Анит Кейр
Искушение Гордости

Глава 1

Сегодня я наконец-то увижу Аманду в живую. После целого месяца разлуки, смс-ок и бесконечных видеозвонков. Ее мама совершила головокружительный рывок, выйдя замуж за Альфреда Майлза Баллмера – одного из тех людей, чье имя постоянно мелькает в колонках светской хроники и финансовых сводках.

Завидный холостяк.

Вернее, бывший холостяк. Хиллари Диана Клеммонс – мама Аманды и владелица империи салонов красоты – стала счастливицей, который удалось покорить сердце неприступного гиганта. Она из тех женщин, что всегда получают то, чего хотят.

Пусть вас не обманывает её безупречный маникюр и сияющая улыбка. Не приведи вам боже оказаться у нее на пути. Вы об этом пожалеете. Горько и надолго.

И вот теперь Аманда там, в их новом особняке за городом, а я тут, бегу по раскаленному асфальту, задыхаясь так, будто пробежала марафон, а не две остановки от дома. В горле першит, будто я наглоталась песка, а легкие отчаянно сопротивляются, не желая пропускать нужный объем воздуха. Я очень далека от любого вида спорта, так что моя физическая форма примерно соответствует способности упитанного морского котика взлететь. Хотя они очаровательны и, как и я, невероятно талантливы в плавании, но эта деталь никак не помогает мне догнать автобус.

Осталось повернуть за угол, и я увижу цель своего спартанского забега. Собрав волю в кулак, я делаю последний рывок, подхватываю сверток с платьем выше, к груди, и устремляюсь вперед. Боковым зрением ловлю желтый бок автобуса и, вылетая на остановку, резко поворачиваю голову, чтобы убедиться – да, это он, междугородный!

В следующую секунду я врезаюсь во что-то твердое и неподвижное. От удара меня отбрасывает назад, и я приземляюсь на асфальт, беспомощно распластавшись. Пульсирующая боль в копчике красноречиво сообщает об изяществе моего приземления. Но, пошевелившись, понимаю, что переломов нет, только синяк на достоинстве и, судя по жжению, содранные локти.

Приподнимаюсь на локтях как раз в тот момент, когда автобус, равнодушно мигнув фарами, отъезжает от остановки.

Мой автобус.

В груди что-то обрывается. Я издаю бессильный, сдавленный звук, нечто среднее между всхлипом и стоном, и оглядываюсь, чтобы найти виновника катастрофы.

Солнце бьет прямо в глаза, и я лишь щурюсь на длинный темный силуэт, заслонивший собой весь мир. Пока я, кряхтя, подбираю ноги и осторожно поднимаюсь, мой взгляд выхватывает жалкое зрелище: на сером асфальте безвременно почивает мое красивое лимонное платье, а от его груди до самого подола тянется грязно-коричневая полоса. Чуть поодаль валяется бумажный стаканчик, из которого робко сочится ручеек кофе, и открытая коробка с пирожными, теперь напоминающая абстрактную живопись.

Наконец, переведя взгляд на причину всех бед, я его вижу.

Ясно.

Солнце теперь падает справа, и оно освещает высокого – очень высокого – парня, который стоит, скрестив руки на груди, с выражением глубочайшего раздражения на лице. Его светлые волосы уложены с безупречной небрежностью, будто над ними только что трудилась команда стилистов. А глаза… Глаза цвета холодного малахита так и манили бы доверить все свои тайны, если бы не раздражение, что сейчас сейчас плещется них. Белая футболка-поло лишь подчеркивает ширину плеч и рельеф бицепсов, а солнечный свет вырисовывает вокруг него золотистый ореол. Если бы не этот ледяной, испепеляющий взгляд исподлобья, я могла бы решить, что при столкновении моя душа отлетела от тела и теперь передо мной разгневанный ангел, что сошёл с небес, дабы сопроводить меня в рай.

– Ты вообще смотришь, куда несешься? – раздается его голос.

Резкий, звучный, насквозь пропитанный сарказмом.

Этот тон мгновенно растворяет все ангельские аналогии.

Из-за него я пропустила автобус. Из-за него мое платье теперь – тряпка для пола. Из-за него я опоздаю, Аманда будет паниковать, а наша долгожданная встреча окажется под угрозой.

– А тебе, может, следовало смотреть под ноги, вместо того чтобы стоять статуей? – огрызаюсь я, отряхивая ладони.

Он смеется.

Звук низкий, мог бы даже быть приятным, вызывать мурашки, если бы исходил от кого-то менее высокомерного.

– Даже если бы я очень хотел, сложно разглядеть кого-то столь крошечного, – парирует он, и в его голосе звучит ядовитая насмешка.

У меня перехватывает дыхание от возмущения.

Крошечного?

У меня целых 162 сантиметра вполне себе нормального роста! Это он вымахал под два метра и теперь смотрит на всех свысока, в прямом и переносном смысле. Остроумный ответ застревает в пересохшем горле. Вместо этого я лишь обиженно хмыкаю, наклоняюсь, хватаю свое испачканное платье и, резко дернувшись вперед, нарочно задеваю его плечом.

У меня нет ни времени, ни малейшего желания продолжать этот дурацкий спор. Аманда ждет. Мы договорились, что она встретит меня на конечной и довезет до их нового дома-крепости.

Но что, если, не обнаружив меня в автобусе, она подумает, что я передумала?

Мы и так отдалились за этот месяц суматохи с переездом. Для обеих семей – Аманды и этой, новой, баллмеровской – все было непросто. Говорят, Альфред с сыном согласились переехать, но наотрез отказались жить в Сан-Хосе или Сан-Франциско.

Ах, да, у Аманды теперь есть сводный брат. И, судя по ее скупым сообщениям, они пока что не то что не ладят – они находятся в состоянии холодной войны.

Может, это нелепое столкновение – знак свыше?

Знак, что мне не стоит сейчас врываться в эту и без того накаленную атмосферу чужого дома со своими объятиями и воспоминаниями. Мы можем встретиться в городе через пару дней.

А мой гостевой визит… пожалуй, стоит отложить до лучших времен.

Глава 2

Мысль о том, чтобы просто развернуться и уехать домой, продержалась ровно тридцать секунд. Пока я стояла, тупо глядя на пятно на платье, мой телефон завибрировал в кармане джинсов.

Сообщение от Аманды.

«Где ты? Автобус пришел пустой. Ты уже в такси? Не вздумай сбежать! Я тебя уже МЕСЯЦ не видела!!! Если нет денег на такси – скину. Просто приезжай.

Ты нужна мне здесь. ОЧЕНЬ».

Последняя фраза «Ты нужна мне здесь» добила. Она звучала не как эхо нашей старой дружбы, а как тихий крик о помощи из-за высоких стен нового мира. Я вздохнула, вызвала такси и, пока ждала, безуспешно пыталась оттереть кофе салфеткой. Получилось только хуже, лимонная ткань теперь украшалась размазанным коричневым пятном и белыми разводами от бумаги. Великолепно.

Дорога до их пригорода заняла вечность. Таксист, миловидный паренёк, раз пять пытался завязать беседу, но, получив в ответ лишь односложное мычание, сдался и включил бодрящий техно-поп. Каждый удар барабанов отдавался в висках. Я смотрела, как городские многоэтажки сменяются коттеджами, а те вскоре и вовсе уступают место высоким заборам, из-за которых виднелись лишь остроконечные крыши.

Мы держали путь в самое сердце Кремниевой долины. В Лос-Альтос.

Царство Альфреда Баллмера.

Супер.

– Проезжаем "Полярную звезду", – обронил таксист, кивая на кованые ворота с какой-то астрономической эмблемой. – Красиво, да? Говорят, там фонтан с живыми карпами.

– Мне на "Солнечную долину", – буркнула я, увидев в навигаторе нужный адрес.

Словно они соревновались, у кого забор пафоснее.

«Солнечная долина» оказалась одним-единственным, но чудовищно огромным домом в стиле хай-тек, стоявшим на холме. Мой скромный седан резко контрастировал с парковкой, где небрежно бросили несколько спортивных купе и один серебристый кабриолет.

– Вам к парадному? – спросил таксист, впечатлённо присвистнув.

– Нет, – быстро сказала я. – Объедете, пожалуйста, за дом. Там… служебный вход.

Я не могла появиться на пороге перед всеми гостями в таком виде. Аманда сказала, что встретит меня у черного хода.

«Там, где выгружают продукты».

Звучало унизительно, но было в тысячу раз лучше, чем предстать перед ее новым семейством в костюме жертвы кофейной атаки.

Тропинка за домом вела к неприметной двери. Я уже собралась стучать, когда она распахнулась, и меня втянули внутрь.

– Божечки-кошечки, наконец-то! Я уже думала, ты… – Аманда замолчала, отшатнувшись и уставившись на меня. Ее глаза, подведенные идеальными стрелками, округлились. – Что с тобой случилось? Ты попала под машину?

– Под высокомерного идиота, – мрачно выдохнула я, позволяя ей развернуть меня и осмотреть повреждения. – Прости, я…

– Ничего, ничего! – перебила она, и в ее голосе зазвучала знакомая деловая хватка. – Главное, что жива. Платье жалко, но … Ладно, сейчас все решим. Пойдем наверх.

Она схватила меня за руку и почти побежала по длинному, белому коридору, явно служебному. Отсюда доносились запахи готовящейся еды и звуки посуды. Мы проскочили мимо удивленного повара в колпаке, затем мимо кладовой, дверь в которую была приоткрыта, и я мельком увидела полки, ломящиеся от консервов и бутылок, и промчались к узкой лестнице.

– Я сказала, что у меня мигрень и я спущусь позже, – скороговоркой бросила Аманда, поднимаясь по ступеням. – Мама, конечно, недовольна, но Альфред сказал, что ничего страшного. Он… он вообще часто говорит, что ничего страшного. Даже когда всё летит в тартарары.

В ее голосе прозвучала горькая нотка, которую я раньше не слышала.

Мы ворвались в ее комнату. Нет, не комнату – апартаменты. Пространство было выдержано в холодных, серо-бежевых тонах, с панорамным окном во всю стену, открывавшим вид на ухоженный сад и озеро вдалеке. Всё было безупречно, стильно и абсолютно безлико, как номер в дорогом отеле. Ни одной потертой плюшевой игрушки, ни знакомой потертой фотографии в рамочке на тумбочке. Лишь несколько книг в идеальном порядке на полке и огромный монитор на столе.

– Вот, – Аманда подвела меня к гардеробной, которая была больше моей комнаты в общежитии, и, не задумываясь, сдернула с вешалки платье. Небесно-голубое, из тяжелого шелка, с тонкими бретелями и сложным драпированным лифом. То самое, которое она покупала на прошлое лето в Милане и которое стоило, как моя трехмесячная стипендия. – Надевай.

– Аманда, нет, я не влезу, – попыталась я запротестовать. – Оно на тебя сшито. А мы с тобой… ну…

Я жестом очертила наши фигуры в воздухе.

Аманда – высокая и стройная, как кипарис. Я – на тринадцать сантиметров ниже и, как деликатно выражалась моя бабушка, «аппетитная». Мои главные активы, грудь и попа, были полной противоположностью ее модельным линиям.

– Влезешь, влезешь! Оно тянется! – она уже расстегивала молнию на моих джинсах. – Быстрее, у нас нет времени на стеснение! Все уже в гостиной, я сказала, что у меня болит голова и я выйду позже.

Процесс напоминал экстремальный квест. Платье и правда натянулось, но с явным усилием. Ткань на груди натянулась так, что драпировка лифа исказилась, превратившись в нечто сомнительное, а декольте приобрело совсем уж вызывающий вид. Бретели впивались в плечи. Подол, который у Аманды должен был струиться до середины икры, у меня едва прикрывал колени, превращая наряд из элегантного вечернего в нечто дерзко-кокетливое.

Я выглядела как подросток, который нарядился в мамино платье. Только мама в этом случае была супермоделью.

– Ну… – Аманда, скрестив руки на груди, оценивающе смотрела на меня. – По-другому. Очень… смело.

– Смело – это когда идешь на таран. А я выгляжу, как огненно-рыжий леденец, который неудачно завернули в голубую подарочную бумагу, – проворчала я, подходя к зеркалу во весь рост.

Отражение меня не обрадовало. Мои рыжие волосы, взъерошенные бегством и борьбой с тканью, торчали диким ореолом, создавая резкий, почти агрессивный контраст с нежным цветом платья. Лицо было бледным, лишь веснушки на носу и щеках выделялись темными точками. А глаза… Мои карие глаза, которые в обычной жизни казались теплыми, «медовыми», сейчас были широко раскрыты от стресса и смотрели на меня, как на незнакомку, попавшую в чужую кожу. Я попыталась пригладить волосы, но они снова пружинили, выбиваясь из-за ушей.

– Ничего, – Аманда уже вертелась вокруг меня с пульверизатором. – Волосы… добавим хаоса. Это сейчас в моде. И макияж…

– Нет уж, – я отстранилась. – С этим платьем и так перебор. Давай обойдемся. Ты же не поведешь меня на конкурс «Мисс Солнечная Долина».

Она вздохнула, но не стала настаивать. Вместо этого она схватила с туалетного столика маленькую шкатулку и, открыв, вытащила оттуда тонкую золотую цепочку с крошечным кулоном в виде солнца.

– На, надень. Хоть что-то должно сидеть как надо.

Я позволила ей надеть цепочку. Металл был прохладным на коже. Потом она сделала последний штрих, сбрызнула меня своими духами. Облако пиона и сандала накрыло меня, пытаясь заглушить запах стресса и дешевого мыла из такси.

– Готово, – Аманда взяла меня за руки. Ее пальцы были ледяными. – Запомни, ты ехала на такси, потому что у автобуса прокололось колесо. Ни слова про какого-то мужчину. Ни слова про кофе. Просто мелкая транспортная неприятность. Ладно?

– Почему? – спросила я, глядя ей прямо в глаза. – Ты что, боишься, что твой новый папа рассердится из-за испорченного ковра в прихожей?

Она отвела взгляд.

– Здесь… здесь всё сложно, Ава. Я пытаюсь не создавать волн. Мама счастлива. Или делает вид. Я не хочу ей мешать. И… – она замолчала, потом выдохнула. – И у меня теперь есть сводный брат. Максимилиан. Он… он ненавидит всё это. И нас с мамой, кажется, тоже. Чем меньше поводов для конфликтов, тем лучше.

– Максимилиан, – произнесла я вслух, и имя будто обожгло язык. – Интересное имя.

– Он вообще интересный персонаж, – с горькой иронией сказала Аманда. – Ладно, хватит. Пора. Держись рядом со мной.

Она произнесла это с такой наигранной легкостью, что мне стало ее жалко. За этим фасадом уверенности явно скрывалась паника.

Она потянула меня к двери, но я на секунду задержалась, глядя на наше отражение в зеркале. Две такие разные девушки. Она – холодная, собранная, безупречная брюнетка в простом, но элегантном кремовом платье, которое сидело на ней, как влитое. Я – комок рыжего нервного хаоса в чужом, тесном шелке. Мы были похожи на аллегорию «Порядок и Хаос», сошедшую с какой-то странной картины.

Мы вышли в коридор, и звуки вечеринки, до этого приглушенные, обрушились на нас – смех, мелодичный перезвон бокалов, плавные звуки джазового саксофона. Сердце заколотилось где-то в горле. Аманда сжала мою руку, ее пальцы слегка дрожали.

– Ну, поехали. Добро пожаловать в мою новую реальность.

Она толкнула высокую дверь из темного дерева.

Гостиная была огромной, залитой мягким золотистым светом от бесчисленных дизайнерских светильников. Воздух был прохладным и пахло лилиями. Людей было не так много, человек двадцать-тридцать, но все они выглядели так, будто сошли со страниц глянца. Женщины в лаконичных платьях, мужчины в безупречных пиджаках без галстуков. В центре комнаты, у камина из черного мрамора, стояли Хиллари, мама Аманды, и Альфред Баллмер.

Хиллари, всегда такая сдержанная, сияла. Ее серебристое платье переливалось при каждом движении. Альфред был высок, спортивного сложения, с проседью на висках и внимательным, оценивающим взглядом. Он что-то говорил, жестикулируя бокалом с вином, и группа гостей вокруг него внимала с почтительным интересом.

Аманда потянула меня вперед.

– Мама, Альфред, а вот и Авелина! Произошел небольшой инцидент, но всё в порядке…

Следующие слова проплыли мимо меня.

Потому что мой взгляд, будто наткнувшись на магнит, притянулся к нему.

Он стоял чуть в стороне, прислонившись к косяку огромного окна. Теперь он был не в поло, а в темно-сером пиджаке, наброшенном на плечи поверх черной футболки. Одной рукой он держал бокал, другую засунул в карман узких брюк. Его светлые волосы были чуть растрепаны, будто он недавно провел по ним рукой. Он смотрел не на гостей, а куда-то в сад, и его профиль казался высеченным из камня – твердый подбородок, прямой нос, тонкие губы.

И в этот момент, будто почувствовав мой взгляд, он медленно повернул голову.

Его зеленые глаза нашли меня через всю комнату. Он не изменился в лице. Ни тени удивления. Только медленное, очень осознанное скольжение взгляда. Сначала он упал на мои кеды, потом пополз вверх по обнаженным икрам, задержался на нелепо коротком подоле, потом на лифе платья, который отчаянно пытался сдержать то, что ему явно не предназначалось. Потом на моем лице. На моих рыжих волосах. И, наконец, встретился с моими глазами.

Я увидела в них целую гамму эмоций, пронесшихся за долю секунды: легкое удивление, мгновенное узнавание, затем чистый, неподдельный триумф. Его бровь едва заметно поползла вверх. Он медленно, будто смакуя момент, отпил из бокала, не отводя от меня взгляда.

Этот взгляд говорил яснее слов:

«Ну конечно. Такой комочек невезения и плохого вкуса может быть только подругой Аманды».

– А вот и мои девочки! – звонкий голос Хиллари разрезал воздух. Все взгляды переключились на нас. – Дорогая, мы так рады!

Я сделала шаг вперед, чувствуя, как неудобное платье сковывает движения, а его насмешливый взгляд прожигает меня насквозь.

Вечеринка только началась, а я уже была готова провалиться сквозь дорогой паркет.

И самое ужасное – он знал это. И, кажется, собирался получить от этого немалое удовольствие.

Я подошла и попыталась улыбнуться. Альфред протянул руку, его рукопожатие было твердым, сухим и коротким.

– Очень приятно, Авелина. Аманда много о вас рассказывала. Добро пожаловать.

– Спасибо, – выдавила я. – Очень красивое место.

– Стараемся, – он кивнул, и его взгляд скользнул по моему платью. Не критически, а просто констатируя факт. Но этого было достаточно, чтобы я почувствовала, как горят щеки.

Хиллари обняла меня, и в ее объятиях было напряжение, тонкое, как паутина.

– Милая, что с твоим… транспортом? Аманда что-то говорила.

– Пустяковая авария – проколотое колесо, – автоматически выдала я заготовленную ложь. – Пришлось ждать такси.

– Ах, эти городские автобусы! – воскликнула она с неподдельным сочувствием. – Ну, главное, что добралась.

– Макс, – Альфред слегка повернул голову в сторону окна, голос его звучал как спокойная команда. – Поздоровайся с лучшей подругой своей сестры.

Тот, кого я мысленно уже окрестила «Ангелом Разрушения», медленно оттолкнулся от косяка. Каждый его шаг через гостиную был бесшумным, уверенным и нарочито неторопливым. Музыка и гул голосов будто притихли в моих ушах. Он остановился на почтительном расстоянии от отца, но достаточно близко, чтобы я почувствовала исходящий от него холодок и едва уловимый аромат дорогого парфюма – древесного, с ледяной ноткой можжевельника.

Его зеленые глаза, теперь при ярком свете люстры казавшиеся цветом морской волны где-то в северных широтах, безразлично скользнули по мне, будто оценивая новый, не слишком интересный экспонат.

– Максимилиан, – произнес он, и его голос был низким, ровным, лишенным всякой приветливости. Он не протянул руку. – Но некоторым, возможно будет сложно запомнить после «аварии». Ударение, кстати, на второй слог. Чтобы в следующий раз было грамотно.

В его тоне не было открытой злобы. Была лишь утонченная язвительность, завернутая в безупречные манеры. Тишина вокруг нас стала звонкой. Хиллари замерла с застывшей улыбкой. Аманда резко сжала мою руку. Альфред лишь слегка приподнял бровь, давая сыну закончить.

Кровь ударила мне в виски. Весь мой страх и смущение вдруг кристаллизовались в острое, ясное бешенство.

Он не только испортил мне платье и день, но теперь ещё и выставляет дурочкой перед всеми?

Я выпрямила спину, заставив себя встретиться с его взглядом. Моя улыбка стала шире, но глаза, я знала, перестали быть «медовыми». Они потемнели и затвердели, как камень.

– О, простите, – сказала я, и мой голос, к моему удивлению, не дрогнул. В нём зазвучали сладкие, ядовитые нотки, которых я сама от себя не ожидала. —Действительно, столкновение было настолько… впечатляющим, что способно вытеснить все второстепенные детали вроде вашего имени. Обещаю приложить все усилия чтобы запомнить, Максимилиан.

Я сделала едва заметную паузу, дав имени повиснуть в воздухе.

– А я – Авелина. Но для тех, кто оказывается у меня на пути – Аварийная ситуация. Можно просто Ава. Ударение, кстати, на первый слог. Чтобы в следующий раз было грамотно.

На его бесстрастном лице что-то дрогнуло.

Не улыбка, нет. Скорее, короткая вспышка неподдельного, почти уважительного интереса в этих холодных зелёных глазах. Он молча кивнул, будто занося меня в некий внутренний каталог: «Рыжая. Наглая. Опасная».

Альфред тихо рассмеялся сухим, коротким звуком.

– Ну, раз представления состоялись, – сказал он, разряжая обстановку, но его взгляд перебегал с сына на меня с явным любопытством. – Девочки, идите, угощайтесь. Макс, проводи их к столу.

Это не было просьбой. Максимилиан молча отступил на шаг, жестом, полным преувеличенной галантности, указывая путь к фуршету. Его губы тронула та самая полуулыбка, которая на самом деле была насмешкой.

– После вас, – произнес он, и в этих двух словах звучала целая вселенная сарказма. – Только, пожалуйста, смотрите под ноги. Паркет действительно дорогой.

Я прошла мимо него, высоко подняв голову и чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину. Битва не была выиграна. Она только-только началась. Но первый удар я нанесла. И, кажется, даже попала в цель.

Глава 3

– Он производит впечатление.

– О, да. Незабываемое, – ядовито бросила Аманда, когда мы устроились с тарелками канапе в тихом уголке террасы. Вечерний воздух был теплым и пах жасмином, но мне от этого не становилось легче. – Он учится где-то в Швейцарии, но приехал на лето. Наводить ужас на местных. Вроде как занимается чем-то в сфере финансов. Или уничтожением надежд. Я еще не разобралась.

Я рискнула снова взглянуть в его сторону, в полуосвещенный салон через панорамное окно. Он не смотрел на нас. Он разговаривал с пожилой дамой в строгом костюме, кивал, и на его лице была вежливая, безупречная маска. Маска человека из их круга. И только уголок его рта был чуть-чуть приподнят, выдавая скуку или… нет, скорее, постоянную внутреннюю насмешку. Над дамой? Над этой вечеринкой? Над всем миром?

– А как он к вам с мамой? – спросила я осторожно, отодвигая тарелку.

Аманда вздохнула, играя соломинкой в своем мохито.

– К маме? Вежливо-холодно. Как к дорогой, но неуместной картине, которую повесил отец. Ко мне? – она коротко усмехнулась. – Как к досадной ошибке, которую теперь приходится терпеть. Он не грубит открыто. Альфред этого не допустит. Он просто… делает так, чтобы ты чувствовал себя невидимкой. Или идиотом. В зависимости от настроения и конечной цели. Сегодня, кажется, у него цель на тебя.

Я чувствовала себя чучелом, выставленным на всеобщее обозрение. Мои рыжие волосы, которые я тщетно пыталась пригладить, снова выбивались из-за ушей, моё нелепое платье, мои кеды – всё кричало о том, что я здесь чужая, случайная пылинка, занесенная в стерильную лабораторию. И его присутствие, этот холодный, оценивающий взгляд, который я чувствовала кожей, даже когда он стоял ко мне спиной, делало это ощущение невыносимым. Я ловила себя на том, что сижу неестественно прямо, стараясь сжать плечи и втянуть живот, чтобы хоть как-то соответствовать этим линиям роскоши, которые меня окружали.

– А эти… – я кивнула на гостей, – все знают о вашем семейном раскладе? Что вы… новенькие?

– О, да, – Аманда фыркнула. – Это же главная сплетня сезона. «Альфред Баллмер женился на светской львице, что охотиться на миллионеров и воспитывает такую же дочь». Для всех вокруг – мы не семья. Мы – трофей и расчёт. Мама – охотница, которая, по их мнению, попала в яблочко. А я – её юное отражение, потенциальная угроза, которую нужно заранее обезвредить холодными взглядами и намёками на «несоответствие кругу».

Она обвела взглядом террасу, где в мягком свете гирлянд переливались бриллианты и звучал сдержанный смех.

– Поэтому, видишь ли, Максимилиан не просто сводный брат. Он – страж. Страж империи Баллмеров. И наша с мамой задача – доказать ему и всем этим… прекрасным людям, – она с горькой иронией сделала ударение на слове, – что мы не те хищницы, какими нас выставили. Хотя иногда, глядя на эту холодную роскошь, я сама начинаю в этом сомневаться. Может, они правы? Может, чтобы выжить здесь, нужно и вправду перестать быть собой и начать охотиться?

Она замолчала, а её слова повисли в воздухе, тяжёлые и неудобные, как правда. Именно это, а не платье или кеды, и делало меня чужой здесь больше всего.

Я была свидетелем.

Свидетелем того, как моя самая живая, самая настоящая подруга превращается в призрак в собственном доме, разрываясь между необходимостью быть удобной и страхом потерять себя. И его присутствие, этот холодный, оценивающий взгляд Максимилиана, был постоянным напоминанием об этой войне, которую они проигрывали каждый день. Он был не просто высокомерным хамом. Он был живым воплощением того самого «круга», который их не принимал.

Я протянула руку и накрыла её ладонь своей.

– Прости, что не была рядом все это время.

– Да брось, – она махнула рукой, но пальцы другой руки сжали мои. – Ты здесь сейчас. Это единственное, что сегодня имеет значение.

В этот момент из гостиной на террасу вышел он. Не один, а с двумя мужчинами помоложе, похожими на такие же отполированные копии успеха. Они смеялись чему-то своему, но его смех был тихим, всего лишь вежливым движением губ. Его взгляд скользнул по нашему столику, задержался на наших соединенных руках, и что-то быстрое и нечитаемое промелькнуло в его глазах. Он что-то сказал своим спутникам, и те, кивнув, отошли к шоколадному фонтану на террасе, а он направился прямо к нам.

Мое сердце совершило прыжок в пустоту.

Аманда замерла.

– Девочки, – произнес он, останавливаясь на почтительном, но слышимом расстоянии. Его голос был ровным. – Отец просил передать, что через пятнадцать минут будет небольшой тост. Чтобы вы не уходили далеко.

– Спасибо, – холодно ответила Аманда. – Мы никуда не денемся.

– Рад это слышать, – его глаза перешли на меня. На мою тарелку с помятыми, недоеденными закусками. – Надеюсь, ассортимент вас не разочаровал. Шеф старался.

Это был не вопрос. Это был очередной укол иглы, замаскированный под заботу.

«Смотрите, она даже есть нормально не умеет».

– Всё восхитительно, – сказала я, глядя ему прямо в лицо. – Просто не хотелось пролить трюфельное масло на платье Аманды. Оно, в отличие от моего старого, не переживет случайную аварию.

Его губы дрогнули.

Не в улыбку. Скорее, в признание удара.

– Предусмотрительно, – кивнул он. Потом его взгляд упал на мои руки, лежавшие на столе. А точнее – на пустые пальцы. – Кстати, о бдительности. Вы не видели, случайно, маленькое золотое кольцо? С бриллиантом-солитером? Моя… знакомая потеряла его сегодня днем в городе. У остановки. Была в отчаянии.

Ледяная струя пробежала по моей спине. Он смотрел на меня с невозмутимым видом, но в его зеленых глазах танцевали колкие огоньки. Это была ловушка. Глупая, прозрачная, но ловушка.

– У остановки? – переспросила я, делая удивленные глаза. – Нет, не видела. Я сегодня, к сожалению, была слишком занята собственными потерями. Автобус, такси, проколотое колесо… Вы же знаете.

– Ах, да, конечно, – он медленно кивнул, не отводя взгляда. – Как неловко. Тогда, возможно, ей стоит поискать его там, где оно и осталось. На асфальте. Рядом с кофейным пятном.

Он выдержал эффектную паузу, давая словам достичь цели. Аманда смотрела на нас, как на теннисный матч, переводя взгляд с одного на другого.

– Но раз уж вас там не было, – продолжал он с убийственной вежливостью, – то и волноваться не о чем. Приятного вечера, девочки.

Он развернулся и ушел обратно в дом, к своим друзьям, оставив после себя звенящую тишину и запах холодного можжевельника.

– Что это было? – выдохнула Аманда. – Какое кольцо? Что за кофейное пятно? Ава, ты что-то недоговариваешь.

Я закрыла глаза.

Пришлось сознаться.

Кратко, сжато, опуская подробности про его «ангельскую» внешность, я рассказала про утреннее столкновение.

– И ты не сказала сразу, что это ОН?!

– Я не знала, что это ОН! – прошипела я в ответ. – Я думала, это просто случайный невоспитанный гигант! А он… он просто нарочно это все устроил!

– Что устроил? – не понимала Аманда.

– Это! – я махнула рукой в его сторону. – Этот разговор. Он не искал никакое кольцо. Он проверял. Проверял, признаюсь ли я, что была на том самом асфальте. Что это была я. Он играет со мной, как кот с мышкой. Ему скучно на этой вечеринке, и он нашел себе игрушку.

Я снова посмотрела на него.

Он опять стоял у камина, слушая одного из своих приятелей, и в его позе, в наклоне головы читалось одно – пресыщенная скука аристократа, снизошедшего до общения с простыми смертными. И только время от времени его взгляд, холодный и цепкий, скользил в нашу сторону, будто он следил за эффектом от брошенной гранаты.

Мысли путались.

Зачем ему эта игра? Чтобы унизить? Чтобы развлечься? Чтобы напомнить мне мое место – место случайной девчонки из мира автобусов и дешевого кофе, впущенной в его священное пространство из милости?

Внезапно в голове что-то щелкнуло.

Власть. У него была над нами власть. Власть хозяина, наследника, человека, который здесь свой. У него была власть знать правду и делать вид, что верит лжи. И он наслаждался этим. Каждый его взгляд, каждая колкость были напоминанием: «Я здесь царь, а вы – временные гости, которых можно терпеть, а можно и выпроводить».

И эта мысль, вместо того чтобы испугать, внезапно взорвалась во мне яростным, рыжим протестом.

Он не смеет.

Не смеет портить мне вечер, пугать мою подругу и чувствовать себя богом Олимпа только потому, что у его папы толще кошелек.

Я резко повернулась к Аманде, которая с тревогой наблюдала за мной.

– Знаешь что, – сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно твердо даже для меня самой. Я взяла с подноса проходящего официанта миниатюрную тарталетку с чем-то черным и блестящим и откусила половину с преувеличенным наслаждением. – А эти трюфели действительно выглядят божественно. Расскажи, кого еще из этих прекрасных людей я должна мысленно отправлять в ад, чтобы веселее провести время?

Аманда удивленно посмотрела на меня, потом ее губы тронула настоящая, не дежурная улыбка. В её глазах появился знакомый огонек. Огонек наших старых, бесшабашных дней, когда мы вдвоем могли посмеяться над кем угодно.

– О, Ава, – вздохнула она с облегчением, обнимая меня за плечи. – Как же я по тебе скучала.

А у меня в голове стучала лишь одна мысль, четкая и ясная, как удар хрустального бокала:

«Игра началась, Максимилиан. Но правила устанавливаешь уже не только ты».

Глава 4

Звон хрустального бокала разрезал воздух, заставив умолкнуть даже стрекот цикад в саду. Альфред Баллмер стоял у камина, его поза излучала привычную, ненавязчивую власть.

– Дорогие друзья, – начал он, и его голос, тихий, но отчётливый, заполнил гостиную. – Спасибо, что разделили с нами этот скромный семейный вечер. Для меня семья – это не только узы крови. Это команда. Люди, которые смотрят в одном направлении и поддерживают друг друга в любых начинаниях.

Его взгляд мягко скользнул по Хиллари, задержался на Аманде и… на миг остановился на мне.

Я почувствовала, как Аманда невольно сжимает мою руку под столом.

– Поэтому я рад объявить о событии, которое станет для нашей новой, крепнущей на глазах команды, первым серьёзным вызовом. В конце августа, на благотворительном турнире «Золотая лунка», наше семейство будет представлено в парном разряде. От нашей семьи выступят двое, за чей успех я буду болеть больше всего.

Он сделал паузу, выдерживая напряжённое ожидание.

Я уже знала, что будет дальше. По тому, как Максимилиан, стоявший чуть позади отца, замер, превратившись в изваяние из холодного мрамора.

– Мой сын, Максимилиан, – Альфред кивнул ему, – и моя дочь, Аманда. Пусть этот турнир станет для них не просто игрой, а настоящим слиянием сил, умов и духа нашей семьи!

Гостиная взорвалась вежливыми аплодисментами. Улыбки, одобрительные кивки. Аманда побледнела так, что её рука в моей стала ледяной. Её глаза, полные паники, встретились с моими.

«Я не умею играть в гольф!» – отражался в них беззвучный крик.

Максимилиан стоял неподвижно. Только скула под его гладкой кожей слегка дрогнула. Его тяжёлый и острый взгляд был прикован к отцу, но я, сидящая напротив, поймала его краешек. В нём не было паники. Была ярость. Холодная, сконцентрированная ярость человека, которого поставили перед свершившимся фактом.

– Папа, я… – начала Аманда, едва слышно.

– Всё будет прекрасно, дорогая! – перебила её Хиллари сияющей, немного истеричной улыбкой, хватая её за плечо. – Максимилиан тебя всему научит! Это же так чудесно!

Чудесно.

Да, конечно.

Глядя на каменное лицо Максимилиана, я понимала, что для него это было не чудесно. Это была пытка. И в этот момент что-то во мне, всё ещё кипящее от его утренних и вечерних колкостей, ёкнуло от злорадства, а потом от острой жалости к Аманде. Она была разменной монетой в этой игре по сплочению семьи.

И прежде чем я успела обдумать последствия, слова сорвались с моих губ:

– Аманда будет великолепна, мистер Баллмер! – мой голос прозвучал неестественно громко в затихшей за аплодисментами комнате. Все взгляды снова устремились ко мне. – Я… я даже немного завидую. Мы с ней в детстве во что только не играли! Я ей обязательно помогу подготовиться!

Наступила секундная тишина.

Альфред смотрел на меня с неподдельным интересом.

– Видишь, Хиллари? – улыбнулся он жене. – Настоящая дружба. Это восхитительно, Авелина.

И вот Максимилиан медленно перевёл на меня свой взгляд.

Теперь в нём, рядом с яростью, вспыхнуло острое, хищное любопытство. Его губы тронул едва заметный, безрадостный изгиб.

Он понял. Понял, что я солгала. Что я ввязалась в эту авантюру, чтобы прикрыть подругу.

Вечер после тоста превратился в кошмар. Ко мне подходили гости, интересовались, действительно ли я играю в гольф (я бормотала что-то про «дворовый мини-гольф»), восхищались моей «преданностью».

Аманда хватала меня за локоть и шипела:

«Ты с ума сошла? Я в жизни клюшку не держала!»

А я ловила на себе взгляд Максимилиана.

Он наблюдал. Молча.

И это молчание было страшнее любых колкостей.

***

Гости разъехались. В особняке воцарилась гулкая, уставшая тишина. Аманда уговорила меня остаться на ночь и я была не в силах отказать умоляющему взгляду ее зелёных глаз. Черта, дававшая сходство всей новоиспеченной семье Баллмеров, хотя они и не были кровными родственниками. Но зелёный Аманды – не холодный и колкий малахит, как у ее сводного брата, а нежный и искрящийся, как тихая заводь лесного озера, в которой танцуют солнечные зайчики.

Я, размещённая в «гостевом крыле», которое было размером с трёхкомнатную квартиру, не могла уснуть. Сквозь огромное окно лился лунный свет, и мысли крутились, как белка в колесе: гольф, враньё, его взгляд, Аманда, гольф, его взгляд…

Я накинула поверх пижамы лёгкий кардиган, взятый из гардеробной (вещи Аманды, все с бирками), и выскользнула из комнаты. Мне нужен был воздух.

Ночь была тёплой и бархатной. Я вышла на террасу, а потом по каменным ступенькам спустилась к бассейну. Вода, подсвеченная снизу, переливалась тёмным сапфиром.

И тут я увидела его.

Он сидел на краю бассейна, спиной ко мне, босые ноги опустив в воду. На нём были только тёмные шорты. Его спина, освещённая луной, была прямой, но в этой прямоте читалась невероятная глубокая усталость. Совсем не та, что бывает после вечеринки.

Я замерла, надеясь, что он меня не заметит, и уже собралась тихо уйти. Но в этот момент на каменной плитке рядом с ним завибрировал и заиграл мрачным перезвоном телефон. Экран осветил его профиль. Он взглянул на вспыхнувшее имя, и его лицо, обычно такое бесстрастное, исказилось гримасой, в которой было и отвращение, и что-то вроде… страха? Он не стал поднимать трубку. Звонок стих.

Через десять секунд позвонил снова. И снова.

Он стиснул зубы, его пальцы вцепились в край плитки так, что костяшки побелели.

Я невольно сделала шаг, и под ногой хрустнула галька. Он вздрогнул и резко обернулся. В его зелёных глазах не осталось и следа от усталости.

Только мгновенная, готовая к атаке ярость.

– И часто ты подглядываешь? – его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Он поднялся, капли воды с его ног падали на горячий камень с тихим шипением.

Мой взгляд скользнул по его фигуре против моей воли. И, конечно же, его тело было безупречным, словно изваяние греческого бога.

Почему таким засранцам всегда достается идеальная внешность?

Вселенская несправедливость.

– Я не подглядывала, – огрызнулась я, чувствуя, как сердце колотится. – Я не могла уснуть. А ты… ты мешал воде спать.

Он фыркнул, но это не было смехом.

– Какая трогательная забота об экосистеме. Иди спать, Авелина. Завтра тебе предстоит тяжёлый день вранья о твоих несуществующих спортивных талантах.

– Всё лучше, чем день, проведённый в оттачивании таланта быть мудаком, – выпалила я. Злость снова пересилила страх.

Он сделал шаг ко мне.

Мы стояли теперь почти рядом. От него исходил лёгкий запах хлора, кожи и того самого дорогого парфюма.

– О, это требует постоянной практики, – сказал он тихо. – И у меня, в отличие от тебя, врождённые способности.

Он повернулся, чтобы уйти, но его движение было резким, неловким. Рука с телефоном дернулась, и чёрный прямоугольник выскользнул из пальцев, описав дугу, и плюхнулся в воду у самого края.

Мы оба застыли, глядя на расходящиеся круги. На его лице промелькнуло что-то паническое, куда более живое, чем всё, что я видела у него до этого.

– Чёрт! – вырвалось у него сквозь зубы.

Это было самое человеческое слово, что я от него слышала.

Не думая, действуя на чистом адреналине, я сбросила кардиган, села на край и сунула ноги в прохладную воду. Бассейн тут был мелким, по пояс.

– Что ты делаешь? – пробурчал он.

– То, что ты, видимо, не в состоянии! – я соскользнула в воду.

Хлопковая пижама мгновенно намокла и облепила меня. Я нащупала ногой телефон на дне, нагнулась и достала его. Вода с меня текла ручьями, когда я протянула ему убитый гаджет.

На мгновение мне показалось, что его взгляд впился в меня. Не в лицо, а в мокрую ткань, прилипшую к телу, и его зрачки резко расширились.

Он взял телефон. Его пальцы на миг коснулись моих. Они были ледяными, несмотря на тёплую ночь. Он смотрел не на телефон, а на меня. Его взгляд был нечитаемым. В нём не было ни благодарности, ни злости.

Было изумление. Чистое изумление человека, чью картину мира только что перевернули с ног на голову.

– Зачем? – спросил он наконец.

Один-единственный, глупый вопрос.

– Чтобы он не отравил местных карпов, – отрезала я, выбираясь из бассейна.

Вода лилась с меня на камень. Я чувствовала себя абсолютным идиотом.

– Спокойной ночи, Максимилиан. Учись отвечать на звонки. Или звонить первым.

Я не оглядываясь побрела к дому, оставляя за собой мокрый след и человека, который, кажется, впервые в жизни остался без слов.

Утром я проснулась от стука в дверь. На пороге стояла тихая домработница в безупречном фартуке.

– Мисс Авелина, это вам.

Она протянула мне плотный кремовый конверт без обратного адреса. Внутри лежала элегантная миниатюрная брошюра салона-бутика нижнего белья с мировым именем, того самого, чей ассортимент я только листала в глянцевых журналах. На ней был отмечен адрес в центре города. Вместе с брошюрой в конверте лежала смятая бумажка из блокнота.

Резким, не терпящим возражений почерком было написано:

«Твою пижаму, испорченную вчера по моей вине, просьба считать утилизированной. Выбери здесь что-нибудь взамен. На кассе запиши на моё имя. М.»

Я перевернула бумажку.

На обороте, другим, более лёгким цветом (как будто он сначала хотел написать одно, но потом передумал), стояло:

«Тренер будет здесь в 15:00. Клюшки на заднем дворе. Не опаздывайте.»

Я стояла, сжимая в руках гладкую бумагу.

Это не было благодарностью. Это был расчёт, доведённый до абсурда и оттого унизительный. Он не просто компенсировал испорченную вещь, он указывал на её ничтожность и диктовал, где и как мне следует одеваться.

Я подняла глаза и встретилась со взглядом Аманды, выглянувшей из своей комнаты. Она увидела брошюру, и её глаза округлились.

– Это что? Кто-то тебе… нижнее бельё подарил?

– Нет, – холодно ответила я, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец не то от стыда, не то от ярости. – Просто выставили счёт за стирку. С доставкой в рай.

Он не дарил мне ничего. Не поблагодарил. Не извинился.

Он официально возмещал мне ущерб, но делал это таким шикарным и высокомерным способом, что мне от этого становилось ещё хуже.

Так началось наше перемирие. Хрупкое, колючее и абсолютно вынужденное.

Тренером оказался Данила, парень лет двадцати пяти, бывший спортсмен с добрыми глазами и полным отсутствием пиетета перед этими «важными господами», как он окрестил хозяев. Говорил он с забавным, тёплым акцентом, слегка растягивая гласные и смягчая согласные, отчего даже его команды звучали как дружеские подначки.

Уроки на частном поле позади дома были адом. Аманда путала клюшки, я замахивалась так, будто хотела выкосить всё поле, а Максимилиан наблюдал с балкона своего кабинета, изредка спускаясь, чтобы одним бесстрастным замечанием («Вы бьёте не по мячу, а по своим шансам когда-либо это сделать правильно») ввергнуть нас в ещё большую панику.

Но именно Данила стал нашим спасителем. Он смеялся, шутил, показывал смешные видео с падениями гольфистов и по-дружески подначивал:

– Ну што, Ава, опять мячик в листву улетел? – спрашивал он, и в его интонации не было осуждения, только весёлое понимание. – Деревья не заслужили такой атаки!

Он был простым, нормальным, и от этого с ним было легко. Он не видел перед собой «дочь новой жены Баллмера» и «странную подругу в кедах». Он видел двух растерянных девчонок, которым нужно было объяснить, как не опозориться на турнире. После его ухода поле, казавшееся полем боя, снова становилось просто куском ухоженной травы, а мы с Амандой, вместо того чтобы рыдать от отчаяния, могли наконец расслабиться и просто выдохнуть.

И каждый раз, когда тень Максимилиана исчезала с балкона, а голос Данилы наполнял воздух своими спокойными, певучими указаниями, я ловила себя на мысли, что здесь, посреди всего этого холодного великолепия, есть всего два места, где можно дышать полной грудью: в компании Аманды, и на этом клочке травы, где важны были не фамилии и счета, а только прямой удар и честный смех.

Глава 5

Решение о том, чтобы остаться на неделю в особняке Баллмеров и целиком погрузиться в абсурдный мир гольфа, казалось блестящим только по началу. Позднее же меня ждала реальность в виде счёта за аренду комнаты, пустого холодильника и четырёх смен в «Кофейной чашке» на следующей неделе. Моя жизнь не была обставлена антикварной мебелью и не зависела от капризов погоды на поле для гольфа. Она зависела от тайминга, чаевых и количества заказов на фирменный карамельный раф.

Я вернулась в город на попутке, которую нашла Аманда. Водителем оказался молчаливый садовник Баллмеров. Он смотрел на меня как на диковинную бабочку, вылетевшую из их оранжереи и теперь безнадёжно заблудившейся в обычном мире.

Моя комната в трёхкомнатной квартире на окраине, которую я снимала с двумя такими же вечно занятыми студентками, встретила меня знакомым запахом старого паркета, лавандового освежителя воздуха и соседских пельменей. После стерильного великолепия «Солнечной долины» это была почти что сенсорная перегрузка. Тёплая, тесная, своя.

Комната была крохотной, но уютной. Книги на подоконнике, вместо картин – постеры с выставок, которые я когда-то посетила, плюшевый медведь с оторванным ухом, переживший всё моё детство. Вместо гардеробной – старый шифоньер, в который еле втискивались все мои вещи. Здесь не было панорамных окон, зато был маленький балкончик, с которого по утрам был виден рассвет над черепичными крышами. И это было моё. Всё, до последней треснувшей чашки.

Работа в «Кофейной чашке» не была карьерой мечты, но она давала возможность учиться. Кафе было уютным, немного хипстерским, с кирпичными стенами, винтажными полками и меню, написанным мелом на огромной доске.

Мои коллеги были уже почти как родные: вечно философствующий бариста Андре и вечно влюблённая в кого-то кассирша Лиззи. Здесь я была не «подругой новой падчерицы Баллмера», а просто Авой. Которая знает, что ты любишь двойную порцию сиропа в латте, и не забудет положить тебе в стаканчик лишнюю зефирку.

Следующие несколько дней пролетели в сумасшедшем ритме между сменами, попытками делать учебные конспекты на скамейке в парке и регулярными звонками от Аманды.

– Он невыносим! – шипела она мне в трубку после очередной тренировки. – Сегодня сказал, что мой замах напоминает ему попытку отогнать назойливую осу дорогим веером! Ты представляешь?

Я представляла. Слишком хорошо. И, странное дело, в этой рутине его образ – высокий, холодный, вечно недовольный – начал терять свои демонические очертания. Он становился… частью абсурдного фона. Как тролль под мостом, которого нужно просто грамотно объехать.

Но тролль, как выяснилось, не собирался оставаться в фоне.

Это случилось в мой выходной.

Я валялась на кровати, с наслаждением убивая время глупыми роликами, когда на экране телефона всплыло лицо Аманды по видеосвязи. Оно было бледным и перекошенным от ярости.

– Ава, смотри, что они сделали!

Она скинула мне ссылку.

Паблик «Элита.жизнь». Заголовок о турнире «Золотая лунка» и «трогательных попытках новой семьи Баллмеров сплотиться». А в середине…

В середине текста, с язвительной подписью «Новая надежда семьи?», красовалось то самое фото.

Я в нелепом голубом платье и кедах, с разлетающимися рыжими волосами и выражением полной растерянности на лице. Меня выставили посмешищем. В комментариях уже набирали лайки едкие шутки про «золушку на поле для гольфа» и «охотницу за миллионерами в первом поколении».

Всё внутри меня оборвалось. Потом накатила волна такого уничтожающего стыда и гнева, что потемнело в глазах. Я видела себя со стороны: жалкую, нелепую, чужую. И я видела их всех – гостей с холодными улыбками, Хиллари с её натянутой любезностью, Альфреда с оценивающим взглядом.

И его.

Максимилиана. Его насмешливый прищур, его взгляд, скользящий по мне в гостиной.

Это его работа. Добить. Окончательно. Он не смог унизить меня при личной встрече, вот и нашёл другой способ.

Аманда была в ярости.

– Это он! Это точно он или его дружки! Я сейчас пойду…

– Нет, – перебила я её. Мой голос прозвучал странно спокойно даже в моих ушах. Внутри всё горело, но снаружи я ощущала ледяной, чёткий фокус. – Никуда ты не пойдёшь. Пойду я.

– Куда? Что ты можешь сделать?

– То, что он от меня не ожидает, – сказала я и отключила видео.

Я не знала, что буду делать. Но знала, что не оставлю это безнаказанным. Я не была беззащитной золушкой в их сказке. Я была Авой, которая вставала в пять утра, чтобы успеть на первую смену, которая закрывала сессию на отлично, и которая за три года работы ни разу не пролила кофе на клиента. Я стерла с лица все эмоции, оставив только холодную решимость.

Я нашла в паблике контакты, обнаружила, что его ведёт некий Брикс, и, сославшись на «срочный вопрос по заказу рекламы», выпросила адрес его студии – модного коворкинга в центре.

Я ехала туда на метро, а потом на автобусе, в своих старых спортивных легинсах и майке, с волосами, собранными в беспорядочный пучок после уборки в комнате. Я была не нарядной, не «правильной». Я была собой. И в этом была моя сила.

Брикс оказался худощавым молодым человеком в идеальных круглых очках, сидевшим за макбуком с наклейками поп-культуры. Он явно не ожидал увидеть перед собой живую героиню своего поста.

– Я – та самая «золушка», – сказала я, не давая ему опомниться и закрыть дверь. – И у меня к вам один вопрос. Вам платили за этот пост?

Он заерзал, поправил очки.

– Я… я не обсуждаю источники. Это неэтично.

– Этично? – моё спокойствие начало давать трещины.

Голос, который я старалась держать ровным, задрожал от накопленной ярости. Я сделала шаг вперёд.

– Это этично – выкладывать фотографию человека, взятую без его согласия, и выставлять его идиотом на потеху толпе? Это этично – травить девушку только за то, что мать её лучшей подруги вышла замуж за богатого человека? Вы хоть раз подумали, что за этим фото стоит живой человек?

Я видела, как он отводит взгляд, как его пальцы нервно барабанят по клавиатуре.

– У которого есть чувства, который работает, учится, платит за съёмную комнату и влезает в долги, чтобы купить подруге на день рождения тот самый парфюм, о котором она мечтала! Который просто хотел поддержать единственного близкого человека в новой, страшной для неё ситуации, а теперь его лицо ходит по всему интернету с подписями «охотница»?

Я не кричала.

Я говорила тихо, но так, чтобы каждое слово было слышно. Каждая фраза была как удар хлыстом. Я говорила про лицемерие его «элитного» паблика, про трусость прятаться за анонимными источниками, про то, как легко он, сидя в уютном коворкинге с видом на реку, ломает жизни ради пары сотен репостов.

– Вы знаете, что такое настоящая охота? – закончила я, уже почти шёпотом, глядя ему прямо в глаза. Он не смог выдержать этого взгляда. – Это когда ты, не моргнув глазом, уничтожаешь чужое достоинство, чтобы почувствовать себя значимым. Поздравляю, мистер блогер. Вы – первоклассный охотник. Надеюсь, добыча стоила того.

Я развернулась и вышла, не закрывая за собой дверь.

На улице у меня тряслись колени, а в глазах стояли предательские слёзы ярости и бессилия. Я спустилась в метро, зажала в кулаке проездной и закрыла глаза. Я не знала, сработает ли это. Возможно, он сейчас уже пишет новый пост – «Истерика провинциальной Золушки в нашей редакции».

Но оно сработало.

Через два часа, пока я мыла посуду в своей крошечной раковине, Аманда прислала скриншот. Пост исчез.

Просто испарился. Под ним красовалась сухая пометка «Запись удалена».

Я выдохнула.

Первая победа. Маленькая, но моя.

А ещё через час, когда я уже собиралась лечь спать, на моём телефоне, лежавшем на тумбочке рядом с потрёпанным медведем, вспыхнуло уведомление.

Неизвестный номер.

Неизвестный:

Пост удалён.

Пауза.

Я смотрела на экран, не веря. Потом пришло второе.

Неизвестный:

Это был не я.

И почти мгновенно – третье, с резкой прямотой, которую я уже научилась узнавать.

Неизвестный:

Но я узнаю кто.

Даниле передам расписание на среду.

Не опаздывайте.

Я сидела на кровати, сжимая в руках телефон, и смотрела на эти три строчки. Гнев, ещё кипевший во мне, понемногу отступал, сменяясь ледяным, полным недоверия удивлением. Максимилиан.

Он не только узнал. Он отреагировал.

И не с насмешкой. А с… что это было?

Холодное деловое участие? Внезапно проснувшееся чувство ответственности?

«Это был не я».

Зачем ему это говорить? Чтобы снять с себя подозрения? Или… чтобы предупредить?

Поле боя только что изменилось. Игрок, которого я считала главным врагом, неожиданно… перешёл на мою сторону. По крайней мере, в этой одной, маленькой, грязной войне.

Но почему?

Из-за спасённого телефона? Из-за ночи у бассейна? Или потому что нашлась какая-то общая, более опасная цель? Кто-то, кто решил ударить не только по мне, но и по репутации его семьи, выставив их в том же нелепом свете?

Я не знала.

Вопросов было больше, чем ответов. Но теперь на кону было уже не просто моё унижение или его садистское развлечение. Было что-то большее. Что-то, из-за чего даже Максимилиан Баллмер был готов отложить в сторону свои колкости и вступить в странный, молчаливый альянс.

Я положила телефон и выключила свет. В темноте маленькой комнаты, под привычный шум города за окном, я впервые за долгое время почувствовала не страх, а азарт.

Следующий раунд будет интересным.

Глава 6

Идея исходила от Данилы. После недели изнурительных тренировок на идеальном, как бильярдный сукно, частном поле он развёл руками:

– Девы, вы задыхаетесь. Здесь слишком… стерильно. Настоящий гольф – он не про тишину и идеальную траву. Он про то, чтобы попасть по мячу, когда рядом дети кричат, а сзади группа пенсионеров нетерпеливо топчется. Поедем-ка в «Зелёный холм». Публичное поле. Увидите жизнь.

Аманда ухватилась за эту идею как за спасательный круг. Я – тоже. Мысль сменить тюремную роскошь «Солнечной долины» на что-то простое и живое казалась раем.

Максимилиан идею, разумеется, отверг с ходу.

– Это абсурд. Там нет необходимых условий. Трава… – он даже сморщился.

– А ты и не езди, – парировала Аманда с неожиданной дерзостью. – Мы с Авой и Данилой справимся.

Именно этот вызов, кажется, и решил дело.

Макс появился в гараже в тот самый момент, когда последняя сумка с клюшками шлепнулась в багажник потрёпанного внедорожника Данилы. Он не был один.

За его спиной стоял незнакомец, молча наблюдавший за нашей суетой с лёгкой, непринуждённой улыбкой.

– Аманда, Авелина… Это Теренс, – сквозь зуба бросил Макс, даже не повернув головы в нашу сторону. – Друг со школьных времён в кантоне Во. Прикатил на неделю.

Если Макс был воплощением скандинавской сдержанности – высеченный изо льда и стали, то Теренс оказался его полной противоположностью. Такой же высокий, но поджарый и жилистый, с кожей цвета старого дуба, будто он только что сошёл с палубы яхты, бороздящей Средиземное море. Его тёмные, непокорно вьющиеся волосы контрастировали с открытым лицом, а улыбка вспыхивала мгновенно и искренне, освещая всё вокруг. В его слегка поношенных чиносах и мятой, закатанной по локти рубашке сквозила небрежная дороговизна «богатого бохо», где каждая вещь стоит как небольшой автомобиль.

– Боже, Макс, как можно было скрывать, что ты тусуешься в Америке с такой очаровательной компанией! – воскликнул он, и его английский лился легко, окрашенный мелодичным, сбивающим с толку акцентом – то ли итальянским, то ли тем самым игривым франко-швейцарским.

Его карие глаза, тёплые и проницательные, уже были прикованы к Аманде. И что удивило меня больше всего, она не отвела взгляда. Лишь лёгкий румянец тронул её щёки, но она выдержала его изучающий интерес, отвечая безмолвным, но уверенным взглядом.

Мы поехали на двух машинах. Данила повёз нас с Амандой, а Макс со своим другом – на низком, рычащем спортивном купе, больше похожем на космолёт из будущего.

«Зелёный холм» оказался именно тем, что обещал Данила: демократичным, шумным и по-домашнему неидеальным. На поле одновременно тренировались подростки, пары пенсионеров и несколько серьёзных игроков. Вместо безупречных флажков стояли чуть покосившиеся палки с тряпичными вымпелами. Воздух пах скошенной травой, хот-догами из гриль-бара и свободой.

Максимилиан, выйдя из машины, смотрел на это всё, как аристократ на городскую свалку. Каждая морщинка на его лице кричала о глубоком личном оскорблении.

– Я предупреждал, – сквозь зубы бросил он Даниле.

– Расслабься, амиго, – хлопнул его по плечу Теренс, беззаботно разминая плечи. – Это же весело! Настоящая Америка. Не то что наши стерильные швейцарские лужайки.

Тренировка началась.

И тут случилось чудо. Стоило нам с Амандой выйти из-под давящего взгляда Максимилиана, который теперь был вынужден делить внимание между нами, своим другом и отвратительной, на его взгляд, обстановкой, как у нас стало получаться. Не идеально, но лучше. Аманда наконец-то сделала чистый, красивый удар. Мяч описал дугу и приземлился в зелени, недалеко от лунки. Мы с ней вскрикнули от восторга.

– Браво, принцесса! – крикнул Теренс, аплодируя. Он тут же подошёл к ней, начал что-то живо объяснять про стойку, небрежно поправляя её хват на клюшке. Его пальцы коснулись её рук, и Аманда не отпрянула. Она улыбалась, ловила каждое слово. Они мгновенно нашли общий язык.

Я тем временем тренировалась с Данилой. Здесь, среди чужих людей, под крики и смех, его простые советы («Расслабь кисть, Ава, не держи как топор!») работали в десять раз лучше. Я попала по мячу так, что он полетел далеко и ровно.

– Вот! Видишь! – засмеялся Данила. – Ты же можешь! Просто там, в крепости, ты вся в панцире. Как рак-отшельник в золотой ракушке.

Я рассмеялась в ответ.

Это было правдой. Здесь я могла дышать. Здесь я была не заложником, не приманкой, не проблемой. Я была просто девушкой, которая плохо играет в гольф, но старается. И это было нормально.

Именно эту картину и наблюдал Максимилиан. Он сидел на скамейке вдалеке, пил воду из стеклянной бутылки, явно привезённой с собой, и… кипел. Это было видно невооружённым глазом. Его поза была напряжённой, челюсть сжата.

Он следил за всем сразу: за мной и Данилой, и его хмурый взгляд явно задерживался на моей улыбке дольше, чем того требовала безопасность. За Амандой и Теренсом, и тут его лицо искажала особенно тёмная туча, за проходящими мимо людьми, которые могли бы… кто знает что. Он был рыбой на песке. Лишним. Его контроль, его правила, его мир – здесь не работали. И это его бесило больше всего.

– Макс! Почему ты скрывал, что у тебя такая прелестная сестрёнка? – Теренс обернулся к нему с ослепительной улыбкой.

– Сводная. – сквозь зубы процедил тот.

Теренс лишь заливисто рассмеялся и его глаза, казалось, искрились при каждом взгляде на мою подругу.

Он был в ударе. После удачной подачи Аманды он объявил мини-соревнование.

– Давайте, по командам! Я и Аманда против… Данилы и Авы! Макс, ты будешь нашим строгим судьёй, – с ухмылкой предложил он.

Максимилиан только фыркнул в ответ, что мы сочли за молчаливое согласие. Игра была весёлой и полной провалов. Мы все промахивались, смеялись, Данила корчил смешные гримасы. Теренс подбадривал Аманду, и та раскрывалась на глазах, забыв о светских масках и страхах.

Я ловила себя на том, что смотрю на Макса. Он сидел, отгороженный от нашего веселья невидимой стеной, и в его зелёных глазах бушевала целая буря – раздражение, скука, и что-то ещё… ревность? Нет, не к Аманде. Скорее, к этой простоте, к этой лёгкости, которая была ему недоступна.

Когда мы, уставшие и довольные, побрели к машинам, случился кульминационный акт. Теренс, помогая Аманде уложить клюшку в багажник, наклонился и что-то тихо сказал ей на ухо. Её лицо озарилось счастливым изумлением.

– Ава! – позвала она, стремительно подбежав ко мне, пока Данила отвлекал Макса разговором о характеристиках двигателя. – Терри приглашает нас! В субботу. На благотворительный ужин и аукцион в музее техники! Это огромное событие, там будет весь свет! Он говорит, у него есть лишние приглашения!

Я замерла, чувствуя, как внутри всё съёживается от холодной догадки.

Шикарное мероприятие.

То самое, на котором таким, как я, самое место – среди обслуживающего персонала.

– Это… невероятно, – выдавила я наконец, пытаясь скрыть нарастающую тревогу под маской вежливости.

– Невероятно? Это же фантастика! – Аманда сияла, не замечая моего смятения. – Мы поедем, да? Ты же не откажешься? Пожалуйста!

В этот момент к нам приблизился Максимилиан. Он всё слышал. Его лицо было каменной маской.

– Терри, что это за спонтанная благотворительность? – его голос был ровным и ледяным, адресованным другу, но взгляд буравил именно нас с Амандой.

– А что такого? – Теренс развёл руками с наигранным непониманием, но в глазах искрился азарт. – Девочки потрясающие. Им нужно выходить в свет, а не прятаться на этом… чудном поле. – Он иронично огляделся. – Я всё устрою. Будет весело.

– Им там не место, – отрезал Макс, и в этих четырёх словах прозвучал приговор.

– О, будь проще, друг, – Теренс снова хлопнул его по плечу, и я увидела, как мышцы Макса напряглись, будто от удара током. – Они прекрасно разбавят своей свежестью и обаянием нашу вечно скучающую местную фауну. Или ты боишься доверить мне свою очаровательную сестру?

Это был ловкий ход.

Вопрос был поставлен так, что любой отказ выглядел бы как трусливое недоверие другу и унизительная опека над Амандой.

Максимилиан замер. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по сияющему лицу Аманды, по моей насторожённой маске, по вызывающей улыбке друга. В его глазах бушевала безмолвная, яростная борьба. Для нас с Амандой всё было очевидно: он терпеть не мог нашего общества. Каждая минута, проведённая рядом, казалось, стоила ему невероятных усилий. И теперь этот приговор – целый вечер в одном с нами пространстве, да ещё и на публике.

– Хорошо, – наконец выдохнул он, и это короткое слово было вырвано с такой внутренней болью, будто он соглашался на пытку.

– Вот и отлично! – весело откликнулся Теренс, подмигивая Аманде.

Аманда расплылась в счастливой улыбке, приняв его молчаливое страдание за обычную сдержанность. В её глазах загорелся новый, незнакомый мне блеск – смесь торжества и предвкушения.

Мы поехали обратно.

В машине Данилы царило приподнятое настроение. Аманда болтала без умолку о музее, о платьях, о Теренсе. Я смотрела в окно, но уже не видела пейзажа. Перед глазами стояло искажённое почти что отвращением лицо Максимилиана, а в ушах звучал тот сдавленный, полный глухого раздражения выдох: «Хорошо».

Он сдался.

Не потому, что был согласен, а потому, что обстоятельства и наглый вызов друга загнали его в ловушку. Его «хорошо» не было разрешением. Оно было поражением, очередной неприятной обязанностью в нашем навязанном соседстве. И от этой мысли по спине пробежал холодок стыда и досады. Мы с Амандой стали для него наказанием, живым напоминанием о чужом выборе, от которого он не мог отказаться. Наше шаткое перемирие только что дало новую, ещё более горькую трещину.

Впереди нас ждал не вечер в музее, а очередная унизительная для всех сторон церемония, где мы будем незваными гостями в его безупречном мире.

Глава 7

Четверг пах летним Сан-Франциско – свежим ветром с океана, жаренным где-то кофе и сладковатым дымком уличных грилей. Я отпахала утреннюю смену в «Кофейной чашке», и остаток долгого летнего дня растягивался передо мной соблазнительной пустотой. Планы были просты: дойти до парка Долорес, упасть на траву с книгой и раствориться в безделье, пока солнце не сползёт за холмы.

Но мир, как всегда, внёс свои коррективы в лице серебристого кабриолета, резко притормозившего у тротуара. За рулём, в огромных солнцезащитных очках, сияла Аманда.

– Скорее садись! У нас горит! – крикнула она, распахивая пассажирскую дверь, и в салон ворвался тёплый ветер, полный её энергии. – Все лучшие магазины на Юнион-сквер закрываются через три часа, а мы ещё даже не начали!

Так мои планы на ленивое летнее послеобеденное время были стремительно перечёркнуты. Вместо травы парка подо мной оказались отполированные мраморные плиты роскошных галерей бутиков, а вместо пения птиц приглушённый перезвон кредитных карт о терминалы.

Аманда вела меня с безапелляционной решимостью, её босоножки на каблуке выстукивали чёткий, нетерпеливый ритм. Она была уверена, что для субботнего вечера нам жизненно необходимо новое платье, и этот аргумент был неоспорим. Тот факт, что в её собственном гардеробе висели десятки абсолютно новых вещей с бирками, значения не имел. Но мне, как простой труженице с почасовой оплатой, этого не понять.

– Он просто невероятный, Ава! – её речь, как всегда в возбуждении, была скороговоркой. – Терри знает всё – от устройства альпийских ледников до последней выставки в Цюрихе! Знает всё про современное искусство и вообще про Швейцарию. И он слушает, понимаешь? Не так, как Макс, который делает вид, а потом перебивает. Он правда слушает!

Я кивала, пропуская её восторженные тирады мимо ушей. Она уже минут сорок пела дифирамбы другу Максимилиана, и, честно говоря, я не видела её такой оживлённой с четырнадцати лет – с тех пор, как она влюбилась в школьного учителя музыки.

И всё же… Терри?

Когда она успела так проникнуться к Теренсу? Конечно, он настоящая лапочка на фоне Максимилиана, но, как говорится, скажи мне, кто твой друг…

Пожалуй, мне стоит её предостеречь.

Мой взгляд скользил по ценникам в витринах, от которых слезились глаза даже в этом ясном летнем свете. Лёгкое шелковое платье – пять моих месячных зарплат. Плетёная летняя сумка – стоимость аренды моей комнаты на полгода. Я была здесь как антрополог, изучающий повадки редкого летнего вида – Homo Spendicus Luxuriosus Vacans (человек роскошно-тратящий праздно).

– Зайди, примерь это! – Аманда втащила меня в бутик, где царила прохлада кондиционера и запах новой кожи. Она указывала на воздушное платье цвета увядшей лаванды. – Оно будет супер с твоими волосами и загаром!

– Ами, я просто составлю тебе компанию, – мягко, но твёрдо сказала я, чувствуя, как пот проступает под тонкой хлопковой майкой. Лето было явно не сезоном для этих шерстяных коконов на вешалках. – У меня всё есть. Чёрное платье. Оно универсальное.

Она нахмурилась, отодвинула очки на лоб.

– Какое чёрное платье? То, в котором мы ходили на прошлогодний выпускной? Ава, это же летний музейный гала-ужин! Там будет dress code «лёгкая элегантность», а не «запасной вариант на все случаи жизни». Это не про универсальность. Это про… про соответствие моменту.

– Соответствие моменту и моему летнему банковскому счету, который после оплаты коммуналки напоминает Сахару, – парировала я, стараясь, чтобы это прозвучало как шутка. Но шутка вышла плоской и горькой на фоне всей этой прохладной роскоши.

Аманда вдруг замолчала, глядя на меня. Потом её лицо смягчилось пониманием, от которого мне стало ещё сильнее неловко.

– О, чёрт. Я опять. Прости. – Она схватила меня за руки. – Но слушай. Пусть это будет мой подарок тебе. Подарок на день рождения!

– Мой день рождения весной, – слабо попыталась я возразить, чувствуя, как нагретый асфальт жжёт подошвы кед. – В марте. Это… даже не следующее время года.

– Ну и что! – Она засмеялась, её глаза снова заблестели летним, беззаботным азартом. – Очень-очень ранний подарок. Будем считать, что я экстремально поторопилась. Пожалуйста, Ава. Для меня. Я не хочу идти туда одной в смысле… ты понимаешь. Я хочу, чтобы ты была рядом в этом новом… всём. И чтобы ты чувствовала себя… королевой. Хотя бы на один летний вечер.

Она говорила так искренне, так по-детски настаивая, что все мои железные аргументы таяли, как мороженое на солнце.

Я ненавидела эту ситуацию. Ненавидела чувство обязательства и подачки. Но больше всего я ненавидела мысль о том, чтобы подвести её, выглядеть бедной родственницей на её первом большом выходе в новый мир.

Пока я боролась сама с собой, взгляд Аманды метнулся к витрине соседнего бутика.

Её глаза расширились.

– Консультант! Мисс, пожалуйста! – она поманила элегантную женщину в строгом костюме. – То платье в витрине. Бордовое. Можно его в размере… – она окинула меня оценивающим взглядом, – сорок четвёртый европейский? Или сорок шестой, чтобы учесть грудь.

Консультант кивнула и растворилась в глубине магазина. Я покорно последовала за Амандой в примерочную размером с мою комнату.

Платье, которое принесли, заставило меня забыть как дышать. Оно не было просто бордовым. Это был цвет спелого вина, старого портвейна, глубины и тайны. Ткань – лёгкий, струящийся шёлковый атлас.

Фасон был дерзким: лишь тончайшие, почти невидимые шёлковые бретельки держали на себе всю эту роскошь. Лиф, облегающий как вторая кожа, спереди открывался глубоким V-образным вырезом, а сзади плавно переходил в смелый разрез до самой талии, открывая спину. И от линии бёдер платье уже ниспадало вниз длинным, струящимся водопадом мягких складок.

– Это… это слишком, – прошептала я.

– Это – идеально, – с непоколебимой уверенностью заявила Аманда. – Примеряй. Сейчас же.

Я надела его. Ткань холодно скользнула по коже. Консультант ловко застегнула потайную молнию сбоку. Я подняла глаза на зеркало.

И не узнала себя.

Платье облагораживало. Глубокий вырез, обрамлённый тонкими лентами, не выглядел вульгарно. Он выглядел дерзко, по-королевски. Тёмный, насыщенный цвет заставлял мои рыжие волосы гореть, как медное пламя на фоне ночного бархата, а карие глаза темнели и приобретали таинственную глубину. Ткань мягко облегала изгибы, не стягивая, а подчёркивая грудь, линию талии и бёдра. Оно не прятало мою «сочность», а праздновало её, превращая в достоинство. Я казалась выше, стройнее, сильнее. Не девочкой в чужом наряде, а женщиной, которой это платье принадлежало по праву.

– Боже… – выдохнула Аманда, и в её голосе звучало благоговение. – Ава… ты потрясающая. Это твоё платье. Ты рождена, чтобы носить именно его.

Я не могла отвести взгляд.

В этом отражении была не официантка, студентка или незваный гость. Это была версия меня из параллельной вселенной, где «таким, как я», было самое что ни на есть место за столиком VIP.

Даже консультант, видавшая виды, кивнула с профессиональным одобрением:

– Бесподобно. Силуэт «богини». Очень смело и очень элегантно.

Пока я завороженно крутилась перед зеркалом, Аманда, не теряя времени, сбросила с вешалки своё собственное приобретение. Её выбор был полной моей противоположностью и идеально отражал её суть. Она выбрала платье из изумрудного шёлка-сатина, такого глубокого и насыщенного, будто в него вобрали всю тень летнего леса. Фасон был обманчиво прост: облегающий лиф-корсет со спущенными плечами и широкая, воздушная юбка-клёш из множества слоёв струящейся ткани. Его магия раскрывалась в движении. Стоя, оно было просто роскошным зелёным водопадом. Но стоило Аманде сделать шаг, и юбка, словно живая, расступалась с каждым её движением, выпуская на свободу бесконечные, идеальные линии её длинных ног.

Это был не просто разрез – это были театральные кулисы. Каждый шаг превращался в эффектное, но утончённое представление.

– Ну как? – спросила она, сделав несколько шагов к зеркалу, и изумрудная ткань взметнулась, подарив беглый, ослепительный взгляд на её щиколотку, икру, колено.

– Ты похожа на лесную нимфу, которая только что решила завоевать большой город, – честно ответила я, заворожённая этим эффектом.

– Именно такой эффект я и искала, – удовлетворённо улыбнулась Аманда, ловя мой взгляд в зеркале.

Наши отражения стояли рядом – пылающее тёмное вино и глубокая изумрудная тень, жаркий южный склон и прохладная лесная чаща. Две стихии, воплощённые в летнем шёлке.

Решение было принято без слов.

Аманда уже доставала папочку с кредиткой, чёрной, матовой, без номера. Я не сопротивлялась. Я была заворожена женщиной в зеркале и тем поразительным контрастом, который мы создавали вместе.

Мы больше не были просто подружками.

Мы были командой. «Командой Баллмеров», как бы цинично это ни звучало в моей голове. Но в этот момент, глядя на наши отражения, в этом была странная, обнадёживающая сила.

Следующей остановкой были обувные бутики. На каблуках я чувствовала себя вазой династии Мин – красивой, но крайне неустойчивой. Мне выбрали элегантные лодочки на среднем, устойчивом каблуке цвета слоновой кости. Аманда же купила изящные плетёные босоножки на шпильке чёрного цвета.

Неся свёртки в огромных, шуршащих пакетах, мы вышли на залитую солнцем улицу. Я была в легкомысленном, почти пьяном от неожиданной роскоши настроении. И тут мой взгляд упал на витрину.

Тот самый салон, брошюру которого мне передал Максимилиан. Название было выгравировано на бронзовой пластине тонким, изящным шрифтом. В слабо освещённой витрине, обитой тёмно-красным бархатом, на столь же роскошных подушках покоилось несколько предметов. Это было не просто бельё, а настоящие произведения искусства: кружева ручной работы, шёлк цвета шампанского, атласные ленты. Цена одного комплекта, скромно указанная на фарфоровой табличке, равнялась стоимости моего нового платья.

Я остановилась как вкопанная. Восхищение душило горло. Это была та самая недоступная, «райская» красота, на которую он отправил меня с холодной запиской. Я прочитала это название и вслух, и про себя, ощущая вкус дорогой бумаги брошюры на языке.

Аманда, заметив мою остановку, подошла и посмотрела на витрину.

– О, это же легендарное место! Мама покупает только тут. Хочешь зайти?

«Назовите моё имя», – вспомнились слова из записки.

Всё, что нужно – это войти и сказать: «Максимилиан Баллмер». И мне бы предложили всё, что угодно. Счёт пришлют ему.

– Нет, – сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я оторвала взгляд от шелкового искушения. – Нет, спасибо. У меня всё есть.

Я взяла Аманду под руку и потянула прочь от витрины.

Этот «рай» был частью его мира, мира расчётов, обязательств и холодных жестов. Платье – это был подарок от сердца, от подруги. А зайти в этот салон, воспользовавшись его именем, было бы капитуляцией. Признанием, что я принимаю его правила, его власть, его жалкую компенсацию за мокрую пижаму.

Я шла по улице, неся тяжёлый свёрток с платьем цвета портвейна, и чувствовала странную смесь восторга и горькой победы. Я была одета для его мира. Но зайти в ту дверь я отказалась. Маленькая, никем не замеченная точка сопротивления в море вынужденных уступок.

Глава 8

Суббота подкралась незаметно, и вот я уже сидела в кресле, похожем на трон, в салоне красоты «Диана», принадлежащем Хиллари Клеммонс (уже Хиллари Баллмер). Это был не просто салон – это была штаб-квартира подготовки. Стеклянные стены, белый глянец, тихое жужжание фенов и ненавязчивый аромат жасмина. По звонку Аманды салон был закрыт для других клиентов. Мы были единственными «проектами» на сегодня.

Процесс напоминал подготовку космонавтов к запуску. Два стилиста возились с моими рыжими непослушными прядями, укладывая их в сложную, но воздушную конструкцию с лёгкими волнами. На соседнем кресле Аманде заплетали часть волос в элегантную, невесомую косу, оставляя остальные свободно ниспадать. Ещё две девушки занимались нашими маникюром и педикюром.

В этом знакомом нам с детства пространстве, пахнущем лаком и духами её мамы, границы стёрлись. Мы болтали, смеялись над нелепыми сплетнями из журналов, и Аманда, казалось, на время забыла о своём новом статусе, став просто подругой, с которой мы собираемся на самую важную вечеринку в жизни. Мы пили лёгкое, сладковатое шампанское из хрустальных флейт, которое нам налили «для атмосферы». Я отхлёбывала понемногу, чувствуя, как тревога растворяется в игристой прохладе.

Здесь же, в огромной, светлой гримёрке, мы и переоделись. Не в тесных кабинках, а прямо посреди комнаты, как в детстве. Сняли повседневное, и на нас легли те самые платья – моё цвета старого портвейна и её изумрудный водопад. Зеркала отражали наше преображение, и в этот момент, с волосами, уложенными профессионалами, и макияжем, подчёркивающим глаза, мы выглядели… как часть этого мира.

Ненадолго, понарошку, но частью.

К салону уже подъехал Теренс. Он вошёл, ловя на себе восхищённые взгляды персонала, и тут же рассыпался в комплиментах. На нём был белый костюм, выгодно подчёркивавший его загорелую кожу, а в нагрудном кармане пиджака красовался изумрудный платок – в тон платью моей подруги.

Очаровательно.

Может, он и вправду совсем не такой, как Максимилиан.

– Выглядите так, будто только что сошли со съёмочной площадки! – воскликнул он, целуя руку Аманде. – И салон шикарный. Мама знает толк.

Он был за рулём своего спортивного купе, и последние приготовления – поправить прядь, брызнуть парфюмом – мы делали уже под его нетерпеливое, но весёлое подбадривание. Было ясно, что он приехал именно за Амандой, а я была приятным грузом, который везут по пути. Но в шампанском настроении это даже не задело.

Аманда поехала с Теренсом, а для меня вызвали бизнес-такси, «чтобы не толкаться втроём в этой ракете», как шутя сказал Теренс. Чёрный седан с водой и Wi-Fi уже ждал у тротуара. Разница в подходах была настолько очевидной, что даже не обижала. Я – приглашённое «приложение», и логистику для «приложения» обеспечивают отдельно.

Аманда ждала меня у главного входа в Музей современной техники, под свисающим с потолка, будто парящим в прыжке, каркасом мотоцикла будущего. В своём изумрудном платье, которое при каждом её нетерпеливом движении приоткрывало стремительную линию ноги, она выглядела как самое совершенное и загадочное устройство в этой коллекции.

Увидев меня, она широко улыбнулась, и её глаза оценивающе блеснули.

– Ты… великолепна, – сказала она, и я поняла, что речь о платье. Оно работало даже здесь, среди машин и алгоритмов. Я чувствовала его вес и прохладу на коже, и этот ощутимый «панцирь» придавал уверенности.

Внутри было ровно то, чего я боялась и ожидала: море хорошо одетых людей, которые знали друг друга, обменивались воздушными поцелуями и быстрыми, полными подтекста фразами.

Я поймала взгляд Максимилиана почти сразу. Он стоял у барной стойки, стилизованной под пульт управления космического корабля, в безупречном тёмно-сером костюме, который резко контрастировал с окружающим хаосом инженерной мысли. Он разговаривал с мужчиной, указывая на что-то на прозрачном сенсорном экране с чертежами. Его зелёные глаза, холодные и оценивающие, скользнули по мне и Аманде, задержались на секунду, словно сканируя на наличие сбоев, и так же бесстрастно вернулись к схеме.

Присутствие отмечено. Угроза для репутации под контролем.

Казалось, он мог бы делать это во сне, как отлаженный алгоритм.

Вечер тянулся. Мы с Амандой прошли через формальности: канапе, поданные официантами рядом с макетом марсохода, стиснутые улыбки при представлении каким-то «очень важным» инвесторам или изобретателям, чьи имена тут же стирались из памяти, как ненужный кэш. Теренс был неизменно обаятелен, переводя любой потенциально неловкий момент в шутку и незаметно прикрывая Аманду от самых назойливых взглядов, словно антивирус. Но даже его харизма оказалась бессильна против всеобъемлющей скуки, стелющейся в этом зале.

Полчаса спустя Теренс, бросив извиняющуюся улыбку, отбыл в мужскую компанию, вслед за Максимилианом и ещё пятью парнями, скрывшись за массивной дверью.

– Боже, я помню вечеринки повеселее на школьном курсе информатики, – шепнула мне Аманда, притворно улыбаясь через комнату в сторону группы людей в очках дополненной реальности.

– На тех хотя бы были плюшки и лимонад из фонтанчика, – мрачно согласилась я.

И тогда её глаза блеснули озорным, знакомым мне с детства огоньком, словно нашёлся баг в этой унылой программе.

– Помнишь нашу палочку-выручалочку? Когда всё становилось невыносимо скучно?

Я поняла мгновенно.

Oubli ou Regret. «Забвение или Сожаление».

Наша старая, дурацкая, гениальная игра. Правила были просты: мы подходили к группе парней, не оглашая заранее, какое слово за кем из нас закреплено. Я предлагала на выбор два слова – «Oubli» (Забвение) и «Regret» (Сожаление). Парень должен был выбрать одно. Назвав слово, кавалер танцевал с той из нас, которая была «хозяйкой» данного слова.

– Ты сошла с ума, – прошептала я, но уже чувствовала, как по спине бегут мурашки от адреналина и предвкушения игры. – Здесь не школьная дискотека.

– Здесь ещё скучнее, – парировала она. – Идиотская игра для идиотского вечера. Идём. Я беру Oubli.

Забвение.

Для неё это всегда был выбор побега, лёгкости, возможности забыть о проблемах. Мне же всегда доставалось Regret – Сожаление. В детстве я злилась, но теперь это слово казалось удивительно подходящим. Всё моё присутствие здесь было сплошным, затяжным сожалением.

Мы выбрали цель. Неподалёку, у огромной инсталляции из светящихся оптических волокон, имитирующей нейронную сеть, стояла компания из четырёх парней. Они лениво потягивали напитки, сканируя зал в поисках хоть какого-то развлечения. Выглядели уверенно и слегка скучающе, как дорогие гаджеты в режиме ожидания.

Идеальные подопытные кролики.

Что ж, спасатели уже в пути.

Мы подошли, нарушив периметр их беседы о биткоинах или биометрии. Все обернулись.

– Господа, извините за вторжение, – начала я, и мой голос звучал на удивление ровно. – У нас к вам небольшое лингвистическое предложение. Один из вас должен сделать непростой выбор.

Аманда подхватила с присущей ей лёгкостью:

– Oubli ou Regret? Забвение или Сожаление? Выбирайте быстро. Танцевальный долг – священен.

По группе пробежал смешок.

Первая пара парней отнеслась к нашему предложению как к милой шутке, вторая – с любопытством. Мы танцевали, смеялись, и наша дурацкая затея сработала как щель в броне, впустила в эту тоскливо-роскошную атмосферу глоток живого, беззаботного веселья.

Игра удалась.

Мы уже заливались смехом, делясь впечатлениями, когда к нам неспешно подошла новая компания. Нас мягко, но недвусмысленно окружили.

В круге из семи молодых людей в центре, словно два полюса, стояли Максимилиан и Теренс. Остальные, очевидно, их знакомые, смотрели на нас с тем же заносчивым любопытством.

– Вот кто действительно умеет веселиться, – сказал незнакомец с русыми волосами в полурасстёгнутой чёрной рубашке.

– Что это вы тут устроили, дамы? – Теренс удивлённо и заинтересованно поднял бровь. Максимилиан просто смотрел, и его взгляд был острым и недовольным.

Аманда гордо вздёрнула подбородок, окрылённая предыдущим успехом.

– Oubli ou Regret? Забвение или Сожаление, мальчики?

Это было абсурдно, нагло и весело.

Теренс засмеялся первым.

– Боже, мне нравится, как вы, девушки, вносите жизнь в это царство железа! – воскликнул он. – Oubli, конечно! Кто в здравом уме выберет сожаление, когда можно выбрать забвение? Особенно после трёх коктейлей и лекции о блокчейне. Я хочу забыть о существовании алгоритмов как минимум на одну песню.

Максимилиан медленно отставил бокал с минеральной водой. Его лицо было непроницаемым, как заблокированный экран. Он посмотрел на меня. Прямо на меня. В его взгляде не было ни злости, ни насмешки.

– Regret, – произнёс он чётко, без колебаний, будто вводя единственно верный код.

В кругу воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гулом механизмов.

Кто-то сдержанно фыркнул.

– Серьёзно, Макс? – усмехнулся один из его приятелей. – Ты добровольно выбираешь «Сожаление»?

Максимилиан не обратил на него внимания. Он смотрел только на меня.

Аманда просияла, сделала шуточный реверанс и протянула руку Теренсу:

– Ваше «Забвение» готово подарить вам лучший танец в жизни, сэр.

Теренс ответил театральным поклоном, еле сдерживая усмешку, и повёл Аманду в центр зала. Они растворились в толпе у подножия вращающегося механического куба. Изумрудное платье и белоснежный смокинг слились в единое целое.

Все взгляды теперь были прикованы к Максимилиану.

– «Сожаление» подходит тебе как нельзя лучше, Авелина, – произнёс он холодно. – Даже наше знакомство – это череда досадных инцидентов, неловкостей и испорченных вещей. Всё, что связано с тобой, вызывает во мне лишь сожаление. Так что мой выбор логичен. Regret.

В воздухе повисла напряжённая тишина. Он не просто выбрал слово. Он публично, холодно и беспощадно обозначил саму суть наших отношений: мы – взаимная неприятность, которую приходится терпеть. А я – та самая деталь, которая вызывает в нём лишь сожаление.

Он не протянул руку. Он дал понять, что этот танец будет не удовольствием, а продолжением того самого «инцидента», ещё одним пунктом в списке взаимных неудобств.

Я сделала шаг вперёд. Моё платье цвета портвейна, казалось, вобрало в себя весь тусклый свет зала и теперь пылало тёмным рубином в его холодных глазах. Он не протянул руку для изящного жеста. Его пальцы обхватили моё предплечье твёрдо и без лишнего усилия, но так, что отступить было уже невозможно.

Он повёл меня на танцпол, к медленной, томной композиции, которая заменила ритмичный бит. Мы оказались в самом центре, под гипнотическим вращением огромных шестерён в прозрачном кубе. Его рука легла на мою талию с формальной, выверенной дистанцией.

– Ну что, понравилось шоу? – Его голос прозвучал так тихо, что будто бы только для меня, но в нём не было ни капли любопытства.

– О, это был просто потрясающий социальный эксперимент, – парировала я, уставившись в пространство за его плечом. – И твой финальный вывод был… мм, исчерпывающим.

– Выводы – это единственное, что обычно и остаётся от таких экспериментов, – он легко развернул меня, заставив сделать шаг. Его движения были чёткими и бездушными, будто он выполнял инструкцию по сборке мебели. – Жаль, что тебе не пришло это в голову раньше и ты втянула в это Аманду.

Мы продолжали кружиться.

Воздух между нами был таким ледяным, что, кажется, от него мог запотевать бокал. Единственное, что грело – это его рука на моей спине. Вернее, не грело, а будто оставляла метку. И я чувствовала, как он напряжён, будто сдерживает не желание швырнуть меня через весь зал, а что-то похуже.

– Она сама предложила! – выпалила я.

– Она бы и на Северный полюс с тобой пошла, если б ты её позвала, – отрезал он, словно не слушая меня. – Это не делает вашу авантюру умнее.

– А твоё публичное заявление о том, что мы с тобой «случайные знакомые по несчастному стечению обстоятельств» – это вершина дипломатии? – сорвалось у меня, и я мысленно себя пнула.

Опять повелась на провокацию. Браво, Авелина.

Он на мгновение замедлил шаг. Его взгляд упал на моё лицо, скользнул по губам, сжатым в упрямую ниточку, и вернулся к глазам.

– Это честно, – произнёс он, и в этом слове вдруг прозвучала не высокомерная правота, а что-то другое. Усталая, неумолимая правда, которая, кажется, тяготила и его самого. – А в этом мире, Авелина, честность – редкая и неудобная роскошь. Цени её.

Музыка затихала, растворяясь в общем гуле голосов и жужжании механизмов. Он остановился. Его хватка ослабла, рука убралась с талии, пальцы разжали моё предплечье. Танцу был положен безупречный, холодный конец. Он слегка кивнул, формальность которого была оскорбительнее любой насмешки, и отступил на шаг, снова превратившись в статую безучастного наблюдателя, наследника Баллмеров, для которого этот танец был лишь неприятным социальным долгом, теперь выполненным.

Но пока он отворачивался, чтобы раствориться в толпе, я успела заметить, как его взгляд на долю секунды задержался на моей руке, там, где его пальцы оставили невидимый, но ощутимый след. И в этом взгляде не было ни триумфа, ни злорадства. Было то самое сожаление, о котором он говорил так яростно. Чистое и тяжёлое.

Аманда и Теренс, смеясь и слегка запыхавшись, пробивались к нам сквозь толпу. Их лица были озарены весельем, розовые от танца. Наш маленький бунт удался, вечер для них был спасён.

– Ну как, выжили? – весело спросила Аманда, оглядывая нас.

– Едва ли, – сухо ответил Максимилиан, уже глядя куда-то поверх наших голов. – Надеюсь, ваше «забвение» было достаточно полным.

Теренс рассмеялся, обнимая Аманду за плечи.

Я же стояла, чувствуя, как по моей коже медленно отступает холод от его прикосновений, оставляя после себя странное, щемящее пустое место.

Он выбрал Regret.

И теперь это слово висело между нами не просто как результат детской игры, а как диагноз, который он поставил всему, что происходило с момента нашего столкновения.

И самый ужас был в том, что, кажется, он был не так уж и не прав.

Глава 9

Время неумолимо тянулось к полуночи, а мне уже смертельно хотелось сбежать из этой кунсткамеры больших денег и искусственных улыбок. Воздух здесь был густым от самодовольства и дорогого парфюма. Но Аманда уговорила меня остаться. Она, вся еще на подъёме после танцев с Теренсом, вошла во вкус и чувствовала себя в этой обстановке как рыба в воде.

Максимилиан делал вид, что меня не существует, а пара его приятелей посматривала в мою сторону с таким видом, будто я – настырная жвачка, прилипшая к подошве их безупречных ботинок. Но один из них – с кипельно-белым выкрашенным ёжиком на голове – смотрел так грязно и пристально, что по коже бежали мурашки, и мне буквально хотелось смыть этот взгляд под струей ледяной воды.

Остальная компания меня так же успешно игнорировала, отмечая лишь изредка, словно дорогую безделушку, присутствие Аманды. На их фоне Теренс казался единственной живой душой, островком тепла в этом высокородном мраке заносчивости.

Не в силах больше дышать этим спертым, напыщенным воздухом, я выбралась на прохладную веранду. Глоток свежести был подобен спасению. И тут теплые, тонкие руки обвили мою талию, а знакомый, нежный запах пионов окутал меня. На плечо приземлилась голова Аманды. Ее идеально прямые черные волосы, словно шелк, отражали мерцающий свет фонариков, переливаясь синевой.

– Ты чего одна? – прошептала она, легонько коснувшись моего браслета на запястье, изящной серебряной цепочки, где две стилизованные буквы «А» были намертво сплетены воедино. На её руке сверкал точь-в-точь такой же.

Авелина и Аманда. Ава и Ами.

Лучшие подруги. Везде и навсегда.

Она сделала их на заказ и подарила мне перед выпускным.

«Чтобы, даже когда взрослая жизнь раскидает нас по разным городам, у нас был вот этот маленький якорь», – сказала она тогда, ловко застёгивая замочек у меня на руке. Её глаза серьёзно смотрели на меня. «Кусочек нашей связи, который никуда не денется».

– Мне страшно подумать, что скоро мы перестанем видеться так часто, как в школе, – сказала я сейчас, глядя на наши запястья, почти соприкасающиеся в темноте.

Реальность была неумолимой.

Аманда оставалась в Калифорнии, где её ждал Стэнфорд, сияющий и предсказуемый, как будущее, купленное для неё состоятельными родителями. Моя же дорога вела на другой край страны, в Энн-Арбор, Мичиган. Стипендия в тамошнем университете была моим билетом в будущее, которое я могла позволить себе сама, без финансовой подушки в виде обеспеченной мамы и неприлично богатого отчима. Я была счастлива этому шансу. Но цена этого счастья в тысячи километров от любимой подруги, сейчас сжимала горло.

– Не смей, – она прижалась ко мне так сильно, словно хотела стереть это неизбежное расстояние прямо сейчас. – Мы будем звонить друг другу каждый вечер. Без исключений. А раз в месяц, на выходные, я буду приезжать к тебе. Или ты – ко мне. Мы устроим собственный марафон лучших подружьих уикендов. Все будут лопаться от зависти, глядя, какая у нас нерушимая и самая крепкая дружба на свете.

В её голосе звучала та самая непоколебимая уверенность, которая могла заставить поверить во что угодно.

– Обещаешь?

– Клянусь моей коллекцией платьев, – она рассмеялась, и этот звук был самым чистым и настоящим за весь вечер.

Аманда оторвалась от меня, сделав шаг к освещенному порогу.

– Ладно, затворница, идем внутрь. Пропустишь все веселье.

Но «веселье» обрушилось на нас иным, чудовищным образом.

Внезапно позади раздался резкий, металлический звон, будто кто-то уронил на каменный пол тяжелую гильзу и она покатилась по полу. Звук был таким неестественным и зловещим, что по спине пробежал ледяной озноб еще до того, как сработал инстинкт.

А через секунду мир взорвался белесой, едкой пеленой. Не дым, а какой-то химический туман, плотный и удушливый. Он не просто обжигал горло, он, казалось, выжигал воздух, выгрызал глаза из орбит. Я вдохнула со звуком разрывающейся бумаги и рухнула на колени, закашлявшись так, что грудную клетку свело судорогой. Слезы хлынули ручьями, но не от эмоций, это была слепота, химическая атака.

И сквозь этот шипящий хаос – крик. Не просто крик ужаса, а вопль абсолютного, первобытного отчаяния, в котором я с первого звука узнала голос.

Аманда!

Ее силуэт метнулся в молочной мгле, как раненная птица в облаке. Он не просто «вырывался». Он сражался. Я видела, как мелькнула ее рука с характерным взмахом, она ударила кого-то ладонью в основание носа. Видела, как ее длинная нога, уже без туфли, резко пинает по голени.

Но тени – их было три, нет, четыре – были сильнее. Они сомкнулись вокруг нее железным кольцом. Одна рука вцепилась в складки уже порванного платья, другая замкнулась на горле, приглушая следующий крик.

– Аманда! – мой собственный голос сорвался хриплым, чужим воплем.

Инстинкт швырнул меня вперед, сквозь слепящую пелену. Но я успела сделать лишь два шага. Из дыма, словно часть этого кошмара, материализовалась грубая, огромная рука. Она впилась мне в плечо со всей жестокостью. Пальцы, как тиски, сдавили кость и сухожилие. Меня не оттолкнули. Меня швырнули, с такой легкостью, будто я была тряпичной куклой.

Я полетела, потеряв ориентацию, и всем весом приземлилась бедром на острый угол каменного парапета веранды. Глухой, тошнотворный стук тела о камень отозвался во всем скелете.

Боль была не просто пронзительной. Она была ослепляющей, белой и горячей вспышкой в мозгу, вышибшей из легких весь воздух.

Я задохнулась, скрючившись.

Глаза залило таким потоком слез и едкой гари, что мир превратился в расплывчатое водяное полотно. Но я видела. Видела, как две из тех теней, согнувшись, подхватили Аманду под руки, а третья схватила ее за ноги.

Она не просто «брыкалась». Ее тело выгибалось в отчаянной, почти судорожной арке протеста. Я увидела, как ее свободная, вырвавшаяся нога замедленно, будто в тягучем кошмаре, ударила одного из них в колено, и тот на миг споткнулся. Но ее тут же сильнее прижали, и ее силуэт, извивающийся и безмолвный теперь (они заткнули ей рот?), начал быстро удаляться, растворяясь в дыму в сторону глухой стены, туда где должен быть служебный выход.

Паника накатила не волной, а ледяным водопадом, заморозившим кровь в жилах. Она сковала мышцы, превратила кости в свинец. Казалось, тело забыло, как дышать, как двигаться. Это был паралич от чистого, неразбавленного ужаса.

Но глубоко внизу, под этим льдом, зажглось что-то другое.

Животный, яростный страх за нее. За подругу которая сейчас, одна, борется там, в дыму. Этот страх был острее боли, сильнее паралича. Он прожег лед паники, как раскаленное железо.

Собрав весь воздух, что смогла втянуть в обожженные легкие, я прохрипела, а потом выкрикнула, вкладывая в крик всю свою ярость и беспомощность:

– Отпустите ее!

Я швырнула в нападавших свои туфли, собрав все силы, что были в моем нетренированном теле. Голос сорвался на визг, но это был вызов. Это была первая пусть и слабая, но контратака.

– ТЕРЕНС! МАКС!

Теренс материализовались из дыма быстрее, чем я закончила кричать. И не только он. Вслед за ним, вынырнувшим будто из-под земли, появился Максимилиан. Его лицо, обычно столь надменное, теперь было искажено ледяной яростью. Рядом с ним – его приятели, те самые «снобы», чьи позы в мгновение ока сменились на собранные, жесткие стойки бойцов.

Все семеро.

Началось все стремительно и почти беззвучно, если не считать сдавленных стонов, глухих ударов и хруста. Теренс, двигавшийся с грацией и силой большого хищника, свалил с ног одного из похитителей, схватившего Аманду за ноги, точным ударом в колено.

Тот рухнул с криком.

Максимилиан, действуя с холодной, расчетливой эффективностью, блокировал атаку второго и ответил коротким, мощным ударом в солнечное сплетение, заставив того сложиться пополам.

Остальные парни – тот самый «белый ёжик», чей взгляд сейчас пылал не грязным интересом, а яростной решимостью, и другие – вступили в схватку. Это не было хаотичной дракой. Это была слаженная работа. Они двигались, прикрывая друг друга, отсекая нападающих от Аманды. Кто-то ловко провел бросок через бедро, кто-то, поймав руку с зажатым шприцом (я мельком заметила блеск иглы), с силой выкрутил ее, заставив предмет выпасть. Дым смешивался с паром от их дыхания, тела сливались в темную, динамичную скульптурную группу, где главной целью было вырвать, отбить и защитить.

И они сделали это.

Казалось, прошли считанные секунды, но когда датчики дыма среагировали и с потолка обрушился ледяной водопад, на полу уже лежали или сидели, скорчившись, чужие фигуры. А в центре, поддерживаемая Теренсом и Максом, стояла Аманда.

Ее вырвали из этого ада.

Я, забыв про боль в бедре, поднялась на ноги и кинулась к ней, обвивая дрожащими руками.

– С тобой все хорошо? Цела? – лепетала я, ощущая, как ее тело судорожно вздрагивает.

В ответ хлынул водопад тихих и бесконечных слез, от которых сжималось сердце.

Сбоку мягко подошел Теренс и осторожно заключил ее в свои объятия.

Аманда уткнулась лицом в его мокрую от воды рубашку, а он, не обращая внимания на беспорядок вокруг, успокаивающе гладил ее по волосам, что-то тихо шепча. Ее роскошное платье было порвано в нескольких местах, и эти лоскуты дорогой ткани красноречивее любых слов говорили об отчаянной борьбе, которую она вела.

Мой взгляд встретился со взглядом Максимилиана. В его глазах не осталось и следа привычной надменности. Только чистая, неразбавленная ярость и какой-то сложный, стремительный анализ ситуации.

Он молниеносно перекинулся взглядом с Теренсом, потом скользнул по своим приятелям, и в этом безмолвном обмене читалось твердое, общее понимание: это не случайность.

Это было намеренное нападение.

Он вытер ладонью стекающую со лба воду, смешанную с кровью. Чужой или своей мне не удалось разобрать.

– Пожалуй, достаточно развлечений на сегодня, – его голос был низким и жестким, как сталь. – Едем домой.

– Ава поедет с нами, – прозвучал тихий, но четкий голос Аманды.

Она вынырнула из объятий Теренса, ее изумрудные глаза, огромные на бледном лице, были прикованы ко мне.

– Мне страшно. Я не смогу заснуть одна в той огромной комнате. Ты же останешься со мной, правда?

Ее пальцы впились в мою руку, ища спасения.

– Какие глупости, – резко, почти машинально перебил Максимилиан. – В доме полно охраны. Там тебе ничего не угрожает.

Казалось, он говорил не с испуганной сестрой, а решал логистическую задачу.

– На меня только что напали! – голос Аманды сорвался на крик, пронзительный и полный отчаяния. Она выпрямилась, бросая вызов его холодной практичности. – И я хочу, чтобы моя подруга осталась ночевать со мной в моем доме! Ты можешь хоть раз подумать о ком-то кроме себя?!

Максимилиан замер, явно не ожидая такой яростной вспышки. Его лицо на мгновение стало совершенно пустым, маской, за которой бушевали невидимые миру чувства. Затем в его взгляде промелькнуло что-то сложное – может быть, досада, может, осознание, а может, и тень стыда.

– Да ладно тебе, Макси, – мягко, но твердо вмешался Теренс, не отпуская Аманду. – Девушки напуганы, и она права. Теперь это и ее дом тоже.

Медленно, будто против своей воли, Максимилиан перевел взгляд с Аманды на Теренса. Затем на меня, оценивающе и задерживаясь на моем лице, испачканном слезами и размазанной тушью, – и снова на сестру.

В тишине, нарушаемой только шипением отключенной системы пожаротушения и далекими чужими разговорами, он едва заметно кивнул.

– Как скажешь, – произнес он глухо, уже отворачиваясь и отдавая короткие распоряжения своим ребятам насчет машин и охраны. – Поехали.

И мы поехали. Не в шикарных лимузинах, а в надежных, темных внедорожниках с тонированными стеклами.

Я сидела на заднем сиденье, вжимаясь в кожаную обивку, но держась за Аманду так крепко, словно наши жизни все еще зависели от этой хватки. Ее дыхание, наконец, начало выравниваться, превращаясь из судорожных вздохов в тихие, прерывистые всхлипы. Каждый из них отдавался в моей груди. За тонированным стеклом расплывались в слезах я яркие и равнодушные огни ночного Сан-Франциско. Они уводили нас прочь от кошмара, что остался в музее, и вели навстречу к холмам Лос-Альтоса. Там, в особняке-крепости Баллмеров, нас ждало не убежище.

Это было логово.

Логово неприятелей, которые по какому-то непостижимому капризу судьбы только что стали нашими спасителями.

Но в этот миг не имело значения ни где мы едем, ни в чью власть отдаем себя. Имело значение только тепло ее плеча под моей щекой, стук ее сердца, все еще бешено колотившегося у меня под ладонью, и легкий, все еще чувствующийся запах пионов.

Мы были вместе. Целы. И самые главные враги этого вечера оказались не теми, кого мы ждали. Те самые парни, чьи высокомерные взгляды скользили по мне, будто по неодушевленному предмету, только что дрались за нас с молчаливой, смертоносной эффективностью. Они стали нашей неожиданной, грозной и абсолютно чуждой защитой.

Мир, который я знала до сегодняшнего вечера с его понятными правилами, социальными барьерами и тихой завистью, перевернулся с ног на голову. Дороги назад не было. Потому что назад лежала только темнота, дым и руки, вырывавшие из моих объятий самое дорогое.

Глава 10

– Её безопасность – это твоя чёртова обязанность!

Голос Альфреда Баллмера разрезал тишину летней ночи не криком, а низким, раскаленным до бела давлением, от которого сжимались внутренности. Звук, казалось, вибрировал в хрустальных подвесках люстры и отражался в гигантском панорамном окне, занимавшем всю дальнюю стену.

Мы сидели в главной гостиной, которая больше походила на зал для приемов в ультрасовременном музее. Пол – полированный бетон цвета мокрого асфальта. Потолок – темное дерево. А одна стена была и вовсе отсутствующей, замененной безрамным стеклом от пола до потолка.

Вид открывался головокружительный: внизу, как рассыпанное ожерелье, горел огнями весь залив, мост Голден Гейт угадывался в дымке дали, а прямо перед нами, за черным зеркалом бассейна на террасе, лежал, сверкая, самый роскошный и элитный город на Западном побережье.

Этот вид был бы великолепен в любой другой день. Сегодня же он казался холодным, чужим и абсолютно равнодушным к тому, что жизнь моей подруги только что висела на волоске, всего в нескольких километрах отсюда.

Аманда все еще дрожала. Ее укачивала в объятиях Хиллари, женщина с утонченными, почти хрупкими чертами лица, которое сейчас было искажено страданием. Она гладила дочь по спине медленными, монотонными движениями, словно Аманда снова была той малышкой, что пыталась пережить смерть родного отца. Ее дорогое и изящное платье теперь казалось жалким тряпьем – порванное у плеча, испачканное грязью и пятнами от системы пожаротушения. На ее запястье, поверх грязи, все еще тускло блестел наш серебряный браслет.

– Чем таким важным ты был занят, пока похищали твою сестру? – Альфред не повышал голос, но каждый слог падал, как увесистый камень.

Он стоял у камина (холодного и чистого, разумеется, в такую погоду), положив одну руку на мраморную полку. Его мощная и крупная фигура, в идеально сидящей темно-зеленой рубашке с расстегнутым воротом, излучала не родительское беспокойство, а гнев генерала, чей план дал сбой по вине подчиненного.

Максимилиан сидел в низком кожаном кресле, словно на скамье подсудимых. Каждое слово отца впивалось в него, как шип, заставляя мышцы плеч и челюсти непроизвольно сжиматься. Он не сжимался от страха или стыда, его поза была напряжённой, как у зверя в клетке, вынужденного слушать то, что он слышать не желает. Он угрюмо уставился в одну точку на полированном чёрном полу, где искажённо отражались холодные огни города и тени людей в комнате. Его руки были крепко скрещены на груди, но не как защитный жест, а скорее как смирительная рубашка для бушующей внутри ярости. В этой позе не было и намёка на раскаяние. Читалось лишь глухое, кипящее неприятие всего происходящего: отцовских укоров, всеобщей истерики, собственной оплошности и даже этого навязанного долга перед никому не нужной свидетельницей – мной.

Светлые, почти пепельные волосы, обычно идеально уложенные, сейчас спадали на лоб непослушными прядями, отбрасывая резкие тени на застывшее лицо. Капли воды или, может быть, пота застыли на его висках, делая волосы у лица темнее и подчёркивая мертвенную бледность кожи. Он дышал ровно, слишком ровно, будто каждая секунда этого унизительного разбора полётов требовала от него нечеловеческого самообладания.

– Снова был занят поглаживанием своего эго вместо того, чтобы оберегать нашу семью, я полагаю, – уже более сдержанно, но от этого еще опаснее, произнес Альфред.

Этот тон заставил побежать мурашки у меня по спине. Это был не жар ссоры, а холод расчетливого разочарования.

– Отец! – рывком поднял голову Максимилиан.

В его глазах вспыхнула молния. Но Альфред даже не взглянул на него, его взгляд был прикован к хрупкой фигурке Аманды на диване.

Теренс, сидевший на том же диване, но на почтительном расстоянии, с беспокойством поглядывал на Аманду. Его рука, большая и сильная, аккуратно, почти невесомо лежала на ее коленке, не как жест утешения, а скорее как тактильный якорь, напоминание, что она в безопасности. Он сам был мокр и бледен, но собран, как струна.

Из темного угла у рояля, черного, как смоль, донесся сдавленный звук. Кто-то из парней усмехнулся, но тут же замаскировал его под приглушенный кашель.

Мой взгляд метнулся в ту сторону. Там, прислонившись к глянцевой черной поверхности рояля, стоял широкоплечий брюнет. Он был одет с нарочитой небрежностью, которая стоила целое состояние: черная футболка из тончайшего кашемира, черные свободные брюки. На его мизинце поблескивало платиновое кольцо-печатка с каким-то символом. Он покручивал его, глядя на семейную сцену с легким, едва уловимым любопытством. И по все еще видневшимся ямочкам на щеках – следам недавней улыбки, я поняла, что он и был хозяином того смешка. У него было дерзкое, хищно-красивое лицо с высокими скулами и насмешливым изгибом губ. Он поймал мой взгляд и слегка приподнял бровь, будто спрашивая: «Интересное шоу, правда?»

Я быстро отвела глаза и оглядела остальных. Все они расположились по периметру огромной комнаты, как тени или посты охраны на почтительном расстоянии от центра событий – от кресла Макса и двух диванов посередине, где сидели мы, «потерпевшая сторона», и я, случайный свидетель.

И на каждом из семи парней, я сейчас это ясно увидела, поблескивали одинаковые платиновые кольца. Они отличались только пальцем: у кого-то оно было на среднем, у парня в углу на мизинце, у Теренса – на безымянном правой руки.

Любопытно.

Это было не украшение. Это был знак. Маркер принадлежности.

К чему? К клубу? К тайному обществу? К личной гвардии Максимилиана?

Ящик Пандоры, который я невольно приоткрыла, казалось, зиял передо мной.

Вот тот, кого Баллмер-старший назвал Декстером, носил кольцо на указательном пальце. Он был темнокожим, с могучей фигурой регбиста и умным, внимательным взглядом. Медленно прохаживаясь у дальнего окна, он словно оценивал периметр с точки зрения безопасности.

У стеллажа с книгами (которые, я уверена, никто никогда не читал) на полу лениво сидел высокий и сухопарый парень. Подогнув одну ногу, он со скукой окидывал взглядом комнату. Его светлые, почти белые волосы были зачёсаны назад, а пронзительно-голубые глаза напоминали цвет арктического льда. Всё его существо излучало непомерную праздность. Кольцо он носил на большом пальце.

Третий стоял в углу у входа в гостиную, замерший в позе, готовой к нападению. Он ловко вертел в пальцах нож-бабочку. Когда он заметил, что я его разглядываю, его карие глаза резко встретились с моими – и по спине побежали мурашки, холодное предупреждение об опасности.

А тот, что усмехнулся… Я пока не знала его имени, но мне нужно было его запомнить. Он казался самой хаотичной и непредсказуемой силой в этой комнате.

Дверь в комнату бесшумно отъехала в сторону и вошла пожилая женщина в безупречно белом фартуке поверх строгого темного платья – домработница. Она везла низкую тележку с посеребренным чайничком, от которого тянуло паром ромашки, и несколькими крошечными чашечками эспрессо на отдельном подносе. Движения ее были бесшумными, отточенными. Она наполнила три тонкие фарфоровые чашки янтарным чаем и подала сначала Хиллари, потом Аманде, потом мне. Ее пальцы были холодными, а взгляд опущен в пол. Затем она так же беззвучно разнесла эспрессо мужчинам. Альфреду – первая чашка, затем Максимилиану, который ее проигнорировал. Теренс кивнул благодарственно. Затем ее бесшумные шаги закружили по периметру. Она двигалась от одного парня к другому, и в ее движениях не было суеты. Чашки с черным, обжигающе крепким эспрессо появлялись на ближайших к каждому поверхности.

На время этого ритуала в комнате воцарилось густое, гнетущее молчание, нарушаемое только тихим звоном фарфора и шуршанием ее шагов. Казалось, все затаили дыхание, чтобы не спугнуть хрупкое перемирие. Когда дверь за ней закрылась, напряжение вернулось, сгустившись, как перед грозой.

– Если бы не Авелина… – начал снова Альфред, и его голос, на этот раз смягченный, был обращен ко мне. Но он не успел закончить.

Хиллари зашлась новым приступом рыданий, беззвучных, от которых тряслись ее плечи. Она прижала Аманду еще крепче, словно пытаясь спрятать ее от всего мира. Аманда лишь закрыла глаза, ее ресницы были мокрыми от слез.

Альфред сделал паузу, давая жене момент, потом закончил, глядя прямо на меня:

– … даже не хочу думать, какая бы тогда участь постигла бедную Аманду. Мы в долгу перед тобой.

Его слова должны были звучать как благодарность. Но в этом доме, в этой атмосфере, они прозвучали как новая запись в какую-то невидимую бухгалтерскую книгу.

«Долг».

От этого слова стало не по себе.

Он резко перевел взгляд на сына, и вся мнимая мягкость исчезла.

– Проследи, чтобы ни слова об этом не просочилось в СМИ. Заглуши все. Хоть с этим справишься? – в его голосе снова зазвенела сталь.

Максимилиан лишь кивнул, коротко и резко, не отрывая взгляда от пола. Его челюсти были сжаты так, что выступили бугорки на скулах.

Альфред обвел взглядом комнату, его командный голос снова обрел привычную силу.

– Декстер, Заккари проверьте всю периметральную охрану.

Двое мужчин – ледяной блондин и мощный регбист – синхронно кивнули, без лишних слов.

– Эдвин, – Альфред обратился к тому самому насмешливому брюнету у рояля. – Свяжись с нашими людьми в полиции. Убедись, что инцидент оформляется как попытка ограбления с применением газовых баллончиков. Никаких намеков на целевое похищение.

Эдвин оттолкнулся от рояля с грациозной ленью кота.

– Будет сделано, сэр, – его голос был бархатистым, с легкой хрипотцой. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, прежде чем выйти следом за Декстером и Заккари.

– Теренс, – голос Альфреда смягчился на полтона, когда он обратился к нему. – Помоги Хиллари проводить девушек в их комнаты. Пусть доктор даст Аманде успокоительное и осмотрит их обеих на возможные травмы. Авелина, – он снова посмотрел на меня, и в его взгляде теперь читалась усталая формальность, – ты, конечно, останешься. Располагайся в синей комнате. Теренс покажет.

– Можно я останусь с Амандой?

– Разумеется. – устало произнес он.

– Завтра в девять утра, – Альфред повысил голос, обращаясь уже ко всем оставшимся в комнате, включая мрачно молчащего Макса и других парней, чьи имена я еще не знала. – Жду всех в моем кабинете. Обсудим детали и решим, как поступим.

Его последние слова – «как поступим» – повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные. Это были не слова о правосудии. Это были слова о возмездии. О войне, которую семья Баллмеров объявляла невидимому врагу.

И я, бедная студентка, работающая в кофейни, с разбитым бедром и душой, полной страха за подругу, теперь была частью этого. Запертой в стеклянной крепости с людьми, чьи кольца блестели, как холодное оружие, и чьи истинные лица были скрыты за масками снобизма, ярости или насмешки.