Игорь Громов
Волжские сказы

Глава 1

ГОСТИНИЦЫ И ТРАКТИРЫ

ГОСТИНИЦА «СТОЛБЫ»: истории, привезённые с собой

У каждого города есть места, куда рано или поздно приводят все дороги. В старом Рыбинске таким местом была гостиница «Столбы», что и поныне стоит на Крестовой улице, храня молчание.

Построена она была для купца Крашенинникова по «образцовому проекту» самого Карла Росси, и это слово точно ложится в её судьбу. Здесь останавливались все, кому нужно было пересечься с Рыбинском на перекрёстке судьбы: хлебные торговцы, писатели, актёры, инженеры.

Каждый привозил сюда свою историю, свой груз – надежд, страстей, воспоминаний. И стены этого дома впитывали их все, переплавляя в особый, гостиничный фольклор.

СКАЗ ПЕРВЫЙ. О питерском балетмейстере, который хотел забыть

Говорят, однажды в «Столбы» с подорожной из самого Петербурга въехал необычный постоялец. Худой, подтянутый, с усталыми, но пронзительными глазами. В книге гостя он записался скромно, без званий. Но старый швейцар, что видел на своём веку всякого, прошептал половому: «Берегись. Это из столичной оперы. Ищет, видать, где спрятаться».

Постоялец снимал номер на самом верху, под самой крышей, и неделями не выходил. Только по ночам, когда в городе затихали голоса, он спускался в пустой трактир на первом этаже, заказывал самовар и подолгу смотрел в темноту за окном. Он хотел раствориться в этой провинциальной тишине, стереть с себя блеск и грохот столичной славы.

Слух о нём, однако, просочился. Его узнал заезжий антрепренёр и, затаив дыхание, предложил поставить в местном театре балетный дивертисмент. Легенда гласит, что танцор, которого иные называли самим Мариусом Петипа, лишь горько усмехнулся:

– В Петербурге я ставил для императора. А здесь… Здесь я буду ставить для себя. И для Волги.

Он согласился.

Три года в Рыбинске звучала непривычная городу музыка, и на подмостках рождались па, которых не знала столица. А потом он так же тихо уехал, не простившись, оставив после себя лишь легенду и вопрос: что же так могло привлечь, а потом отпустить гения в этом волжском городе? Деньги? Опала? Или просто усталость от самого себя? Никто не узнал. «Столбы» хранили его тайну, как хранят ключ от номера, который больше не откроют.

СКАЗ ВТОРОЙ. О коммерсанте с кладом и вдовьей свечой

А в другой раз поселился в гостинице купец-хлеботорговец, мужик крепкий, с умными, быстрыми глазами. Вёз он в Рыбинск не товар, а тяжёлую поклажу – душевную.

В молодости, оборотистым приказчиком, он был влюблён в дочь своего хозяина. Отец девушки, человек жестокий, брак запретил, а приказчика с позором выслал. Юноша поклялся вернуться миллионером и добиться руки любимой. Он скитался, торговал, богател.

И вот вернулся, спустя двадцать лет, узнав, что отец той девушки давно в могиле, а сама она, овдовев, живёт в Рыбинске скромно и бедно. Купец не пошёл к ней сразу. Он остановился в «Столбах» и три дня метался по номеру, будто снова стал тем неуверенным юнцом.

На четвёртый день, нарядившись в лучший сюртук, он отправился по адресу. Вернулся к ночи, седой и сломанный. Оказалось, его возлюбленная, не дождавшись, вышла за другого, родила детей, а потом похоронила и мужа. Увидев гостя, она не узнала в седом богаче того пылкого юношу:

Спасибо, что навестили старуху, батюшка, – только и сказала она.

Мечта, гнавшая его два десятилетия, рассыпалась в прах. В ту ночь коммерсант велел подать в номер шампанского и выпил его в одиночку, глядя на огни на Волге.

А утром передал швейцару увесистый кошель: «Отнеси той вдове с Казанской улицы. Скажи, что от покойного мужа всплыл нежданный долг». Сам же укатил с первым пароходом. Его богатство так и не принесло ему счастья, но, может быть, принесло покой одинокой старухе. Иногда не деньгами, а потерей их платят по старым счетам.

СКАЗ ТРЕТИЙ. О студенте, который искал героя и нашёл себя

В начале XX века в «Столбы» заселился юный студент-технолог из Москвы. Он приехал на практику, но в его дорожном саквояже, меж чертежей и книг, лежала тонкая тетрадь со стихами. Парень грезил не шестерёнками, а словом, мечтая написать поэму о Волге. Для этого ему нужен был герой – настоящий, коренной, из народа.

Таким героем он избрал старого водолива, которого встретил на набережной. Мужчина с лицом, как волжская глина, поведал студенту были о бурлацкой доле, о том, как «тянули лямку под солнцем да под свист ветра».

Юный поэт днями сидел в номере, покрывая страницы витиеватыми строфами о «груди, распятой на канате» и «душе, тоскующей по воле». А вечерами бежал в трактир, чтобы поделиться творением со своим музой. Тот слушал, пил чай, кряхтел.

И однажды сказал, вытирая усы рукавом:

– Хорошо пишешь, барин. Только не про нас. У нас боль проще была. Устанешь – и всё. А воля… Она в том, чтобы до тяги дожить да домой с деньгами вернуться. Всё.

Студент замолчал. Он понял, что сочинял не про живого человека, а про памятник, который сам же в уме и воздвиг. Он порвал свою поэму. А вместо неё написал честное, скупое письмо отцу, что инженерия – тоже неплохое ремесло, и Волга учит не только красивым словам, но и крепким плотинам.

Свою же тоску по высокому он увёз обратно в Москву, спрятав на дно саквояжа, как самый ценный и ненужный сувенир. «Столбы» видели, как рождается и гаснет творческий пыл, и принимали это как должное.

СКАЗ ЧЕТВЁРТЫЙ. О графе, который переписывался со швейцаром

Существует ещё одно предание, которое в особом почёте у местных краеведов. Оно гласит, что в 1848 году, когда «Столбы» уже славились на всю Волгу, здесь на неделю остановился высокий, худощавый чиновник с пронзительным, насмешливым взглядом. Представился он скромно:

– Надворный советник Салтыков, по служебному делу.

Будущий великий сатирик, сосланный в провинцию за вольнодумные повести, приехал в Рыбинск с ревизией городской управы. Номер он занял самый обычный, на втором этаже, выходивший окнами не на парадную улицу, а на грязный переулок и сараи.

И с первого же дня он зачастил не в трактир, а в швейцарскую. Там, в маленькой тёплой конурке, жил старый отставной солдат, сторож гостиницы Игнатий – человек бывалый, с философским складом ума и неистощимым запасом житейских наблюдений.

Каждый вечер сановник приходил к Игнатию, усаживался на сундук, курил и задавал вопросы.

–Ну, как, Игнатий Петрович, город-то наш? Живёт?

–А как же, ваше высокородие, живёт. Как веник в бане: один конец моет, другой – парит, а в середине мы с вами паримся.

–А начальство наше, как, по-твоему?

–Начальство, оно как погода на Волге: сегодня ясно – гладь да благодать, завтра штормит – ищи, куда причалить. Только у погоды закон есть, а у них… У них закон – что дышло.

И пошло, и поехало. Салтыков хохотал до слёз, а наутро, запершись в номере, что-то быстро строчил в свою походную тетрадь. Он выпытывал у швейцара байки о местном купце, что на спор съел живого осетра; о городничем, который по ночам воровал дрова с казённого склада; о попе, державшем тайный кабак в церковной сторожке.

Вся рыбинская жизнь, во всей её абсурдной наготе, проходила перед ним, как живая картина. И всё это аккуратно ложилось на бумагу острым, как бритва, почерком.

Перед отъездом Салтыков крепко пожал Игнатию руку и сунул в неё не деньги, а толстый конверт.

–Это тебе, друг, за беседы. Не распечатывай, пока я пароходом не отчалю. Прочти – поймёшь.

Игнатий, конечно, не выдержал. Как только пароход отошёл от пристани, он вскрыл пакет. Там лежали исписанные листы – те самые рассказы и сценки, которые он поставлял гостю. И подпись внизу: «Записал со слов правдивейшего человека Игнатия Петровича. М. Салтыков».

Старый солдат долго сидел, водя пальцем по строкам, узнавая свои же слова, облачённые в изящный слог. Он не обиделся. Он понял главное: он, простой швейцар, говорил так, что его стоило записывать. Его рябой, подёрнутый житейской копотью язык стал частью чего-то большого.

А через много лет, когда имя Салтыкова-Щедрина гремело по всей России, Игнатий, уже глубокий старик, показывал внукам потрёпанную книжку «Губернских очерков».

–Вот, – говорил он, тыча в страницу. – Это я про купца-осетра рассказывал. А это – про городничего. Мы с графом, можно сказать, соавторы.

Сам Щедрин в мемуарах об этой поездке скромно умолчал. Но в рыбинском «Столбах» до сих пор верят, что без швейцара Игнатия не было бы и многих щедринских персонажей. Так волжская гостиница стала невольной соучастницей великой русской литературы.

И в этом нет никакого пафоса, только простая правда: гений часто кормится не в боярских палатах, а в тёплых, пропахших махоркой и ладанком, швейцарских при гостиницах, где хранится подлинная, не приглаженная жизнь.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Гостиницу «Столбы» недавно признали памятником, и теперь в её стенах расположился «Литературный город». Это справедливо. Ведь это здание – не просто памятник архитектуры. Это каменная книга, где вместо букв – отпечатки тысяч судеб, прибитых к рыбинскому берегу течением жизни.

Мораль же этих сказов проста и вечна, как течение Волги под окнами гостиницы: всякий путник везёт с собой не только узел с пожитками, но и груз своей души. И гостиница – не конец пути, а лишь временная пристань, где можно этот груз передохнуть, перетряхнуть, а иногда – и навсегда оставить меж старых стен, чтобы ехать дальше налегке.

«Столбы» видели, как люди ищут забвения, расплачиваются за прошлое и расстаются с иллюзиями. И в этом нет ничего печального. Это просто дорожная жизнь. А город помнит всех.

ВИНОЙ ВСЕМУ ДЫРА В ДУШЕ

Говорят, что истинный дух города познаётся не в парадных залах, а в тех местах, где человек остаётся наедине со своей усталостью, тоской и радостью.

В старом Рыбинске, что стоял на великом хлебном тракте, таких мест было видимо-невидимо. От дымных портовых кабаков до богатых купеческих трактиров – все они были живыми узлами на теле города, где сплетались судьбы, заключались сделки и проливалось в Волгу вино, а с ним – и слёзы. И у каждого заведения была своя история, своя легенда, пересказанная шепотом.

СКАЗ ПЕРВЫЙ. О бурлаке Фоме и заветной копейке в кабаке «У пропащего якоря»

У самых волжских пристаней, в подвальчике, что пахло рыбой, дёгтем и дешёвым табаком, ютился кабачок «У пропащего якоря». Сюда после каторжной работы сходились бурлаки и крючники. Среди них был Фома, мужчина богатырского сложения, но с душой ребёнка. Всю жизнь он тянул лямку, а единственной его мечтой было скопить три рубля на корову для старухи-матери в деревне.

Каждый раз, получив расчёт, он клал в потаённый карман медный пятак «на корову», а на оставшиеся гроши пил с товарищами. Но путь к выходу из кабака лежал мимо стойки, где стоял огромный стеклянный графин с золотистой, манящей настойкой. И силача Фому всякий раз будто бес толкал под локоть.

Он доставал заветный пятак, ставил его на стойку и с горя выпивал, губя свою многолетнюю мечту в один миг. Говорили, что хозяин кабака специально поставил тот графин именно там.

Фома так и умер на берегу, не купив коровы. А в кабаке ещё долго шептались:

– Не графин виноват, а дыра в душе, что больше медного пятака.

Эта история стала суровой притчей для всех, кто пытался утопить своё будущее в стакане.

СКАЗ ВТОРОЙ. О купце Ермолаеве и трактирном пари в «Московском подворье»

На Крестовой улице, в самом центре, сиял огнями трактир «Московское подворье». Сюда съезжалось купечество не только поесть-выпить, но и дела вершить.

Однажды рыбинский хлеботорговец Ермолаев, человек азартный и с юмором, поспорил с ярославским коллегой на тысячу рублей, что съест за один присест сто расстегаев.

Собрался весь цвет города. Несли расстегаи с рыбной солянкой, с визигой, с грибами. Ел Ермолаев, а народ считал. Съел девяносто – и побледнел. Девяносто пять – лицо стало землистым. Доел до сотого, положил на тарелку последнюю вилку, попросил счет… и замертво рухнул на пол.

Врачи потом говорили, что сердце не выдержало. А ярославец, говорят, те самые тысячу рублей, выигранные в пари, тихо отдал на отпевание Ермолаева. С тех пор в «Московском подворье» больше никто и никогда не спорил на еду. Память о купецкой удали и глупости витала в его стенах, как предостерегающий дух.

СКАЗ ТРЕТИЙ. О рабочем Аркадии и винном складе на улице Пушкина

С приходом новой власти старые трактиры пооткрывались. Но жажда-то никуда не делась. В советские времена, в пору тотального дефицита, особым местом силы стал винный склад на улице Пушкина. К нему выстраивались гигантские очереди. Стояли часами, споря о жизни и ругая начальство.

Рабочий Аркадий с моторного завода, человек трезвый по натуре, как-то раз поставил бутылку портвейна «Агдам» на тумбочку, чтобы выпить в пятницу с товарищами после зарплаты.

Бутылка простояла неделю. И за эту неделю Аркадий передумал всю свою жизнь. Он смотрел на неё и видел не веселье, а своё пропавшее в пьяном угаре здоровье, ссоры с женой, сорванные планы. В пятницу товарищи не пришли. Аркадий взял бутылку, вышел во двор и вылил её содержимое на землю, под старый клён.

Соседи думали, что он спятил. А он ощутил странную лёгкость. Он не поборол искушение – он его перерос. Он понял, что настоящая сила не в том, чтобы выпить и не опьянеть, а в том, чтобы иметь право не пить вовсе, когда все вокруг пьют. Эта молчаливая победа одного рабочего над бутылкой стала самой тихой, но самой сильной легендой из всех.

И вот стоят на улицах нынешнего Рыбинска новые кафе и бары. Но мораль старых сказов проступает сквозь их яркие вывески, как сквозь время: питейное заведение – лишь зеркало. Оно отражает не то, что налито в стаканы, а то, что накипело в человеческих душах: и слабость, и удаль, и глупость, и надежду. В них плакали о несбыточном, как бурлак Фома, губили себя из-за чванства, как купец Ермолаев, и обретали тихую свободу, как рабочий Аркадий. И пока в городе есть хоть одна такая история, он будет помнить не только вкус вина, но и его цену.