Александр Абросимов
Дипломат любви, или Цена преданности. 18+

Глава

Кэт

Вот и все. От свободы меня отделяют лишь высокие давно проржавевшие ворота на въезде в зону. Надсадно ухнув, давно никем не смазываемый механизм приходит в движение. Одна из створок с грохотом отползает в сторону, пропуская в увеличивающуюся на глазах щель слепящий полуденный свет. Я рефлекторно зажмуриваюсь, не спеша шагнуть за… Волнение теснит грудь, пульсирует где-то под ребрами, проступает на висках тонкой пленкой испарины. Мне нужно немного времени, чтобы отдышаться – вот почему я беру эту паузу. И мне совершенно пофиг, если вдруг вертухаев вспенит моя медлительность. Им меня уже не достать. Я свободна! Эмоций столько, что хочется орать во все горло. Выкусите, суки!

В пропорции ровно напополам во мне плещутся счастье и злость. Но если счастье в моем случае – эмоция вполне понятная, то злость… Не знаю, наверное, я пока просто не готова с ней расстаться, ведь очень долгое время лишь она давала мне силы жить.

Сейчас в это сложно поверить, но еще каких-то пару недель назад я и мечтать не могла о том, что так скоро отсюда выберусь. Реутов куда только не обращался, но все напрасно. Я так влетела, что даже обширные связи мужа не смогли нам помочь.

Пока я топчусь на месте, ворота открываются во всю ширь. Механизм останавливается с тихим, резким щелчком. Именно этот звук возвращает меня в реальность. Я открываю глаза и решительно выхожу за ворота. А там вроде все то же солнце в камуфляжной сетке прибитых пылью листьев, тот же будто застывший в летнем мареве воздух, и даже запах осыпавшейся с забора краски да скошенной накануне травы. Но все кажется другим. Особенно воздух, да. Дышу, а мне глотку сводит. И поэтому все же вырвавшийся из души вопль выходит каким-то жалким.

Эмоции гнут к земле. Крик выжигает кислород в легких. Не боясь захлебнуться, дышу во всю грудь. На вкус моя свобода – чистый гудрон. Я смеюсь, обхватив обожжённые неласковым дневным солнцем плечи.

Длинные тени, извивающиеся на асфальте, намекают на то, что время идет к обеду. Значит, Реутов уже где-то на подъезде. Он терпеть не может опаздывать, да и момент совсем не располагает к этому.

Отхожу от ворот подальше и, приложив ладонь козырьком ко лбу, пристально вглядываюсь в линию горизонта. Вдоль дороги в праздничной блестящей обмотке тянутся трубы теплотрассы. И свечки тополей почти как кипарисы в Тоскане… Надо же. Здесь, наверное, не слышали, что тополя – зло, аллерген жуткий. И только потому их еще не вырубили подчистую, как в больших городах.

Непонятно откуда взявшийся порыв ветра поднимает прибившиеся к бордюрам ошметки пуха и, что есть силы, швыряет в лицо. Стою, отфыркиваюсь, и потому упускаю момент, когда на горизонте появляется машина мужа. С такого расстояния огромный внедорожник кажется маленьким, словно муравей. Поправив на плече лямку рюкзака, задираю руки вверх и скачу, как припадочная. Я здесь, Реутов! Чтоб ты сдох, я здесь!

Бывалые тетки мне говорили, что он ни за что меня не дождется.

Это бабы, что бы там ни случилось, будут героически ждать «своего» в девяноста процентах случаев, да передачки таскать в надежде, что кто-то оценит их подвиг. Мужики же мыслят практично. И по большому счету, так оно и есть, да…

Просто мой Реутов не такой.

Испортил бабонькам всю статистику и, как ни в чем не бывало, останавливается в сантиметре от моих танцующих ног. Через лобовое стекло одаривает улыбкой на миллион долларов. Вот же гад! Несмотря ни на что такой самоуверенный, блин, водитель! Мое сердце сейчас просто лопнет от невозможной сумасшедшей любви…

Когда мне огласили приговор, когда я услышала эту совершенно невозможную как будто цифру – десять лет, думала, что умру. Не потому что моя молодость пройдет за решеткой, не потому даже, что без матери останется моя дочь. А потому что меня разлучат с ним! Более жестокого наказания для меня не существовало.

Кстати, о дочери… Все так же пританцовывая, вытягиваю шею как раз в тот момент, когда дверь открывается, и нога в дорогом ботинке уверенно становится на пыльную, усыпанную мелким щебнем землю.

– Не выглядывай, я ее не стал брать, – его первые слова.

– Ну, и правильно! Устала бы в дороге, – покладисто соглашаюсь я, а потом, все же не выдержав, с визгом бросаюсь ему на шею.

Боже мой. Боже мой. Боже мой.

Десять лет светило ведь! Но обошлось тремя. По сравнению с десятью, три, конечно же, капля в море. Но как же долго они тянулись! Сколько всего мне довелось пережить за это страшное время! Сколько слез пролить, адаптируясь даже не к собачьей тюремной жизни, а тупо к своему существованию без него. Как нелегко было найти мотивацию, чтобы просто не выпилиться, как хотелось. Я же в самом деле была уверена, что мне придется мотать десятку. Ну, ладно, при совсем уж идеальных раскладах – лет семь. Но даже с учетом УДО – овердохрена, думаю, тут вряд ли кто со мной станет спорить.

И я так для себя решила – Реутов никогда не узнает, как меня переломала отсидка. Ни за что, даже под пытками, я ему не сознаюсь, как без него подыхала. Как смертельно тосковала по Сашке и по нашему дому, как мне не хватало ребят из айти-тусовки и новых вызовов.

Было и было, что мужика расстраивать?

Тем более если я и сейчас заплатила бы абсолютно любую цену, чтобы у него все было хорошо. И тут как будто вообще неважно, что вместо трех условно, на которые я подписалась, пересев с пассажирского сиденья за руль, когда Реутов на своем Аутлендере снес выбежавшего на скоростное шоссе грибника, я получила десять. В конце концов, будучи в шоке, он действительно напрочь забыл о припрятанном в бардачке паковане дури. А вот прибывшие к месту ДТП менты тачку обыскать не забыли. И к одной почти невинной статье добавилась еще одна – пожирнее. Так все и получилось. Обычная история. В зоне половина баб оказывается вот так. Тут я вообще не первооткрыватель.

– Какой же ты! – шепчу, повиснув на нем макакой.

– Какой? – криво ухмыляется Реутов.

Я не знаю, нормально ли то, что мы с ним обсуждаем какую-то ерунду, а не, например, сосемся до крови, как хочется, поэтому просто не тороплю события. Откидываюсь в руках мужа и с широкой от уха до уха улыбкой сознаюсь, как на духу:

– Охуенный! С каждой нашей встречей все лучше и лучше. Так и не скажешь, что…. Слушай, Реутов, а сколько тебе? Уже сорок стукнуло?

Зачем-то делаю вид, что не помню. Хотя о его юбилее я не забывала ни на секунду. И готовилась к нему не один месяц, мастеря подарок своими руками. Это, наверное, жалко звучит, да? Но ведь за решеткой не так много возможностей. Наши тетки кто чем в свободное время увлекались. Кто бисер плел, кто вышивал крестиком, кто вязал. Я же после работы на швейном производстве на иголки смотреть не могла без дрожи. Поэтому просто раскрасила для мужа картину по номерам. С моей стороны это был настоящий подвиг, учитывая, что ни терпения, ни таланта к рисованию у меня отродясь не было. Реутов об этом прекрасно знал и потому мой подарок наверняка оценил по достоинству.

Интересно, куда он повесил картину-то? Я умру от смеха, если возле подлинника какого-нибудь голландца. Специально заведу соцсети, чтобы сфоткать и выставить это чудо в сториз. Похвастаться!

Нет, и все-таки какой же бред лезет в голову, когда не хочешь думать о том, почему он до сих пор держится так отстранённо.

– Ну что ты смотришь? Некрасивая? Так погоди. Сейчас вернемся, я почищу перышки, и буду даже лучше прежнего.

Реутов, криво улыбаясь, кивает. Открывает передо мной дверь. Он у меня тот еще интеллигент. Карьера дипломата обязывает. Я на это и клюнула, когда увидела его в первый раз. Дело было в страшно пафосном клубе. И, наверное, поэтому вечерок выдался донельзя тухлым. Я сидела, откровенно скучая, водила глазами по залу. Мне тогда девятнадцать только стукнуло, Реутову – тридцать четыре. Я – оторва. Он – сотрудник МИДа. Костюм, часы, внешка и такая уже по-настоящему мужская степенность, которая на контрасте с распиздяйством окружающих меня парней просто не могла не обратить на себя внимания. О чем я вообще не думала в тот момент, так о том, насколько Витя заряженный. Сама я не бедствовала, да и у моих собратьев по разуму бабла было сколько хочешь – айтишники всегда хорошо зарабатывали. Так что клюнула я исключительно на Реутовскую породу. И решила – он будет моим. Самоуверенно? Не без этого. Но я тогда и была такой. Думала, нагну этот мир и во всех, каких только захочу, позах выебу. Неудивительно, да, что я к нему подошла первой?

– Привет. – Плюхнулась на диван рядом. – Я Кэт.

Улыбаюсь и, вспомнив, как Реутов меня отшил, нарочито беззаботно откидываюсь в кресле. Как же здесь правильно пахнет! Хорошей выделки кожей, его обжигающе-свежим парфюмом. Бла-го-по-луч-ной жизнью. К которую и я вернулась. Кайф.

Рядом хлопает дверь. Реутов садится за руль. Его запаха становится больше.

– Пристегнись.

Тянусь за ремнем, а сама носом веду у подмышки. Муженек мой пахнет как чистый секс. А я, определенно, не так приятно. Может, все дело в этом? Он поэтому ко мне не полез? Боже, а я-то боялась, как бы Реутов меня прямо у ворот не разложил. Зря, выходит, все зря… Ну да ладно. Как-то я забыла, что мой мужик всегда был благоразумным товарищем.

– Угадай, что я вспоминала, пока тебя ждала? Нашу первую встречу! Как ты меня красиво послал, а? Я даже не представляла, что это можно сделать так вежливо! – смеюсь. – Думала, что прикалываешься. Улыбалась, сидела, дурочка. А ты так демонстративно презрительно вздернул бровь и заявил, что можешь повторить свою просьбу еще на пяти языках, на случай, если у меня есть какие-то проблемы с русским. Ну не гад? Я тогда в тебя и влюбилась.

Почему-то не решаясь на Реутова посмотреть, перевожу взгляд на его руки. За эти годы многое успело стереться из памяти. Но вот ведь… На его руках я помню каждую складочку. Сейчас Виктор явно напряжен. Пальцы с такой силой вжимаются в оплётку руля, что аж побелели. Что-то екает внутри. Что-то тоненько ноет…

– Слушай, а давай я поведу, м-м-м?

– Сейчас?

– Ага! Хочу проверить, не разучилась ли! – смеюсь и сама понимаю, что сильно борщу с неискренностью. Но ведь не я виновата в том, что он не хочет обсуждать более важные темы. Например, нашу дочь. Залетела я почти сразу же. Потому что в постели со мной благоразумие Реутову все же отказывало. И понимание этого делало меня необъяснимо счастливой, несмотря на последствия. Как вы понимаете, беременеть в девятнадцать я не планировала.

– Слушай, Кэт, я не уверен, можно ли… В твоих бумажках о помиловании никакой конкретики. Запрет на управление у тебя на пять лет. Они еще не вышли. Давай не будем испытывать судьбу.

– Ты прав, – сникаю я, но все равно стараюсь держать лицо. Еще чуть-чуть, и рожа от широты улыбки треснет.

Ладно. Может, я как-то не так пахну. Даже скорее всего. Да и выгляжу, что скрывать, тоже не лучшим образом. Но блин, он же не дурак, понимает, что я не на Балийском ретрите чиллила. И именно потому сейчас мне далеко до той холеной телки, которую он знал. У меня даже гребаная седина проступила! И еще так чудно – длинной прядью как раз у лица. Но обидно. Я ему это точно припомню, когда чуток пообвыкнусь. А пока, затолкав обиду подальше, лучше просто не подавать вида, как больно.

– Как Сашка? Неразговорчивой совсем стала. Что там? Очередной кризис скольки-то там лет? Боюсь с ней встречи страшно… – признаюсь вдруг. – Смотри, как руки дрожат!

Выставляю перед собой ладонь. И тут же прячу, потому что да… Руки мои тоже неухоженные. Такая мелочь, казалось бы, но боже, не хочу, чтобы он видел меня такой!

– Сейчас обниму ее, и все тут же наладится, – убеждаю себя. Реутов же молчит. И тем хуже оттого, что это «сейчас» случится еще нескоро. Ехать нам как минимум часов пять. Но это и не предел. Бытует такая садистская практика – этапировать осужденных подальше от дома. Чтобы ни родные лишний раз не приехали, ни адвокат, если ты благополучен настолько, что он у тебя имеется в принципе. Добродетель милосердия почему-то не распространяется на осужденных. Приговор делает тебя парией. Вот вроде бы понятная истина – лишение свободы и есть наказание за преступление, так? Но не-е-ет. Раз уж суд решил, что ты оступился, то страдать тебе придется по полной. Если есть шанс сделать твое пребывание в местах не столь отдаленных хуже – редко кто этот шанс упустит. А если пожалуешься на условия содержания, максимум, что тебя ждет – небрежная отповедь: «А не надо было туда попадать!».

От сумы и от тюрьмы не зарекайтесь, говорите? Ха… Ничему жизнь людей не учит.

Из мыслей меня выдергивает мягкий толчок, с которым машина Реутова тормозит, съехав на обочину.

То, что ощущалось легким еканьем внутри, перерастает в неприятное сосущее чувство чуть пониже солнечного сплетения.

– Кэт, я должен тебе кое-что сказать.

– Ну, так скажи, Реутов. Да поедем. Я скучала. Не хочу терять ни минуты больше. Она уже, наверное, совсем большая…

– Послушай, все так быстро завертелось, что я не успел ее даже предупредить, – хмурится муж.

– Ты обалдел, Реутов?! И что теперь? Я вот так, как снег на голову, домой нагряну? Чем ты только думал? – округляю глаза.

– Не надо как снег на голову. Я как раз это и хотел с тобой обсудить.

Ничего не понимаю. Или, напротив, понимаю так много, что просто не могу это принять. Не так сразу, ладно? Сразу я вряд ли вынесу…

На остатках запала храбрюсь:

– И что ты предлагаешь? В гостиницу я не поеду, так и знай. Мне вообще надо в контору явиться, меня же не просто так отпустили. Прохлаждаться никто не даст… Черт, где-то были же документы, – не глядя на мужа, открываю рюкзак с нехитрыми пожитками. Свое барахло из тюрьмы я забирать не стала. Хорошие вещи раздала девочкам, всякий хлам – выбросила. Мне на воле на кой напоминание о той жизни?

– Постой, – Реутов отпускает руль и берет меня за руку. – Кэт, кое-что изменилось. Ч-черт. Прости, ты… Должна знать, что я кое-кого встретил. Все серьезно, мы живем вместе. Сашке Ника нравится… Она ей как мать.

Он все говорит, и говорит. Я головой качаю и, не в силах поверить тому, что слышу, продолжаю улыбаться, как законченная идиотка. Слушаю его, слышу. И не мо-гу поверить своим ушам. Разве такое могло со мной случиться? Разве Реутов мог так с нами поступить? Мой… мой Реутов.

– Постой, Вить… Постой, пожалуйста. Я сейчас не поняла. Ты что… Ты меня бросаешь?

Глава 2

Кэт

Мне кажется, я теперь знаю, что чувствовал Иисус, умирая на кресте. Разница лишь в том, что он взошел на Голгофу за человечество и воскрес. А я – за одного конкретного человека, и вряд ли повторю его подвиг. Моргаю, глядя в чайные глаза мужа, которые он, к его чести, все-таки не отводит.

Каждое слово Реутова – колышек в моей плоти. Сколько их… Я истекаю кровью. Хочется ему сказать: «Да заткнись ты уже! Хватит! Прояви хоть капельку милосердия, твою мать!». Но я не могу пошевелить губами. Наверное, это онемение – результат болевого шока. Но тогда почему я не онемела вся?! Видит бог, эту боль просто невозможно вынести.

А он, будто не замечая, как мне херово, все говорит, говорит… И слова его проносятся перед глазами зеленым матричным кодом. Вы знали, что вся наша жизнь – банальная система функций? Нет? Да вы что! Представьте только – вот неизвестная. Подставь одно значение – жизнь повернется так, подставь другое – иначе. И я, конечно, будучи гребаным гением, могла все-все наперед просчитать. Моя проблема, наверное, в том, что я в принципе не могла допустить для себя такую вероятность.

Не такой уж я гений, выходит.

– Эй! Что с тобой? Кэт, Дыши!

А я не могу, в грудь будто раскаленный винт вкручивается, ломая кости заточенными, как лезвие, лопастями.

– Кэт! Да послушай! Я же не отнимаю ее у тебя насовсем! Вы будете видеться, обещаю, просто…

– Просто пока я за тебя мотала срок, ты нашел для нашей дочери другую мамочку? – хриплю я. – Как давно?

– Кэт!

– Как давно, блядь?!

Не знаю, почему это так важно. Реутов приезжал ко мне полгода назад. У нас было длительное свидание. Правда, он уехал почти на сутки раньше, сославшись на дела. А я даже тогда, сука, ничего не поняла и не заподозрила.

Ай кью тесты врут. Я безнадежная патологическая идиотка.

Дышать нечем, несмотря на исправную работу климат-контроля. Отчаянно хватаю воздух ртом в попытке урвать побольше. Но вместо воздуха в легкие проникает лишь боль и вместе с кровью расходится по телу.

В зоне не так много занятий. Чтобы не отупеть, все свободное время я посвящала учебе. А когда надо было дать мозгам отдохнуть, читала. Учитывая скромный ассортимент библиотеки, выбирать книги по вкусу возможности не было. Иногда приходилось глотать откровенную дичь вроде всяких там женских романов. Строчки из одной такой книжонки сейчас и всплывают в памяти. Там героиня, застукав мужа с любовницей, беспокоилась о том, чтобы сохранить лицо, представляете?! Я, видно, не настолько возвышенная. Лицо держать не получается. Боже, да я вообще в последнюю очередь думаю о лице. Ломаюсь с оглушительным хрустом прямо у него на глазах.

Пусть смотрит. Пусть знает. Пусть с этим живет.

– Как давно? – уточняю в истерике.

– Она живет с нами? – переспрашивает Реутов, нервно кусая изнутри щеку. – Полгода. Встречаемся? Так и не скажешь. Мы знакомы сто лет. У нас родители всю жизнь дружат. Ты, может, ее даже видела… Впрочем, неважно.

– Так, может, ты перейдешь к сути?

– После суда мне было хреново, Кэт, ты бы знала как. Ника была рядом просто как друг, понимаешь? Поддерживала, пыталась растормошить. А когда я понял, что меня к ней тянет – не знаю… Озарением это не было. Как я уже сказал, все к тому шло постепенно. Это жизнь, Кэт. Ника помогла мне сделать ее хоть сколь-нибудь сносной.

Прежняя Кэт на это непременно съязвила бы – ах ты ж бедненький, это у тебя-то херовая жизнь? Точно, блядь, у тебя? Ты ничего не попутал?

Кэт, которую он убил, все в том же онемении смотрит… Во все глаза пялится на него. И понимает вдруг – он ведь и впрямь волнуется. Аж на лбу проступает испарина, отчего его модный селективный парфюм, заиграв какими-то совершенно новыми нотами, отравляет махом весь воздух.

Задыхаясь, нащупываю ручку двери, тяну вниз и на подкашивающихся ногах вываливаюсь из машины.

– Кэт! Не дури. Жара под полтинник.

Получается, он приезжал, он трахал меня, уже зная, что, вернувшись, предложит ей… Так. Стоп. Он не мог ничего ей предложить, потому что женат на мне. Или…

Низко свесив голову, кладу ладони на раскаленный капот. Боль в руках немного отрезвляет, кажется, вот-вот зашкворчит, завоняет жареной человечиной. Я, может, этого и хочу? Просто сгореть, чтобы меня не стало? Превратиться в пепел, который ветер на своих крыльях разнесет по земле? Почему-то же, несмотря на адскую боль, я продолжаю это мучение?

– Ну что ты делаешь?!

Реутов с силой отдирает мои ладони от капота. Не скрывая беспокойства, подносит руки к лицу. И как будто хочет на них подуть. Но в последний момент раздумывает.

Мы теперь не настолько близки, да, Витя? Мы теперь, сука, не настолько близки…

Хмыкнув, я снова погружаюсь в матрицу. Будто со стороны наблюдаю за тем, как из нее на Реутова вылетает худющая патлатая девка. Как она пинает его, кусает и сыплет проклятиями.

Если бы от меня прежней осталось хоть что-то, я бы так, наверное, и поступила. Беда в том, что меня прежней нет. Он меня убил с особой жестокостью, помните? И сейчас матрица, дрогнув, выплевывает меня в совершенно другую реальность. Где я – не я. И реакции не мои.

Растерянно оглядываюсь. Но все равно не пойму, зачем это все сейчас? Почему он просто не оставит меня в покое?

Наши взгляды пересекаются.

– Кэт…

– Давай, Реутов, жги? Что еще?

Даже дерзко выходит. Привычка, видно, такое дело.

– Нас развели.

Ну, то есть, он со мной развелся. Так можно, да, если один из супругов сидит. С чем с чем, а с этим никаких проволочек. Система работает как часы. Позволяя смыть в унитаз всю твою прошлую жизнь.

Скинув с себя его руки, пячусь. И опять какого-то черта растягиваю рот до ушей.

– Кэт…

– Что?

– Что угодно, – задушенно сипит Реутов. – Ори. По роже мне дай. Я же понимаю, как перед тобой виноват.

Знаете, что самое смешное? Ему действительно очень стыдно. Ему в самом деле жаль. Только сейчас замечаю, что глаза у него красные, как у кролика. Все же Реутов реально хороший мальчик. Воспитанный. Совестливый. Представляете, оказывается, бывают совестливые уроды!

Прежняя Кэт непременно бы над этим поржала. А я просто хватаю ртом воздух, как оглушенная динамитом, всплывшая к поверхности воды рыба.

Угасая, на подкорке в смертельной агонии бьются мысли… Наверное, Витина мать в восторге от новой невестки. Меня она ненавидела, но как человек, по-настоящему интеллигентный, ни разу и слова плохого мне не сказала. Другое дело, что этого и не требовалось, уничтожить она могла одним только взглядом. Где бы мы ни появлялись – у них дома, или на каком-то светском приеме, она так на меня смотрела, что будь я чуть менее цельной, самооценка упала бы в ноль.

Один только раз она обратилась ко мне как к равной. Когда ей каким-то образом удалось устроить нам свидание в СИЗО. Я тогда дрогнула и дала показания, что знать не знала о припрятанной дури в тачке. А свекровь пришла вся черная, растерявшая всю свою спесь, и умудрилась уговорить меня взять на себя и это. Справедливости ради стоит отметить, долго ей меня убеждать не пришлось. Если бы пьяное вождения и не поставило крест на дипломатической карьере Реутова, то обвинения в хранении наркоты точно не оставило бы ему шансов. Я это понимала и готова была на все, чтобы его спасти. Мой уход в отказ был скорее продиктован неожиданностью предъявленных обвинений, чем попыткой выкрутиться. Но именно после той встречи капкан захлопнулся.

Десять лет моей жизни в обмен на его светлое будущее.

Десять гребаных лет.

А он… сколько там продержался? Ну?! На сколько его хватило?!

Солнце печет в голову, мысли путаются. Исчезают в поднимающемся от дороги мареве.

– Черт, надо было все же подождать с разговором.

Может, спросить, что бы это изменило? Так ведь неинтересно. На смену боли приходит чудовищной силы апатия. Я пячусь, пячусь, в остервенении тру лицо в попытке вспомнить то, что сейчас действительно важно.

– Сашу я вам с этой ушлой блядью не отдам. Она и так пришла на все готовое… – облизываю губы. – Пусть хоть с наследником подсуетится.

– Ты не понимаешь. Сашка практически тебя не помнит! – в отчаянии Реутов зарывается пятерней в волосы. – Ты ей чужой человек. Пока наладится хоть какой-то контакт, может пройти не один месяц. Зачем вырывать ребенка из привычной среды? Чтобы меня наказать?! Кэт… Ты же умница, подумай о дочке. Сашка – херовое орудие для мести.

– Она. Моя. Дочь.

– Она тебя не знает совсем! – орет. – Ей же в школу в сентябре! Мы купили квартиру специально поближе к языковой гимназии. А ты? Ну, куда ты ее приведешь? Ты сама хоть знаешь, какие условия тебя ждут?

В том-то и дело, что нет. Зато Реутов уж точно знает, на что давить. Меня освободили лишь потому, что у государства возникла острая необходимость в айтишниках высшего уровня подготовки. Мой рабочий контракт – еще одна форма рабства. Но я так обрадовалась возможности выбраться, что даже не стала вдаваться в детали.

– А я тебе расскажу, – додавливает Реутов. – Навел кое-какие справки. Насколько это возможно, ведь сама понимаешь, структура эта засекреченная. Жить, Кэт, ты будешь в закрытом городке. Невыездная совсем, без вариантов. Там, конечно, есть детский сад и школа, но ты же понимаешь – это не уровень лучшей в стране гимназии.

Голова гудит. Телом разливается незнакомая раньше слабость. В образовавшуюся в месте соединения ребер дыру вытекают все мои силы и весь душевный сок подчистую. Мне кажется, что продолжи Реутов в том же духе – меня вообще не станет.

– Садись в машину, я тебя прошу.

– Зачем? – облизываю спекшиеся на солнце губы.

– Я отвезу тебя к матери. Там твои вещи. Железо…

Ах да… Они же переехали поближе к гимназии.

– А нашу квартиру ты продал? – мой голос ломается.

– Если помнишь, она мне досталась в наследство. Так что ты не имеешь на нее прав, но я… – Реутов как-то потерянно похлопывает по карманам. Достает конверт с логотипом банка и протягивает мне.

Я качаю головой, потому что он прав. На деньги я не имею права. Но кто мне вернет, кто мне компенсирует все, что с этой квартирой связано?! Боже, ведь именно там случился мой первый раз. Именно в ту квартиру мы приехали после свадебного банкета, и он на руках занес меня в дом… Именно в той квартире мы трахались сутками на всех поверхностях, начиная от подоконника и заканчивая бабушкиным антикварным креслом. Именно в ней я перевела гору продуктов, не теряя надежды однажды его накормить собственноручно приготовленным ужином. И в неё мы принесли Сашку после выписки из роддома.

Пячусь, а ноги не слушаются. Я как пьяная.

Реутов тычет под нос злосчастный конверт.

– Тут пять миллионов. Жилье тебе предоставят от конторы, Кэт, а это… На первое время.

Мне не понять… Мне, сука, не понять совсем, как до него не доходит, что у меня забрали что-то гораздо более ценное? Почти все… Все, что у меня было, забрали. И никакими деньгами этого не измерить и мне не вернуть.

– Деньги оставь себе. А вот дочь я заберу. Думаю, ребята из серьезной конторы, в которой я теперь имею честь работать, не позволят меня обидеть.

– Кэт, пожалуйста… Она ее мамой зовет! Верней, стала называть недавно, но…

Он бьет наотмашь, не щадя. Я, как в идиотской мелодраме, опускаюсь на колени в придорожную пыль. Я задыхаюсь, округлив рот… Меня не становится.

– Прости! Ну, пожалуйста, прости! Я мудак, да. Черт. Я просто хочу для нее лучшего! У нас все хорошо. У тебя тоже будет. Постепенно все наладится, Кэт, обязательно. Ты сможешь ее видеть, клянусь, слышишь?! Но не так же… Не травмируй её, прошу. Уж кому, как не тебе знать, как мать может испоганить жизнь своему ребенку. Не уподобляйся своей мамаше!

Останься во мне хоть толика чувств, кроме боли, я бы восхитилась такой шикарной манипуляцией. Но чувств нет. А боль… Боль вырывается из груди неразборчивым хрипом, боль сочится из глаз дождем, прибивая дорожную пыль.

– Что ж ты делаешь, а? Как тебя земля носит?

Я не хочу… да и не смогла бы, даже если бы очень захотела, озвучить свои претензии. Зачем напоминать о том, что он мне по гроб жизни обязан, если я сама никогда не относилась к этому так? Любила? Да. И именно потому я не могла иначе.

А вот любил ли он? Хоть когда-нибудь… сука… меня… любил?

– Дай мне время ее подготовить! Прошу тебя. Хотя бы неделю, Кэт! Просто выслушай мои аргументы. И если они покажутся тебе несостоятельными, я отвезу тебя к ней прямо сейчас. Но для начала подумай, как это отразится на Сашкиной психике. Не ломай ты ее в пику мне.

Он как будто хочет меня обнять, но я отшатываюсь в сторону. Встаю, помогая себе рукой. Голова все сильнее кружится…

– Звони ей…

– Кэт! Это не лучшая идея, честно…

– Звони. Скажи, что мама хочет поговорить. Настоящая мама, – не могу себя удержать от издевки.

Реутов пробегается пальцами ото лба к затылку, приглаживая волосы. Даже в такой ситуации он выглядит как истинный аристократ. И я все еще до боли его люблю.

– Хотя бы этот гребаный звонок ты мне должен!

Он бросает на меня злобный взгляд. И прикладывает-таки трубку к уху.

– Привет, Сашунь. Слушай, тут такое дело… Я рядом с мамой Кэт. Да, той, которая была далеко… Поговоришь с ней?

Глава 3

Кэт

– Алло… – шепчет Сашка в ухо. А я… Ч-черт, горло так сжалось, что ни слова не могу из себя выдавить. Пауза затягивается. И как назло, в трубке даже помех нет. Только мое затянувшееся молчание.

– Привет, Вороненок, – сиплю. – Это мама. Никакая ни Кэт. Просто мама.

Кажется, эта короткая речь стоит мне остатков всего.

– Привет.

Два слова она сказала. Алло и привет. Наверное, этого недостаточно, чтобы судить. Но я же и раньше с ней говорила, может, не так часто, как мне бы того хотелось. Сашка действительно в последнее время стала отлынивать от разговоров со мной, как от возложенной на нее повинности, но я все же могу с уверенностью утверждать, что речь у нее поставлена идеально. Как и положено дочери дипломата. Ни за что не догадаешься, что ей неполных шесть лет. Реутов говорил, что сам ею занимается. На кружки водит, то-се… А помогает няня. Не знаю, правда ли это. Я уже вообще ничего не знаю.

Солнце все сильнее печет, плавя тело и мозг. Выступает на коже мерзкой масляно-соленой пленкой. По спине и вискам аж течет. Но мне все равно.

– А я свободна. Представляешь?

Реутов пинает колесо. Ах да! Мы же договорились ничего ей не рассказывать. Потому что как рассказать ребенку, что его мать в тюрьме? Тогда мне это показалось хорошей идеей. Сейчас… Я просто не знаю. Шестерёнки в голове плавятся от жары. И непонятно даже, где жарче – внутри меня или снаружи. Внутри – так просто адова геенна. Гребаное чистилище.

– То есть я хочу сказать, что мы теперь никогда-никогда не расстанемся. Слышишь, Сашка? Будем вместе жить. Ты, я. Куда-нибудь съездим вместе.

– Я живу с папой и… Никой.

Вороненок запинается. Я знаю, что она хотела сказать. И благодарна, что этого все-таки не случилось. Видит бог, я пока не понимаю, как жить в мире, где моя дочь зовет мамой другую женщину.

– Но ведь это потому что меня не было. Помнишь, как нам было весело? Зоопарк помнишь? Реутов, где был тот чертов зоопарк?! – захлебываясь в истерике, уточняю, зажав рукой микрофон.

– В Лейпциге. Кэт, послушай, ты сейчас не в себе. Выпей воды. И вот успокоительное.

Отмахиваюсь от таблеток.

– В Лейпциге, Вороненок! Помнишь?!

– Нет.

– Ради бога, Кэт, ей тогда едва исполнилось два гребаных года!

У этого мудака слезятся глаза. Я не помню, видела ли когда-нибудь Реутова таким размазанным. Его эмоции взрываются внутри запрещенной кассетной бомбой. И Сашкино «нет» – оно не добивает, оно…

– А сказки? Сказки помнишь? – хриплю.

– Мам, ко мне пришел репетитор. Я тебе потом позвоню, ладно?

В трубке раздаются гудки. Рука безвольно падает вдоль тела. Надо найти в себе силы и вернуть ему трубку. Надо. Найти. Где-то. Силы.

– Кстати! Я твой телефон привез. Может, все-таки вернемся в машину?

Еще пять часов с ним? В замкнутом пространстве тачки? На месте, на котором, очевидно, не раз сидела его новая баба? В отчаянии тру глаза. Делаю пару шагов к внедорожнику. Тяну на себя дверь. Реутов за спиной шумно выдыхает, не пытаясь даже скрыть охватившего его облегчения.

– Где, говоришь, мой телефон?

Догоняет, садится за руль. Открывает бардачок и протягивает мне тот вместе с коробкой:

– Счет я пополнял. Так что номер тот же.

– Это не мой телефон.

– Да, это новый. На старом сдохла батарея. Но вся информация перенесена из Айклауда. Даже значки приложений в том же порядке расставлены на экране. Я все проверил, – пытается он шутить. – Чего не садишься?

– Я никуда с тобой не поеду. – Забираю телефон. Сгребаю брошенный на сиденье рюкзак и закидываю на плечо. Движения выходят медленными-медленными. Я немного заторможена сейчас, как под седативными. Видимо, так организм борется со стрессом.

– Кэт, я понимаю, правда. Сам бы себе по роже надавал, если бы мог. Но садись, а? Дай мне по-человечески…

– Тебе дать? – откуда-то берутся силы улыбнуться. – Ну, да. Твои чувства всегда были в приоритете, правда? – Захлопываю дверь и, глядя в его лживые глаза, шепчу: – Осторожней за рулем.

Невинное пожелание, но учитывая ту историю с аварией, Реутов аж вздрагивает. Мазнув по его застывшему, будто маска, лицу, отхожу от машины. Правда, не проходит и двух секунд, как он меня догоняет и зачем-то опять хватает за руку.

– Я отвезу! Это меньшее, что я должен.

– Кстати, о долгах, – вспоминаю вдруг. – Вот, забери. Сказала же, мне не надо. – Возвращаю ему конверт.

– Это твои деньги!

Я поворачиваюсь к человеку, которого люблю больше жизни. Долго-долго смотрю в лживые, но все еще родные глаза. А потом, так до конца и не поверив, что это с нами происходит взаправду, медленно качаю головой:

– Даже не пытайся за счет этой сраной подачки облегчить свою совесть.

А ведь хотел. Хоть так. Хрен тебе, не получится. Не за мой гребаный счет. Живи с этим. Засыпай. И просыпайся. В надежде, что когда-нибудь чувство вины отступит.

– Кэт, садись в машину. – В голосе бывшего нет ничего, только бесконечная усталость. Меня по привычке трогает. Это, сука, рефлекс… Не оборачиваясь, показываю ему средний палец и иду вперед, не разбирая дороги. Реутов возвращается к машине и очень скоро меня догоняет. Еще какое-то время едет рядом, подстроившись под мой шаг. А потом, наконец, осознав, что я не набиваю себе цену, а в самом деле никуда с ним не собираюсь ехать, бьет по газам и очень быстро исчезает из вида. Его терпение, слава богу, тоже не бесконечное.

Вот и славно. Мои силы заканчиваются. Заканчивается понимание, куда я иду и зачем. Я как человек в амнезии – потерянно останавливаюсь прямо посреди дороги. Оглядываюсь, почему-то только сейчас увидев окружающие пейзажи. Сама того не заметив, я дошла до моста. Под ним то ли мелкая речушка, то ли широкий ручей с заросшими вербой и рогозом бережками. Недолго думая, перелезаю через ограждение и спускаюсь к воде. Осторожно подобравшись, умываюсь, прохожусь мокрыми ладонями по шее и по рукам. Так должно стать лучше. Но почему-то не становится. Сажусь на пыльные доски наполовину уходящего в воду поддона. Подтягиваю колени к груди. Как там надо? Вдох – выдох. На четыре.

По дороге, с которой я сошла, проносится огромный джип. Над водой назойливо звенят комары, а суховей приносит на своих крыльях далекий шум пролегающей где-то здесь автострады и обрывки собачьего лая.

Мне надо как-то собраться. Зализать раны. И ждать, что время все вылечит. А пока хотя бы просто сообразить, что мне делать дальше. Потому как не выйти на связь с новым начальством означает вернуться в зону.

Трясущимися руками включаю телефон. Экран смеется мне в лицо нашей с Реутовым фотографией. И заходится в конвульсиях сыплющихся во все мессенджеры сообщений. Откидываю его от себя, заваливаюсь на бок, зубами вгрызаюсь в косточку на большом пальце, чтобы хоть так заглушить рвущийся из глубин души вой.

Боже-боже, как же это больно. Сколько так лежу – не знаю. По краю сознания бродят мысли – позвонить. Мне надо позвонить. Но я никак не могу себя заставить сделать хоть что-то.

В реальность меня возвращает окрик, доносящийся от дороги:

– Эй! Девушка, вам нехорошо?

Оборачиваюсь. Ко мне идет мужчина. Закатное солнце слепит глаза, а потому не разберешь толком, как он выглядит.

– Вы мне?

– Да вроде кроме тебя, красавица, тут никого нет.

Нечеловеческим усилием воли заставляю себя хотя бы сесть. Взгляд останавливается на брендовых кроссах, ползет вверх по немного кривоватым ногам, упакованным в штаны-карго, и простой черной футболке, обтягивающей вполне сносные пресс и грудь.

– Реутова Екатерина Ивановна?

Я по привычке съеживаюсь. Молчу. Не знаю, как лучше представиться. Если меня так быстро решили вернуть на зону, то, наверное, нужно по всей форме? Ничего, ничего не соображаю…

– Да, все правильно, а вы?

– Капитан Стрельников. Мне поручено тебя встретить и доставить, что называется, в лучшем виде.

– К-куда доставить? – туплю, мои эмоции до пепла выжжены, а животный страх сворачивается чуть пониже пупка фантомом.

– Так в контору, мы теперь с тобой, типа, коллеги.

Ах вот оно что. Значит, все-таки воля.

– М-м-м…

– Слушай, я ни на что не намекаю, но, по-моему, тебе напекло голову. Выглядишь – пиздец, – рубит правду-матку, но потом вдруг спохватывается: – То есть я к тому, что лучше бы нам вернуться под кондей. Это все твои вещи?

Перевожу растерянный взгляд на выпотрошенный рюкзак и валяющийся в траве телефон. Заторможенно киваю и принимаюсь распихивать свое нехитрое барахло по отделениям. Мой же встречающий, расхаживая туда-сюда вдоль бережка, кому-то звонит, отчитываясь о том, что мы встретились. И то ли кажется мне, то ли на том конце связи действительно не очень довольны. Наверное, в моих интересах было бы разобраться, чем именно. Но апатия, черная апатия… Ни-че-го не хочу. Ни о чем не могу думать.

– Шеф поднял кипиш из-за того, что я опоздал. Вот куда ты делась? Всю твою колонию на уши поставил. Ищу, а она, видите ли, Аленушку на бережке косплеит, – ржет.

– Меня не предупреждали, что от конторы кого-то пришлют.

– Че, реально? – капитан Стрельников перекидывает ногу через ограждение моста и галантно подает мне руку. Неуклюже выбираюсь на дорогу. Веду плечом, дескать, на кой мне врать?

– Ну, это кадры чет проебли. Прошу. Я, кстати, Миха.

Да похер вообще. Сажусь в тачку, здесь кайфово-прохладно.

– Пристегнись.

Послушно пристегиваюсь. И коснувшись виском стекла, обращаю взгляд на дорогу.

– Так что ты у ручья делала? Наслаждалась природой? Ты не думай. Я не прикалываюсь, наверное, не сахар там…

Если Миха и ждет какого-то ответа, то когда я не отвечаю, как будто бы и не парится. Ведет прокачанным плечом. Достает с заднего сиденья бутылку, скручивает крышку и с удовольствием пьет. Смотрю, как его кадык прокатывается по горлу при каждом глотке, и понимаю, что за один такой – жизнь отдам! Сколько я просидела на жаре? Во рту – пустыня.

– Чего? – лижет губы. – Нравлюсь?

– Воды… можно? – повторяю его фокус с языком. Михин взгляд становится серьезней и будто подробнее. Он слегка сощуривается, протягивая мне бутылку. Я жадно выхватываю полторашку из его рук, присасываюсь к горлышку и, шумно глотая, захлебываясь, как ненормальная, до дна ее осушаю. От газов на глазах выступают слезы. Или от чего-то еще… Не суть. Важнее, что жажда хоть к чему-нибудь проходит так же быстро, как и появляется. Равнодушно смотрю на стекающие по груди капли. Я в простой трикотажной майке, которая, намокнув, смотрится некстати порнушно.

– А ты мне да…

– Что?

– А ты мне, говорю, нравишься. Ничего такая.

И понятно, куда смотрит. За три года изменилось практически все. А вот поди ж ты – сиськи все так же вперед торчат, как у школьницы. Реутов говорил, что они ему напоминают боеголовки.

Реутов.

Открываю рот и захожусь в безмолвном отчаянном крике. Дыхание обрывается. Я хриплю. Миха, который только вот выехал на дорогу, ошалев, сбрасывает скорость:

– Эй! Эй! Ты нормальная вообще?! Какого фига?

– Н-не знаю. Н-наверное, просто отвыкла.

Не объясняю от чего. А капитан Стрельников и не спрашивает. Как-то постепенно мне удается взять себя в руки. Смотревший на меня все это время как на обезьяну с гранатой Миха слегка расслабляется и даже включает музыку. За окном мелькают фермерские поля, теплицы и покосившиеся заброшки. И вроде у меня должно быть полно эмоций. Но на подлете их засасывает в черную дыру моей опустошенности.

– Эй, Кать, а можно вопрос?

– Валяй.

– А чего после отсидки больше всего хочется?

У меня был заготовлен подробный перечень того, что я сделаю в первую очередь, когда откинусь. Практически во всех пунктах фигурировали Реутов и Сашка, поэтому…

– Может быть, полежать в ванне, пока не сморщишься? – не слишком уверенно шепчу я.

– А чего-нибудь вкусненького? Я угощаю. Вон, видишь, на том берегу ресторанчик при мотеле. Я заглянул в отзывы, вроде хвалят.

Я не хо-чу ни-че-го.

– Если ты голоден.

– А ты разве нет?

– Нет. Абсолютно.

– Ну, тогда остается надеяться, что аппетит к тебе придет во время еды. Я так точно бы слона съел.

Глава 4

Кэт

– Это я тебя утвердил.

– М-м-м? – изображаю интерес, ковыряясь вилкой в салате. Кафе и впрямь неплохое. Все выглядит довольно съедобно и по-домашнему, но аппетита как не было, так и нет. Я просто хочу, чтобы этот бесконечный день скорее закончился.

– Говорю, это я тебя утвердил в проект. Читал твое дело. Впечатляет.

– Что именно? – тяжело сглатываю я.

– Ну-у-у… Физмат в тринадцать?

– Ах это дело, – теряю вообще всякий интерес к беседе. Я-то по привычке думала, что он о моей уголовке. А физмат в тринадцать… Ну да, наверное, если не погружаться в детали, это выглядит круто. Никто же не задумывается, каково это – попасть в таком возрасте в коллектив, где все как минимум лет на пять тебя старше, но при этом ты все равно умнее. В лучшем случае меня старательно не замечали. В худшем – наоборот, смотрели как на уродца в цирке. Не то чтобы меня это как-то волновало, но если поскрести в памяти, можно нарыть сразу несколько довольно неприятных моментов. Например, за лето после первого курса у меня как-то стремительно выросла грудь. Вроде понятный физиологический процесс, да? А нет, оказывается, это офигенный повод для шуточек. До конца семестра народ упражнялся в остроумии. А потом переключились на Дину Шубину, которую застукали в общаге сразу с тремя парнями. К счастью, в плане перспективности обсуждений мои скромные единички и близко не стояли с их зажигательным тройничком.

– А ты хочешь обсудить свою уголовку? – замечает Миха, с остервенением пиля чуть жестковатое мясо.

Мой блуждающий взгляд застывает на бутылке Бейлиса, стоящей на зеркальной полке скромного бара. Во рту скапливается горечь.

– Что тут обсуждать? Ты же все знаешь, нет?

– Не-а. Вообще. Наверху решили на этот счет не распространяться. Типа, чтобы вы комфортнее себя чувствовали.

Какая неожиданная деликатность. Отмираю, поглаживаю пальцами складки на скатерти.

– Кто – мы?

– Тебя же не одну выпустили.

– Значит, и впрямь никто ничего не знает? Как неосмотрительно.

– Почему? – в глазах Михи мелькает любопытство. А потом он опять сползает взглядом к моей груди. И даже не пытается скрыть своего интереса, когда наши глаза встречаются. Самоуверенный, знающий себе цену гад – отмечаю для себя краем сознания. Три года назад я была такой же.

– Вдруг я какая-нибудь маньячка?

– Сексуальная? – игриво дергает бровью Стрельников, расплываясь в широкой белозубой улыбке. На которую я не могу ответить. Ощущение – будто кто-то просто убрал эту функцию из моих базовых настроек. Мышцы вроде помнят, что надо делать. И мозг отдает нужные команды. Но что-то нарушено в нейронных связях, сигнал просто не доходит. Улыбка Стрельникова увядает. – А если серьезно, таких ребят не выпускали. Что ты. Валеев бы не позволил.

– Валеев?

– Наш непосредственный шеф.

– Я думала, шеф – это ты.

– Это да, – опять скалится, – но я маленький шеф, а Таир Усманович – большой. Он курирует все наше направление. Чуть башку мне не открутил за тебя.

Странно. Я – мелкая сошка. Зачем впрягался? Может, бывшие зэки у них на особом счету? И за наши косяки он своей головой отвечает?

Собираю со стола крошки пальцем.

– Мих, а куда мы едем?

У Стрельникова компот идет носом. Он отфыркивается, вытирает лицо салфеткой. И опять ржет.

– Главное, вовремя спросить, да, Кать?

Что на это ответить? Просто пожимаю плечами.

– В контору?

– Да нет. В квартиру к тебе. Отдохнешь, то се… – скользит по мне пристальным взглядом. – Вещи-то твои где? Наверное, за ними надо заехать?

– У мамы. Я сама заберу. Мне же можно будет выезжать, или…

– Через рапорт, конечно. И в торговые центры наши гоняют, и в рестики, и в клубы. Но не злоупотреблять. А так на территории городка тоже есть где развлечься. Спортзал, бассейн. Несколько ресторанчиков. Даже салон красоты открылся.

– М-м-м…

С каждым словом мне все труднее поддерживать беседу и изображать интерес. К тому же на меня давит предстоящий разговор с матерью. Постучав по столу, кошусь на лежащий по правую руку от меня телефон.

– Я на минутку отойду. Кое-кому надо звякнуть.

– Ага.

Пробираюсь к выходу между столиков. Оборачиваюсь, почему-то мне до сих пор не верится, что я действительно могу встать и пойти, куда моя душа пожелает. Телом прокатывается волна колкой дрожи. Руки потеют. Я так долго ждала момента, когда вновь смогу сама распоряжаться свой жизнью, а теперь даже не знаю, с чего начать.

Покидаю веранду и открываю телефонную книжку. Листаю ее, чувствуя, как к горлу подкатывает удушающий ком. Боясь опять сорваться, решительно пролистываю до нужного мне номера и жму на кнопку дозвона. Может быть, она ждет. Может, Реутов предупредил, что я выйду, раз гудки в динамике так быстро сменяются давящей на уши тишиной.

– Сейчас ты должна сказать «я же говорила», – сиплю в трубку.

– Зачем? Ты и сама все знаешь.

Строгий голос матери заставляет мучительно сжаться сердце. Я не разговаривала с ней три года. Перед судом мы в хлам разругалась, поставив точку в и без того очень натянутых отношениях. До настоящего момента я была свято уверена, что меня это более чем устраивает. А теперь вот слышу ее, и нутро скручивает тоской.

– Да, – хриплю я. – Слушай, я вообще-то по поводу вещей звоню. Нормально будет, если я заеду за ними завтра?

– А сегодня куда?

– Мне квартиру дают от конторы. Туда.

– Ясно. – В трубке опять повисает неловкое молчание, в котором так явно звенит невысказанное. Мама знала правду. Мама говорила – я дура. А я не слушала. Потому что маму я ненавидела, а Реутова любила. И да, мама была права, что уж теперь отрицать?

– С деньгами как? Дадут на первое время или…

От матери я не возьму ни копейки, даже если буду голодать. Это дело принципа. Поэтому, оборвав ее на полуслове, резко бросаю в трубку:

– Об этом не беспокойся. До завтра.

Сбрасываю вызов. Немного истерично дышу. Мама… Прикрываю глаза, и перед глазами встает ее высокая фигура. Угловатые плечи, худоба. Седые волосы, собранные в ракушку. Обязательно строгий костюм. И всегда, всегда недовольно поджатые губы.

Мама возглавляет кафедру английской литературы в одном из престижнейших вузов страны. На ее счету тысячи студентов, сотни научных работ и выдающихся, нахваливаемых критиками переводов. Но ее главным проектом и разочарованием стала все-таки я. Мне жизни не было из-за ее амбиций.

Устало растираю лицо. Краем глаза замечаю двинувшегося к туалетам Миху. Радуюсь, что он отошел. Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя после разговора с матерью. Сижу, попиваю компот.

– Ну, что, Кать? Десерт? Или поедем?

Отвожу взгляд от пестрой скатерки. Предзакатное мягкое солнце проникает сквозь плотную вязь виноградных листьев, осыпая плечистую фигуру Михи звездной пыльцой. Все нереально в сегодняшнем дне. Даже эта картина.

– Нет, пусть нас уже рассчитают, – моргаю я.

– Домой хочешь? – понятливо кивает Стрельников.

– Хочу просто лечь. Там будет куда? – вдруг спохватываюсь, хотя, говоря откровенно, мне и голого пола будет достаточно. Я в таком состоянии, что вряд ли вообще замечу какие-то неудобства. Просто хочется остаться одной. Закрыть глаза и позволить себе забыться.

– Конечно. Даже постельное в наличии.

Миха жестом подзывает официанта, чтобы попросить счет. Я тянусь к рюкзаку, доставая деньги, но Стрельников пресекает мой порыв, пригвоздив к стулу тяжелым взглядом.

– Угомонись.

Прежняя я в этом месте отвесила бы пару шуточек про Мишу-неандертальца. Ну, или же возмутилась бы его сексистскими замашками с горячностью реинкарнировавшейся Клары Цеткин. А в теперешнем своем исполнении я только равнодушно веду плечом. Похер, все вообще похер. Даже злость всю подчистую высосало. Держаться не за что.

Дорогу домой Стрельников решает использовать с толком – рассказывает о продукте, который они создают. Если кратко, то это программа, использующая искусственный интеллект для защиты критически важных систем от хакерских атак извне.

– Вскрывала когда-нибудь наши сервисы? – бросает на меня хитрый взгляд. Алло. Я, может, и на дне, парень, но…

– Мих, у меня семь лет «не отгулянных». Ты мне к этому еще двадцатку за шпионаж добавить хочешь? – хмыкаю.

Наверное, глупо, да, что об этом я вспоминаю только сейчас? Тогда, когда я как орешки щелкала «их сервисы», я почему-то меньше всего задумывалась о последствиях. Просто драйвово было. Где я, а где нары, правда? Мне так тогда казалось. Глупая была. Жизнь казалось игрой по заданным мною же правилам.

Я ведь и Реутова так добилась.

Просто, сука, написала ему по внутренней, естественно, закрытой мидовской почте.

«Привет. Как-то мы хреново вчера расстались. Может, где-нибудь поужинаем? Кэт». И свой мобильный номер добавила.

Реутов перезвонил через две секунды.

– Ты, блядь, какого… Ты спятила вообще?! Да ты хоть знаешь, девочка, что тебе за это, твою мать, будет?!

Я засмеялась. Так приятно было получить от него нормальную человеческую реакцию. А то ведь сидел весь такой интеллигентный, задрав породистый нос к самым стробоскопам.

– Ну, ты же меня не сдашь, а?

Он не сдал. Я тогда думала, потому что ему понравилась. А теперь даже в этом сомневаюсь. Не удивлюсь, если Реутов просто боялся пострадать сам, если бы начался кипиш. Встретились, посидели. Его глаза загорелись. А уж когда мы поехали к нему, и он сообразил, что я ему девочкой досталась, все у нас и завертелось.

Слез нет. Глаза высохли и мучительно пекут, особенно когда водилы на встречке забивают на то, чтобы вырубить дальний. Опускаю ресницы и для надежности прикрываю лицо предплечьем. Самое ужасное, наверное, во всем случившемся – то, что я теперь вообще во всем сомневаюсь. Ставлю под вопрос даже то, что раньше казалось мне абсолютно незыблемой истиной. Рассматриваю под лупой каждый кадр своей прежней жизни – и тут все было неправдой? И тут? И тут?! А свет, преломляясь в линзе, выжигает до пепла душу.

Не-вы-но-си-мо это все.

Еще и Сашка!

Может, это мне расплата за то, что я выбрала мужика, а не дочь? Ведь если бы я не взяла на себя вину, мы бы с ней не расстались. Да, нас бы, один черт, разлучили с Реутовым, но дочь была бы со мной!

Я плохая мать, да. Ужасная. Ничем не лучше моей собственной. Виктор прав. И только понимание того, что я Сашку не заслужила, а не какое-то там благородство, останавливает меня от того, чтобы силой ее забрать. А ведь хочется. Очень хочется, наплевав на последствия. Но я действительно не знаю, чего в моем желании больше – быть с дочерью или ударить посильней ее отца за предательство. Родительство Реутова всегда было гораздо более осмысленным, чем мое. Даже когда Сашка была крохой, он мог ее успокоить, когда я на нервах не могла ни-че-го. Только вместе с ней плакать от бессилия. Он был более терпелив, зрел и надежен… Я же маялась от послеродовой депрессии, постоянного недосыпа, маститов, следующих один за другим, и тихо зверела. Нет, потом, конечно, стало полегче, но комплекс того, что я недостаточно хорошая мать, потихоньку зрел во мне все эти годы, а сегодня, видно, проявился во всей красе.

– Да-да, поняла. А какая роль в этом всем отводится мне?

– Ты будешь испытывать систему на предмет надежности.

– То есть просто ее хакать? – округляю глаза.

– Просто? – передразнивает меня Миха. – Это ты зря, Кать. Просто тебе не будет.

Фыркаю. Посмотрим, мол. Стрельников улыбается шире. Километров через тридцать сворачиваем с шоссе на асфальтированную дорогу поуже. В свете выстроенных в ряд фонарей проносятся березки и ели.

– Место классное – до леса минут пять-семь из любой точки городка. В центре озеро. Можно купаться и устраивать пикники. Там все для этого оборудовано.

Я равнодушно киваю. Место и впрямь красивое. Чем-то напоминает европейские деревушки. Хотя понятно, что все здесь новодел.

Через пару минут и двух КПП Миха тормозит у одного из выстроившихся в ряд таунхаусов. Белый дом, отделанные деревянными панелями окна и такого же коричневого цвета крыша. Наверное, даже красиво. Но мне плевать. Плевать на все, господи. На секунду позволяю себе согнуться под грузом обстоятельств. Прячу лицо в ладонях, обещая себе, что еще чуть-чуть… Всего-то и осталось подняться по… Хочу пересчитать количество ступенек, ведущих к крыльцу, но внимание на себя перетягивает застывшая на скамейке фигура.

– Наконец-то, Миша. Тебя только за смертью посылать.

Глава 5

Таир

– Виноват. Разминулись! – козыряет Стрельников с плохо скрываемым удивлением. И осторожно так, будто я могу этого не заметить, оттесняет новенькую за спину.

Хмыкаю. Достаю еще одну сигарету из пачки. Защищает, значит? От меня? Ну и как это понимать? Что я – зверь какой? Или девочка так понравилась? Наверняка второе. И ведь говоришь им, говоришь не гадить там, где ешь – то бишь просишь не разводить блядство на рабочем месте, да кто нас слушает? Пользуются, гаденыши, тем, что руководство не спешит залупаться по этому поводу. Входит, так сказать, в положение. Поселок закрытый. Посторонних здесь нет. Рабочий день не нормирован. А жизнь ребятам как-то надо устраивать. Дело молодое.

Только тут ситуация другая. И вряд ли Михе что-то обломится. Если, конечно, госпожа Реутова не выберет самый предсказуемый в данном случае вариант, бросившись вышибать клин клином. Хотя какая она госпожа? Так, девчонка.

Мажу взглядом по ее тонкой вытянувшейся по струнке фигуре. И останавливаюсь на лице. Бледная. Осунувшаяся. На последнем издыхании как будто.

Сую сигарету в рот и подкуриваю, не сводя с нее взгляда.

Я до последнего противился идее поиска сотрудников вот так. Не потому что такой чванливый, нет. Просто контора у нас непростая, а эти… Сломанные же все через одного. Какой там эмоциональный фон? Как им те же тесты пройти у психолога? Сплошной геморрой с ними. Я с дочками своими так не ношусь, как с этими. Как будто другой работы нет! Сначала отбираем – а это килотонны информации, на каждого же собрано подробное личное дело, потом хантим, если соглашаются. А бывает, что нет! Протаскиваем через процедуру помилования. Короче, возни куча – уже сейчас, а выхлоп, хорошо, если вообще будет.

Тут же и вовсе ситуация адовая. Не выпуская зажатой между пальцев сигареты, растираю переносицу. Надо бы что-то сделать. Или сказать. Катя эта едва на ногах стоит. Но я тупо не знаю, что, и все медлю… В ее случае любые слова прозвучат бредом. Жаль я поздно узнал, не то бы… Что? Не стал бы в это ввязываться и оставил бы ни в чем не виновную девчонку гнить в тюрьме? Может быть, да. Сама дура.

Впрочем, сейчас нет никакого смысла об этом думать. Подробности ее истории я узнал меньше суток назад. Когда мне все-таки позвонила начальница колонии, в которой Реутова мотала свой срок. Менять что-то уже было поздно.

Обычно, конечно, я так не работаю. Но как оказалось, из неформальных разговоров с сотрудниками колоний можно почерпнуть гораздо больше информации, чем из безликих, написанных под копирку, характеристик. Жаль только, мы раньше не поговорили. Потому что когда решался вопрос о помиловании, и я, и Тамара Сергеевна как раз находились в отпуске.

Из материалов собранного на Реутову досье я, конечно, знал, что муж с ней развелся. Однако для меня стало полнейшим шоком, что сама Реутова об этом ни сном ни духом! Уже на этом моменте нашего разговора с Томилиной я напрягся. А уж когда Тамара Сергеевна намекнула, что среди заключенных ходит упорный слух, что Реутова взяла на себя вину мужа, стало очевидным, что ситуацию нужно спасать.

Теперь вот стою, смотрю и не пойму, она вообще держится, нет?

Жалко девку до безумия. До раскаленных белых всполохов перед глазами. Почему? Наверное, потому что очень хорошо могу понять ее чувства. Предательство само по себе – неприятная штука. А предательство такого масштаба – почти смерть. И это вовсе не образное выражение. В такие моменты внутри действительно что-то умирает. Я боялся, как бы она какой беды не наделала. Мало ли, что может стукнуть в голову бабе, да?

А еще тесты… Внимательно вглядываюсь в мертвый космос ее темных глаз. Ну не пройдет же! Не пройдет она их, как пить дать. А если каким-то чудом удастся получить допуск к работе, она наверняка рано или поздно к чертям сорвется. Это просто вопрос времени. Мне такие напряги нужны? Нет. И что прикажете с этим делать?

Надо бы хоть Стрельникова порасспрашивать, что да как. Она вообще вменяемая?

Докуриваю в две яростные затяжки.

– Кать, познакомьтесь. Это Валеев Таир Усманович. Наш шеф.

– Очень приятно. Кэт. Вы хотите что-то обсудить? – спрашивает в лоб.

– Я хочу убедиться, что вы нормально добрались, – сдабриваю голос иронией.

– А были сомнения?

– Ввиду последних событий? – парирую я. – Были. Пойдем, я все покажу.

– Таир Усманович… – окликает порядком сбитый с толку Стрельников

– Ты здесь подожди, Миш, ладно? – одергиваю его. Должен же он понять, что я хочу без свидетелей перекинуться с девочкой парой слов. Ну и вообще присмотреться к ней повнимательнее.

Машинально забираю из рук Кэт рюкзак. Что-то мешает. Без всякого дергаю сильней. Сопротивление усиливается. Опускаю взгляд и, наконец, понимаю, что Кэт тупо тянет его обратно.

– Я сама могу.

– Ты из феминисток? – прикладываю таблетку к двери, пропуская девчонку в подъезд.

– А у вас с этим проблемы?

Оборачиваюсь. Внимательно вглядываюсь в лицо, сейчас больше похожее на посмертную маску, и сходу многое про нее понимаю. Девочка порядком пришиблена. Наезжает без огонька. Но я легко могу представить ее другой – дерзкой, острой на язык, строптивой. И это, опять же, не в ее пользу говорит. Потому что такой сотрудник – довольно сомнительное счастье.

– Проблемы с чем?

– С правами женщин.

– Я своих подчиненных по гендерному признаку не делю. Так что нет, Кэт. Никаких проблем, – говорю с нажимом, мягко расставляю границы. Кэт, несмотря на свою заторможенность, это понимает и мигом сдувается:

– Извините. Слишком насыщенный день, – растирает лицо ладонями.

– Могу представить. И? Что думаешь с этим делать? – гремлю замком.

– Закончить на сегодня с впечатлениями, – кривит губы, хотя и понимает, конечно, что я не об этом спрашиваю.

Пропускаю ее в квартиру. Ловлю аромат разгоряченной солнцем кожи и затхлой тряпки, исходящий, наверное, от ее одежды.

– Ты первая. Кошки у меня нет, так что будешь за нее. Отрабатывай прозвище.

Оборачивается. Смотрит на меня совершенно непонимающе. Глаза, сначала показавшиеся мне черными, на самом деле глубокого темно-синего цвета, который только подчеркивает болезненно-белая кожа. И такие глубокие, что я подвисаю.

– А?

– В дом первой кошку надо запускать. Ты что, не знала?

– А-а-а, это. Ну да.

И ничего. Ей, кажется, даже неинтересно, куда я ее привел. А я почему-то не могу этого так оставить и распинаюсь так, словно еще и риелтором подрабатываю на полставки:

– Здесь кухня-гостиная, здесь одна спальня, другая…Ванная, гардероб. А тут вот еще, глянь, выход на террасу.

– Не много ли комнат для меня одной?

– Подразумевается, что ты будешь жить с дочкой. Семейным всегда выделяют квартиру как минимум с двумя спальнями.

Чувствую себя не в своей тарелке. Потому что она едва жива, и это видно. Потому что это вообще, блядь, и близко не моя работа – заселение рядовых сотрудников, а я какого-то черта здесь распинаюсь. Потому что день какой-то дурной – все через жопу. Я обещал Ляське побыть дома, но после разговора с начальницей колонии пришлось все переигрывать и срочно менять билет на самолет. Это закономерно привело к тому, что мы с женой опять в пух и прах разругались. Ляська орала, что в гробу она видела мои отъезды. Я в который раз пытался ее убедить переехать ко мне, сюда. Но в свое время Ляська так помоталась вслед за мной по гарнизонам, что когда я вышел на военную пенсию, была на десятом небе от счастья. Очень хотела она, наконец, осесть в родных краях поближе к родне. А мне… Мне было всего сорок гребаных лет. Какая пенсия?! Так что когда я получил приглашение на работу в смежную структуру, даже не думал. Да, опять надо было переезжать. И что? Не в первый раз. Но тут Ляська уперлась рогом. И все. Ни туда. Ни сюда. Ультиматум. Три года уже живем так. Черте как, по факту. То ли гостевой брак, то ли хрен его знает, как это назвать. Езжу к ним пару раз в месяц, и то если получается. Разве это жизнь? Но самое страшное, что чем дальше, тем больше мне нравится быть одному. С возрастом Ляськина легкость как будто испарилась. Когда мы вместе, она все время меня пилит. Бесконечно. По любому поводу. Точнее, повод у нас один – моя работа. За что ни зацепимся в разговоре, все к ней, родимой, сводится. Я вообще человек спокойный, но уже и мои нервы порой не выдерживают. Взаимные обиды и претензии натягиваются между нами толстой струной. И я не могу отделаться от ощущения, что когда-нибудь она лопнет, раздирая плоть до костей.

В этот раз летал я не просто так. Праздник большой был в семье – юбилей картаная. Так Ляська и за столом между сменой блюд сподобилась на меня деду нажаловаться. Картанай хмурился, качал седой головой. Вот зачем? Он и так сдал. Сидела бы, наслаждалась. Мы, может, в таком составе последний раз… Дедов дом. Близкие. Семья. Ощущение стремительно ускользающего времени, горчащее на языке. И на фоне Ляськиного зуда – абсолютная растерянность. Сорок три всего. А как будто никому не нужен. Дочки уже совсем взрослые. Жена вечно всем недовольна. Старики уходят… Мы стареем. И что? И все? Тоже просто уйдем? А ради чего тогда это было?

На работе передо мной такие вопросы не становятся. Здесь я на своем месте. Востребован. Реализован. Нужен… Пусть даже сейчас Катя только и ждет, как бы поскорее от меня избавиться.

– У тебя же дочка?

– Она с отцом, да.

– Забирать будешь? Если что – я в курсе твоей ситуации…

– Вы это к чему?

– Если этот мудак ее по-хорошему не отдает, то…

– Я поняла. Спасибо. Мы разберемся сами, – замыкается в себе.

– Как знаешь. Обращайся. Родная контора в беде не бросит, – улыбаюсь криво, пряча руки в карманы брюк.

– Ясно. Простите, теперь я могу остаться одна?

Держится из последних сил. Глаза нездорово блестят. И побыть-то она одна может, но как-то страшновато ее оставлять одну.

– Конечно. И постарайся взять себя в руки перед встречей с психологом. Потому что если ты не пройдешь проверку…

– Меня вернут? – каменеет.

– Вряд ли. Но геморроя у меня точно прибавится.

Кэт облизывает будто воспаленные губы и коротко кивает, обнимая себя за плечи. Ее немного знобит – сказывается нервное напряжение.

– Одеяло и постельное в шкафу. На столе карточка. На ней аванс. Доставка сюда возможна, так что можешь докупить, чего не хватает, и заказать продукты. Клининг здесь был, но если захочешь, можно договориться об уборке на постоянной основе, – коротко обозначаю расклад и осекаюсь на полуслове под ее пристальным взглядом: – Почему ты так смотришь?

– Удивляюсь, что вы в курсе таких мелочей.

– Ты про клининг? Я просто живу в квартире напротив. Слышал, как здесь жужжал пылесос.

– Получается, мы соседи? Буду знать, куда заходить, если закончится соль.

– Не уверен, что она у меня есть, – чешу в затылке. – Ладно, пойду. Располагайся. Ключи на полке в прихожей.

Выхожу, сразу подкуриваю.

– Мих, ты здесь?

– Здесь, Таир Усманович.

– Давай тогда рассказывай, что думаешь. Только я про голову, да, а не о том, что в штанах болтается.

– Да че сразу – болтается, – ржет как конь. – Немного она… в шоке, конечно, – проходится ладонью по шее. – Я не сильно специалист, но что-то у нее по типу панических атак, как мне кажется.

– М-м-м. Как проявляется?

– Орет. Беззвучно. Просто открывает рот и… Пиздец, в общем. А так ничего. Вроде вменяемая. Угрожает порвать нас как бобик грелку.

– И как? Думаешь, получится у нее сломать твою защиту, Миш?

– А вы ее собираетесь к этому допустить?

– Надо понимать, стоит ли за нее закусываться. Тесты она не пройдет, это и дураку понятно.

Стрельников задумчиво кивает. Балагур он только с виду. А так вполне вменяемый, толковый спец, который, как бы девочка ни понравилась, все же играет по правилам и не берется ее прикрывать.

– Это зона ее так? – только хмурится напоследок.

– Не, Миш. Там другая история, – похлопываю его по плечу. – Давай. Уже поздно.

Глава 6

Кэт

Утром меня будит резкий звук. Подскакиваю на отсыревшей постели, ошалело хлопая глазами. Спросонья не сразу вспоминаю, откуда эта страшная боль в груди, почему горло сорвано, а глаза пекут, так что несколько коротких секунд между сном и явью я ощущаю себя даже… нормально. А потом весь ужас вчерашнего дня накатывает на меня катком. Я глушу ладонью сорвавшийся с губ всхлип и усилием воли заставляю себя подняться, чтобы открыть дверь, в которую продолжают настойчиво трезвонить.

– Таир Усманович? – хриплю. – Что-то случилось?

Сквозь плотные слои окутавшей меня боли проникает странное чувство. Я не знаю, как его объяснить. Но понимаю, что его вызвало.

С вечера мне не спалось. Устав вертеться с боку на бок, я вышла на балкончик с видом на то самое озеро, о котором рассказывал Миха. И долго сидела там в странном анабиозе. Было не слишком поздно. Народ не спал. В воздухе, омывая меня волнами душного одиночества, витали звуки музыки, чей-то смех, обрывки разговоров и комариный писк. И мне все страшней делалось, оттого что все вот так получилось. Что от жизни, моей прежней жизни, ничего, считай, не осталось. А вместе с тем очень больно, если чуть-чуть, хоть краешком коснуться воспоминаний о ней – как бы там ни было, они все такие счастливые, Вить. Такие, блин, счастливые, Витя-я-я.

Мне орать хотелось в эту пустоту наполненную звуками чужих не оборвавшихся жизней… Как же так, Реутов, как же так? Неужели для тебя это все ничего не значило? Как ты мог? Как сейчас? Неужели спишь, и тебе нормально? Наверное… В твоей жизни ведь давно все изменилось, правда? Это для меня время застыло в прошлом. А я… я сама застыла, как та бабочка в янтаре. Помнишь, Реутов, мы в музее их видели? А потом сняли домик в банном комплексе с видом на холодное мелкое море и весь вечер сидели в чане с теплой водой, глядя, как волны лижут поросший сухой травой белоснежный песчаный берег. А это помнишь… А это?..

И так по бесконечному кругу. Опять и опять.

Одиночество душило… Обвивало горло шипастым щупальцем. Городок наш медленно засыпал, звуки стихали, и мне казалось, я просто не выживу в этой рухнувшей на меня тишине. Когда где-то справа шаркнули ножки стула, под весом опустившегося на него человека устало вздохнул ротанг, а следом чиркнула зажигалка, и повеяло сигаретным дымом с ноткой шоколада.

Это глупо, конечно. Но на секунду мне показалось, что он почувствовал, как мне нужен. Не он… конкретно. А в принципе живой человек рядом. И благородно разделил со мной боль, одиночество и бессонницу. Так и не произнеся ни одного слова. Лишь напоследок бросив:

– Поспи хоть немного.

И я послушно поплелась спать.

А теперь стою вот. И кажется, что ближе и понятней этого совершенно незнакомого мне человека никого во всем мире нет.

– Случилось. Стрельников сказал, ты в город собиралась?

– Д-да. За вещами.

– У меня твой рапорт. Поедем вместе.

– А такси сюда не вызывать?

– Зачем? Мне все равно по пути. Дела в городе. Назад заберу около шести, успеешь?

– Д-да.

– Тогда одевайся. И приходи ко мне. Напою тебя кофе в дорогу.

Вяло кивнув, плетусь в ванную. Зависаю на собственном отражении в зеркале над раковиной. Видок еще тот. Да и пофиг. Прихорашиваться нет ни сил, ни желания. Если честно, даже в душ сходить себя заставляю. За неимением другого натягиваю вчерашнее барахло. Сейчас, когда я привыкла к запахам свежести, царящим в квартире после уборки, понятным становится, что от моих вещей и впрямь несет. Как ты их ни стирай, все равно, пока высохнет, пропитается сыростью и казенной вонью. Неудивительно, что Реутов от меня шарахался.

Вопрос, как этот чистоплюй выдерживал наши свидания в специально отведенных для этого «апартаментах». Терпел? А для чего? Боялся, что я попрошу пересмотра дела?

Мысль о том, что он приезжал ко мне и через силу трахал, вызывает неконтролируемую дрожь в теле. Кожа покрывается липкой испариной, мурашки рассыпаются по рукам, вздыбливая тонкие волоски, а к горлу стремительно подкатывается тошнота. Хорошо, у меня совмещенный санузел. Сотрясаясь от мучительных спазмов, я падаю на колени возле унитаза, выблевывая в него душу.

В общем, долго вожусь. Шеф не выдерживает. Сам приходит ко мне с двумя парующими чашками, как раз когда я, зеленая, вываливаюсь из ванной.

– Насколько ты не в порядке? – интересуется он, ввинчивая в меня внимательный взгляд.

Да как сказать? Если руки, которые я протягиваю, чтобы забрать свою чашку, трясутся, как у запойной?

– Работать смогу.

– Я не об этом спросил, – сощуривается Валеев. И давит, давит, будто со всех сторон надо мной нависая. Черт. Я как-то и забыла, какой он огромный.

– Думаю, я не обязана делиться личным.

Мне не хочется идти на конфликт. Особенно с Таиром Усмановичем. Отголоски ночи, проведенной с ним, еще настолько отчетливы, что я просто не могу. Но в то же время мне не хочется вылезать из своего домика. Не хочется, чтобы мне лезли под кожу и ковырялись в моих эмоциях. В конце концов, какой в этом смысл? Разве я не понимаю, что сама во всем виновата? Не будь я такой дурой – ничего бы не случилось. Над чем еще тут рефлексировать? Что обсуждать? В порядке ли я? Нет. И никогда уж не буду. Но вряд ли разговоры с чужими людьми помогут мне это пережить. За вчерашнее, конечно, спасибо. А сегодня просто оставьте меня в покое!

– Со мной – не обязана. Но у нас есть штатный психолог. И вот там…

– Я помню. Не пройду тесты – вы получите по шапке.

Господи, он же за это переживает, Кэт! А ты себе что придумала? С губ срывается горький смешок. Воистину даже самые умные женщины тупеют, когда дело касается мужика! Пусть он на фиг не упал, один черт, становишься в стойку и ведешь себя как полная дура.

Валеев хмурится. Сводит к переносице темные брови.

– Так мы едем?

– Конечно. Пойдемте.

К моему удивлению, Таир Усманович машину ведет сам. У него огромный внедорожник, но я бы удивилась, если бы со своими габаритами он выбрал машину поменьше. Это как раз тот самый случай, когда размер тачки не говорит ни о чем, кроме того, что ее обладатель ценит комфорт.

В дороге преимущественно молчим. Меня опять накрывает апатия. Здесь и воспоминания о вчерашнем, и не слишком радостное предвкушение встречи с матерью. Я сейчас такая хрупкая, что любое ее неосторожное слово может меня сломить. Надеюсь, понимая это, она не станет меня добивать. Но лучше, конечно, свести наш разговор к необходимому минимуму. Сидеть с ней весь день, дожидаясь, когда Валеев порешает свои дела? Нет. Увольте.

Навигатор ведет немного запутанным маршрутом. Подсказываю Таиру Усмановичу, как лучше. Все же он не местный, и вряд ли знает эти дворы, как я. Притормаживаем у моего подъезда. Сердце неожиданно заходится…

– Номер вбей. Созвонимся вечером.

Вбиваю, а сама на окна третьего этажа пялюсь. Кажется, на окне колыхнулась узорчатая занавеска. Может, прежде надо было позвонить? Да что уж теперь? Подхожу к подъездной двери, набираю код домофона. Замок открывается, и ни слова ведь… Игнорируя лифт, плетусь по лестнице. Пахнет так знакомо, что даже бросает в дрожь – пылью лестничных пролетов, кофе, отсыревшей землей в кадках с цветами, украшающими подоконники.

Наполовину открытая дверь медленно отползает в сторону.

– Ну, привет, Катя.

– Ага. Привет, – сипну.

Мама родила меня для себя, я говорила, да? В то время ей как раз исполнилось сорок. Сейчас, значит, ей шестьдесят шесть. Но как же она сдала!

– Руки мой. И давай на кухню.

– Да я просто вещи забрать, – мямлю невнятно и отвожу взгляд, чтобы не показать, как меня шокировали произошедшие с ней изменения. Спросить, уж не заболела ли она? Но ведь если так, она, наверное, сама расскажет.

– Сырники Люба напекла. Со сметаной, да, Кать?

Скатерть, кружевные салфетки, по всем правилам этикета накрытый стол. Раньше меня это бесило. А после тюремного нехитрого быта вообще смотрю на это все как на картинки из параллельной реальности. Даже зависаю на пару секунд. Беру столовый нож, осторожно веду по зубчикам подушечкой большого пальца. Не такое уж у меня и плохое детство было, так, что ли?

Пока я туплю, мама ставит передо мной тарелку и чашку ароматного кофе.

– Это мне студенты из Эфиопии привезли. Зерно отличное. Ты оценишь…

Ем, пью. Воздух потрескивает от напряжения, и хрен его знает, откуда оно берется, если мать, проявляя несвойственный ей такт, ничего у меня не спрашивает и не лезет, куда не просят. Все больше рассказывая о своем. О студентах, переводах, каких-то планах. Словно не было ни-че-го. Словно она тоже застыла бабочкой в янтаре. И жила вроде, пока я там срок мотала, и не жила как будто. А теперь вот кто-то нажал на «плей», и все началось ровно с того момента, на котором когда-то давно замерло…

Руки начинают дрожать. Приборы истерично позвякивают о тарелку. И тут, как спасенье, оживает мой телефон. Хватаю, чтобы проверить сразу же. Реутов!

«Привет. Как ты? Как устроилась?»

Сердце подпрыгивает к горлу. Ну, что такого, да? А я вся наэлектризовалась, как эбонитовая палочка в руках физички.

– Кто пишет? – интересуется мать, впервые за все время завтрака обращаясь ко мне с вопросом. Почему-то не могу ей соврать.

– Реутов.

– Хватает совести? – изумленно выгибает тонкую бровь.

– Мам! Не лезь, а?

– Не лезла. И чем это закончилось? – поджимает губы. – Ты же не собираешься его простить?

– Он не просит!

– А хочется, чтобы попросил?

Опускаю взгляд к лежащим на столе рукам, невольно сжавшимся в кулаки. «Ну, вот. Узнаю маму», – мелькает истеричная мысль.

– Пока мне хочется исключительно выпилиться.

– Из-за мужика-а-а?

В голосе матери столько презрения, столько неприкрытого искреннего непонимания, что я резко вскидываю взгляд в надежде… Не знаю. Может быть, напитаться от нее этой самодостаточностью. Чтобы и я могла не зацикливаться, не зависеть, не любить его так сильно. Несмотря, сука, ни на что. И не думать, как я поступлю, если он вдруг одумается и захочет вернуться.

А потом опять впиваюсь в экран. Давлю в себе желание рассказать о том, как устроилась, чтобы он не волновался, строчу:

«Ты поговорил с Сашей?»

«Да. Она пока не готова».

«Я в городе».

Телефон долго молчит. Мама выжидающе-давяще пялится.

«Можем где-нибудь пересечься», – приходит ответ. В голову бахает адреналин. Даже встряхнуться приходится, чтобы скинуть пелену с глаз.

– Кать, дочь…

– М-м-м?

– Я тебя в салон записала. Нужно себя привести в порядок, как думаешь?

Мама постукивает по столу холеной рукой со сдержанным телесного цвета маникюром. И выглядит странно ранимой в этой своей неуверенности.

Мне не хочется. Ни в салон. Ни в любое другое место в этой странной, будто не моей реальности. Но мне предстоит встреча с психологом. Вряд ли мне стоит идти на нее вот так, демонстративно подчеркивая, откуда я прибыла. В конце концов, это я заинтересована получить чертовы допуски! Пусть даже пока я не очень понимаю, зачем стараюсь, стараться надо, хотя бы чтобы не подвести Валеева.

А Реутов… Он вообще ни при чем. Я не собираюсь с ним видеться. Потому что он – мое прошлое. Да, очень счастливое. И понятное. Он – часть меня, без которой я пока себя не представляю, но непременно этому научусь.

– Кать, сходим?

– Да. – Откашливаюсь. – Только я сама за себя заплачу.

– О, да господи!

– Сама.

Когда-то я сказала, что не возьму от нее ни копейки. И не собираюсь нарушать данное себе обещание, даже если кажется, что между нами что-то изменилось.

Поход в салон – хорошая идея. Мне приятны чужие касания. Я купаюсь в них, в океане чужой заботы и негромком ненавязчивом щебете. Пусть это суррогат, который можно купить за деньги, мне все равно за что цепляться, убегая от разверзающейся под ногами бездны.

Глава 7

Кэт

Валеев пишет, как раз когда мы закрываем счет в салоне.

«Задержусь где-то до восьми».

Кошусь на висящие над стойкой администратора часы. Только без пятнадцати четыре. Набираю ему в ответ короткое «ок» и ловлю свой равнодушный взгляд в зеркальной панели, отделяющей одну зону зала от другой. А я ничего все-таки. Может, если Реутов увидит меня такой… Что? Пожалеет? Или бросится возвращать? Нет, ты вообще серьезно, что ли, Кэ-э-эт! – заходится лающим смехом внутренний голос.

Да. Глупо. Стиснув зубы, иду на улицу, пока мама о чем-то щебечет с вышедшим ее проводить парикмахером. Сажусь на опоясывающий клумбу заборчик. Подставляю солнцу лицо, а то до того жжет, что на коже тут же проступает заботливо втертый косметологом крем. Но в тень пересаживаться лень. Да и вряд ли там так уж прохладней.

– Ну, что, может, где-нибудь поужинаем? – спрашивает мама, присоединяясь ко мне минут через пять.

– Я лучше прогуляюсь.

– По такой жаре? – обводит меня настороженным взглядом. Кажется, она что-то подозревает. Но мне плевать, если так. Я давно уже ни перед кем не отчитываюсь, и не ищу ее одобрения. Те времена в прошлом.

– Хочется пройтись по родным дворам, – пожимаю плечами, отчего с одного из них сползает лямка сарафана. Решив не забирать купленное в браке барахло, я все же переоделась в ни разу не надеванное платьишко, с которым у меня не связано никаких воспоминаний. Наверное, нужно устроить шопинг, но от одной мысли об этом ноют зубы. В толпе мне плохо. – Где-то к семи вернусь.

– Ну как знаешь.

Поднимаюсь с заборчика, лениво переставляя ноги, устремляюсь вверх по улице. Через несколько сотен метров ныряю между дворов, срезая по дороге к цели добрые полкилометра. Иду не спеша, озираюсь. Здесь, в старом, давно обжитом квартале за три года моего отсутствия ничего практически не поменялось. И оттого ощущение ушедшего времени истончается и пропадает вовсе по мере того, как иду. Я ускоряю шаг, вдыхая аромат высохшей в пыль земли, подвальной сырости и отцветающих лип, здороваюсь с сонным дедком, проходящим мимо, ныряю в арку, а там – через парк, откуда уже можно разглядеть ощетинившуюся антеннами крышу нашего старого дома.

Ладонь взмывает к разрывающейся от боли груди. В боку колет от того, как быстро я припустила. А телефон с так и не отвеченным сообщением от Реутова начинает жечь пальцы. Ведь по большому счету надо было все же ответить. Не оставляя шанса. Ни ему – в очередной раз выгулять белое пальто. Ни себе – выставить себя полной дурой. Все еще вчера разделилось на «до» и «после». Краски выцвели. Полутона сошли. И вот уже как на рентгеновском снимке – нутро людей. Его гнилое нутро.

Падаю на скамейку напротив входа в подъезд. Мутит. Картинка перед глазами превращается в серое смазанное пятно. Прикрываю глаза. Под закрытыми веками горячо. Неужели я не все слезы выплакала?

– Катя! Неужели ты?! – раздается смутно знакомый голос.

– Лариса Львовна?

– Что ж ты тут на солнце расселась? Давай-ка, пойдем в прохладу. У меня сангрия холодная, как чувствовала – будет повод! – натурально тянет меня за руку соседка с первого этажа. Иду за ней. Ну не отбиваться же? А она все тарахтит, и тарахтит. И тоже, кажется, совсем не изменилась. Хоп – и я уже сижу за накрытым белоснежной скатертью столом с бокалом охлажденного вина.

– Ну, давай. Рассказывай. Давно ты… – сводит брови, не договорив. Конечно, о том, что я села, никто не трубил в рупор на каждом углу, но Лариса Львовна – барышня непростая, видно, полюбопытствовала, когда я сошла с радаров.

– Вчера.

– Вот и хорошо. А то я уж думала, и не свидимся. Не молодею же!

– Так и не скажешь.

– За комплимент спасибо! – чокается о край моего бокала, весело смеясь: – А так, в общем, какие планы? Чем занимаешься? Сашка твоя с кем? Про твоего мудака, прости, не спрашиваю.

Улыбаюсь. Раньше Лариса Львовна в Реутове души не чаяла. Так и хочется спросить – что случилось? Но вместо этого я коротко рассказываю о том, как так быстро выбралась.

– Так Сашку-то будешь забирать или как?

– Я пока не решила. Она от меня отвыкла, и школа ж еще, а я жить буду в маленьком городке. Вряд ли ей там понравится после… – неопределенно машу рукой.

– Как этот козел все продумал, да? И не прикопаешься ведь, паршивец!

– Да уж, – ставшим привычным движением тру грудь. В окно льет предзакатное солнце, сквозь бокал устремляю взгляд на колышущиеся занавески… Чего бы покрепче мне. Сангрия все же так себе анестезия.

– Ну, в этой ситуации тоже есть свои плюсы.

Не то чтобы интересно. Я вообще не знаю, зачем здесь сижу.

– Это какие же?

– Будет больше времени на личную жизнь, – подмигивает Лазарева, поигрывая нарисованными бровями.

– Да уж какая тут жизнь? – хмыкаю. – Я на мужиков теперь смотреть не могу, Лариса Львовна.

– А вот это ты зря. К мудакам у тебя пожизненный иммунитет, а от нормального чего отказываться, Катюша?

– Прям иммунитет? – хмыкаю.

– А как же? Это ведь как ветрянка для здорового человека – раз переболел, и все.

– Не уверена. Знаю дам, которых только на мудаков и тянет, – осушаю до дна бокал.

– Ну, так то больные люди, лапушка. А ты у нас не такая, – замечает с уверенностью соседка, откровенно меня смеша. Не такая, блядь. Откуда ей знать, если я и сама не в курсе, какая я? Меня без Реутова нет. Я как будто им вся пропитана. И эта отрава по капле убивает меня изнутри.

– Быстро вы о нем поменяли мнение.

– Ну, как стал водить эту свою… прошмандовку, так и поменяла.

Во рту копятся вопросы. Не могу, как хочется узнать – как быстро он утешился? Вот только я не уверена, что готова к правде. Кажется, она меня просто убьет. Зря я, что ли, полдня проторчала в салоне?

– Не прошмандовка. А девочка из интеллигентной семьи. У них родители дружат, – уточняю зло.

– Да какая она девочка, окстись. Чуть младше Витька твоего. Видать, не сложилось – вот и позарилась.

– Кто ее упрекнет? Было на что.

– Это как сказать, Катенька. Гнилой он человек. А с виду… Обидно, ну! – добавляет голосом киношного персонажа. Выходит очень даже похоже, но сил нет улыбнуться. – Кстати, вашу квартиру опять продают.

Вскидываюсь:

– Серьёзно? А что так?

– Без понятия. Новые владельцы даже въехать не успели.

– М-м-м… – тяну я, с трудом скрывая охватившую тело дрожь. Даже себе не могу объяснить, что меня так взбудоражило. Ну, не думаю же я купить… Или думаю? Волной прокатывается странное возбуждение. Подталкивает к действию. С чего начать? Куда бежать? В риелтор скую контору? Впрочем, разберусь. Это такие пустяки! Главное, что я могу, в самом деле могу вернуть эту часть жизни себе.

Белый вязкий туман апатии вытесняется переливающимся всеми оттенками радуги возбуждением. Я торопливо сворачиваю наши посиделки с Ларисой Львовной и с бешеным энтузиазмом выбегаю под палящий зной. До дома матери, где меня ждут вещи и мои железяки, можно пройтись. Но я не желаю тратить ни секунды свободного времени, вызываю такси, а пока его жду, открываю первый же попавшийся сервис, специализирующийся на продаже недвижимости. Если даже не найду нужное мне объявление, то хотя бы пойму, сколько денег нужно готовить.

Ч-черт! Я совершенно упустила из виду, какую зарплату мне предлагают! А если моих сбережений не хватит? Сколько там у меня битков? Хватит ли на первоначальный взнос? Дадут ли мне ипотеку?! Голова пухнет. Перед глазами лентой проносятся фотографии из объявлений… Не то, не то… А может, как-то можно сузить поиск? Желательно до одного конкретного дома!

Ощущение, что я пытаюсь ухватить за хвост убегающее время. И это – мой последний шанс.

– Девушка!

– М-м-м?

– Это не вы такси вызывали?

– Я! – подскакиваю.

– Ну, так чего сидите? – скалится мужичок, поправляя кепку. – Я тут уже минут пять стою.

Я все-таки ее нахожу! Свою квартиру. Правда, узнаю ее далеко не сразу. Потому что Реутов забрал оставшийся от бабушки антиквариат, а без того же массивного резного буфета наша кухня, оказывается, выглядит совершенно иначе. Больше и светлее… Я ненавидела этот буфет. А теперь хочется найти Реутова и душу из него вытрясти за то, что он этот самый буфет забрал. Как только умудрился? Я полагала, он совершенно неподъёмный!

И детская совсем не такая, как я запомнила. Где Сашкина кроватка, эй?! А комод, который одним движением руки превращался в замечательный пеленальный столик?

– Приехали, девушка, – сообщает водитель, бросая на меня настороженный взгляд в зеркало дальнего вида. Киваю, понимая, что дышу рвано, со свистом, как ненормальная. Толкаю дверь, вываливаюсь из салона. На смену нездоровой оживлённости последних минут вновь приходит апатия. Я как на волнах – вверх и вниз. От перегрузок слегка подташнивает. Не надо быть психологом, чтобы понимать – продолжая в таком духе, тесты я завалю. Бедный Валеев. И я бедная – теперь, когда знаю, какое Витя говно, на зону никак не хочется.

Стоит вспомнить Таира Усмановича, как от него приходит очередное сообщение.

«Буду минут через двадцать. Ты по тому же адресу?»

«Да».

Галопом поднимаюсь по лестнице.

– Мам, я в душ!

Быстро намываюсь, брызгаю тяжеловатыми, на мой вкус, мамиными духами на запястья. У меня появился какой-то пунктик насчет чистоты и запахов. И очень похоже, у меня наметился какой-никакой план.

– Одежду я не буду брать, – отпихиваю от себя ногой баулы с одеждой. Интересно, Реутов сам ее упаковывал, или наша домработница? А может, это Ника вообще паковала?

– И что мне с ней делать? Дорогие ведь вещи, брендовые.

– Не знаю. Отдай на благотворительность.

Переношу к выходу коробки со своим железом. И маленький чемоданчик, куда отбираю несколько футболок и шорт, чтобы было в чем ходить, пока доставят новый гардероб. Обнаглев, сбрасываю Валееву сообщение с просьбой помочь мне с вещами, потому как сама я их не допру. Почему-то кажется, он не откажет. И правда – минут через пять пиликает домофон.

– Это шеф, – поясняю для матери. – Поможет с вещами.

С приходом Таира Усмановича достаточно просторная прихожая маминой квартиры будто сжимается. И дело не столько в его габаритах – хотя он огромный, как лось, сколько в исходящей от этого мужика энергии. Есть такие люди, Реутов в их числе, которые, где бы ни появлялись, подгребают под себя пространство.

– Таир Усманович – мой шеф, Светлана Валерьевна – моя мать. Спасибо, что согласились помочь.

Валеев проходится по мне нечитаемым взглядом и коротко кивает матери.

– Очень приятно.

Голос у него густой и… ровный. Я не видела его в деле, я понятия не имею, какой он начальник, но почему-то мне сложно представить Валеева орущим. И если так, то это не абы какой плюс. В конце концов, мало ли как он отреагирует на то, что я затеяла?

Ч-черт. Почему я не расспросила Стрельникова о нем поподробнее? Кольца на пальце нет, но это ни о чем не говорит, так? Он, похоже, вообще мусульманин. А я даже не знаю, носят ли они кольца в принципе.

«С другой стороны, кого когда жена останавливала?» – мелькает злая, острая как нож мысль. Мне, как ни крути, не справиться без его помощи. Он, конечно, сказал, что вряд ли меня вернут в зону, но как-то не очень верится. Какой смысл в моем освобождении для системы, если я не смогу на нее работать? Никакого. Жизнь – не блядская сказка. А он – не прекрасный принц.

Я не знаю, что буду делать потом. Но я точно знаю, что если я сейчас упущу свой шанс себя проявить, второго просто не будет.

Кровь шарашит в виски, когда я помогаю Валееву расположить в багажнике коробки. Пальцы, задевая его руку, подрагивают. Играть с таким опасно. По венам бежит чистый концентрированный адреналин. Тут или пан, или пропал. Но если не поведется – в любом случае мне конец.

Будто ничего не замечая, Валеев открывает для меня дверь. Садится за руль, жмет какие-то кнопки. Справившись, не глядя, возвращает руку на коробку, прям туда, куда я заблаговременно положила свою ладонь. И, наконец, поднимает глаза.

Глава 8

Таир

Недоуменно пялюсь на ее узкую сухую ладонь с длинными пальцами с розовым маникюром. Баб в моей жизни было немного, но сигналы Кати вряд ли можно трактовать как-то двусмысленно.

Ползу взглядом вверх по ее руке. Она уже не такая бледная, как я запомнил. Вероятно, девочка не только маникюр сделала, но и заскочила в солярий. А еще к парикмахеру, потому что ее волосы определенно стали короче, а седая прядь у лица исчезла, будто ее и не было.

Задержав дыхание, тону в бездонной прорве взгляда. Дурдом. Почему-то я совершенно не понимаю, как на ее призыв реагировать. Хотя, конечно, совру, если скажу, что никогда раньше не сталкивался с настолько очевидными предложениями. Какого-то хрена бабы всегда обращали на меня гораздо больше внимания, чем я бы того хотел. Впрочем, никаких проблем с тем, чтобы расставить границы, у меня до этих пор не возникало. Так, лишь досада брала порой. Или злость, если устал, а тут еще очередная дурында себе чего-то придумала, и носись с ней. А вот сейчас вообще непонятно, что делать.

– Все хорошо?

Зависаю взглядом на полных резко очерченных губах. Стекаю вниз по длинной шее, ощупываю плечи, узкую грудь с двумя нахально торчащими вперед холмиками, обтянутыми тонким ситцем летнего платья. Обманчиво невинного и даже какого-то трогательного, что ли.

До поры до времени, как бы мы с Ляськой ни жили, я оставался ей верен. Наверное, работа накладывала свой отпечаток – не знаю. Но даже и мысли не возникало сходить налево. Пусть для многих моих коллег, особенно на адреналиновом откате после боя, спустить в подвернувшуюся под руку бабу было делом обыденным, как в туалет по нужде сходить, я такой потребности не испытывал. Терпел, дожидаясь возвращения к жене, и скорей всего от этого нетерпения наш секс казался мне феерическим, при том, что Ляська ничем таким особенным меня не баловала. И вообще, как я теперь понимаю, была довольно холодной женщиной.

Когда меня назначили сюда, а она отказалась переезжать, закономерно встал вопрос о том, что спальни на расстоянии в семьсот километров не способствуют укреплению брака. Что мне, блядь, нужен регулярный секс, тупо женщина рядом. И уж не знаю, в сердцах ли моя жена это ляпнула, или действительно так считала, но во время одной из ссор она заявила мне прямым текстом:

– Да ебись ты с кем хочешь, Таирчик! Только от меня отстань, а?!

И все. Что-то хрустнуло внутри от ее слов. Надломилось. Я вывалился из дома на улицу, чувствуя, что если останусь, могу ей и втащить. Сел на скамейку у подъезда, вдохнул жадно, сжимая и разжимая кулаки, и едва ли не до утра так просидел, гоняя по кругу мысли, перебирая в памяти воспоминания, которые почему-то казались фальшивыми.

А когда здесь уже более-менее обустроился, трахнул… одну. И в процессе с удивлением понял, что чужая баба старалась мне понравиться гораздо больше родной жены. Что интенсивность ощущений никак не зависит от чувств, и что мне просто по кайфу вот так… вообще себя не сдерживая, эгоистично, когда неважно – кончит барышня или нет, потому что нет никакой нужды этой левой телке доказывать, как верно она поступила, в свое время выбрав тебя – зеленого, с пустыми карманами, а потом таскалась за тобой с двумя детьми по городам и весям.

Откат наутро пришел. Почему-то стало самому от себя тошно. Все казалось неправильным. Словно я все же предал…. Или Ляську, или себя – не суть.

С тех пор сексуальное напряжение я предпочитаю сбрасывать в ведомственном спортзале. А то, что оно зашкаливает, видно по моей раздавшейся вширь фигуре. Я таких банок у себя не помню, даже когда служил в спецназе.

Пока я зависаю в картинках прошлого, Катя провокационно ведет бровью.

Даю себе еще пару секунд, чтобы принять решение. Нравится ли мне она? Скорее да, чем нет, хотя я и предпочитаю более пышные формы. Хочу ли я воспользоваться ее предложением? Да нет, конечно. Ясно же, что ей движет. Мне ее по-отечески хочется пожурить, а не разнузданно оттрахать. Даже не представляю, какой в ее душе сейчас ад.

Сплетаю наши пальцы. В ее глазах мелькает и исчезает тут же, будто его и не было, облегчение. Это она зря… Я молча возвращаю ее руку ей же на колени и сдаю задом. Щеку справа жжет, потому что эта пигалица сверлит меня ненавидящим взглядом. Не реагирую. В ней говорят обида, уязвленное женское самолюбие. Но это пройдет.

Включаю музыку. Какое-то время еду, занятый своими мыслями, и не сразу понимаю, что из динамиков льется откровенная дичь. На миг подвисаю, потом вспоминаю, что это Ляська репертуар выбирала. Нахмурившись, тычу пальцами в бортовой компьютер, чтобы сменить плейлист, когда Катя громко и насмешливо фыркает. Кошусь на нее… Сидит, подтянув тощие длинные ноги к груди, когда только разуться успела?

– Нормально сядь.

– А что так? Вас что-то смущает?

– Отвлекаешь, – прохожусь взглядом по ее ногам, прежде чем снова сосредоточиться на экране. Наконец, нахожу свой плейлист. Постукиваю пальцами по рулю в такт забористому биту. Ляська смеется над моими вкусовыми пристрастиями. Говорит, я моложусь, слушая рэп, не в силах смириться с надвигающейся старостью. А я себя, во-первых, не считаю старым, а во-вторых, большинство из тех, кого я слушаю, уже давно выросли в известных артистов, тексты которых через сотню лет будут изучать на уроках литературы, как сейчас изучают Бродского.

Прохожусь ладонью по щеке, стряхивая Катин взгляд. А она все смотрит и смотрит…

– Что? – усмехаюсь.

– Это же Мирон, да? Новый альбом? Давайте весь послушаем, а?

– Не хочу отвлекаться от дороги. Там надо выбрать…

– А вы не отвлекайтесь. Я сама все сделаю.

Дергаю плечом, мол, валяй. Катя, поджимает под себя ноги и с видимым воодушевлением приступает к поиску нужного, не понимая, какой шикарный обзор мне открывается в таком положении на ее нежную грудь.

– Что? Совсем не нравлюсь? – кривит губы, не отрывая взгляда от экрана.

– Это неважно. Все равно ничего не будет.

– Почему?

– Потому что тебе это не надо, хотя ты сейчас так не думаешь.

– Говорите за себя, – поджимает губы Катя, с чувством выполненного долга откидываясь в кресле.

– Мне это не надо тем более, тут даже спорить не буду.

– Значит, все-таки не нравлюсь.

– Значит, вообще не мыслю подобными категориями. Я женатый человек.

– Кого это останавливало?

Звучит горько. И как будто устало.

И опять на меня накатывает жалость. Ну что за дура, а? Вот куда она лезла? Зачем? Да про ее муженька все было понятно, еще когда он попросил местами с ним поменяться. Какой нормальный мужик так поступил бы? В обратную сторону, да. Это я могу представить. Но вот чтобы так… Он козел. А она дурочка. Молодая была, глупая. Любила, наверное, сильно.

– Слушай, Кать, не все же такие червяки, как твой бывший. Сейчас тяжело тебе, это понятно. Но когда-то оно отболит. И все наладится. Ты еще встретишь того самого.

Катя в который раз фыркает. Чувствую себя идиотом – не мастак я в таких разговорах, чего уж! Но я действительно думаю, что все у нее сложится. А даже если и нет – нужно сделать так, чтобы она в это поверила. Для дела так лучше будет.

– Ты, главное, не спеши в койку к кому-нибудь прыгать.

Опять кошусь на ее грудь. Не нравится, говорит… Ага. Так не нравится, что в паху уже тянет. И мысли всякие в голове, которые я гоню.

– А может, я хочу наверстать упущенное, – смеется, чиркая по мне колючим взглядом. – Что в этом плохого? Или вы из тех, кто считает, что только мужику можно все?

– Я считаю, что тебе надо бы соблюдать субординацию, – чеканю каждое слово. – А ежели тебя действительно интересуют мои взгляды на жизнь, то да… Я бы со стыда сгорел, если бы мои дочки переходили от одного мужика к другому, как знамя победы! – рявкаю. Вывела-таки меня, коза, на эмоции. Теперь сидит, обхватив ладонями плечи, глазищами синими хлопает. И смутившись, отворачивается к окну, шмыгнув носом.

– Простите.

Тут же смягчаюсь:

– Кать, я понимаю…

– Не-а. Нет. Не понимаете.

– Ладно, – чешу в затылке. – Может, ты и права.

– Будут рекомендации, что говорить психологу, чтобы получить допуск?

– Не пытайся ничего скрыть. Все равно не получится. Говори как есть, обо всем, что чувствуешь. Как такового запрета на эмоции нет. Все мы живые люди.

– Тогда чего мне опасаться?

– Выводов. Все усложнится, если комиссия решит, что твои эмоции могут повлиять на качество работы или атмосферу в коллективе. Если ты сумеешь убедить их, что этого не случится – все будет хорошо.

– Ясно. Буду стараться. Это в моих интересах.

– Главное, не суетись. Не спеши. Никто не ждет, что ты прям в хорошей форме.

– Я и так три года жизни упустила, – тяжело сглатывает Катя.

– Жизнь и на воле можно упускать. Люди здорово прокачались спускать ее в унитаз в последнее время. Откусывают большими кусками, жрут, не пережевывая, даже вкуса толком не чувствуя… А потом маются от вечной неудовлетворенности, как от запора. Вроде как все есть, а счастья нет. И горстями жрут антидепрессанты.

Сам не знаю, какого черта меня сорвало во всю эту философию. Наверное, наложились друг на друга наши мысли, сомнения. Хоть мы и по разному поводу паримся, все оно в итоге к одному сводится.

Тру щеку рукой, до чего же тяжелый взгляд у новенькой! Припечатывает, будто выжигая клеймо. О чем думает? Удивляется, что я так разоткровенничался? Наверное. Ну… Сама напросилась, чего уж. Надеюсь, теперь поумерит пыл, а то как-то у нас изначально не задалось с границами. Совсем путает берега девочка. Так нельзя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.