Марья затихла, подняла голову. Взгляд её, тревожный, настороженный, решительный, упёрся на отца. Степан весь напрягся. Он очень любил свою дочь. Вдруг он почувствовал, чего ждёт от него Марья. Горячее сердце его забилось сильнее, он и сам не знал, что решит оно, его сердце, сможет ли простить и навек похоронить в себе обиду.

– Любовью-то ты выше нас, Марьюшка, выше, – растягивая слова и прислушиваясь к себе, сказал Степан.

Вдруг послышались шаги, ровные, чёткие, уверенные. Они прошагали по крыльцу и остановились в сенях, решая, идти дальше или нет. Послышалось, как кто-то подошёл к двери и замер. Ещё через секунду дверь распахнулась. Её дёрнули с такой силой, словно кто-то хотел сорвать с петель тяжёлые запоры.

В дом вошёл молодой, лет тридцати, мужчина. Огромный богатырь занял весь проход между кухней и горницей. Глаза его сверкали как две молнии. Увидев Марью, стоящую на коленях, лицо у него дрогнуло. Он прикрыл веки, покорно опустил голову. Боль, нежность, страдание, сокрушение, мука признания, сознание того, сколько горя принёс он этой женщине, жажда всё исправить, перевернуть себя, всю жизнь, всю землю, если надо, перевернуть душу свою и с помощью Божией соделать из грешника праведника – целое половодье чувств разливалось и кипело в этом могучем теле. Он робко, боясь потревожить, подошёл к Марье, половицы под его ногами нещадно заскрипели. Смотря на Марью, как смотрит грешник на икону, опустился рядом с ней на колени, готовый на всё.

Марья не сводила глаз с отца, она ждала, она знала, на какие муки обрекла его, ожидая трудного решения. Взор её, взор постигшей всю тяжесть того, что переживает сейчас отец, полный сострадания, понимания, любви и веры ждал. Ждало сердце. Она твёрдо верила, что иначе нельзя. Марья словно поднялась над собой, над человеческим, над женским. Высветилось в ней высшее, неземное. Она победила в себе себя, победила обиду, горечь, злость, женскую гордость, встала выше поруганной чести, выше всякой грязи, выше пересудов. Ремизов не сводил с неё глаз. Он видел её, видел и слышал, что происходит в Марьином сердце. Он отдался тому, что видит, и растворился в нём. Он понимал, что к этой женщине никогда не прилипнет грязь, ибо она победила в великом акте прощения, в борьбе ненависти с милосердием.

Марья, стоя на коленях перед Степаном, ждала того же от отца, вера должна была победить, иначе не могло быть.

Всё это происходило в глубокой тишине и молчании. Степан встал, вдохнул в себя целый куб воздуха, борода его распушилась, кудри встали дыбом. Глаза Степана просохли, в них заблестел огонь. Лицо покраснело, грудь тяжело вздымалась, он громко засопел и чётким, широким шагом прошёлся по горнице. Остановившись возле маленькой дверцы в девичью, проревел, словно раненый зверь:

– Дуняшка, возьми-ка мальца и цыть на баз.

– Тятя, я… – пискнула за дверью Дуняшка.

– Слыхала ли, вертихвостка, цыть на баз! – громовым раскатом разошёлся Степан.

Дуняшка со скоростью света вылетела из комнаты, схватила мальчонку, и, словно красная молния, сверкнул её сарафан в проёме двери, ведущей в сени.

Василий с Фёдором, не дыша, стараясь раствориться в воздухе, встали было с лавки, чтобы следовать примеру Евдокии, но взгляд Степана пригвоздил их к месту, и они повалились на лавку, словно кули с картошкой, и уже не шевелились более.

Сделав ещё один круг по горнице, Степан чётким стальным голосом, в котором кипели праведный гнев и боль за дочь, произнёс:

– Значится так, Петро?! – то ли спрашивая, то ли утверждая, сказал Степан. – Слышал ли ты от неё прежде-то, что она рассказала теперь?.. Что мычишь, мыкало? Не слышал, если бы слышал, то давно бы всё понял… – Степан негодовал. Глаза его застила мука и боль. Он не мог найти выхода чувствам, что вскипели в нём при виде обидчика.

Петро вздрогнул, вскочил было, но опять встал на колени. Лицо его, бледное, больное, словно в лихорадке, покрыла испарина, руки дрожали нервной дрожью, в исступлении он тряхнул головой и поднял на Степана глаза. Сколько отчаянья, даже ужаса, тоски, мольбы и крика было в этих глазах. Видно было, что человек дошёл до черты и ищет последнего выхода, а если… то хоть в воду.

Сердце Ремизова захолонулось: "Если Степан сейчас, вот в этот миг, не простит, тогда… тогда конец". Ему казалось, что ходики на стене отсчитывают вечность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Русская народная поговорка.

Вернуться