Александр Черваков
На заре. Воспоминания о детстве

Детство кончится когда-то,

Ведь оно не навсегда,

Станут взрослыми ребята,

Разлетятся кто куда.

А пока мы только дети,

Нам расти ещё расти,

Только небо, только ветер,

Только радость впереди!

Песня из к/ф «Приключения Электроника», 1980 г.

Танк с бортовым номером 157 мчался в предрассветных сумерках по улице среди одноэтажных полуразрушенных домов. Комья грязи из-под гусениц взлетали высоко в светлеющее на востоке январское небо и падали на почерневший от копоти снег. Прильнув к башне, в броню вцепились солдаты мотострелкового отделения. Слева промелькнул деревянный забор последнего дома, вдали за ним в первых лучах зари блеснули воды реки Сунжи. Впереди показалось трёхэтажное кирпичное здание, окруженное забором из ржавых металлических прутьев. Танк свернул с дороги, проскочил в открытые настежь ворота и заехал на площадь перед «трёхэтажкой», построенной в виде буквы «П».

На площади стоял БТР мотострелкового батальона и БРДМ разведчиков. Пехота посыпалась с брони, занимая у забора оборону в сторону противоположной, откуда они только-что приехали. Там находились на позициях бойцы 6 МСР, прибывшие сюда пару часов назад. Впереди за забором внутренние войска зачищали частный сектор.

– Вьюга 40, я Прокат 30, приём.

– На приёме Вьюга 40.

– Вьюга 40, я на месте. Всё тихо пока.

– Понял тебя. Оставайся на приёме.

«Кравченко, на приёме оставайся. Если что, позовёшь. Обух, глуши пока. Тоже тут сиди», – гвардии лейтенант Александр Щербаков отдал приказ своим наводчику и механику-водителю, отсоединил кабель шлемофона и вылез из танкового люка.

Февраль 2000-го выдался тёплым, наверное, как и почти все зимы на Кавказе. Повсюду слякоть и только в углах здания лежали грязные кучки подтаявшего тёмного снега.

Александр спрыгнул на потрескавшийся, изрытый выбоинами асфальт. «Внутрь заходили?» – спросил он у одного из «контрабасов»-разведчиков. «Заходили, – ответил тот. – Хочешь, сам посмотри, только на верхние этажи не лазь, мы там на предмет «растяжек» пока не проверяли». Щербаков поправил автомат и направился к зданию. Поднявшись по ступеням, он поднял голову. Над чернеющим проёмом, в котором от высоких дверей остались только дверные петли, висела побитая осколками вывеска с надписью: «Средняя школа №38. г.Грозный».

Лейтенант зашёл в холодный полумрак. Пол усыпан осколками стекла и штукатурки. Солдаты молча, не суетясь, закладывали разбитые окна кирпичами от разрушенной взрывом стены. По обе стороны тянулся коридор с белыми дверями школьных классов. На некоторых висели таблички «1А», «1Б»… Щербаков повернул налево и направился к дверям с табличкой «Класс НВП». Дверь в него была приоткрыта. Хрустя стеклом под ногами, он сначала осторожно заглянул, а потом зашел в просторное помещение с выбитыми окнами. Ветер слегка колыхал розовые пыльные шторы. В углу лежал ворох окровавленных тряпок и бинтов, использованные шприцы на полу и россыпи автоматных гильз. На посечённых осколками стенах, как и положено классу начальной военной подготовки, висели плакаты со схематическими изображениями автомата Калашникова, противотанковых и противопехотных мин, танка Т-72 в разрезе. Парты стояли точно такие же, как в далёком детстве Александра, в его первых классах – полностью деревянные, с наклонными столешницами и откидными крышками, крашенные голубой краской. На одной из стен блестела старая глянцевая карта Советского Союза с гербами союзных республик, а над чёрной классной доской с написанной на ней мелом арабской вязью, висел большой портрет Джохара Дудаева. Верхний угол портрета отогнулся, и из-за него на подложке выглядывал хитрый прищур вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина, изображённый простым карандашом на пожелтевшей бумаге. В голове Щербакова на мгновенье промелькнуло его детство, школьные годы… «Добро пожаловать в СССР», – тихо сказал он и вышел из класса.

Глава 1. Начало

Самое первое, о чём помнил Санька Щербаков из своей жизни, это как он на четвереньках ползёт к черно-серебристому радиоприёмнику «VEF-201», стоящему на длинном, во всю комнату, ярко-красном ковре с зелеными полосами по сторонам. Конечно, на тот момент, он не знал ни марки приёмника, ни то, что это вообще радиоприёмник. Его привлекали звуки, исходившие от этой странной коробочки, и светившая тёплым светом частотная шкала. Саньке было всего несколько месяцев от роду, ползать научился он совсем недавно. Из радиодинамика доносился голос Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева: «Великим трудовым подвигом нашего народа станет сооружение Байкало-Амурской магистрали, начатое зимой 1974 года. Уже сегодня БАМ стал поистине всенародной стройкой века. Вновь подтверждается добрая традиция советских людей – сообща браться за большое дело»…

Мария Григорьевна до одного года сидела дома с Санькой, но ей нужно было выходить на работу. Присматривать за малышом снарядили его прабабушку Марфу.

Марфа Григорьевна в своё время вышла замуж за овдовевшего прадеда Саньки – донского казака Романа Яковлевича Аникеева, участника Первой мировой войны, у которого от первого брака осталось трое малых детей. Первая жена Романа, Мелания, умерла вскоре после родов третьего ребёнка. Своих детей у Марфы Григорьевны так и не появилось. В 1938 году прадед Роман был расстрелян советской властью за прошлую службу в казачьем войске и связь с белогвардейским движением, боровшимся в первые послереволюционные годы против этой самой власти. От прадеда на память осталась лишь фотокарточка, изъятая у него во время обыска и через десятки лет возвращённая ФСБ дочери Анастасии после его посмертной реабилитации. Марфа Григорьевна, оставшись без мужа, одна вырастила его детей – младшего Григория, Анастасию и старшего сына Петра. Потом Марфа помогала растить Санькину маму Машу Аникееву, родившуюся в 1949-м, и вот настал черёд воспитывать правнука Саньку. На тот момент ей уже было семьдесят девять лет.

Посёлок

Посёлок городского типа, где родился Санька, был не очень большим. После Великой Отечественной войны здесь построили железнодорожное депо, сельхозтехнику, птичник, три школы… Постепенно маленький посёлок превратился в крупную узловую станцию и был в самом расцвете, когда в 1970-м сюда приехал по распределению Николай Васильевич Щербаков со своей женой Марией, а потом в 1974-м родился Санька.

Поначалу жили в однокомнатной квартире вчетвером, мама Мария Григорьевна, папа Николай Васильевич, Санька и бабушка Марфа. Бабушка спала ночью в кухне, на скрипучей раскладушке. С балкона квартиры, находившейся на четвёртом этаже кирпичной пятиэтажки-хрущёвки, открывался вид на огороды, разбитые сразу через грунтовую дорогу за домом. Вдали за огородами виднелся пустырь и желтели пятиэтажные панельные дома офицерского состава (ДОСы), в них жили военнослужащие военного аэродрома. Еще дальше простирались сельскохозяйственные поля и высилась Хомутина – высокий холм, за ним в нескольких километрах, за селом Лебяжье, располагался военный аэродром с самолетами-истребителями МиГ-21. Справа, в двух сотнях метров, белело трёхэтажное кирпичное здание средней школы. По левую сторону, через одну из немногих асфальтированных, улицу имени В.И.Ленина, блестели в лучах солнца железнодорожные пути узловой станции. Оттуда постоянно доносился стук колёс уходящих и приходящих составов, гудки маневровых тепловозов и грохот автосцепок спускаемых с «горки» грузовых вагонов.

Однажды летом отец гулял с трёхлетним Санькой за домом, как вдруг в небе они увидели зелёный вертолёт, летевший по направлению к ним и вскоре приземлившийся на пустыре за огородами. Когда клубы пыли улеглись, лопасти перестали вращаться, из вертолёта с красной звездой на борту выскочил человек в военной форме и направился в сторону отца с сыном. «Привет, земляки! – сказал подошедший офицер-вертолётчик. – Где у вас тут водку продают?» Отец указал ему направление, в котором находился «Гастроном».

Пока один офицер ходил за водкой, другой разрешил Саньке посидеть на месте пилота. Санька долго разглядывал чёрные приборы с белыми стрелками, трогал ручку управления, пока не пришёл довольный вертолётчик. В руке он держал «авоську» с торчащими из неё бутылками водки и палкой колбасы. Через несколько минут отец с сыном наблюдали издалека, как вертолёт завёл двигатели и, подняв клубы пыли, улетел в направлении военного аэродрома.

Вскоре отцу дали двухкомнатную квартиру в этом же доме, но в другом подъезде, на втором этаже. В Союзе Советских Социалистических Республик (СССР), именно так тогда называлась страна, где родился и жил Санька, с квартирным вопросом всё было гораздо проще. Государство давало своим гражданам квартиру, пусть не в собственность, а в аренду, но бесплатную и на всю жизнь. Перед этим на получение жилья нужно было «стать на очередь». Очередь могла затянуться на много лет, но Щербаковым повезло, и они получили «однушку», а потом, в связи с рождением сына, «двушку» довольно быстро.

Квартиру получил отец Саньки, Николай Васильевич. Он работал инженером в районной Сельхозтехнике, располагавшейся на окраине их посёлка.

Первые годы жизни Саньки Щербаковы жили в однокомнатной квартире на четвёртом этаже пятиэтажки. Они подружились с такой же молодой семьёй Семенченко, живших в этом же подъезде на пятом этаже. Дядя Витя и тётя Надя воспитывали дочь Татьяну, родившуюся на два года раньше Саньки. Порой к Семенченко приходила мать тёти Нади. Ей было тяжело подниматься на пятый этаж. Подняв голову вверх, она протяжно кричала на весь двор: «Надю-ю-ю! Витю-ю-ю!», чтобы кто-нибудь из семьи вышел, помог донести ей сумки. Так некоторые в шутку и звали Семенченко – Надю, Витю, ну и, естественно, Таню. Дядя Витя порой уходил на несколько месяцев в плавание. В то время работал он на рыболовецком судне, занимался разделкой рыбы. Судно, приписанное к Новороссийску, рыбачило не только в Чёрном море, но и в Средиземном и даже выходило в Атлантический океан. Дяде Вите посчастливилось побывать за границей, в том числе в городе Дакар, столице Синегала, что в западной Африке. Оттуда, а может, из Турции или какой другой страны, он привёз отцу настоящие американские джинсы «Lee», а Саньке – чёрный железный автомат, тарахтящий, когда нажимаешь на спусковой крючок, и мигающий малиновым цветом на конце ствола. Джинсы отцу пришлись в пору – Витю был такого же небольшого роста, как Николай, и похожего телосложения. Санька тоже очень радовался импортной игрушке, какую в советском магазине не найдёшь.

В СССР хорошие товары невозможно было просто пойти и купить. Их нужно было «достать», а что-то, типа фирменных джинсов, в магазине и не купишь. Только через знакомых, или втридорога у нелегальных предпринимателей-фарцовщиков, занимающихся покупкой или обменом товаров у иностранцев и перепродажей его своим согражданам по более высокой цене. За многими товарами люди специально ездили в Москву, потому что там проще что-то купить-достать, чем в том же Волгограде или Саратове. Вот и мама Саньки не раз ездила в столицу Советского Союза за обоями, за хорошей колбасой, за приличной одеждой, за дефицитным детским питанием для маленького сына.

У Николая Васильевича был закадычный друг детства, Таланов Василий Аркадьевич. Познакомились они еще в Нехаевской школе, с тех пор и дружили. Когда родился Санька, Василия нарекли Санькиным крёстным отцом, хотя на крестинах он и не присутствовал. В то время Василий Аркадьевич жил в Волгограде со своей женой Валентиной. У них был сын Андрей, на год старше Саньки и старшая дочь Наташа. Когда Санька приезжал в Волгоград со своим отцом, они обязательно заезжали к Талановым с ночёвкой в их частный дом. У Андрея было много интересных игрушек, некоторые его отец привёз из заграничного круиза. В советское время купить путёвку в морской круиз за границу было делом непростым, в том числе по финансовому вопросу. Но у Василия Аркадьевича это, каким-то образом, получилось. Из путешествия, помимо игрушек, он привёз много чёрно-белых фотографий. Больше всего Саньке запомнилось фото с римским Колизеем и крёстным на его фоне.

У Василия Аркадьевича был автомобиль «Жигули», бежевый универсал ВАЗ-2102, или, как называли его в Союзе, «двойка». Впереди правое переднее крыло на углу проржавело насквозь, и крёстный заделал его стекловолокном, подкрасив белой краской, потому что с запчастями было туго. Летом 1979 года отцу Саньки, Николаю Васильевичу, удалось выбить себе отпуск. Вместе с Василием Аркадьевичем они собрались в путешествие по Кавказу на его «Жигулях». Санька помнил, как приехал с отцом в Волгоград, как ночевали у Талановых. Санька играл с Андреем в его игрушки, запомнился коричневый двухэтажный автобус, привезённый из-за границы. Потом прыгали на диване под песни из советских мультфильмов, раздававшихся из колонок проигрывателя виниловых пластинок. В это время Николай и Василий складывали нужные вещи в «двойку». Утром поехали на Максимку, к Санькиным бабушке и дедушке. Сдав Саньку, за которым через неделю должна была приехать мама, друзья Николай и Василий отправились навстречу приключениям. Позже отец говорил Саньке, что это был лучший отпуск в его жизни!

Аникеевы

Саньке было около четырёх лет, когда он зимой с отцом поехал на поезде в гости к маминым родителям – дедушке Грише и бабушке Паше. Дедушка и бабушка жили в посёлке имени советского писателя Максима Горького, в пригороде Волгограда, ещё не так давно носившего героическое имя Сталинград. Саму поездку Санька не помнил, помнил лишь, что зима была очень снежной. Раньше зимы были не такие, как сейчас. Зима в те годы – это снег, сугробы, мороз или морозец, летящие по ветру снежинки, а не грязь, слякоть и дождь, как в нашей современности. Еще он помнил, как одним пасмурным утром они вышли с отцом за калитку дома деда Гриши, вокруг всё белым-бело. Отец мелкими шажками стал протаптывать в снегу какие-то фигуры, превратившиеся через несколько минут в большие двухметровые цифры. К тому времени цифры Санька уже знал, в памяти отпечаталась белевшая на снегу дата «1978».

Дед Григорий в конце 1940-х – начале 1950-х почти четыре года проходил срочную службу зенитчиком, его военная часть находилась в Китае. Дочь Маша родилась у Григория в феврале 1949-го, вскоре после того как его забрали в армию. Солдатом он видел её только на фотографиях, в присланных от жены письмах с далёкой родины.

Когда он дослуживал последние месяцы в армии, его родная сестра, Анастасия, написала ему письмо. В нём она просила Григория ехать сразу к ней, под Сталинград, на станцию Воропоново. Анастасия писала, что устроит его в железнодорожное депо.

Приехав в Воропоново и устроившись в депо, Григорий поначалу работал кочегаром на паровозе, кидая уголь в топку. Затем, когда паровозы стали заменяться тепловозами, он выучился на помощника машиниста, кем и проработал оставшуюся жизнь. Его жена Прасковья устроилась работать сначала сигналисткой на станции, потом уборщицей в депо.

В 1954 году станцию Воропоново переименовали в посёлок имени Максима Горького, или Максимку, как все стали его называть.

На Максимке Григорий начал строить дом. Жил он пока у сестры Анастасии, куда позже приехала его жена с дочкой. Дом строился из того, на что хватало небольшой зарплаты кочегара и что можно было достать из строительных материалов в то непростое послевоенное время. Поэтому дом получился небольшим, всего две маленьких комнаты, летняя кухня и веранда, достроенная гораздо позже. Рядом с кухней дед построил сарай, или «катух», как он называл его по-казачьи. Сарай большей частью был сделан из старых железнодорожных шпал и, особенно в жаркие летние дни, источал запах креозота. Там же рядом притулился дощатый туалет, в нём на гвозде, вместо туалетной бумаги, висели старые газеты, их нужно было разминать перед применением.

Дом долгое время стоял самым крайним на улице, выходя задами и большим огородом в приволжскую степь. Перед окрашенным тёмно-зелёной краской забором дед посадил три тополя. Когда через долгие годы Саньку забрали в армию, дом №21 Аникеевых всё ещё был самым крайним по нечётной стороне на улице имени Курочкина, а тополя вымахали на несколько десятков метров.

Комнаты в доме разделяла печь «шведка», топившаяся углём. По-казачьи она называлась грубка. Печь не только отапливала дом зимой, на ней ещё готовили пищу, пока позже не появилась газовая плита. Плиту поставили в летней кухне, газ в неё подавался из красного газового баллона, который меняли на новый по мере его опустошения.

В комнате, что побольше, на стене над железной сетчатой кроватью висел плюшевый ковёр с оранжевыми оленями на водопое. У стены высилось трюмо с большим зеркалом и тумбочкой. На тумбочке тикали громоздкие кварцевые часы в деревянном корпусе с черным овальным циферблатом и золочёными стрелками. За стеклом тумбочки хранились тонкие стеклянные стаканы, украшенные красно-жёлтыми геометрическими узорами. Там же, в большой стеклянной чаше на тонкой ножке, лежал ворох таблеток, пластырь, начатый рулон бинтов, сломанные наручные часы, какие-то винтики, а на самом дне переливалась серебряным блеском большая капля ртути из разбитого когда-то градусника. То, что пары ртути ядовиты, ни Санька, ни дед с бабушкой не знали, поэтому, сколько Санька себя помнил, столько эта капля и была в вазе.

Любимыми папиросами деда Гриши был ленинградский «Беломорканал». В летней кухне всегда висела авоська, про запас набитая папиросными пачками – магазин находился далеко. Брился дед опасной бритвой, которую правил на старом кожаном ремне, висевшем там же на кухне. Наводил мыльную пену, мылил лицо помазком и начинал бриться, глядя в старое квадратное зеркальце с отбитым уголком.

Лучшим отдыхом дед считал рыбалку. В сарае висели сети, лежали удочки, раколовки и садки для рыбы. Дед ездил рыбачить на Дон, потом варили раков в десятилитровом ведре и сушили рыбу. Из рыболовной сети дед Гриша сделал Саньке гамак, когда тот учился в средних классах. Гамак повесили в дедовом саду между двумя яблонями, и Санька, лёжа и покачиваясь в нём, читал заданные в школе на летние каникулы книжки.

После окончания 4-го класса, летом 1985 года, дед катал приехавшего в гости Саньку на недавно запущенном в Волгограде скоростном трамвае. Проехав со станции «Пионерская» две станции под землёй до ЦПКиО, они вышли на остановке, дождались обратного трамвая и поехали назад. Потом дед повёл Саньку в новый ресторан-шайбу на речном вокзале, где они пообедали. На десерт были консервированные ананасы. Их Санька ел впервые в жизни, в одиннадцать лет.

Пётр Романович Аникеев, старший брат деда Гриши и бабы Нади, воевал в Великую Отечественную войну танкистом. С боями он дошёл до Берлина, вернулся домой и обосновался в станице Ново-Аннинской. Там он прожил всю оставшуюся жизнь, оставив после себя пятерых детей, и скончался в 1979 году. Санька так и не успел с ним познакомиться.

Меловской

В начале лета Санька с мамой отправились в гости к бабушке Жене, а точнее, полетели на самолёте из Волгограда. На проспекте Ленина, рядом с агентством Аэрофлота, что напротив медицинского института, толпились «рафики» – маршрутные такси, ходившие до аэропорта в Гумраке. Это были микроавтобусы РАФ-2203, сделанные в Латвийской ССР, билет стоил 15 копеек на человека. На маршрутке доехали до аэропорта.

В аэропорту после объявления их рейса по хрипящему громкоговорителю, Щербаковы, вместе с небольшой группой пассажиров, вышли к лётному полю и сели в жёлтый полуприцеп, похожий на автобус. На его борту синела надпись большими буквами АЭРОФЛОТ, и сам он был прицеплен к седельному тягачу ЗиЛ-130 с выгоревшей на степном солнце голубой кабиной. На «автобусе» их подвезли к стоящему на бетонной взлётной полосе белому, с серым брюхом и крыльями, винтовому «кукурузнику» Ан-2. Самолёт одномоторный, маленький, пассажиров всего двенадцать, сиденья оказались жёсткими и неудобными.

Из часового авиапутешествия Санька запомнил, как его большую часть полёта тошнило из-за постоянной болтанки лёгкого биплана и как в грязном иллюминаторе, где-то далеко внизу, пахал поле маленький красный трактор.

Приземлялись на грунтовый аэродром, расположенный в нескольких километрах от станицы Нехаевская, потом километров десять ехали в кабине грузового ГАЗ-51 с деревянной палкой вместо рычага переключения передач до хутора Меловской. Мама хотела пожить там дней семь.

Бабушка Женя с раннего утра уходила пасти гусей на пруд, не сказав, что гостям можно поесть на завтрак. Как зажигать керогаз для разогрева еды, она тоже не показала, а мама по молодости стеснялась спросить. Завтракали, только когда вернётся бабушка, часам к одиннадцати. Саньке было скучно в пустом доме без игрушек, во дворе тоже никаких развлечений – одни куры да гуси. В результате, на третий день, мама сказала, что им нужно еще погостить у её родителей. На телеге, запряженной лошадью, маму и Саньку привезли с хутора на аэродром, и первым же «кукурузником» они улетели в Волгоград.

Отец Саньки, Николай Васильевич, хотя бы раз в год на несколько дней ездил к своей матери на хутор. В одну из поездок он взял сына с собой. Дело было зимой, Саньке было года четыре, может пять. Наверное, это был 1978 или 1979 год. Из Волгограда до Урюпинска они ехали на поезде, в плохо отапливаемом плацкартном вагоне. За окном темень и летящий сквозь ночь снег. Мужики в соседнем пассажирском отделении, чтобы согреться, пили водку. Хотя, водку они пили бы в любом случае – уж такая вагонная традиция в России. Через тонкую стенку слышно, как они звенели стаканами, немного заплетающимися языками периодически говорили тосты и о чём-то громко спорили.

– Папа, а зачем люди водку пьют? – спросил Санька.

– Ну как тебе сказать. Разные поводы есть. Вырастешь – поймёшь, – ответил отец. – Но всегда нужно знать меру! – строго добавил он. Отца пьяным Санька никогда не видел.

От Урюпинска на автобусе шестьдесят с лишним километров до станицы Нехаевской, сначала на пару дней к сёстрам в гости, потом на хутор Меловской, к маме Евгении. Там отец колол дрова, носил воду из далёкого колодца, чинил что-нибудь по дому, правил покосившийся плетень.

Старый казачий дом, или, как её называют в казаках – хата, белёная изнутри и снаружи, была сделана из хвороста, соломы, толстых прутьев, обмазанных глиной с обеих сторон и крытая потемневшим от времени камышом. В сарае, также сделанном из прутьев, глины и камыша, Николай Васильевич нашёл свои старые самодельные санки и дал их сыну. Они были железные, ржавые и тяжелые, но Саньке, за неимением других развлечений, пришлось кататься на них. Телевизора у бабушки не было, радио не работало. На тумбочке стоял старый проигрыватель виниловых пластинок, он тоже не функционировал. Санька, в качестве развлечения, крутил музыкальные пластинки пальцем, из-под иглы проигрывателя раздавался писк, и казалось, какие-то мыши поют писклявыми голосами. В старой шкатулке хранились фронтовые медали бабы Жени, в том числе «За оборону Сталинграда». В Великую Отечественную войну она служила на военном аэродроме под Сталинградом. Отца своего Николай Васильевич никогда не видел, со слов бабы Жени, он был военным лётчиком и погиб.

Комнат в хате было две. На их стенах висели рамки с пожелтевшими от времени фотографиями близких и дальних родственников, в углу одной из комнат стояла прялка, на ней бабушка пряла пряжу, а вечерами вязала платки, варежки и носки из тёплой шерсти. В той же комнате находилась крашенная побелкой русская печь, а угол был отгорожен деревянной лавкой. В этот закуток из сарая принесли двух маленьких, недавно родившихся козлят. Периодически они перепрыгивали через лавку и бегали по дому, цокая копытами по скрипучему деревянному полу. Погостив несколько дней, Щербаковы уехали к себе домой.

Глава 2. Детский сад

В детский сад Саньку отдали не сразу, да и мест в саду не было. Поначалу мама просто подводила его к забору, за которым весело бегала детсадовская детвора.

– Хочешь в садик? Будешь с детишками играть? – спрашивала мама.

– Хочу, – отвечал Санька. – Буду играть.

И в августе 1978-го, в возрасте четырёх с половиной лет, он наконец пошёл в детский сад, где познакомился со своими первыми друзьями.

Двухэтажное здание детского сада построили еще в 1956 году, и с тех пор сотни маленьких жителей железнодорожного посёлка успели провести там первые годы своей жизни. По периметру высился забор из деревянных досок, окрашенных снаружи голубой или зеленой краской. Огромный двор делился на четыре зоны, в каждой из которых располагалось по большой кирпичной беседке с лавками вдоль стен с нарисованными на них героями сказок. Повсюду стояли цветные дощатые домики, горки для катания, качели, карусели, песочницы с деревянными грибками в виде красно-белых мухоморов. Раскидистые деревья, успевшие вырасти с середины 1950-х годов, давали живительную тень, скрывавшую играющих малышей от жаркого августовского солнца.

Саньку определили в группу его одногодок. Одним из его первых и лучших друзей стал Алёша Ларионов. Алёшка, черноволосый мальчишка с короткой стрижкой, отличался большим воображением, любил выдумывать всякие интересные игры, рассказывать интересные истории и был заводилой компании. Одной из его любимых игр была игра в Революцию, где он всегда играл роль Владимира Ильича Ленина, предводителя той самой революции 1917 года. Друзей своих Лёшка назначал соратниками Ленина – одного Дзержинским, второго Сталиным, третьего каким-нибудь Луначарским, а если в игру играла кто из девчонок, то это обязательно Крупская – жена Владимира Ильича. Также назначался царь (обычно не из круга друзей Ларионова), который должен был сидеть на горке для катания и кричать оттуда: «Я царь, давайте работайте все!». Затем царя свергали, на горку в роли Ленина и со словами: «Товарищи, да здравствует Революция! Вперед, к победе коммунизма!», – забирался Алёшка Ларионов. Все, включая поверженного «царя», кричали «Ура!», хлопали в ладоши и веселились.

Ну и куда же без игр в «войнушку». Кому не досталось игрушечного оружия, вооружались палками и ветками, изображавшими винтовки, автоматы и пистолеты, делились на «наших» и «не наших», «красных» и «белых», либо «наших» и «фашистов» и начиналась война. Ну тут Алёшка Ларионов ниже, чем генералиссимусом Иосифом Виссарионовичем Сталиным, быть не соглашался. За белых и фашистов тоже играть особо никто не хотел. «Считай до десяти, ты убит!» – раздавалось то тут, то там из разных концов двора. Мальчишки носились как угорелые, пока не надоедало или не собирали всех на обед либо ужин. В СССР по телевизору шло очень много фильмов про революцию, гражданскую и Великую Отечественную войну, отсюда и игры такие.

Кроме того, дети в саду играли в прятки, догонялки, катались на самокатах, строили что-нибудь в песочницах, катались с горок, зимой лепили снеговиков, играли в снежки. Когда погода не позволяла, воспитательницы занимали их рисованием, пением, лепкой из пластилина, либо дети играли в игрушки на вытертом зелёном ковре. Игрушек в садике было гораздо больше, чем дома.

Дома игрушки Саньке дарили редко – в основном только на Новый год и на день рождения. Хотя на день рождения могли подарить какую-нибудь рубашку вместо игрушки. Или подарить что-нибудь летом со словами: «Считай, что это тебе на Новый год». Во-первых, хороших игрушек продавалось мало в их городке, а во-вторых, всё упиралось в деньги и невысокие зарплаты родителей. Поэтому игрушек у Саньки было не так много, и он их очень берёг. Порой его отец, Николай Васильевич, сам мастерил игрушки для Саньки, например, маленький деревянный трактор или лук со стрелами. Николай Васильевич, выросший без отца и без любви матери, всю свою отцовскую любовь отдавал сыну Саньке. В детстве Николая почти не было игрушек, и теперь он старался восполнить этот дефицит, как мог.

Малое количество игрушек компенсировалось книгами, хотя хорошая книга тоже являлась дефицитом. На его фоне в Советском Союзе укоренилось такое выражение, как «достать», потому что многие вещи купить было просто невозможно. А вот «достать» что-то народ всё-таки ухитрялся, в том числе книги. Люди коллекционировали собрания сочинений известных писателей, с трудом доставая их, а потом с гордостью выставляя на своих книжных полках. Санька читал с раннего детства, порой предпочитая интересную книгу играм во дворе.

Хорошую одежду тоже приходилось доставать, ведь в советских магазинах она продавалась зачастую некрасивая и порой неудобная. Тут на помощь приходили модные импортные журналы с выкройками и ателье по пошиву одежды. Многие женщины учились шить сами на швейных машинках, обшивая себя и свою семью. Своего будущего одноклассника Сашку Кораблёва Щербаков видел до поступления в школу всего один раз, когда однажды играл в соседних дворах. Но запомнил он его, потому что на Кораблёве была жёлтая футболка с голубой яхтой и надписью «Atlantic ocean», которую в советском магазине точно не купишь.

Однажды откуда-то отец принёс диапроектор и кучу пластмассовых баночек с диафильмами, которые можно было смотреть в темноте, вставив плёнку со слайдами, включив лампу и повесив предварительно на стену белую простыню. На цветных слайдах изображалась сказка или история, сопровождаемая небольшим текстом.

Особой популярностью у детей пользовались фигурки индейцев и ковбоев, которые было очень трудно достать. А вот солдатиков у каждого мальчишки имелось много – и плоские красные пластиковые кавалеристы времён гражданской войны, и железные солдаты Великой Отечественной.

Одним из самых запоминающихся подарков для Саньки была железная дорога, привезённая отцом из Москвы. Набор из синенького маневрового тепловоза и двух коричневых товарных вагонов фирмы PIKO был сделан в дружественной ГДР. Поезд работал от батареек, катаясь по кругу из железных рельсов. Позже, уже в начальной школе, Санькин друг Ростик Шолохов подарил ему от такого же набора чёрный паровозик, два зелёных пассажирских вагона и дополнительные рельсы. Состав получился длиннее, а круг гораздо больше.

Саньке было четыре года, когда отец «достал» ему педальную машинку-карт, с алюминиевым рулём и жёстким металлическим сиденьем, оклеенным тонким коричневым дерматином. Такой машины не было во дворе ни у кого, и, когда отец вытаскивал её из сарая, вокруг неё сразу собирались дворовые ребята. Маленький Санька с трудом крутил педали и частенько машину толкал Виталька Симонков, живший в том же дворе. Он был на два года старше Саньки. Упёршись одной рукой в сиденье, а второй ухватившись за руль, Виталька поворачивал туда, куда нужно было ему, а не Саньке.

Когда Санька чуть подрос, отец купил ему в «Спорттоварах» детский велосипед «Зайчик» на двух пухлых надувных колёсах. К заднему колесу по бокам крепились два маленьких дополнительных колёсика для устойчивости и для тех, кто ещё не умел держать равновесие на велосипеде.

Побег

В компанию Алёши Ларионова, где он был явным предводителем, входили худенький Санька Щербаков, Владик Попков, носивший очки с привязанной к их дужкам резинкой от трусов (чтобы не упали) и Олежка Гончаров – круглолицый мальчик без особых примет. Все они жили в одном дворе, правда, Алёшка сам там не жил, у него там жила бабушка и дед – ветеран Великой Отечественной войны. Ларионов часто бывал у родни в гостях с ночёвкой.

Однажды Алёшка решил устроить побег «к его бабушке Маше на пирожки». Собрав за домиком свою компанию, он предложил «ненадолго сходить к бабушке, попить чаю с пирожками». Пятиэтажка, где жили ребята и бабушка стояла минутах в десяти от детсада. Конечно, из садика их никто бы не отпустил, но кого это остановит? «Там, в одном месте, есть доска в заборе. Она на одном гвозде держится, – сказал Ларионов, – Мы туда пролезем, сходим, чаю попьём и вернёмся. Никто и не узнает». Обрадуется ли этому бабушка, он не уточнил. Санька, понимая, что это что-то противозаконное, и «ведь будут ругать да еще нажалуются родителям», от «пирожков» отказался, а троица от задуманного – нет.

Пользуясь тем, что воспитательница Нина Петровна отвлеклась, беглецы прошмыгнули в дальнюю часть двора и через отодвинутую доску забора покинули территорию детсада. К обеду, когда стали собирать группу, хватились – не хватает троих воспитанников. Обыскали весь двор, домики, помещения – детей нет. Санька молчал до последнего, не выдавая товарищей и надеясь, что они вот-вот вернутся. Наконец воспитатели догадались взять в оборот Щербакова – он же друг Ларионова. Под угрозами, что расскажут всё его родителям и что может случиться с его друзьями (попадут под машину, цыгане утащат и прочее), он, со слезами на глазах, рассказал про побег на чаепитие. Там, сидевших на лавке перед подъездом бабушки, их и обнаружили воспитатели детсада. А бабушка Маша, как оказалось, была в тот день в поездке, она работала проводницей на поезде, ходившем от их районного города до Москвы.

Ленин и другие товарищи

Чего Санька не любил в детском саду, так это «тихий час» после обеда, когда всем детям нужно спать. Из отдельной комнатки доставали складные кровати с брезентовым ложем. Нянечка помогала застелить постель, и все ложились отдыхать. Но спать Санька не мог. Каждый раз он лежал и разглядывал белые линии и загогулины, оставленные кистью для побелки на потолке. В них он видел то каких-то чудных животных, то корабли в бурном море, то облака – всё, что могло представить его богатое детское воображение. Через пару часов всех уснувших будили, собирали кровати, полдничали и вновь игры и веселье.

На дальней стене висел большой портрет Владимира Ильича Ленина, нарисованный простым карандашом на жёлтой бумаге. Владимир Ильич хитро смотрел с портрета, пряча улыбку в усы.

На полке с детскими книгами стояла маленькая, размером с коробку от шоколадных конфет, самодельная диорама «Ленин в Разливе». Из соломки был сделан небольшой шалаш, рядом на пеньке читал книжку вырезанный из картона Ильич.

Про дедушку Ленина читала стихотворение воспитательница Роза Александровна:

Он каждый день улыбается мне

Дедушка Ленин на белой стене.

Буквы пишу я, в тетрадку гляжу.

Смотрит и он, как я их вывожу…

«Это наш дедушка Ленин, но почему он общий? – думал Санька. – Значит он и мой дедушка, и Лёшки, и Владика? Странно». В садике на утренник ко дню Революции под зелёный аккордеон музыкального руководителя Эрики Карловны разучивали песню:

Чей портрет мы видим дома в светлой комнате своей?

Чьё лицо нам всем знакомо, кто был лучший друг детей?

Это Ленин дорогой, это Ленин наш родной…

Однажды Олежка Гончаров принёс в детский сад стирательную резинку розового цвета. Пахла она как настоящая импортная жевательная резинка Bubble gum. Гончаров давал её всем понюхать. Привезли эту резинку из дружественной социалистической Польши, где у Олежки жили дальние родственники. Потом кто-то из детей предложил попробовать её на вкус – раз так вкусно пахнет, может, и есть её можно. Желающие стали откусывать понемногу от «стиралки», но во рту она рассыпалась на мелкие безвкусные комочки. Так опытным путём выяснили, что для еды она не годится…

Во время завтраков-обедов многие завидовали Владику Попкову – у него была аллергия на молочные продукты, и, когда всем давали противный молочный суп с вермишелью или ненавистную гречневую кашу с молоком, Владику подавали отдельно какое-нибудь варёное яйцо с колбасным бутербродом и компот вместо молока.

Отдельный персонаж – Женька Молотов. Рыжеволосый Женька рос в неполной семье. Отца у него не было, мать злоупотребляла алкоголем со всеми вытекающими последствиями и за детьми, коих кроме Женьки у неё было на тот момент еще двое, не следила. Поэтому Женька рос сам по себе, словно трава в поле. Воспитательницы детсада старались научить его вести себя цивилизованно, однако у них это получалось с трудом. Бывало, придёт время всем идти на обед, а Женька залезет на самую верхнюю перекладину дворовых качелей и не желает слезать. На все просьбы и увещевания воспитательниц посылает их матом, которому он научился дома от матери и старших брата и сестры. Приходится звать дворника дядю Ваню с лестницей. Матерящегося и вырывающегося из рук Женьку дядя Ваня снимает с качелей и несёт на обед. В остальном Женька был обычным малышом, поначалу сильно не хулиганил и никого не задирал. Правда он частенько убегал из детского сада, чем доставлял немало хлопот воспитателям. Его шли искать по окрестностям и в конечном итоге находили – то на вокзале, то во дворе дома, где он жил, то еще где-то поблизости.

Воспитательниц в детском саду было много, однако больше всех малыши любили троих. Первая – Роза Александровна, похожая на огромную добрую бабушку, вторая – Нина Петровна, женщина средних лет с кудрявой причёской. Самой любимой была Юлия Ивановна – симпатичная девушка лет двадцати. Она пела ребятам детские песенки на английском и немецком языках, знала много интересных игр, и дети её просто обожали. Жила она в соседнем с Санькой подъезде, и он просил своих родителей, чтобы его домой приводила Юлия Ивановна, когда вечером всех малышей уже разобрали по домам.

С Саньком Шаталовым, будущим лучшим другом детства, Щербаков познакомился еще перед детским садом. Санька жил в новой двухкомнатной квартире на втором этаже, а Санёк Шаталов в этом же подъезде на третьем. Отец Шаталова, Геннадий Александрович, работал в Сельхозтехнике, где и отец Щербакова, на должности инженера по труду и заработной плате. Его мать, Нина Яковлевна, преподавала математику в школе, а сестра Татьяна уже училась в начальных классах. Порой оба Саньки играли вместе во дворе под присмотром родителей. Они были обычные спокойные мальчишки с тем лишь отличием, что Щербаков очень любил ходить в детсад, а Шаталов категорически нет, поэтому Санёк Шаталов проходил в сад недолго. Как только мать или отец приводили его утром в садик и за ними закрывалась входная дверь, Санёк начинал сначала потихоньку плакать, подвывать, а потом всё громче звать маму и требовать, чтобы его отвели домой. Никакие уговоры на него не действовали, и к обеду уставшие от его плача и криков воспитатели звонили Нине Яковлевне в школу с просьбой забрать сына домой. Все играли, а Шаталов ревел в стороне, пока за ним кто-нибудь не приходил из семьи.

Однажды Санёк Шаталов отказался есть суп на обед, и за это его поставила в угол босыми ногами на холодный пол во время тихого часа одна из воспитательниц. Она была из тех, которые не любят детей, и оказалась на этой должности случайно, кто-то временно пристроил. Но и работали такие «воспита́лки» в детском саду недолго, дети даже имя-отчество не успевали запомнить. Была ещё одна воспиталка, маленькая, сгорбленная старуха с торчащим изо рта зубом, как у бабы Яги. Дети её так и звали промеж себя – Баба Яга. Если кто-то плохо ел во время завтрака или обеда, она, протягивая свою костлявую руку, говорила: «А вот сейчас возьму и затолкаю тебе в глотку эту кашу, если сам есть не будешь!» Дети боялись, давились, но ели противную кашу…В итоге Санёк Шаталов ходил в садик всего несколько недель, пока родители решили для спокойствия всех оставлять его дома с сестрой или брать на работу в школу к матери.

Юные таланты

23 февраля – День Советской армии и Военно-морского флота. Один из самых значимых праздников в Советском Союзе. Отмечали его, начиная с детского сада. Вот и в детском саду в феврале 1979-го вовсю шла подготовка к этому знаменательному дню в жизни большинства советских мужчин.

Мальчиков разбили на четыре группы, каждая изображала свой род войск. На головах «лётчиков» зеленели пилотки с синим кантом, «морячки» красовались в сделанных умелыми руками воспитательниц бескозырках, «пехотинцы» – в защитного цвета пластмассовых детских касках с красными звёздами. Санька попал в отряд танкистов. На их головах чернели береты с пришитыми жёлтыми танчиками. Всем выдали черные автоматы, вырезанные из картона дворником дядей Ваней.

На праздничный утренник в большом зале детского сада собрались все – дети, их родители, воспитатели. В углу сидел дядя Ваня, держа в руках чёрный шнур удлинителя. У дальней стены, по центру, стояла картонная стела памятника, поразительно похожая на стелу, находившуюся напротив железнодорожного вокзала. Однако у картонного памятника в его основании краснела звезда с отверстием посередине. Как только объявили о начале утренника, посвящённого 23-му февраля, дядя Ваня воткнул вилку удлинителя в розетку, внутри памятника послышался гул вентилятора и из звезды затрепетали красно-жёлтые лоскутки материи, изображая вечный огонь. Потом лётчики, моряки и другие рода войск поочерёдно стояли в почётном карауле у памятника. Дети маршировали и пели военные песни под зелёный аккордеон Эрики Карловны – миниатюрной девушки лет двадцати пяти, ведущей музыкальные занятия в садике. Под конец был устроен мини-спектакль по песне «Три танкиста». Танкистами-пограничниками в спектакле хотели быть все, и при отборе с этим проблем не возникло, а вот на роль нарушителя границы сначала никто не соглашался. Нарушителем вызвался стать Женька Молотов, тем более для него играть честных пограничников было «западло́». И вот заиграла музыка, трое пограничников-танкистов маршируют, при этом зорко смотрят вдаль, охраняя границы нашей Родины. Танка почему-то у них нет. Границу обозначает красно-зелёный пограничный столб с гербом Советского Союза, сделанный из картона всё тем же дядей Ваней. И вот очередной куплет:

На траву легла роса густая,

Полегли туманы широки.

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки.

В этот момент откуда-то сбоку появляется Женька Молотов. Он одет в порванную телогрейку, на голове старая засаленная кепка, и похож он не на самурая, а на уголовника, сбежавшего «из мест не столь отдалённых». Родители начинают медленно умирать от смеха, сползая со стульев на пол. А Женька, со всей серьёзностью, крадучись и воровато озираясь, пересекает границу СССР. Пограничники, завидев нарушителя, открывают по Женьке стрельбу. Тот в ответ выхватывает наган из-за пазухи и открывает ответный огонь, наполняя воздух запахом сгоревших пистонов. Один из «раненых» пограничников падает, из кармана он вытаскивает свёрнутую алую ленту, которая разворачивается, изображая кровь. Пограничники стреляют, Женька отстреливается, родители и воспитатели пытаются сдержать смех, лишь остальные дети на полном серьёзе смотрят на развернувшуюся драму. Девочка-медсестра с белой сумкой и красным крестом на ней подбегает к раненому и начинает бинтовать «истекающего кровью» героя. Звучит последний куплет:

И добили – песня в том порука —

Всех врагов в атаке огневой.

Три танкиста – три веселых друга

Экипаж машины боевой!

С этими словами оставшиеся два пограничника заламывают сопротивляющемуся Женьке руки и под его крики: «Уберите руки, волки́ позорные!», уводят за импровизированные кулисы. Занавес. Все долго аплодируют вышедшим на сцену актёрам, особенно рыжеволосому Женьке.

Олимпиада и Высоцкий

Шёл 1980-й год. Недавно отгремели Летние Олимпийские игры, проходившие в Москве. Самими играми Санька не интересовался. Помнил лишь, как вместе с родителями смотрел по чёрно-белому телевизору «Зорька» закрытие Олимпиады. Символ Олимпиады – Олимпийский мишка помахал на прощанье лапой и медленно улетел с Центрального стадиона имени Ленина в ночное августовское небо. Звучала песня «До свидания, Москва», и некоторые люди плакали, глядя на уплывающего в тёмную высь медведя. Олимпийского мишку и Эмблему Олимпиады 80, представляющую собой шесть беговых дорожек со звездой наверху, в тот год печатали везде, где только можно. Символы Олимпиады были на одежде, сумках, пакетах, плакатах, значках. Такой значок с медведем был и у Саньки.

Ещё одно событие, которое прошло мимо Саньки в 1980-м году – смерть советского поэта, актёра театра и кино, автора-исполнителя песен Владимира Семёновича Высоцкого. Кто такой Высоцкий, Санька ещё не знал, но часто слышал его песни на катушечном, похожем на небольшой чемоданчик, отцовском магнитофоне «Брянск-301». «Мишка Шифман», «Инструкция перед поездкой за рубеж», «Милицейский протокол» – эти и еще множество других песен в то время только на магнитофоне и услышишь. Саньке особенно нравилась смешная «Диалог у телевизора»:

Ой, Вань, смотри, какие клоуны!

Рот – хоть завязочки пришей…

Ой, до чего, Вань, размалёваны,

А голос – как у алкашей!…

Хотя Высоцкий был очень известным, любимым миллионами советских людей артистом, его песни редко звучали по радио, а его концерты не показывали по телевидению. Запрещали в силу разных причин. Песни Высоцкого, часто затрагивали острые социальные и политические темы, которые не вписывались в рамки официальной идеологии. Владимир Семёнович не стеснялся выражать своё отношение к советской цензуре, в своих песнях он часто изображал жизнь простых людей, их проблемы и переживания. Писал в своих текстах о пьянстве, преступности, дефиците, о тех сторонах советской действительности, которые старались не афишировать. Критиковал ограничения на выезд за границу, говорил о том, о чем многие молчали, и эта смелость не могла остаться незамеченной. Но, несмотря на все препятствия, творчество Высоцкого продолжало жить и распространяться, благодаря усилиям его поклонников. Его песни слушали на магнитофонах, проигрывателях, пели под гитару и рассказывали стихами.

Умер Высоцкий в разгар Олимпиады. Официальные средства массовой информации молчали о его смерти, однако весть об этом быстро распространилась по Москве, а затем и по всему Советскому Союзу. Похороны состоялись 28 июля 1980 года, десятки тысяч человек в Москве провожали Владимира Высоцкого в последний путь. По телевидению и радио сообщений о смерти Высоцкого не было, лишь две советские газеты – "Вечерняя Москва" и "Советская культура" коротко упомянули об этом. Эти подробности Санька узнал гораздо позже, когда учился в старших классах.

Подготовка к школе

Санька рос мальчишкой смышлёным и любознательным. В два года и восемь месяцев уже знал все буквы и цифры, а к пяти годам мог написать печатными буквами простые слова. Читать и писать его учила сначала мама, а потом соседская девочка Люда Челкашина, играя с Санькой «в учительницу». Людочка была на пару лет старше Саньки и успела почерпнуть кое-какие знания в школе. Кроме «обучения», Людочка дала почитать Саньке три тома «Детской энциклопедии от А до Я». Саньке нравилось пересматривать эти огромные книги в рыжих переплётах, узнавая многого нового и интересного. И когда Саньку спрашивали, хочет ли тот в школу, он обычно отвечал: «Нет, не хочу. Читать и считать я умею, что мне там делать?». В школу Саньке нужно было поступать в следующем году.

Перед поступлением для будущих первоклассников в школе по выходным организовали подготовительные занятия. Саньку на первое занятие привёл за руку отец. На пороге своей будущей школы Санька увидел старшеклассников. Некоторые были одеты в модные в то время брюки-клёш, туфли на высоких каблуках, поверх синих школьных пиджаков торчали длинные отложные воротнички цветных рубашек. Мода конца 1970-х годов докатилась к началу 1980-х из больших городов до маленьких провинциальных городков и посёлков. Отец неодобрительно посмотрел на молодёжь. «Тоже потом скажешь, хочу туфли на каблуках», – он посмотрел на Саньку. «Не скажу. Мне так не нравится», – ответил тот.

В фойе над входом в длинный голубой коридор, вдоль которого с правой стороны тянулись зарешёченные брусом «раздевалки», висел большой портрет пожилого человека с густыми бровями, одетого в светлый китель, увешанный орденами и медалями. «Папа, а это кто?» – спросил Санька. «Ну ты что, не узнал, что ли? Это же Брежнев, руководитель нашей страны», – ответил отец.

На подготовительных занятиях формировали новые классы, учителя знакомились со своими будущими учениками, начинали учить буквы и цифры, читать. Ничего нового на этих занятиях Санька не узнал, всем азам его уже научила Людочка.

В окнах класса, где преподавали трудовые дисциплины, или «труды», как говорили школьники, виднелись рельсы миниатюрной железной дороги и столбы с натянутой между ними проволокой. Рельсы тянулись по всем трём подоконникам внутри класса, на них стояла модель синего электровоза с жёлтой полосой на боку. Электровоз был сделан руками школьников, посещавших кружок моделирования. Санька надеялся, что когда он пойдёт в школу, то наконец-то увидит, как этот электровоз будет ездить по рельсам, может, ему даже дадут самому управлять им. Электровоз еще несколько лет синел своими железными боками в окнах, но, когда у Саньки начались «труды», на подоконниках остались одни только рельсы и столбы с гнутой проволокой…

Средства передвижения

У Николая Васильевича Щербакова, отца Саньки, был мотоцикл «Восход», чёрный с красным сиденьем. Мотоцикл далеко не новый, но отец содержал его в идеальном состоянии, потому что руки у него были золотые и в технике он разбирался. Мотоцикл был без коляски, рассчитан на двоих пассажиров. Два ряда кирпичных сараев стояло напротив пятиэтажки, где жили Щербаковы, в одном из них и хранилась эта техника. Порой отец возится с двигателем «Восхода», подходит Андрей, сын тёти Нины Мерецковой, мальчишка лет пятнадцати: «Дядь Коль, дай бензина чуть-чуть, на мопеде покататься», – и протягивает трёхлитровую стеклянную банку. Николай Васильевич через тонкий резиновый шланг сливает Андрею литр-полтора А-76-го, протягивает банку: «Катайся, только осторожно!».

Бывало Санька летом с отцом ездили на «Восходе» в поля за кукурузой. Николай Васильевич сажал сына перед собой на сиденье, надевал ему на голову красную, выгоревшую на солнце мотоциклетную каску. Санька держался руками за руль, не по размеру большая каска спускалась на глаза или наоборот запрокидывалась назад, держась на ремешке под подбородком. Просёлками они ехали до кукурузного поля, набирали полную холщовую сумку свежих початков и ехали домой варить их в большой эмалированной кастрюле. Следующие несколько дней ели вкусную жёлтую кукурузу, посыпая её крупной солью.

Иногда отец возил Саньку на речку Иловлю, купаться. И всегда при езде по просёлочной дороге, когда встречная или обгоняющая машина обдавала седоков клубами пыли, Санька злился и думал: «Вот вырасту, мотоцикл себе не буду покупать! Вечно на нём в пыли! Ни под дождём не поездишь, ни зимой. Скорей бы папа машину купил!»

Порой на «Восходе» ездили втроём, всей семьёй «на картошку». Людям под неё выделяли участки в несколько соток. Картошку нужно было сначала посадить, обычно посадкой занимались в начале мая. Потом периодически ездить окучивать, собирать с неё колорадского жука, а в конце лета или начале осени выкапывать, складывая картофельные клубни в вёдра и пересыпая в холщовые мешки. Санька пока просто играл поблизости, так как был еще мал, да и родители его не заставляли пока помогать. «Вырастешь – наработаешься ещё», – говорили они.

А еще отец ездил на мотоцикле за цветами маме. Каждую весну он привозил ей ландыши из большой осиновой рощи на берегах реки Иловли, а летом – полевые цветы.

Во дворе Щербаков часто играл с Олежкой Гончаровым, Лёшей Ларионовым, когда тот приходил в гости к своей бабушке и Ванькой Нарышниковым, жившим в Санькином подъезде на пятом этаже. Отец Ивана работал в сельхозтехнике вместе с отцом Саньки. У дяди Коли Нарышникова в гараже, синевшем железными воротами напротив их пятиэтажки, стояла ярко-красная «Жигули»-«копейка». На её заднем стекле покачивалась на присоске такая же красная пластиковая ладонь. Мальчишки завидовали Ваньке, что у него в семье есть собственный автомобиль, ведь по тем временам машина, тем более «Жигули» – роскошь, а не просто средство передвижения.

Однажды, наверное, летом 1980-го, Щербаковы вместе с Нарышниковыми решили поехать на речку Иловлю отдыхать. Родители Саньки поехали вдвоём на мотоцикле «Восход», а Санька вместе с Нарышниковыми дядей Колей, тётей Ниной и их сыном Иваном, одногодкой Саньки, покатили на их красных «Жигулях-копейке». Но отдохнуть, искупаться в этот день не получилось. Только они расположились на берегу в тени деревьев, как пригнал какой-то мужик на мотоцикле. «Николай, Нина! – закричал он, не успев заглушить тарахтящий мотор. – Генка с Афгана вернулся!»

Гена – старший сын Нарышниковых служил «срочку» в Афганистане и в тот день вернулся домой «на дембель». Конечно, Нарышниковы сразу собрались и рванули домой, встречать сына с войны, идущей в Афгане. А Санька в очередной раз пожалел, что у них не автомобиль, а мотоцикл, на котором можно ездить лишь вдвоём, да и то только в тёплое время года…

Купить легковой автомобиль в СССР было не просто. Простому советскому человеку мало того что нужно было накопить на машину, так потом еще и несколько лет «отстоять» в очереди на её получение. И тут уж не до цвета и комплектации, бери, что есть.

Одним из самых дешёвых в те годы автомобилей был «Запорожец». Покупали его чаще всего потому, что на «Москвич» или «Жигули» не могли «наскрести» денег. К примеру, в начале 1980-х годов автомобиль «Жигули» ВАЗ-21011 («копейка») стоил 6400 рублей, «Москвич-2140» стоил 7500, «Волга» ГАЗ-24 целых 11200, а «Запорожец» ЗАЗ-968М – всего 5600. Казалось, между стоимостью «жигуля» и «зазика» разница небольшая, однако со средней зарплатой около 100 рублей в месяц она была огромной.

Отец Саньки, как и многие в Советском Союзе, хотел «Жигули». В те годы это был достаточно передовой автомобиль, сделанный на базе итальянского FIAT-124. А устаревший «Запорожец» тарахтел, как трактор, своим маломощным двигателем с воздушным охлаждением. Зарплата Николая Васильевича составляла около 140 рублей, Марья Григорьевна получала рублей 80, не разгуляешься. У Щербаковых уже подходила очередь на «жигуля», а части денег на его покупку в семье не хватало. Недостающей части не оказалось и у живущих небогато родителей Марии Григорьевны. Поэтому отец поехал занимать недостающие деньги у своей матери Евгении. Однако мать отказала ему со словами: «Хватит вам и «запорожца». Для любимых дочерей денег на машины она не пожалела, после свадьбы муж одной дочери крутил руль новенькой тёмно-синей «копейки», а второй – бежевого «Москвича». Николаю Васильевичу так и пришлось купить белый тарахтящий «Запорожец», оставшийся его единственной машиной на всю жизнь.

Это был морозный декабрьский день 1982 года. Николай Васильевич пару дней назад уехал в Волгоград покупать машину, сегодня он должен вернуться. Санька весь день выглядывал в окно, ожидая его приезда и первого семейного автомобиля, которого он хотел не меньше отца. Наконец, когда уже темнело и на улицах зажглись первые фонари, сквозь покрытые инеем окна послышался тарахтящий звук работающего двигателя. Санька какой раз выглянул в окно и увидел белый запорожец, пробирающийся по сугробам нечищеной дороги к подъезду. Через несколько минут в дверях появился усталый, но довольный отец.

Новенький ЗАЗ-968М поставили на учёт в ГАИ, и вскоре на нём белели номера «Б 32 22 ВД». Санька начал постоянно просить отца научить его ездить за рулём, но на тот момент он ходил только во второй класс и его ноги не доставали до педалей.

Позже, когда Санька стал постарше, отец наконец поддался уговорам и начал учить его управлять «Запорожцем». Чаще всего это случалось, когда они вместе ездили по грунтовой дороге в Балберочную балку на родник за водой. Дорога пролегала среди пшеничных и кукурузных полей, ГАИшников там не встречалось, легковых машин тоже, лишь изредка покажется в клубах пыли какой-нибудь грузовик с сеном или трактор. Поначалу Санька сидел за рулём на коленях у отца, чтобы видеть дорогу. Ноги его всё так же не доставали до педалей, а руки – до рычага переключения передач, поэтому на педали нажимал отец, он же переключал передачи. Но потом Санька подрос, вытянулся и уже всё делал самостоятельно. К концу школы Щербаков довольно уверенно управлял «зазиком», и можно сказать, что это был его первый, пусть и не личный, автомобиль. Права категории «В» и «С» на управление авто он получил, будучи студентом Волгоградского государственного технического университета, в 1995-м. Деньги на обучение дала мама, продав свой золотой перстень.

На «Запорожце» Щербаковы всей семьёй ездили за реку Иловлю в Осинки – осиновый лес. Расстилали покрывало с краю огромной поляны и устраивали пикник. Как-то раз отец сделал лук из упругой ветки, из сухих стеблей камыша смастерил стрелы, а из старой консервной банки острые наконечники для них. С собой у Николая Васильевича был его фотоаппарат «ФЭД». После этой поездки на память остались чёрно-белые фотографии, на одной из них Санька с луком, на другой отец и мать лежат на покрывале среди луговой травы, слушая радиоприёмник «VEF-201».

Иномарки

Однако в Советском Союзе ездили не только на отечественных автомобилях, но и на иномарках. Правда, было их достаточно мало. Миллионы советских людей об иномарке даже не думали, они мечтали о любом автомобиле. Тем не менее, были и те, кто вопреки всем проблемам, связанным с покупкой и дальнейшим обслуживанием западного автопрома, хотел приобрести импортную машину. Для того чтобы стать владельцем иномарки, в Союзе существовали три основных способа.

Первый способ, когда граждане СССР, работавшие за рубежом и заработавшие достаточное количество валюты, могли купить там автомобиль. Но для ввоза в СССР и постановки его на учет нужно было разрешение. Правда, поскольку достаточную сумму могли заработать лишь известные и уважаемые люди (писатели, журналисты, артисты), они это разрешение получали.

Второй способ, когда иностранные граждане – дипломаты, бизнесмены, журналисты, долго работавшие в СССР, покидая нашу страну продавали личный автомобиль своим коллегам или продавали его в специальную организацию, занимавшуюся перепродажей таких подержанных иномарок гражданам Советского Союза.

Третий способ – покупка иномарки у законно владеющего ей гражданина СССР. Сначала такой гражданин сам покупал иномарку в спецорганизации. В подавляющем большинстве случаев купленная там иномарка была старая и «убитая», потому что машины в «живом» состоянии распродавались «нужным» и известным людям. Потом этот гражданин восстанавливал её с помощью молотка и отечественных деталей и продавал втридорога. На чёрном рынке за американские машины и немецкие Мерседесы обеспеченные граждане выкладывали 20, а то и 30 тысяч рублей – три цены новой Волги ГАЗ-24. Машины классом ниже были, дешевле, но гораздо дороже официальной цены.

Конечно, чтобы владеть иномаркой, надо было очень любить автомобили, иметь возможность их купить и хотеть выделяться в не очень ярком и не слишком разнообразном советском автомобильном мире.

«Автомобиль не роскошь, а средство передвижения» – эта знаменитая цитата из романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Золотой телёнок», впервые опубликованного в далёком 1931 году, не потеряла актуальности за прошедшие годы. Ведь в СССР личный автомобиль так и оставался прежде всего роскошью…

Нехаево

Перед первым классом, летом 1981 года, Санька поехал в гости на две недели к своей тётке Татьяне Муровой, сестре отца. Тётя Таня со своим мужем дядей Колей приехали к Щербаковым на своих новеньких тёмно-синих Жигулях «копейке», а на следующий день уехали домой уже вместе с Санькой.

До станицы Нехаевской, где жили Муровы, ехали полдня, почти четыреста километров. Дядя Коля Муров работал трактористом-механиком в колхозе «Красное Сормово», а тётя Таня – кладовщицей на складе запчастей в том же совхозе. Склад и постройки совхоза находились прямо через дорогу от дома Муровых. Тётя Таня порой брала Саньку в пропахший смазочными материалами и бензином прохладный склад, где он играл с подшипниками и другими непонятными ему железками и инструментами.

В Нехаево Санька познакомился со своей троюродной тёткой Галиной, которая была старше семилетнего Саньки всего на два года. Галке Ткачёвой недавно стукнуло девять лет, однако она уже давно научилась лихо оседлывать хуторских лошадей и скакать на них по хопёрским казачьим просторам. Муровы жили в частном доме, а за забором, в таком же частном доме, жила Галка со своими родителями, отцом Анатолием и мамой Валей. Поэтому Санька почти каждый день играл с Галей у них во дворе или у Муровых. На хуторе Меловском они тоже вместе играли в свои детские игры, у Галки там жили дед Тимофей с бабушкой Нюрой, приходившейся родной тёткой Санькиной бабе Жене.

Сделанный из посеревших от времени досок туалет Муровых стоял на улице, у дальнего забора. Как-то раз Санька пошёл туда по малой нужде, но подойдя к туалету, услышал какую-то возню и дыхание за дощатой дверью. «Наверно, кто-то уже там сидит», – подумал он и решил подождать. Через какое-то время Санька вновь подошёл к туалету – опять дыхание и возня. Так он подходил несколько раз, не решаясь заглянуть в щели между досками. Пришлось справлять нужду в ближайших кустах. Подойдя к туалету через несколько часов, Санька опять услышал те же звуки и дыхание. Да что такое? Кто там сидит весь день? Позже выяснилось, что сразу за туалетом был свинарник, а дышал и возился в грязи свинарника соседский боров.

Дом, в котором гостил Санька, был разделен на две половины. В одной половине жили Муровы, в другой – их соседи. У соседей во дворе стоял крытый крольчатник, где за сетчатыми стенками сидели кролики. Санька любил наблюдать за кроликами, смотреть, как они жуют траву в своих каморках. Однажды он заметил, что поилки у всех кроликов стоят пустые, а на улице жара, хотя крольчатник стоял в тени раскидистого дуба. Санька решил напоить бедных кроликов, набрал воды в бутылку из-под лимонада и через сетку-рабицу крольчатника налил всем кроликам воды в их поилки. Оказывается, кроликов поить было нельзя, почему, Санька так и не узнал, но получил большой нагоняй сначала от соседей, увидевших полные поилки, а потом и от тёти Тани.

Другой раз за Санькой погнался гусь и ущипнул его за ногу, с тех пор Санька гусей опасался. Потом у него вскочил чирей на попе, доставляя большие неудобства в плане сидения.

Все эти две недели, особенно под конец своего «отпуска», Санька ждал маму. Подходил к забору и с тоской смотрел на дорогу, по которой она должна была приехать. Наконец мама приехала и забрала сына домой.

Позже Санька несколько раз приезжал в Нехаево и на родину отца в хутор Меловской на их «Запорожце». У Галки Ткачёвой тогда уже родился брат Сергей, а у отцовой сестры тёти Шуры родился Санькин двоюродный брат Пётр. На «Запорожце» отец возил детей на реку Хопёр, загорать и купаться. Один раз Галка чуть не утопила Саньку – сама плавать не умела, а когда зашла чуть дальше в реку от берега, её потащило течением. Она схватилась за Саньку и стала увлекать его за собой. Хорошо Санькин отец заметил это, бросился в воду и вытащил Галку на берег, а Санька выплыл сам, потому что уже умел плавать.

Однажды Санька очень сильно упал с велосипеда в Меловском, катясь на нём с горы и перелетев через руль на кочке. А другой раз сильно простудился, купаясь в холодной речке Тишанке. В общем, поездки на родину к отцу ничего хорошего не приносили, кроме дружбы с Галкой и её братом Сергеем.

Крещение

Саньку крестили в православной церкви, когда ему было около года. Никто из его родителей это не афишировал, потому что тогда в СССР к церкви относились, как к пережитку прошлого. Крещение было скорее данью традиции, потому что Щербаковы сами в церковь не ходили, а Николай Васильевич, как выяснилось позже, вообще на тот момент даже не был крещён.

Гораздо позже, в середине 1980-х, соседи Щербаковых тётя Рая и дядя Витя Челкашины решили обвенчаться в церкви и в свидетели взять отца и мать Саньки. В назначенный день к подъезду подъехала церковная «Волга» ГАЗ-24 редкого цвета синий металлик. У лобового стекла лежали три золочёные иконы-обереги. Отец не стал садиться в машину рядом с домом. «Я пока пойду вдоль дороги сейчас, а вы меня по пути подберёте, – сказал Николай Васильевич, – а то ещё увидит кто, разговоры начнутся». Челкашины и Мария Григорьевна погрузились в «Волгу» и по пути подобрали отца. В церкви выяснилось, что Николай не крещёный, а свидетелем на венчании может быть только крещёный человек.

– Ты не против, если мы тебя окрестим? – сказал церковный батюшка Николаю.

– Не против.

Отца в одночасье окрестили, затем провели обряд венчания и после пошли праздновать. Священники вместе с «новобрачными» пили вино, водку и закусывали угощениями с обильного стола.

– Я думал вы водку не пьёте, – сказал отец батюшке-крёстному.

– Отчего же? Мы же тоже люди, – ответил тот.

Когда Санька ещё ходил в детский сад, мама принесла домой простенькую икону Николая Чудотворца в пластиковой серой рамке.

– А это кто? – спросил Санька.

– Это святой, которому в нашем роду мы издавна молимся.

Перед поступлением в первый класс мама повезла Саньку в церковь, помолиться за успешную учёбу. В церкви Щербаков был второй раз. Первый раз, когда его крестили, он, конечно, не помнил. Тут было красиво – многочисленные иконы блестели окладами в косых утренних лучах, пробивавшихся сквозь пропитанный дымом ладана воздух. Но одновременно Санька чувствовал себя как-то неуютно и тревожно. Повсюду незнакомые люди, в большинстве своём пожилые, крестятся и бьют поклоны, откуда-то доносится церковный хор. В общем, там Саньке не понравилось. На второй учебный год крёстная Оля, узнав, что Саньку возят в церковь, отправила с ним и своего Костю. Тот всю церковную службу подмигивал Саньке и пытался его смешить, не понимая всю серьёзность обряда.

Первые года три перед 1 сентября мама возила Щербакова в церковь, потом Санька ездить отказался.

Глава 3. Начальная школа

Первый раз в первый класс

1 сентября 1981 года. Санька хорошо помнил это солнечное, бодрящее утро, голубое небо с редкими комочками облаков. В окно видны тронутые желтизной деревья, вдали за многоэтажками торчит похожая на чебурашку красная радио-телевышка с овалами двух приёмных антенн. На торжественную линейку торопятся в школу будущие первоклассники, сжимая в руках букеты цветов. Рядим с ними шагают их родители. Санька, одетый в новый тёмно-синий школьный костюм, вышел из подъезда вместе с папой и мамой. Идти на линейку ему не хотелось, но куда деваться…

Школа, где предстояло учиться Саньке, была основана в 1967 году. С высоты птичьего полёта это трёхэтажное здание из белого кирпича походило на букву «Н». На площади, располагавшейся между «ножками» этой буквы, каждый год устраивались линейки и различные торжественные мероприятия, если позволяла погода. Вот и сегодня здесь царила суета, учителя собирали детей в группы по классам. Из двух больших колонок, установленных на ступенях перед выходом, звучала песня:

Буквы разные писать

Тонким пёрышком в тетрадь

Учат в школе, учат в школе, учат в школе.

Вычитать и умножать,

Малышей не обижать

Учат в школе, учат в школе, учат в школе…

На школьной площади, разлинованной белой масляной краской, царило оживление. Школьники младших классов носились туда-сюда, старшеклассники были менее подвержены броуновскому движению. Учителя с трудом собирали свои классы в «коробочки». Санька уже знал, что он будет учиться в 1-м «А». С его классной руководительницей, Валентиной Сергеевной, он и его будущие одноклассники познакомились на подготовительных занятиях. Дети из 1-го «А» подходили к Валентине Сергеевне, а она расставляла их рядами. Щербакова, как самого маленького ростом, поставила в первый ряд. Пока еще не началась линейка, отец Саньки, Николай Васильевич, фотографировал первоклашек на свой фотоаппарат «ФЭД».

Наконец всех построили в «коробочки», на ступенях появился директор школы Владимир Иванович, лысеющий худощавый мужчина лет за пятьдесят. В руках он держал блестевший на солнце микрофон с чёрным шнуром. «Дорогие ученики, учителя, родители, – начал он, – торжественная линейка, посвященная 1 сентября и Дню знаний, объявляется открытой!» Зазвучал гимн Советского Союза, потом директор ещё что-то говорил про школу, его голос раздавался из похрипывающих колонок. Следом за директором с напутствием выступила завуч, Валентина Ивановна, затем объявили конец линейки и всей школой собрались идти возлагать цветы к памятнику погибшим в Великой Отечественной войне, напротив железнодорожного вокзала. Валентина Сергеевна ставила детей по парам. Саньку поставили с упитанным краснощёким Сашкой Подлутовым из совхоза, находящегося на окраине их посёлка. Подлутов был на полголовы выше Саньки и периодически со всей силы сжимал в своей потной руке узкую ладонь Щербакова, заставляя его морщиться от боли. Щербаков пытался выдернуть руку, но Подлутов еще сильнее сжимал пальцы, глупо улыбаясь. Истязание продолжалось, пока не вернулись в школу, и все начали расходиться по своим классам на Урок Мира. Санька наконец-то отцепился от толстощёкого «колхозника».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.