Сергей Ребров
«Варвара Мухина или «Цокотуха 21 века»

Глава 1

«Варвара Мухина или

«Цокотуха 21 века»

Глава 1. Письмо счастья

Варваре Мухиной было всего 22 года, но она уже успела завоевать репутацию человека, с которым стоит считаться. В бизнес‑кругах её прозвали Мухой – не столько из‑за фамилии, сколько из‑за феноменальной способности оказываться в нескольких местах одновременно. Она могла вести переговоры с тремя поставщиками, контролировать монтаж новой звуковой системы в кафе и при этом успевать отвечать на десятки сообщений в рабочих чатах.

Упрямая до невозможности, Варвара никогда не отступала, если верила в свою правоту. С детства она привыкла отстаивать собственное мнение, будь то спор с учителем о трактовке литературного произведения или борьба за место под солнцем в жёстком мире малого бизнеса. При этом в ней не было ни капли злобы или корысти: она искренне считала, что справедливость должна торжествовать, а труд вознаграждаться по заслугам.

Её главным детищем стало караоке‑кафе «Цокотуха». Небольшое, шумное, но удивительно уютное заведение на окраине города. Здесь встречались студенты и офисные работники, влюблённые пары и компании друзей. Варвара лично подбирала репертуар, следила за качеством напитков и помнила имена постоянных гостей. За пять лет «Цокотуха» стала для неё не просто бизнесом – вторым домом.

И вот теперь, сидя за рулём своего ярко‑жёлтого MINI Cooper, Варвара нервно барабанила пальцами по рулю. На заднем сиденье подпрыгивали коробки с кондитерской отделкой, сегодня её кафе праздновало пятилетие.

Смартфон, закреплённый на панели, пискнул. Пришло уведомление с официального портала госзакупок. Варвара бросила быстрый взгляд на экран, и едва не вылетела на встречную полосу.

«Поздравляем, ИП Мухина В. С.! Ваша заявка признана победителем в тендере на долгосрочную аренду площадей в историческом здании „Дом на Набережной“. Сумма контракта – 1 рубль в год».

Это был не просто тендер. Это был золотой билет. Пятачок земли, за который бились крупнейшие ресторанные сети города, достался ей, владелице уютного, но шумного караоке на окраине.

– Цокотуха, ты сделала это! – крикнула она в пустоту салона, прибавляя газ.

Варвара знала: такие подарки судьбы в их городе просто так не случаются. За «Домом на Набережной» тянулся шлейф странных историй: от исчезновений предыдущих арендаторов до слухов о спрятанных в подвалах архивах. Но азарт пересилил осторожность. Она уже видела неоновую вывеску «Цокотуха‑City» на фасаде старинного особняка.

Когда я думаю о «Доме на набережной», мне представляется не просто здание, а живой организм, чьи стены хранят шёпот минувших эпох. Он стоит на крутом берегу, словно страж, который видел слишком много, чтобы остаться равнодушным к людским устремлениям.

Построенный в конце XVIII века, он с самого начала будто выбирал своих обитателей. Первый владелец, купец Фёдор Редькин, вложил в него не только капитал, но и амбиции. Он хотел, чтобы особняк стал символом его возвышения. Архитектор, чьё имя затерялось в архивах, создал причудливый сплав строгости классицизма и барочной избыточности. Колонны, лепные маски, винтовые лестницы – всё будто намекало: здесь есть двери, которые лучше не открывать.

Уже тогда пошли слухи. Слуги шептались, что по ночам в западном крыле слышатся шаги не хаотичные, а размеренные, будто кто‑то совершает обход владений. В зеркалах мелькали тени людей в камзолах, а утром на паркете находили влажные следы, словно кто‑то ходил босиком по росе. Редькин отмахивался, но через три года внезапно покинул дом, оставив половину обстановки. Будто бежал от чего‑то, что нельзя назвать вслух.

В 1830‑х особняк перешёл к графине Веренской – женщине, одержимой мистикой. Она устраивала «вечера призраков»: гости сидели в темноте, а из стен доносились глухие стуки. Некоторые утверждали, что видели на паркете светящиеся символы, толи алхимические знаки, толи древний шифр. После пожара 1857 года, который чудом не тронул сердцевину дома, в замурованной нише нашли её дневник с одной фразой: «Он не пускает чужих. Он выбирает». Я думаю, в этих словах ключ к пониманию сущности здания. Оно не просто стоит. Оно оценивает.

Советская эпоха не укротила его нрав. Коммуналки, конторы, временные жильцы – все они оставляли после себя следы тревоги:

В 1923 году пропал дворник Степан Крылов. Нашли лишь его кепку у подвальной двери.

В 1947 м семья выселилась за ночь, оставив вещи. Сосед слышал, как мать шептала: «Стены дышат».

В 1970‑х реставраторы обнаружили под паркетом кладку из монет 1789 года и записку: «Не трогай – умрёшь».

Подвалы дома – его тайное сердце. Их планировка не совпадает с чертежами: коридоры заканчиваются глухими стенами, будто здание перестраивает само себя. Иногда оттуда доносится звук, похожий на перелистывание страниц. Может, это ветер? Или что‑то иное?

Сегодня «Дом на набережной» – памятник архитектуры. Его пытались превратить в отель, арт‑пространство, музей. Но проекты срывались: документы «исчезали»; рабочие жаловались на головокружение и голоса, зовущие вглубь; арендаторы съезжали, не сумев объяснить, что именно их гнало прочь.

Что он ждёт от Варвары?

Варвара припарковалась у торгового центра и уже собиралась выйти из машины, как вдруг заметила в витрине ювелирного бутика нечто завораживающее. Сквозь тонированное стекло, в мягком свете софитов, переливалось золото. Она придвинулась ближе, всматриваясь, и сердце пропустило удар. В центре витрины, на бархатной подушке цвета увядшей розы, лежала брошь. Не просто украшение, а настоящее произведение искусства. Массивная, в стиле ар‑деко, с чеканкой по краю и крошечными бриллиантовыми каплями, окаймлявшими центральный элемент: старинную золотую монету.

Монета казалась живой, толи игра света, толи мастерство ювелира, но казалось, будто она чуть пульсирует, дышит. На её поверхности угадывался профиль женщины в венке, а по кругу шла надпись, слишком мелкая, чтобы разобрать с улицы.

Варвара толкнула дверь бутика. Звон маленького колокольчика потонул в приглушённой джазовой мелодии, наполнявшей помещение.

– Вам что‑то приглянулось? – к ней подошла консультант в строгом чёрном костюме.

– Эта брошь… Откуда она?

– О, вы обратили внимание на «Императрицу»! – глаза женщины загорелись, – это работа начала XX века. Монета подлинная, николаевский червонец 1902 года. Оправа создана позже, в 1920‑х, мастером, который работал для дома Романовых в эмиграции.

Варвара не могла оторвать взгляда. Брошь словно звала её, шептала: «Ты знаешь, что это твоё». Мухина осторожно взяла украшение в руки. Металл оказался неожиданно тёплым. Пальцы невольно провели по рельефному профилю женщины на монете.

– Она… необычная, – пробормотала Варя.

Консультант чуть наклонила голову:

– Говорят, эта брошь приносит удачу тем, кто готов идти до конца. Её владелицы всегда добивались своего, любой ценой.

Варвара рассмеялась:

– А я как раз из таких.

Она не знала, что через три дня на обратной стороне монеты обнаружит крошечную гравировку: «Для той, кто не боится теней». Но в тот момент, глядя, как золото мерцает на её ладони, Варя чувствовала только одно: это начало чего‑то большого.

– Беру, – сказала «Муха» решительно. – И, пожалуйста, упакуйте её как подарок. Для меня самой.

Варвара едва успела выехать с парковки ювелирного бутика, как пальцы сами потянулись к панели управления. Нажала кнопку быстрого набора, раздался щелчок, и в динамиках прозвучал бодрый голос Вики Мошкиной:

– Слушаю, Варвара Сергеевна!

– Вика, срочно! – Варя говорила быстро, но чётко, поглядывая на дорогу, – рассылку по всему списку «VIP». Время: через два часа. Место: «Цокотуха».

– Ого! Что случилось? – в голосе администратора проскользнуло любопытство.

– У меня новость, от которой у них усики зашевелятся! – Варвара рассмеялась, коснувшись броши на груди, – Собирай всех:

Яромира и Радомира Таракановых, пусть братья захватят блокноты. Сегодня им будет, что записать для будущей проверки; Эльзу и Беллу Блошкиных, передай, чтобы тащили самые сногсшибательные пары из новой коллекции. Будем танцевать до упаду! И пасечника Пчелкина – без его мудрых речей и мёда наш праздник не тот. Самовар… то есть, кофе‑машину – на максимум!

– Всё поняла! – бодро откликнулась Вика, – через час список подтверждений будет у Вас на почте. Кофе‑машину уже выкручиваю на максимум.

Варвара отключилась, но тут же снова схватила телефон – надо предупредить кухню, заказать дополнительные десерты, проверить звук…

В этот момент у обочины, в тени раскидистого клёна, тихо тронулся с места неприметный чёрный седан с тонированными стёклами. За рулём мужчина в сером костюме. Его лицо скрывали тёмные очки, а пальцы неторопливо разматывали моток тонкой рояльной струны.

Это был Марк Ревзин, известный в узких кругах как Шёпот. Он числился «консультантом» в криминальной группировке «Чёрный Паук» – организации, чьи методы отличались изощрённой жестокостью и театральностью. «Чёрный Паук» не шёл напролом. Он оплетал жертву невидимой паутиной: сначала наблюдение; затем ненавязчивые «предложения»; если отказ, то лёгкие «напоминания» (сломанный замок, пропажа документов); и лишь в крайнем случае – это радикальные меры.

Ревзин был мастером первого этапа. Его оружие, не пистолет, а струна. Она могла: незаметно перерезать тормозной шланг, стать удавкой в безлюдном переулке, или просто висеть в воздухе как угроза, как намёк на то, что «мы рядом».

Сейчас его задача – следить. Но он знал: слежка редко остаётся просто слежкой. Мужчина взглянул на экран смартфона. Фото Варвары у ювелирного бутика, крупный план броши. В углу кадра мелькнула гравировка: «Для той, кто не боится теней». Ревзин усмехнулся.

– Объект получил уведомление, – негромко произнёс он в гарнитуру, – Муха летит на свет. Сеть расставлена.

Варвара влетела в двери кафе под звонкие аккорды «Крылатых качелей». Зал уже наполнялся гостями, и каждый прибывший добавлял свою ноту в этот праздничный хаос.

Первыми появились Таракановы, близнецы Яромир и Радомир. Одинаковые строгие костюмы, одинаковые блокноты в руках, но в глазах читался живой интерес.

– Ну, Мухина, – пробасил Яромир, – если это очередная твоя караоке‑авантюра, мы с братом проверим всё до последнего плинтуса!

– А если не авантюра? – подмигнула Варвара.

Радомир открыл блокнот:

– Тогда мы запишем историю успеха. Но сначала – осмотр помещения. Где твой «новый дом»?

Следом впорхнули Эльза и Белла Блошкины – две вихревые блондинки в ярких пальто. В руках они несли коробки с обувью.

– Варя, мы принесли самое лучшее! – закричала Эльза, доставая ботильоны на шпильке, – смотри, кожа крокодила, ручная строчка!

– А у меня – красные лодочки с кристаллами! – Белла покрутилась, демонстрируя туфли, – сегодня будем танцевать так, что пол затрещит!

Последним пришёл пасечник Пчелкин в грубом шерстяном пиджаке, с увесистой банкой мёда в руках. Он кивнул Варваре, и в этом кивке было больше поддержки, чем в любых словах.

– Ну, Муха, – хрипловато усмехнулся он, – опять вляпалась во что‑то грандиозное?

– Не «вляпалась», а «взлетела»! – рассмеялась Варвара. – У нас новый дом, дедуля! «Цокотуха‑City»!

Мухина подняла брошь, и золото вспыхнуло в лучах софитов. Зал взорвался аплодисментами. Кто‑то достал телефон, чтобы снять видео. Таракановы тут же начали что‑то записывать в блокноты – толи меню для проверки, толи первые заметки о будущем проекте. Эльза и Белла уже примерили новые сапоги и кружились в импровизированном танце.

Официантка Лида, балансируя подносом с коктейлями, крикнула:

– Варя, ты чего такая сияющая?

– У нас новый дом, Лида! – повторила Варвара, – «Цокотуха‑City»!

Но среди всеобщего ликования Варвара вдруг замерла. У входа стоял мужчина в сером костюме. Тёмные очки скрывали глаза, но Варе показалось, что он смотрит прямо на неё. Он не улыбался. Не аплодировал. Просто наблюдал.

Она тихо подошла к Вике Мошкиной.

– Кто это? – шепнула Муха.

– Не знаю, – пожала плечами Вика, – сказал, что друг друга друга. Попросил пропустить. Добавил, что «хочет увидеть, как сияет победа».

Мужчина медленно поднял руку. В его пальцах блеснула тонкая, почти невидимая рояльная струна. Она переливалась в свете ламп, будто живая.

Варвара почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Что он здесь делает? И почему струна?» Но прежде чем она успела задать вопрос, мужчина развернулся и исчез в толпе. Только струна, словно след, ещё мгновение висела в воздухе – или это было игрой света?

Музыка играла. Гости смеялись. А где‑то в глубине зала, за колонной, Ревзин наблюдал. Он знал: праздник – это лишь увертюра.

…И струны уже натянуты.