Татьяна Осина
Черная соль Карпат

Пролог

Соль не пахнет.

Она просто остаётся – на коже, на ткани, в щелях между словами. Её нельзя услышать, но её можно чувствовать: сухой скрип под ногтем, белая пыль на чёрной подошве, крошка на губах, когда ты уверен, что ничего не ел.

Я узнала это ещё до того, как увидела долину.

В самолёте было слишком светло, как в стерильной комнате: ровные лампы, одинаковые кресла, лица людей, которые ничего обо мне не знают и не хотят знать. Нормальный мир. Мир, где ты можешь быть незаметной – и это не наказание, а право.

Я держала на коленях конверт бабушки. Он был плотный, старый, и от него пахло не бумагой – временем. Такие конверты не передают «просто так». Их передают, как передают чужую вину или чужой долг: в руки, без свидетелей.

Бабушка умерла молча.

То есть говорила она много – про погоду, про хлеб, про то, что нельзя оставлять нож на столе лезвием вверх. Но когда дело доходило до прошлого, она становилась ровной, как закрытая дверь. И чем больше я взрослела, тем яснее понимала: это не забывчивость. Это дисциплина.

В её последнюю неделю я пришла к ней ночью – не потому, что так принято, а потому, что днём я боялась увидеть конец при свете. Ночь делает боль честнее: в темноте люди не держат лицо, они держат только дыхание.

Глава 1. Письмо бабушки

Письмо пришло не по почте – в этом Ана была уверена, хотя конверт выглядел так, будто его действительно несли через полмира в потной ладони, сжимали в кармане, роняли на стол, снова поднимали. Бумага была плотная, старая, желтоватая, с хрупким надрывом по краю, как у документов из архивных коробок. И от него пахло не пылью.

Пахло солью.

Ана несколько раз подносила конверт к лицу, отводила и снова возвращала – не из суеверия, а как специалист, привыкший доверять рукам больше, чем словам. Соль – это не просто запах, это ощущение, как будто воздух становится холоднее и сухо “щёлкает” в носу. Она провела большим пальцем по клапану и почувствовала шершавую крошку на коже.

Кристаллик.

В квартире было рано и темно. Москва ещё не проснулась – тот редкий промежуток, когда шум больших дорог кажется чем-то чужим и далёким, как будто кто-то выключил город, оставив только его силуэт. На кухне гудел холодильник, а на столе, рядом с ноутбуком и чашкой, которую Ана так и не домыла вчера, лежал второй “конверт” – распечатка письма из фонда.

Грант.

Вчера вечером она прочла его раз двадцать. Сначала – как читает человек, которому давно не везло: быстро, не веря глазам, цепляясь за суммы и сроки, как за поручни в подъезде. Потом – как читает реставратор: медленно, выхватывая конкретику. Объект. Дата постройки. Состояние росписей. Ориентировочный бюджет на леса и консервацию. Координаты. Контактное лицо на месте – священник.

Румыния.

Фонд предлагал работу, о которой мечтают и которую боятся одновременно. Не музейный зал под лампами, не грантовую “бумажную” реставрацию, где половина времени уходит на отчёты. Настоящую – где камень трескается под рукой, где известь сыплется на волосы, где фреска проявляется из темноты, как глаз из сна.

Ана должна была радоваться. И она радовалась.

Но радость была странная: тонкая, натянутая, как нитка, на которую кто-то повесил слишком тяжёлое.

Письмо бабушки лежало рядом, и оно было не из фонда.

У Аны не было привычки хранить старые вещи в квартире – привычка профессиональная, почти болезненная. Любой предмет “с прошлым” она мысленно оценивала на риск: плесень, насекомые, химия. Но этот конверт был чистым, сухим, и всё равно от него хотелось вымыть руки.

Она оглянулась на подоконник, где стояли два горшка с выжившей мятой – единственная попытка иметь что-то живое рядом с книгами, перчатками, коробками. Потом на шкаф, где лежали папки с её проектами: руины усадеб, иконостасы, куски стен, спасённые из прихожих храмов, где люди привыкли проходить мимо как мимо мебели.

Она была хороша в своей работе. Её уважали. Ей доверяли. Ей… редко писали письма от руки.

Тем более – письма от бабушки, которая умерла два года назад.

Ана взяла конверт обеими руками – как берут хрупкое стекло. Бумага была чуть влажнее внутри, чем снаружи, словно впитала воздух, который не должен был туда попасть. На обороте, над местом для адреса, дрогнувшей линией было выведено её имя:

“Ане.”

Без фамилии. Без города. И всё равно письмо дошло.

Она усмехнулась – коротко, без радости. Старые привычки. Бабушка всегда говорила, что “бумага знает дорогу лучше людей”.

Ана разорвала край осторожно, не ножом – пальцами, чтобы не порезать лист. Пальцы неприятно скрипнули о соль, как будто бумага была припудрена мелкой крошкой.

Внутри – один лист.

Почерк бабушки был узнаваем: наклон вправо, будто ей всё время хотелось убежать вперёд собственной фразы; буквы “д” и “л” вытянуты, а “т” с редкой, неуверенной перекладиной. В некоторых местах чернила расплылись – от влаги или от времени. Внизу – пятно, похожее на след чашки. Или на отпечаток пальца.

Ана прочла первую строку, и внутри что-то сдвинулось, как дверь в старом доме, которую давно не открывали.

“Если ты читаешь это – значит, ты уже услышала зов.”

Зов. Вот слово, от которого у Аны стало холодно в животе. Зов – это не “приглашение”, не “предложение”, не “работа”. Зов – это когда тебя зовут туда, где тебя не ждут.

Она продолжила.

“Не верь людям, которые улыбаются слишком ровно. Они прячут зубы.”

Ана сглотнула, почувствовав солёный привкус. Это было абсурдно: она не ела солёного, не пила ничего, кроме вчерашнего кофе. Но язык будто вспомнил соль сам.

“Если тебе скажут, что там нет ничего страшного – знай: страшное там не любит, когда его называют.”

Она прочла это дважды. В обычной ситуации Ана бы отнесла такой текст к старческим страхам и стилизации. Но бабушка не была человеком, который пугал ради эффекта. Она была молчалива. Практична. Её страхи всегда были экономными – без лишних слов.

“Ты думаешь, что едешь работать. Но ты едешь закрывать долг.”

Долг. Ана нахмурилась. Какая ерунда. Она никому ничего не должна, кроме себя – так она обычно думала, когда отказывала людям, которые хотели “немножко бесплатно” и “по знакомству”.

А теперь – долг.

“Не открывай соль.”

Ана замерла. Рука с листом застыла на полпути, как будто слова могли обжечь.

“Если увидишь соль на камне – не трогай. Если почувствуешь соль во рту – не разговаривай. Если найдёшь соль под ногтями – не вспоминай, что было ночью.”

У неё почему-то сразу возникло раздражение. Не страх – раздражение. Такое бывает, когда пугают слишком точно, попадая не в мистику, а в физиологию, в мелкие повседневные вещи, в то, что трудно объяснить.

Она опустила взгляд на свои руки.

Под ногтями действительно была белая крошка. Совсем немного – как после работы с известью. Но вчера она не работала. Вчера был офисный день: документы, заявка, переписка, смета. Никакой извести.

Ана провела ногтем по ногтю, счищая крупинку, и та растворилась, оставив сухое ощущение на подушечке пальца.

Письмо продолжалось.

“У тебя будет мужчина, который скажет, что защитит тебя. Он будет прав. И от этого будет страшнее.”

Ана почувствовала, как её лицо становится горячим, будто кто-то застал её за чем-то личным. В комнате никого не было, а стыд возник – такой же внезапный, как солёный привкус.

“Не путай защиту с правом владеть.”

Лист шуршал в её руках, слишком громко для утренней тишины. Ана прислушалась: в подъезде хлопнула дверь. Кто-то торопливо прошёл по лестничной клетке. Обычная жизнь. Никаких знаков.

“И будет другой, который будет слушать. Но слушание – тоже власть. Помни: тот, кто принимает твою исповедь, забирает часть твоего голоса.”

Ана опустила лист на стол и долго смотрела на него, не моргая. Сердце билось ровно, но как-то “высоко”, где-то в горле. Её мозг пытался сделать то, что делал всегда: найти рациональное объяснение.

Письмо мог написать кто угодно. Кто-то мог подделать почерк. Конверт мог быть частью “психологического” проекта фонда – заманчиво, конечно, но слишком дешево для серьёзных людей. Или это могла быть чья-то глупая шутка.

Но почему соль?

Ана подняла конверт, вытряхнула его над белой салфеткой. Посыпались мелкие кристаллики – совсем немного, но достаточно, чтобы заметить. Они падали на ткань тихо, как сухой снег.

Ана смотрела на них и вдруг отчётливо вспомнила: бабушка когда-то рассказывала ей про “солёную долину”. Тогда Ана была подростком и слушала вполуха, потому что бабушка редко говорила о прошлом, а если говорила – то без деталей, как будто вырезала из истории куски и оставляла только скелет.

“Там камни плачут солью,” – сказала тогда бабушка. – “И если ты там родился, ты всю жизнь будешь слышать этот плач.”

Ана никогда не верила в такие фразы. Она верила в известь, в грунт, в краски, в влажность, в грибок. В то, что можно измерить и вывести. И всё равно эта фраза сейчас всплыла, как будто в комнате не воздух, а вода, и память поднялась с дна сама.

Она снова взяла лист, дочитала до конца.

“Если решишь ехать – не останавливайся по дороге на ночь у чужих. И не соглашайся на помощь сразу. Пусть она будет заслужена, а не подарена.”

Последняя строка была короткой.

“Прости.”

Под словом “прости” стоял не подпись, а маленький знак – будто бабушка попробовала нарисовать что-то и передумала. Похожий на неровный крестик. Или на букву, которую Ана не узнала.

Она долго сидела, сжимая бумагу, пока пальцы не начали ныть. Потом выдохнула и отодвинула письмо, как отодвигают острый предмет.

На экране ноутбука мигало непрочитанное письмо из фонда. Внизу – кнопка “подтвердить участие”.

Ана смотрела на неё, а в голове всё время возвращалась одна и та же мысль: если письмо – подделка, то она уже попалась. Если письмо – настоящее… то она в любом случае уже попалась.

Она встала, подошла к раковине, включила воду и подставила руки. Вода была тёплая, но ощущение соли не уходило – будто она не на коже, а внутри.

Когда Ана вернулась к столу, она приняла решение не потому, что была смелой. И не потому, что не верила письму. А потому что не могла вынести неизвестность.

Она нажала “подтвердить участие”.

Потом сложила бабушкин лист вчетверо, аккуратно, как складывают иконостасную ткань или старую карту, и положила обратно в конверт. Соль на салфетке осталась. Ана посмотрела на неё, подумала, не выбросить ли, и вдруг поймала себя на том, что не может.

Соль казалась доказательством.

И угрозой.

Перед выходом она достала из ящика латексные перчатки, те, что обычно брала на объект, и на секунду замерла, держа их в руке. Абсурд. Смешно. Но перчатки всё равно оказались в сумке – рядом с паспортом, зарядкой и блокнотом.

Когда она закрыла дверь, в квартире стало тихо, как в пустой церкви.

Ана спустилась по лестнице и вышла на улицу. Холод ударил в лицо, и на секунду ей показалось, что воздух тоже солёный – будто город вдруг стал морем, которого здесь быть не могло.

Она пошла к метро, не оглядываясь.

В кармане пальто лежал конверт, и каждый её шаг отдавался в нём шорохом бумаги о кристаллы – как будто письмо дышало.

Глава 2. Перевал

Самолёт приземлился так мягко, что Ана не сразу поняла: звук шасси – это уже не её внутренний гул, а реальность. В Клуж-Напоке воздух пах мокрым асфальтом и кофе, а на вывесках гласные были с хвостиками, словно слова цеплялись за пространство и не хотели падать.

Она держалась за простую логику: паспорт – багаж – аренда машины – дорога. Никаких “знаков”. Никакой мистики. Только координаты и сроки.

По документам объектом была старая церковь в карпатской долине, и на месте её должен был встретить священник.

Навигатор уверенно рисовал тонкую синюю линию, уходящую из города в горы, и Ана поймала себя на странной мысли: линия слишком похожа на шов, которым зашивают рану. Она встряхнула головой, будто могла вытряхнуть образ, и выехала на трассу.

Сначала всё было почти приятно. Румынская осень – спокойная, без московской злости. Пейзаж менялся постепенно: поля, низкие дома, редкие церкви с куполами, которые казались темнее неба. В какой-то деревушке она остановилась у магазина купить воды, и продавщица сказала что-то на румынском – мягко и быстро, как песня. Ана улыбнулась, кивнула, ушла, чувствуя себя человеком без языка, но с целью.

Через час начались холмы. Ещё через сорок минут – лес, сдержанный и строгий: тёмные стволы, плотная крона, сырость. Дорога сужалась, повороты становились резче, а радиостанции – тише, как будто музыка не имела права заходить так далеко.

Первые кресты на обочине Ана заметила не сразу. Сначала показалось, что это просто дорожные столбики. Потом глаз выцепил форму – деревянная перекладина, иногда обмотанная лентой, иногда с выцветшей фотографией, иногда безымянная. Кресты стояли как люди: с паузами, с расстоянием, будто между ними была договорённость молчать.

На одном из них висела маленькая жестяная пластинка. От ветра она едва слышно постукивала о дерево, и этот звук почему-то показался Ане знакомым – как если бы она слышала его в детстве, не понимая, что именно это.

Она прибавила громкость навигатора.

Слова “через двести метров – направо” прозвучали слишком громко в салоне. Ана поморщилась, убавила, и в этот момент увидела туман.

Он не “пришёл” – он был уже там, впереди, между деревьями, лежал на дороге ровным слоем, как дым, который не поднимается вверх. Машина вошла в него, и мир сжался до ближнего света фар, до белесой стены, в которой всё теряло края.

Ана откинула плечи назад, заставила себя дышать ровно. Туман – это вода в воздухе. Видимость – это физика. Страх – это гормоны.

Но во рту появился солёный привкус.

Она провела языком по нёбу, как будто могла стереть это ощущение, и тут же вспомнила бабушкину строчку: “Если почувствуешь соль во рту – не разговаривай”. Вспомнила – и разозлилась на себя. Ну конечно. Сейчас мозг будет подсовывать фразы, потому что ему нужен смысл. Потому что так проще, чем принять случайность.

Телефон в кармане вибрировал. На экране высветилось письмо – короткое, без приветствия, на английском: “Confirm arrival. I can arrange car/driver if needed. D.” И чуть ниже – ещё одно уведомление, уже от фонда, с контактами отца Иоана и адресом, который навигатор почему-то не находил по названию.

“D.”

Ана не ответила. Она сказала себе, что позже. Сначала – перевал.

Туман уплотнялся. Фары выхватывали мокрую разметку, которая на мгновение становилась настоящей, а потом снова исчезала. Дорога пошла вверх, и воздух в салоне будто стал холоднее, хотя печка работала.

На очередном повороте Ана увидела на обочине маленькую часовню – низкую, каменную, с тёмной дверцей. Перед ней горела свеча в стеклянном стакане. Пламя дрожало, но не гасло, хотя ветра в тумане было не видно.

Ана сбросила скорость.

И в этот момент случилось то, что она потом пыталась назвать “провалом”, хотя слово было слишком мягким. Не обморок. Не сон. Скорее – пропуск кадра, как в старой плёнке, когда изображение прыгает, и ты не можешь доказать, что оно прыгнуло.

Она моргнула – и вдруг часовня оказалась позади, а машина стояла у края дороги, почти на гравии. Навигатор показывал, что она отклонилась от маршрута на двести метров, и тут же возвращалась обратно, как будто кто-то аккуратно подвёл её к обочине и остановил.

Руки у Аны были на руле. Ноги – на педалях. Сердце – билось ровно, но слишком быстро.

Она посмотрела на часы.

Минус одиннадцать минут.

Одиннадцать минут – это не “потеряла взгляд”. Это не “задумалась”. Это кусок времени, который кто-то вырезал, оставив ровные края.

Ана вдохнула. Выдохнула. Снова вдохнула. Проверила ремень безопасности – застёгнут. Проверила дверь – закрыта. Вышла из машины.

Туман был густой, влажный, и сразу прилип к волосам. У обочины стоял крест – высокий, темный, с двумя перекладинами. Под ним – белая полоска на камне, как будто кто-то посыпал землю солью и не убрал. Ана присела, не касаясь руками, и увидела, что это действительно кристаллы: крупные, будто кухонные, но слишком чистые для дороги.

Она выпрямилась и поняла, что не слышит ничего, кроме собственного дыхания. Ни птиц. Ни машин. Ни ветра.

Только далёкий, очень тонкий звук, похожий на металлическую ноту. Как будто где-то в тумане кто-то ударил по пустой трубе.

Ана вернулась в салон и закрыла дверь так быстро, словно могла отрезать себя от леса одним щелчком замка. Пальцы дрожали. Не сильно – достаточно, чтобы это было заметно ей самой.

Она заставила себя действовать привычно: сфокусироваться на задаче. Включить аварийку – выключить. Проверить бензин. Посмотреть сообщение от “D.” ещё раз. Не отвечать. Не брать помощь “сразу”, как в письме. Смешно. И всё же она не ответила.

Когда она тронулась, туман начал редеть так внезапно, будто кто-то поднял занавес. Впереди показалась лента дороги, дальше – тёмная масса леса, затем – просвет между горами. Перевал уходил вниз, и внизу лежала долина: низкие крыши, тонкий дым, и белёсые пятна на склонах, похожие на следы высохшей воды.

И снова – соль во рту, тихая, настойчивая.

На спуске у Аны зазвонил телефон. Номер был неизвестный, но код выглядел местным.

Она посмотрела на экран слишком долго, и звук показался ей неприятно интимным – будто кто-то звонил не в телефон, а прямо в её голову.

Ана сбросила вызов.

Сразу пришло сообщение, короткое: “You’re close. Don’t stop in the valley before you see me.”

Она уставилась на экран, потом на дорогу, потом снова на экран. Внутри поднялось знакомое чувство – смесь раздражения и стыда, как в детстве, когда взрослый говорил “делай так”, а ты ещё не успел понять, почему уже должен слушаться.

“Не останавливайся, пока не увидишь меня.”

Это было не предложение. Это было присвоение.

Ана положила телефон экраном вниз. Машина катилось вниз к долине, и чем ближе становились крыши, тем сильнее ей казалось, что она въезжает не в место, а в замкнутую систему – туда, где всё уже распределено: кто будет помогать, кто будет молчать, кто будет виноват.

На границе деревни стоял щит с названием, которое навигатор так и не произнёс вслух: буквы были старые, местами стёртые, как на надгробиях. Под щитом – тонкая белая линия, проведённая по камню. Соль.

Ана не остановилась.

Она проехала дальше – к пансиону, к церкви, к тому, что фонд назвал “объектом”, а бабушка – долгом.

И впервые за день она поняла, что её страх – не про туман и не про лес.

Страх был про людей, которые уже решили, кем она здесь станет.

Глава 3. Пансион нотариуса

Пансион нашёлся не по навигатору – по ощущению, что дальше дорога уже не принадлежит ей. Ана увидела дом раньше вывески: тяжёлый, тёмный, будто его строили не для жизни, а для ожидания. Он стоял чуть в стороне от улицы, отделённый от дороги узкой полосой сада, где деревья росли слишком близко друг к другу, как люди, которым холодно.

У ворот висела табличка, на которой можно было прочесть только половину букв. Остальное стёрлось, как стёрлись имена на старых надгробиях.

Ана поставила машину так, чтобы сразу иметь возможность развернуться. Не потому что собиралась уехать – потому что ей так было легче дышать: когда есть “выход”.

Двор был пустой. Слишком тихий для деревни, в которой должны жить люди. Только где-то в глубине, за домом, стукнуло железо – один раз, сухо, как щелчок замка. Ана подняла голову, но увидела лишь мокрые ветки и закрытые окна.

Она взяла чемодан, рюкзак и подошла к двери. Дверная ручка была холодной, с едва заметным налётом – не ржавчина, не грязь, а тонкая белёсая плёнка, как на камнях в долине. Она заставила себя не думать, что это может быть соль. Вымыла бы руки – и всё.

Дверь открылась почти сразу, словно её ждали.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти – сухая, прямая, с волосами, собранными так туго, будто всё лишнее в этой жизни нужно держать в узде. На ней было чёрное платье и серый фартук, слишком аккуратный для сельского дома. Глаза светлые, внимательные – не враждебные, но и не тёплые.

– Ана? – спросила она на английском, произнеся имя так, будто это слово из местного языка.

Ана кивнула.

– Я… да. Я писала. Мне нужно на несколько недель, возможно дольше. Я работаю по проекту реставрации.

Женщина не улыбнулась. Слегка отступила в сторону, пропуская.

– Комната готова. Вы устали.

Это прозвучало не как забота, а как констатация факта, не требующего обсуждения. Ана шагнула внутрь – и сразу почувствовала запах: старое дерево, влажный камень и что-то едва уловимое, терпкое, как в церковной лавке. Ладан? Или просто память так подсовывала знакомые ассоциации.

Холл был узкий, с высоким потолком. На стенах висели портреты – много. Не семейные фотографии, не милые рамки, а именно портреты: масло, темные фоны, строгие лица. Некоторые – мужчины в костюмах, некоторые – женщины в тяжёлых платьях. Все смотрели прямо, будто ждали, что проходящий мимо споткнётся о их взгляд.

Ана поймала себя на желании опустить глаза, как в музее, где знаешь: смотреть долго нельзя, потому что тебя “заметят”.

– Это… семья? – спросила она, чтобы нарушить тишину.

Женщина чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к вопросу, а потом ответила:

– Бывшие хозяева. Нотариус. Его жена. Их друзья. Деревня здесь не любит забывать.

“Не любит забывать” – фраза была сказана спокойно, но у Аны по спине прошёл холодок. Деревня не любит забывать. А кто любит – того заставляют помнить?

Женщина повела её по коридору. Половицы под ногами не скрипели – они как будто вздыхали, мягко и тяжело. На лестнице было темнее, чем должно быть днём: окна узкие, занавески плотные, свет будто задерживался и не хотел подниматься наверх.

– Как вас зовут? – спросила Ана.

– Госпожа Кристя, – ответила женщина, и после короткой паузы добавила: – Можно просто Кристя.

Это “можно” звучало так, будто “нельзя” было бы естественнее.

Комната оказалась на втором этаже, в конце коридора. Дверь открылась с лёгким сопротивлением, словно её давно не открывали полностью. Внутри было чисто: застеленная кровать, маленький стол, лампа с тканевым абажуром, шкаф. На подоконнике – пустая ваза. Ни одного лишнего предмета, который говорил бы: “тут живут”. Это была не комната для отдыха – это была комната для пребывания.

Ана поставила чемодан и огляделась. На стене – зеркало в потемневшей раме. Под зеркалом – узкий комод, на котором лежал ключ с тяжёлым брелоком.

Кристя положила на стол лист бумаги.

– Правила дома, – сказала она. – Тишина после десяти. Дверь на ночь закрывать. В подвал не ходить.

– Почему?

– Там сырость. И… старые вещи.

Она произнесла “старые вещи” с таким выражением, будто это объясняет всё. Ана кивнула, хотя внутри поднялось раздражение. Она приехала работать с “старыми вещами”. Её работа – это сырость, трещины и плесень. Её не напугаешь подвалом.

Но почему-то подвал не казался бытовой деталью. Он казался условием.

Кристя продолжила:

– Завтрак в семь. Если вы не спите.

– Я сплю, – автоматически ответила Ана и тут же подумала о провале на перевале, о тех вырезанных минутах, о соли под языком.

Женщина посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно.

– Хорошо, – сказала она.

И это “хорошо” снова прозвучало как отметка.

Когда Кристя вышла, Ана осталась одна. Тишина в комнате была почти плотной, как ткань. Ана достала ноутбук, включила – просто чтобы услышать знакомый звук. Экран мигнул, появилось уведомление о слабом сигнале. Интернет был, но как будто нехотя.

Она открыла письмо от фонда и перечитала контакты. Имя священника, номер. Адрес церкви. Её рука зависла над телефоном.

Не сейчас.

Она достала бабушкин конверт, положила на стол рядом с ключом. Соль внутри не рассыпалась – как будто она уже отдала всё, что хотела отдать, и теперь просто лежала, тяжёлая в своём молчании.

Ана пошла в ванную – маленькую, холодную, с кафелем, который местами потемнел от времени. Включила воду и долго мыла руки, пока кожа не стала красной. Но ощущение соли не исчезло полностью – она будто была не на коже, а в голове.

Вернувшись, Ана заметила, что зеркало в комнате слегка мутное, словно его протёрли влажной тряпкой и не вытерли насухо. Она подошла ближе. На поверхности не было следов пальцев. Только тонкая дымка – и в ней, если прищуриться, можно было увидеть своё лицо чуть искажённым, будто рядом есть ещё одно, сдвинутое на миллиметр.

Она резко отвернулась.

“Усталость,” – сказала она себе. – “Нормально. Ты одна. Чужое место. Туман. Дорога.”

Усталость объясняла многое. Но не всё.

Телефон вибрировал – снова.

Она перевернула его экраном вверх. Новое сообщение от “D.” было короче предыдущих:

“Where are you staying?”

Ана почувствовала, как внутри всё сжалось – не страхом, а злостью. Это было слишком рано. Слишком прямолинейно. Слишком… уверенно.

Она написала ответ, короткий и нейтральный: “In the village. I will contact the priest first.”

Отправила – и тут же пожалела. Не потому что сказала что-то не то, а потому что вступила в игру. Она знала такие игры. Сначала вопрос “где ты”. Потом “я могу подвезти”. Потом “я беспокоюсь”. Потом “я решаю”. И однажды ты просыпаешься с мыслью, что твоё “нет” звучит слабее, чем его “я просто хочу помочь”.

Ответ пришёл почти мгновенно.

“Good. Don’t go out tonight.”

Ана уставилась на экран. В комнате было тепло, но у неё похолодели колени, как будто она сидела на камне.

Она не ответила.

Снизу донёсся звук – очень тихий. Не шаги. Не голос. Как будто кто-то осторожно передвинул предмет по дереву. Ана замерла и прислушалась. Потом ещё раз – уже ближе, будто звук поднялся на этаж.

Её горло пересохло. Она подошла к двери и прижалась ухом к дереву. Снаружи – тишина.

Ана повернула ключ в замке, закрыла. Проверила ручку. Села на кровать и попыталась рассуждать: старый дом. Дерево. Трубы. Соседи. Всё имеет объяснение.

Но в этот момент стук повторился.

Три коротких удара – не в дверь, а будто в стену, рядом с комодом.

Ана поднялась резко, подошла к стене, провела ладонью по обоям. Они были холодные, слегка влажные. И под пальцами – тонкая неровность, как будто под обоями был шов.

Её сердце стукнуло раз, второй. Она заставила себя убрать руку.

Стук больше не повторялся.

Она выдохнула, медленно, контролируя дыхание, как учат на курсах первой помощи. Потом снова взяла телефон и набрала номер священника. Гудки шли долго. Наконец ответили.

– Alo? – голос был низкий, усталый.

– Father Ioan? This is Ana… Ana Moraru. I arrived. I’m in the village.

Пауза была короткой, но Ана успела подумать, что он сейчас скажет: “Я знаю”.

– Yes, – ответил он. – I know. You came fast.

Она нахмурилась.

– The foundation told you?

– The village tells, – сказал он, и в голосе прозвучало что-то, похожее на улыбку, но не тёплую. – Come to the church tomorrow. Morning. Before people wake fully.

– Why before?

Снова пауза.

– Because questions wake with them, – тихо ответил он. – And… do not touch the crypt.

Ана почувствовала, как внутри поднимается то самое раздражение, которое уже было утром, когда она читала бабушкино письмо. Запреты. Условия. Тон, как у человека, который заранее знает, что ты нарушишь.

– I won’t, – сказала она, хотя сама не была уверена.

– Good night, Ana, – произнёс священник. – Lock your door.

Связь оборвалась.

Ана опустила телефон. В комнате стало ещё тише – как будто дом прислушивался к разговору и теперь удовлетворённо замолчал.

Она подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску. На улице было темно, но не совсем: низкий фонарь у ворот освещал мокрую землю и часть сада. За оградой виднелись крыши соседних домов, а дальше – чернота холма.

И в этой черноте, у самого края света, стояла фигура.

Человек. Высокий. Неподвижный. Он стоял так, как стоят те, кто не ждёт разрешения быть увиденным.

Ана замерла. Её пальцы вцепились в ткань занавески. Она моргнула – и фигура исчезла.

Или ушла.

Она не знала, что хуже.

Ана отпустила занавеску, как отпускают чужую руку. Подошла к столу, взяла ключ и сжала его так сильно, что металл врезался в кожу. Потом легла, не раздеваясь полностью, оставив джинсы и свитер – как оставляют броню, когда не верят дверям.

Сон не приходил. Вместо сна в голове крутились фразы: “не трогай крипту”, “не выходи ночью”, “не путай защиту с правом владеть”.

В какой-то момент ей показалось, что она слышит за стеной дыхание – не своё. Медленное, ровное, будто кто-то спит по ту сторону обоев.

Она закрыла глаза и заставила себя не вставать.

Потому что знала: если встанет – подойдёт к стене. Если подойдёт – приложит ухо. Если приложит – услышит что-то, что не сможет забыть.

А завтра будет церковь.

И люди, которые улыбаются слишком ровно.

Глава 4. Церковь на холме

Утро в долине оказалось не светлым, а серым – как будто ночь не ушла, а просто села на край кровати и притворилась туманом. Ана проснулась резко, будто кто-то дёрнул за нитку внутри её головы. Несколько секунд она лежала, не двигаясь, прислушиваясь: дом молчал, но это молчание было не спокойным, а выжидающим.

Она не помнила, как уснула.

Зато помнила – ключ, сжатый в руке, и то, как холод металла отпечатался на коже, будто клеймо. Ана разжала пальцы и увидела красную дугу на ладони. Смешно. Глупо. И всё же это успокаивало: отметина была реальной, измеримой, а значит – ночь не была полностью чужой.

В ванной она умылась ледяной водой и долго смотрела на себя в зеркало. Лицо было обычным: бледность после дороги, круги под глазами, волосы спутались. Никакой “одержимости”, никаких следов чужих рук. И всё равно – в глубине взгляда было что-то, что она не могла назвать: будто ей заранее показали конец фильма, а теперь заставляли смотреть начало.

Кристя уже была внизу. Она не делала вид, что спит, не зевала, не лениво переставляла чашки. Она работала так, будто ночь не существовала.

На столе стояли тарелка с хлебом, масло и сыр, а рядом – миска с чем-то тёмным, похожим на варенье. Ана попробовала и поморщилась: вкус оказался травяным, терпким, как лекарство, замаскированное под сладость.

– Это что? – спросила она, стараясь говорить ровно.

Кристя посмотрела на неё так, будто вопрос был лишним.

– Сливовое. С косточкой. Полезно для крови.

Ана не стала уточнять, почему именно для крови. Она выпила воды и почувствовала, как горло снова становится сухим – не от жажды, а от напряжения.

– Я иду в церковь, – сказала она.

Кристя кивнула, как будто именно этого и ждала.

– До людей.

– Да.

– Хорошо.

И снова это “хорошо” прозвучало не как одобрение, а как фиксация: ещё один пункт в чьём-то списке выполнен.

Когда Ана вышла на улицу, воздух ударил по лицу влажным холодом. Туман висел низко, и деревня казалась не местом, а макетом: крыши, заборы, чёрные окна. Где-то лаяла собака – лениво, будто для порядка. Дым из труб поднимался ровно, без ветра, и это раздражало: слишком спокойно для того, что она чувствовала внутри.

Дорога к холму шла между дворами. Ана заметила, что некоторые калитки были открыты – не распахнуты, а именно приоткрыты, на ширину ладони. Словно хозяева хотели, чтобы кто-то мог войти без стука. Или выйти.

Она шла быстро, не глядя по сторонам, но всё равно ощущала взгляды – из-за занавесок, из темноты сараев, из щелей между досками. Это могло быть воображением. Это должно было быть воображением.

На подъёме к церкви стало тише. Дома остались внизу, а лес подступил ближе. Холм был выложен камнями, и между ними проступала белесая крошка – не снег, не известь. Ана остановилась и присела, не касаясь. Кристаллы блестели слабо, как слюда.

Соль.

Она выпрямилась и заставила себя идти дальше, не оглядываясь. Не потому что боялась, что за спиной кто-то стоит. А потому что боялась увидеть подтверждение.

Церковь возникла внезапно – как всегда возникают старые здания: ты идёшь по тропе, и вдруг понимаешь, что тропа вела не тебя, а сюда. Каменные стены были темнее тумана, крыша низкая, тяжёлая, словно на неё давила вся гора. Окна – узкие, вытянутые, похожие на щели в крепостной стене.

У входа стоял крест – каменный, высокий, с трещиной посередине. В трещине тоже было что-то белое, будто туда специально втерли соль, чтобы она держалась.

Ана поднялась по ступеням и толкнула дверь.

Внутри пахло холодом, сыростью и старым ладаном. Этот запах не был приятным, но он был знакомым – как запах мастерской, где много раз спасали то, что уже должно было умереть.

В глубине храма горела одна свеча. Свет дрожал, и тени от колонн двигались так, будто стены дышали. Ана остановилась на пороге и дала глазам привыкнуть.

– Вы пришли рано, – сказал голос.

Отец Иоан вышел из бокового прохода так тихо, что Ана вздрогнула. Он был высоким, худым, в чёрной рясе, с лицом, которое могло быть и добрым, и жёстким – в зависимости от того, как на него смотреть. Глаза тёмные, внимательные, слишком живые для человека, который должен быть “между миром и Богом”.

– Вы просили до людей, – ответила Ана на английском.

Он кивнул.

– Люди просыпаются с вопросами. И вопросы здесь… голодные.

Ана попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой.

– Я хочу посмотреть объект. Состояние стен, росписей. Мне нужно понять объём работы.

– Конечно. – Он сделал шаг ближе, и Ана почувствовала ещё один запах – не ладана, а чего-то металлического, сухого. Как монета, долго лежавшая во рту.

Он показал рукой на центральную часть храма.

Ана прошла внутрь. Пол был каменный, местами влажный. В углу стояли ведра и тряпки – кто-то мыл, но вода не высыхала. На стенах – фрески, потемневшие, местами облупленные, но живые: лица святых, вытянутые, строгие, с глазами, которые смотрели не на людей, а сквозь них.

Она подошла ближе, достала фонарик, но включать не стала сразу – не хотела выглядеть человеком, который “вламывается” в чужое.

– Здесь сырость, – сказала она. – Нужна диагностика. Соль, скорее всего, тянет из почвы.

Иоан смотрел на неё молча. Потом произнёс:

– Соль тянет не только из почвы.

Ана подняла взгляд.

– В смысле?

– В смысле – вы не местная, – спокойно сказал он. – И вы думаете, что всё здесь работает так же, как везде.

Она ощутила раздражение.

– Камень и вода работают одинаково в любой стране.

– Люди – нет, – ответил он.

Он подошёл к стене рядом с алтарём и провёл пальцами по стыку камней. Ана заметила, что его ногти чистые, короткие, как у хирурга. На подушечках пальцев осталась белая пыль. Он не стряхнул её – словно это не пыль, а знак.

– Вы видите? – спросил он.

Ана наклонилась ближе. Между камнями действительно были кристаллы – крупнее, чем на холме, будто их намеренно вдавили туда. Они лежали не так, как лежит высол от влаги: слишком ровно, слишком “по линии”.

– Это… – Ана замолчала.

– Не трогайте, – сказал Иоан.

Он произнёс это мягко, почти ласково. И именно поэтому Ана напряглась: такие запреты не спорят, их принимают.

– Я реставратор, – сухо сказала она. – Чтобы не трогать, мне нужно понимать.

– Понимание приходит не всегда через руки, – ответил он. – Иногда – через отказ.

Ана почувствовала, как внутри поднимается злость, но вместе с ней – странное желание согласиться. Вот оно: слушание как власть. Он говорил так, что спорить становилось стыдно, будто спор – это признак незрелости.

– Хорошо, – сказала Ана. – Я не буду ничего трогать без согласования. Но мне нужен доступ к документации: когда ремонтировали, что делали, какие составы.

– Документации мало, – сказал Иоан. – Здесь больше помнят, чем записывают.

Он повёл её дальше – к боковой стене, где фреска была особенно тёмной. Ана наклонилась, увидела слой копоти, микротрещины, следы от старой “подмазки” – грубой, неумелой. Ей захотелось материться. Не от ужаса – от профессиональной боли.

– Кто это делал? – вырвалось у неё.

Иоан чуть улыбнулся.

– Те, кто хотел быстрее. И те, кто хотел дешевле. Обычно это одни и те же люди.

Эта фраза неожиданно звучала слишком современно, слишком “мирски”. Ана посмотрела на него внимательнее: он был не только священником. Он был человеком, который умеет жить среди деревенской власти.

– Я буду делать правильно, – сказала Ана.

– Правильно – понятие гибкое, – ответил он.

Потом он остановился у деревянной двери в полу, закрытой тяжелой решёткой. Доски были старые, но крепкие. На решётке висел замок, а вокруг – тонкая белая линия, будто кто-то обвёл металл солью. Ана почувствовала, как у неё пересыхает рот.

– Это крипта? – спросила она.

Иоан не ответил сразу. Он положил ладонь на решётку – не на замок, а рядом, как будто успокаивал животное.

– Да, – сказал он наконец.

– Мне нужно её осмотреть, – медленно произнесла Ана. – Если сырость идёт оттуда, нужно понять вентиляцию, состояние кладки. И вообще… это часть объекта.

Иоан повернулся к ней, и в его взгляде исчезла мягкость.

– Нет.

Одно слово. Без объяснения. Без оправдания.

– Почему? – спросила Ана, стараясь не повышать голос.

– Потому что так будет лучше, – ответил он. – Для вас.

– Я взрослый человек.

– Взрослые люди тоже умирают, – спокойно сказал Иоан.

Тишина между ними стала плотной. Ана хотела сказать: “это угроза?” Но знала, что он скажет: “это забота”. И в этом будет ловушка.

– Я уже получила сообщения с советом не выходить ночью, – сказала Ана, не называя имени. – Это у вас принято? Командовать чужим людям?

Иоан посмотрел на неё чуть дольше, и Ана впервые ощутила, что его внимание – почти физическое. Он как будто слушал не слова, а то, что за ними.

– Здесь много тех, кто любит “помогать”, – ответил он. – Помощь часто бывает с зубами.

Ана резко выдохнула.

– Значит, вы понимаете.

– Понимаю, – тихо сказал он. – Поэтому и говорю: не трогайте крипту.

Он сделал шаг ближе, и Ана почувствовала, что хочет отступить. Не потому что он был опасен телом. Опасность была в другом: он был слишком спокойным, слишком уверенным. Такие люди не кричат. Они называют твой страх “заботой”.

– Вы останетесь здесь надолго? – спросил он.

– Пока не закончу оценку. Потом посмотрим.

– Нет, – произнёс Иоан, и Ана вздрогнула, потому что это снова было то самое “нет”, как камень. Потом он исправился: – Вы останетесь столько, сколько потребуется церкви. А церковь… любит брать своё время.

Он провёл её к маленькому столику у стены и налил ей воды из кувшина. Вода была холодной, с лёгким привкусом минералов.

– Пейте, – сказал он.

Ана взяла стакан. Пить не хотелось, но отказаться было ещё хуже – отказ был бы признанием страха. Она сделала глоток и почувствовала соль. Снова.

Она поставила стакан.

– Это вода из источника? – спросила она.

– Из долины, – ответил Иоан. – Вы привыкнете.

“Вы привыкнете” прозвучало так, будто он говорил не про вкус. Будто он говорил про всё остальное.

Снаружи хлопнула дверь. Где-то по камням прошли шаги – уверенные, тяжёлые. Иоан чуть повернул голову, прислушиваясь, и на мгновение в его лице появилось что-то человеческое: досада.

– Уже проснулись, – тихо сказал он.

Ана тоже прислушалась. Шаги приближались к входу, будто человек не сомневался, что ему откроют.

В дверном проёме появился мужчина – высокий, в тёмном пальто, с лицом, в котором было слишком много спокойной власти и слишком мало любопытства. Он не спрашивал, можно ли войти. Он вошёл так, словно церковь была ещё одним помещением, принадлежащим ему “по порядку вещей”.

Его взгляд скользнул по Ане – оценивающе, быстро, как у человека, который привык считать людей ресурсом.

– Ана, – произнёс он по-английски, почти без акцента. – Рад, что вы добрались.

Иоан не представил его. Не было нужды: в том, как мужчина стоял, в том, как держал плечи, уже было имя. Драгош.

Ана почувствовала, как внутри поднялась волна – злость, напряжение и странное, противное облегчение: вот он, тот самый “помощник”, который не скрывает, что пришёл за своим.

– Я просил не выходить ночью, – добавил Драгош мягко. – Вы послушали. Это хорошо.

Он сказал “хорошо” почти так же, как говорила Кристя.

Ана посмотрела на Иоана. Тот стоял чуть в стороне, сложив руки, и его лицо снова стало спокойным, церковным. Но глаза не улыбались.

– Я не выходила, – сказала Ана. – И я здесь по работе.

– Конечно, – ответил Драгош. – И по работе вам будет удобнее, если вы не будете одна. В долине люди… любят говорить.

Он произнёс это так, будто “люди” – это животные, которых нужно держать на поводке.

– Я справлюсь, – сказала Ана.

Драгош улыбнулся – ровно, красиво, без зубов.

– Все так говорят в первый день, – сказал он. – Потом начинают благодарить.

Он сделал шаг ближе, и Ана поняла: в этой долине благодарность – это форма долга.

И где-то под их ногами, за решёткой, которую ей запретили трогать, было что-то, что слушало этот разговор так же внимательно, как Иоан слушал её слова.

Глава 5. Сделка с властью

Драгош стоял в церкви так, будто камень и ладан были частью его администрации. Не как человек, пришедший помолиться, и не как турист, заглянувший из любопытства, – как хозяин, который проверяет помещение перед совещанием.

– Отец Иоан, – сказал он мягко, не поворачиваясь к священнику, – вы не возражаете, если я украду у Аны десять минут? Мне нужно обсудить организационные вещи.

Иоан не ответил сразу. Он просто посмотрел на Ану – пристально, без просьбы, без защиты. Словно хотел сказать: “теперь это твой выбор”. И именно в этом было что-то тревожное: он не вмешался.

– Десять минут, – произнёс он наконец. – Потом вы продолжите осмотр.

Драгош кивнул, как человеку, который согласился на компромисс, хотя компромисса не было.

– Пройдёмте, – сказал он Ане. – Здесь прохладно. У меня машина. Поговорим по дороге.

– Мне не нужно… – начала Ана.

– Нужна ясность, – перебил Драгош без раздражения. – И вам, и мне.

Он произнёс “мне” так, словно это естественная часть любого её проекта.

Ана не двинулась с места. Она почувствовала, как внутри поднимается упрямство – то самое, профессиональное, которым она выживала в переговорах с чиновниками и “спонсорами”, требующими чудес за копейки.

– Я здесь по гранту, – сказала она. – Организационные вопросы – с фондом и с отцом Иоаном.

– Грант – это деньги, – спокойно ответил Драгош. – А церковь – это люди. И люди здесь… живут рядом со мной.

Он улыбнулся почти дружелюбно, но взгляд остался деловым: не “ты мне нравишься”, а “ты – задача”.

– Вы уже ночевали у Кристи, – продолжил он. – Хорошо. Она надёжная. Но у неё есть свои правила, и они… старые. Вам будет неудобно.

– Мне нормально, – сказала Ана.

Драгош чуть наклонил голову, словно слушал ребёнка, который говорит “я не боюсь прививки”.

– Нормально – это когда вас не трогают, – сказал он. – Здесь вас будут трогать. Вопрос времени.

“Трогать” прозвучало двусмысленно. Ана почувствовала это и разозлилась ещё сильнее.

– Угроза? – спросила она.

– Забота, – ответил Драгош мгновенно. И это слово прозвучало слишком гладко, слишком готово – как заранее выученная реплика.

Он повернулся к выходу, не оглядываясь, уверенный, что она пойдёт. Ана задержалась на секунду, посмотрела на решётку крипты – на белую линию вокруг замка, на неподвижный металл – и всё-таки пошла.

Снаружи туман уже поднялся выше. Деревня просыпалась медленно: где-то открылась дверь, где-то заскрипела тележка, где-то пролаяла собака. Но людей на улице было мало – и от этого становилось хуже. Тишина в жилом месте всегда выглядит как договорённость.

Драгош шёл рядом, не касаясь её, но занимая пространство так, что тропа будто сужалась.

– Сколько вам нужно людей для первичного обследования? – спросил он деловито. – Двое? Трое? Носильщики? Леса?

– Пока рано говорить, – ответила Ана. – Сначала диагностика.

– Конечно. – Он открыл перед ней дверь чёрного внедорожника. – Но чтобы сделать диагностику, вам всё равно понадобятся ключи, доступ и люди, которые не украдут инструмент в первый же день.

Слова “не украдут” прозвучали так, будто он говорил о погоде. Естественно. Неизбежно.

Ана села, чувствуя себя человеком, который добровольно запирает себя в клетке “ради удобства”. Драгош сел за руль, завёл мотор и выехал с места плавно, без спешки.

– Фонд отправил мне вашу заявку, – сказал он, не глядя на неё. – Вы хороши.

– Фонд не должен… – начала Ана.

– Здесь все должны, – перебил Драгош и, наконец, посмотрел на неё. – Вы ещё не поняли? Это не город. Тут нет “не должен”. Есть “как принято”.

Она холодно усмехнулась.

– А кто решает, как принято?

– Жизнь, – сказал он. – И те, кто отвечает за последствия.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

– Я отвечаю за последствия, – добавил он так, будто говорил: “я отвечаю за мусор” или “за снег”.

Машина ехала по узкой улице. Драгош приветствовал нескольких людей короткими жестами – не улыбками. Один мужчина у магазина опустил глаза. Женщина у забора напряглась, как будто ждала окрика. Драгош никого не трогал, но его присутствие заставляло людей менять позу. Ана заметила это и почувствовала, как внутри сдвигается ощущение нормы: здесь власть была не на бумаге, а в телах.

– Вы уже видели крипту? – спросил Драгош внезапно.

Ана посмотрела на него.

– Мне запретили её трогать.

– И вы послушались?

– Да.

Драгош кивнул одобрительно, как дрессировщик, который видит в животном потенциал.

– Правильно, – сказал он. – Здесь некоторые двери открывают не руками. Здесь двери открывают временем.

Ана не ответила. Ей не понравилось, что он поощряет её послушание. Ей не понравилось, что часть её – уставшая, чужая в этой стране – хочет этого поощрения, как глотка тепла.

Машина остановилась у двухэтажного дома с каменным крыльцом. Дом был ухоженный, с аккуратным двором, с ровно подстриженным кустом у входа – слишком правильный на фоне остальной деревни.

– Мэрия, – сказал Драгош. – Мой кабинет. Пять минут – и вы свободны.

Он не спросил, согласна ли она войти.

Внутри пахло бумагой и чистящим средством. Коридор был пустой. На стене висела доска объявлений с распечатками и печатями. Ана заметила своё имя – в списке “проектов”, написанное латиницей. Её присутствие уже было оформлено как часть местного порядка.

В кабинете Драгоша стоял большой стол, кожаное кресло и шкаф с папками. На подоконнике – маленькая икона в рамке и рядом – стеклянная солонка. Ана увидела соль и машинально напряглась.

Драгош достал из ящика связку ключей и положил на стол.

– Это ключи от подсобки в церкви, – сказал он. – Там можно хранить инструмент. И ключ от ворот на кладбище у холма. Чтобы вы могли проходить, когда захотите. Без лишних разговоров.

– Я не просила, – сказала Ана.

– Я знаю, – ответил Драгош. – Поэтому это будет выглядеть как моя инициатива. И это удобно.

– Мне не нужно “выглядеть”, – сказала Ана, сдерживая голос.

Драгош чуть улыбнулся.

– Вы думаете, что “выглядеть” – это пустяк. Но в маленьких местах “выглядеть” важнее, чем быть. Здесь репутация – это валюта.

Он наклонился вперёд, положил ладони на стол.

– Вы хотите работать спокойно? – спросил он.

– Да.

– Тогда вам понадобится валюта, – сказал он. – И я могу её дать. В обмен – на простую вещь.

Ана почувствовала, как живот сжался.

– На какую?

– На контакт, – спокойно ответил Драгош. – Не прятаться. Не делать тайных вылазок. Не говорить людям лишнего. Если у вас проблемы – вы говорите мне. Я решаю.

Ана молчала. В её голове вспыхнула бабушкина фраза: “Не путай защиту с правом владеть”. И фраза Иоана: “Помощь часто бывает с зубами”.

– Это контроль, – сказала она.

– Это порядок, – ответил Драгош. – Контроль – это когда вы уже не можете отказать. А сейчас вы можете.

Он сказал это так, что “можете” прозвучало почти как насмешка.

– Если я откажусь?

Драгош откинулся на спинку кресла и некоторое время смотрел на неё молча, как на человека, который задаёт неуместный вопрос.

– Ничего, – сказал он наконец. – Просто вам будет сложнее. Вам не будут помогать. Вам будут “забывать” открывать двери. Вам будут приносить не те материалы. Вам будут рассказывать сказки про нечисть, чтобы вы уехали. И фонд решит, что проект сорван по вашей вине.

Он произнёс это ровно, без угрозы в интонации. И именно поэтому слова попали точно в кость: он описал механизм, а не эмоцию.

Ана посмотрела на ключи. Металл блестел чисто, аккуратно. Вещь, которую можно держать в руке. Простое решение. Маленькая сделка.

Она взяла ключи.

Драгош кивнул, будто отметил галочку в списке.

– Умно, – сказал он. – И ещё. Я отправлю к вам двоих людей. Молчаливых. Они будут носить, держать, приносить. Не разговаривайте с ними о крипте.

– Я и не собиралась, – сухо сказала Ана.

Драгош поднялся и обошёл стол. Подошёл слишком близко – не касаясь, но сокращая дистанцию так, что у Аны появилось желание отступить.

– Вы быстро учитесь, – тихо сказал он. – Но помните: здесь учат не словами.

Ана подняла взгляд.

– А чем?

Драгош улыбнулся – впервые так, что в улыбке мелькнули зубы.

– Последствиями, – сказал он.

Он открыл дверь кабинета и жестом показал ей выход – галантно, как вежливый мужчина. Но в этой вежливости было что-то формальное, как печать на документе.

Ана вышла в коридор, сжимая ключи в кулаке. Она не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала себя человеком, который только что получил инструмент – и одновременно надел на запястье незаметный браслет.

Снаружи туман окончательно рассеялся. Деревня выглядела спокойной, почти красивой. И от этого становилось особенно ясно: страшное здесь не прячется в лесу.

Страшное здесь умеет оформлять себя как помощь.

Глава 6. Первый крючок (редакция)

Ключи звенели в кармане, даже когда Ана шла тихо. Не потому что металл был громкий – потому что внутри всё время звучала мысль: “я взяла”. Она повторяла это, как повторяют чужое имя после знакомства, чтобы не забыть и не перепутать: взяла – значит, согласилась.

Деревня днём выглядела спокойнее, и это было почти обидно. При свете видно, что дома просто старые, заборы просто мокрые, люди просто живут. Но “просто” не объясняло, почему каждая калитка будто смотрит в спину, почему окна кажутся щелями, почему воздух держит во рту слабую соль, даже если не ешь ничего солёного.

У церкви её уже ждали двое. Не у входа – сбоку, у подсобки, там, где не видно с дороги. Вежливо, правильно, будто их поставили не помогать, а контролировать трафик.

– Ана? – спросил один, молодой, с обветренными губами.

Она кивнула.

– Мы от мэра. Для работы.

Не “помочь”. Не “познакомиться”. “Для работы” – так говорят люди, которые заранее снимают с себя ответственность за смысл.

Ана достала ключ, повернула в замке. Дверь поддалась слишком легко, как будто её смазывали вчера, зная, что она придёт сегодня. Внутри пахло сыростью и чистотой одновременно – странное сочетание, когда помещение старое, но к нему недавно прикасались чужие руки.

На полках стояли аккуратные рулоны плёнки, новый шпагат, упаковка перчаток. На полу – чистые поддоны, на которых можно разложить инструмент, чтобы он не “подхватил” влагу. Всё выглядело настолько идеально, что это переставало быть заботой и превращалось в заявление: “мы можем”.

Ана поставила рюкзак на стол и раскрыла блокнот. Привычка фиксировать успокаивала: если записать – значит, удержать реальность на бумаге. Она сделала первую строку: “Подсобка. Сухо? Нет. Запах. Свежие следы.”

И тут увидела аптечку.

Она лежала отдельно, на видном месте, как подарок, который нельзя не заметить. Новая. Заводская. С прозрачной крышкой, чтобы сразу было ясно: внутри всё есть. Ана не любила такие вещи – слишком демонстративные. Аптечка не спрашивает, нужна ли она; она внушает, что случится что-то, после чего она понадобится.

Ана открыла крышку. Бинты, антисептик, пластыри – логично. Дальше – обезболивающее. И на самом дне, в своём отдельном маленьком отсеке – перцовый баллончик.

Она застыла, держа его в пальцах. Не тяжёлый, не страшный. Просто предмет, который переводит разговор в плоскость угроз.

– Это на случай, если кто-то будет слишком… любопытный, – сказал голос за спиной.

Драгош стоял в дверном проёме так, будто подсобка принадлежит не церкви, а порядку, который он здесь представляет. На улице было светло, но его силуэт всё равно казался темнее проёма, как вырезанная фигура на фоне дня.

– Вы умеете появляться без звука, – сказала Ана, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Здесь все учатся ходить тихо, – ответил он. – Одни – чтобы не мешать. Другие – чтобы слушать.

Ана положила баллончик обратно и закрыла аптечку.

– Я не просила этого.

– Я знаю, – сказал Драгош спокойно. – Вы не просите. Вы терпите. А терпение в этой долине часто принимают за согласие.

От его слов стало неприятно – слишком точное попадание. Ана почувствовала раздражение, но вместе с ним – тонкое, опасное облегчение: он называет вещи, о которых другие молчат. Так легко спутать ясность с безопасностью.

– Люди от вас? – кивнула Ана на рабочих.

– Да, – сказал Драгош. – Они будут приносить, держать, носить. Молчаливые. Вам понравится.

“Вам понравится” прозвучало как предположение, которое уже оформлено как факт. Он не спросил, хочет ли она. Он сообщил, что её желания будут учтены в пределах его схемы.

Ана вытащила блокнот и перелистнула несколько страниц, будто искала что-то важное, хотя на самом деле пыталась выиграть секунды.

– Мне нужно оборудование для первичного обследования, – сказала она наконец. – Влагомер. Освещение. Контейнеры. И нормальная связь.

Драгош кивнул, словно она произнесла давно согласованный список.

– Я закрою это быстро, – сказал он. – Но не как подарок. Оформим бумажно. Накладные, счета, как любит фонд. Вам будет спокойно.

“Вам будет спокойно” – ещё одна фраза-ловушка. Спокойствие, предложенное извне, почти всегда означает, что за него придётся платить свободой.

Драгош достал из кармана маленький пакет и положил рядом с аптечкой.

– Местная сим-карта, – сказал он. – В горах связь капризная. Если вы пропадёте, кто-то начнёт искать вас не там, где нужно.

Ана посмотрела на пакет. Маленький предмет, который выглядит заботой и работает как повод: “почему не отвечала”, “почему не была на связи”, “почему не предупредила”.

– Я справлюсь со связью сама, – сказала она.

– Конечно, – ответил Драгош, и в этом “конечно” было терпение человека, который знает: “сама” – это временно. – Просто помните: в долине люди любят интерпретации. А интерпретации опаснее фактов.

Он подошёл ближе, не касаясь её, но сокращая дистанцию так, что Ана почувствовала запах его одежды – чистый, дорогой, городской, неуместный рядом с сырой церковной древесиной. Контраст был намеренным: так пахнет власть, которая пришла “навести порядок”.

– И ещё, Ана, – сказал он тише. – Не ходите к Маре.

Ана подняла глаза.

– Почему?

Драгош улыбнулся – ровно, без тепла.

– Потому что она любит давать объяснения тому, что вы ещё не успели увидеть, – сказал он. – А объяснения – это тоже власть. Я бы не хотел, чтобы на вас влияли… чужие люди.

“Чужие”. Слово прозвучало как присвоение: будто “свои” – это он.

Ана почувствовала, как в ней поднимается упрямство – почти детское, но честное: если ей сказали “нельзя”, значит, туда и нужно.

– Я сама решу, – сказала она.

Драгош кивнул, как будто принял её ответ всерьёз.

– Конечно, – повторил он. – Вы взрослый человек.

И добавил, уже выходя:

– Взрослым людям просто сложнее потом говорить, что “они не понимали”.

Когда он ушёл, подсобка стала казаться меньше. Рабочие молча занесли внутрь складной стол, расстелили плёнку там, где Ана показала, и так же молча исчезли, будто их никогда не было.

Ана осталась одна, с аптечкой и сим-картой на полке, с ключами в кармане и с новым ощущением: первый крючок не выглядит как крючок. Он выглядит как удобство. Как помощь. Как “ну что такого”.

Она вышла в храм и пошла к решётке крипты. Белая линия соли вокруг замка была свежей – слишком ровной, слишком чистой, будто её обновили сегодня. Ана не тронула её, только наклонилась ближе и вдохнула. Пахло камнем, сыростью и чем-то сухим, кристаллическим – как будто запрет можно почувствовать носом.

И впервые за всё время в долине Ана подумала не о фресках и не о смете.

Она подумала о долге.

О том, как легко он начинается – с маленьких вещей, которые “не считаются”. И как потом вдруг оказывается, что именно они держат крепче любого замка.

Глава 7. Мара

Ана вышла из церкви не сразу. Она стояла у боковой стены, пока не перестала слышать собственное сердце как отдельный звук, а ключи в кармане не перестали казаться кандалами. Потом достала из сумки телефон, посмотрела на пакет с сим-картой и не вскрыла его. Она не хотела, чтобы первая “польза” от Драгоша стала поводом для первого “почему ты не отвечала”.

На улице день был ровный, пасмурный. Солнца не видно – только свет, который не греет и не обещает. Деревня жила медленно: где-то стучала калитка, где-то звякала посуда, где-то вздыхала собака. И всё равно Ане казалось, что тишина здесь не пустая, а занятая – как место, где сидит кто-то невидимый.

Она спросила дорогу у женщины у колодца – на смеси английского и жестов. Женщина посмотрела на неё долго, а потом махнула рукой в сторону окраины, туда, где дома редели и лес подступал ближе.

– Mára, – произнесла она, как предупреждение. – Nu… se joacă.

Не играют.

Ана кивнула, будто поняла, и пошла.

Дорога к Маре шла по низине, вдоль маленького ручья. Камни у воды были белёсые, словно кто-то посыпал их мелкой солью. Ана старалась не наступать на самые светлые пятна, как будто это могло иметь значение, и злилась на себя за это.

Дом Маре оказался не домом – хутором: низкая хижина, сарай, навес, груда дров. Над входом висели пучки трав, связанные грубой верёвкой. Травы пахли горько и густо, будто в них было больше лекарства, чем запаха. У порога лежал кот – крупный, чёрный, с белым пятном на груди. Он не встал, не убежал. Только приоткрыл глаза и посмотрел на Ану так, как смотрят те, кто уже видел слишком много чужих лиц.

Ана подняла руку, собираясь постучать, но дверь открылась сама – тихо, без скрипа.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Не старуха, как ожидалось по деревенским стереотипам. Лицо широкое, сильное, без косметики, глаза тёмные, внимательные. Волосы собраны под платком, но несколько прядей выбились и липли к виску, будто она только что работала у огня.

– Ты не местная, – сказала она по-румынски, потом повторила по-английски, чуть грубее: – Not from here.

– Я Ана, – ответила Ана. – Я реставратор. Приехала работать в церкви.

Мара не улыбнулась.

– Церковь старая. Люди – старее, – сказала она, словно это одно и то же. – Зачем пришла ко мне?

Ана почувствовала, как внутри поднимается автоматическое “мне нужно” – привычка говорить ровно, официально, будто она на комиссии.

– Мне сказали… – начала она и тут же остановилась.

Мара прищурилась.

– Кто сказал?

Ана выдержала паузу.

– Мэр не советовал, – честно сказала она.

И вот тогда Мара слегка улыбнулась – не весело, а так, как улыбаются при слове “конечно”.

– Если он “не советовал”, значит, ты сделала правильно, что пришла, – сказала она. – Заходи.

Внутри было тепло, но не уютно. Тепло печи и холод стен – два разных мира, которые не смешиваются. На столе стояли миски с сушёными травами, ступка, нож, куски воска. В углу висел крест, но рядом с ним – связка чеснока и маленький мешочек, набитый чем-то белым.

Соль.

Ана посмотрела на мешочек слишком явно, и Мара это заметила.

– Тебя уже накормили ею, – сказала она спокойно.

– Я ничего не ела, – резко ответила Ана. – Это… запах. Вода. Камни.

Мара подошла ближе и вдруг очень быстро, без предупреждения, взяла Ану за запястье. Хватка была крепкая, не грубая – профессиональная, как у человека, который умеет держать упрямых детей и перепуганных взрослых.

Ана дёрнулась, но Мара не отпустила. Подняла её ладонь к свету.

– Поверни, – сказала она.

Ана повиновалась, сама не понимая почему.

На ладони, там, где вчера врезался ключ, была красная дуга. Мара провела по ней пальцем – легко, почти ласково. Ана почувствовала сухое трение, как от кристаллов.

– Видишь? – спросила Мара.

Ана напрягла зрение. На покрасневшей коже в микротрещинках блестела белая пыль – совсем чуть-чуть, как после работы со штукатуркой.

– Я мыла руки, – прошептала Ана.

– Соль не всегда на руках, – сказала Мара. – Иногда – в словах. Иногда – в долге.

Слово “долг” ударило почти физически. Ана резко выдернула руку и спрятала ладонь в карман, будто могла спрятать не кожу, а факт.

– Я пришла не за сказками, – сказала она. – Мне нужно понять, что происходит. Почему все говорят намёками. Почему меня “предупреждают”. Почему мне запрещают крипту.

Мара смотрела на неё долго, будто решала, заслуживает ли она правды или только новой порции страха.

– Потому что ты думаешь, что крипта – камень, – сказала она наконец. – А здесь крипта – это договор. Старый. Грязный. Его не трогают, потому что тогда придётся отвечать.

– Кому?

– Тем, кто живёт, – сказала Мара. – Не мёртвым.

Ана сглотнула. Это было хуже мистики. Мистика хотя бы “про нечисть”. А тут речь шла о людях.

– Драгош сказал мне не приходить, – произнесла Ана. – Значит, вы знаете, что он делает.

Мара отвернулась к печи и на секунду стала просто женщиной: поправила котелок, сдвинула дрова. Потом снова повернулась и стала чем-то другим – тем, кто хранит границы деревни.

– Он делает то, что умеет, – сказала Мара. – Он даёт тебе вещи, которые приятно брать. Потом у тебя появляется привычка: брать. Потом ты уже не замечаешь, где заканчивается “удобно” и начинается “нельзя уйти”.

Ана почувствовала злость – не на Мару, на себя. Потому что это было слишком похоже на правду.

– Я не останусь, если мне будут мешать, – сказала Ана.

Мара тихо усмехнулась.

– Уже останешься, – сказала она. – Потому что приехала не только работать.

Ана замерла.

– Что значит “не только”?

Мара подошла к столу и достала из ящика маленькую вещь – медный кружок, потемневший, с едва заметным рельефом. Она положила его перед Аной.

– Видела такое? – спросила Мара.

Ана не взяла. Только наклонилась. На кружке была не икона и не герб – знак, похожий на пересечение линий, будто крест, но неправильный, с лишним штрихом. В памяти всплыло: такой же неровный знак был внизу бабушкиного письма, там, где вместо подписи. Ана почувствовала, как в груди становится тесно.

– Откуда это у вас? – спросила она.

– Это не “у меня”, – ответила Мара. – Это “отсюда”. Такие вещи появляются, когда люди хотят, чтобы их страх был законным. Когда хотят, чтобы можно было показать: вот печать, вот знак, значит, так надо.

Ана осторожно протянула руку и дотронулась до кружка кончиком пальца. Металл был холодный. Сухой. И от него тоже пахло солью.

– Мне говорили про strigoi, – сказала она.

Мара пожала плечами.

– Strigoi – удобное слово, – ответила она. – Скажешь “strigoi” – и никто не будет задавать вопросы. Скажешь “человек” – и начнут спрашивать “кто”.

Она наклонилась ближе.

– Ты хочешь знать, что происходит? Тогда запомни: здесь “чудовище” назначают, когда кому-то надо закрыть рот другому, – сказала Мара. – И лучше всего назначать того, кого никто не защитит.

Ана вспомнила первое сообщение Драгоша: “не останавливайся, пока не увидишь меня”. Вспомнила его ключи, аптечку, сим-карту. “Защита”. Вспомнила, как легко мозг тянется к ясности, когда страшно.

– Вы можете помочь мне? – спросила Ана.

Мара снова посмотрела на неё так, будто взвешивала.

– Я могу сказать, что делать нельзя, – ответила она. – Делать можно ты решишь сама.

Она взяла мешочек с белым содержимым и положила его Ане в ладонь. Мешочек был тёплый, как будто лежал у печи.

– Это не амулет, – сказала Мара. – Это память. Если ночью ты проснёшься и не вспомнишь, где была – понюхай. Если пахнет так же, как это, значит, ты снова ходила туда, куда тебя зовут.

Ана сжала мешочек, чувствуя, как кристаллы внутри тихо шуршат.

– Куда? – спросила она.

Мара медленно кивнула в сторону холма, где была церковь.

– Под камень, – сказала она. – Под слова. Под обещания.

В этот момент снаружи послышались шаги. Не бег, не суета. Тяжёлые, уверенные шаги человека, который не сомневается, что ему откроют.

Ана замерла.

Мара не пошевелилась. Только сказала тихо, почти без выражения:

– Вот. Видишь? Тебя уже ищут.

Шаги остановились у двери.

И прежде чем кто-то постучал, Ана поняла простую вещь: в долине главное – не монстры и не легенды. Главное – кто имеет право входить без стука.

Если готово – в главе 8 можно сделать “первую маленькую войну” Аны с Драгошем: он узнаёт, что она была у Маре, и подаёт это как “я волновался”, но по сути это будет первая проверка границ.

Глава 8. Первая проверка границ

Стучать он не стал.

Дверь Маре оставалась закрытой, но шаги за ней – тяжёлые, спокойные – остановились так близко, что казалось, будто дерево сейчас прогнётся под чужой уверенностью. Ана стояла в середине комнаты, с мешочком соли в ладони, и чувствовала, как тёплые кристаллы внутри шуршат от её пульса.

Мара смотрела на дверь без страха. Скорее – с усталостью человека, который слишком долго живёт рядом с чужой властью и больше не тратит эмоции на очевидное.

– Не открывай, – сказала Ана.

– Я и не собиралась, – ответила Мара.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы обозначить: хозяин дома здесь не Драгош. Потом снаружи раздался голос – не громкий, но такой, который всё равно слышно как приказ.

– Мара. Открой.

Мара молчала.

Голос продолжил, чуть мягче:

– Я знаю, что она у тебя.

От слова “она” у Аны в животе возник холод. Это было не про местонахождение. Это было про принадлежность – как будто её уже внесли в чей-то реестр: “находится там-то”.

Мара медленно подошла к двери и открыла её на ширину ладони, оставив цепочку. Жест бытовой, почти смешной – цепочка против человека, который привык, что цепочки не существуют. Но именно в таких мелочах держится достоинство.

На пороге стоял Драгош. Днём он был “мэр”. Сейчас он выглядел иначе: без официальной улыбки, без лишних людей вокруг, в простом тёмном пальто. Лицо спокойное, даже красивое – и от этого неприятнее, потому что красота здесь работала как обезоруживание.

Он посмотрел на Мару, потом – через щель – на Ану.

– Ана, – произнёс он тихо. – Ты в порядке?

“Ты”.

Не “вы”. Не “Ана, всё ли у вас хорошо”. Он перешёл границу так легко, будто она уже была открыта вчера ключами.

Ана не ответила сразу. Молчание было её единственной маленькой властью: не дать ему ритм разговора.

– Я в порядке, – сказала она наконец. – Я разговаривала с человеком, который живёт в деревне. Это не преступление.

Драгош улыбнулся чуть-чуть, почти печально.

– Преступление – нет, – согласился он. – Ошибка – да.

Мара усмехнулась и потянула цепочку сильнее, чтобы дверь закрылась чуть плотнее.

– Здесь никто не учится у него, – сказала она на румынском, и Ана по тону поняла: это оскорбление, упакованное в будничную фразу.

Драгош даже не моргнул.

– Мара, – сказал он всё так же ровно, – ты знаешь, что я не пришёл к тебе. Я пришёл за человеком, который мне доверен проектом.

Ана почувствовала, как внутри вспыхивает злость.

– Я вам не доверена, – сказала она. – Я работаю по гранту. И я взрослый человек.

Драгош посмотрел на неё внимательно, как врач на пациента, который отрицает симптом.

– Тем более, – ответил он. – Взрослых людей сложнее спасать. Они любят умирать “по принципу”.

Это прозвучало почти ласково. И в этом была мерзость: угроза, спрятанная в сочувствии.

Ана шагнула к двери ближе, чтобы говорить не “из глубины дома”, а на равных – насколько это возможно, когда чужая власть стоит на твоём пороге.

– Зачем вы здесь? – спросила она. – Конкретно.

Драгош сделал вид, что вопрос его радует.

– Я получил сообщение, что ты ушла к Маре одна, – сказал он. – Вечереет. Лес рядом. Дороги мокрые. И ты не ставишь местную сим-карту, которую я оставил.

– Это не ваше дело.

– Моё, – тихо возразил он. – Пока ты в моей долине.

Слова “в моей долине” прозвучали просто, без пафоса, как “в моём кабинете”. Ана вдруг поняла: он не играет роль. Он действительно так ощущает пространство – как собственность.

Мара попыталась закрыть дверь. Драгош не дёрнул цепочку, не толкнул. Он просто поставил ладонь на дерево – мягко, будто просил. И дверь перестала двигаться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.