Анастасия Московская
Чтобы было тихо

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тем, кто слышит тишину в рёве ленты.

Тем, кто чувствует фальшь в идеально составленной молитве.

Тем, чья интуиция – не «инсайт» для сторис, а тихий голос, спасающий от пропасти.

Тем, кого назвали «браком» за то, что вы не научились кричать.

Тем, кто не верит в чудо, которое продают по подписке.

Тем, кто ищет не гуру, а себя – под тоннами цифрового налета.

Эта книга – не истина в последней инстанции.

Это крик в эпоху всеобщего, комфортного молчания.

Это поиск. Не мессии – а тех, кто, возможно, ещё помнит, как им быть.

Если вы когда-нибудь задумывались, что настоящее чудо – не в эффектных вспышках, а в умении отличить правду от красивой упаковки…

Эта книга – для вас.

Вы не одни.

Только, пожалуйста, не ищите автора в соцсетях.

Его там нет.

ПРОЛОГ. ЗЕРКАЛО

Иногда мне кажется, что мир сошел с ума тихо, беззвучно, как перегорает лампочка. Однажды утром ты просыпаешься, а все вокруг уже давно разговаривают на языке, которого ты не понимаешь. Они говорят о вибрациях, обнулениях кармы через донат, о таро-раскладах от нейросети. Они покупают «медитации» под треки из тик-тока, где голос с акцентом говорит: «Вы – боги. Ваша нищета – это иллюзия». И самое страшное – они верят. Нет, не верят. Они соглашаются. Потому что громче всех кричит тот, у кого есть подписчики. А тот, кто знает… тот молчит. Потому что любое его слово станет товаром. Любая его тишина – повод для нового курса «Искусство молчания за 10 шагов».

Я смотрю на экран. Лента. Он пожирает время, свет, смыслы. Женщина с глазами, увеличенными фильтром до размеров планет, вещает про «канал связи с Арктурианским советом». Её губы шевелятся в такт заезженной транс-музыке. В углу горит цена: «Сеанс диагностики ауры – 5000 рублей». Раньше таких сажали в психушку. Теперь – на вершины рейтингов. Это называют «новой духовностью», «пробуждением». А я, который просто может, закрыв глаза, отличить тревожную тишину леса перед бурей от мирного его сна, я – «не в тренде». Я – анахронизм. Меня зовут Алексей. И сегодня мне пришло письмо.

Письмо – не электронное. Бумажное. Конверт из плотной, шершавой бумаги, пахнущей архивной пылью и официальными тайнами. Штемпель: «ЦЕНТР АНТРОПОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ». Внутри – сухой текст о «комплексном изучении лиц с нестандартными перцептивными особенностями». И фотография.

На ней – я. Мне лет пять. Я нарисовал себя цветным карандашом, а над головой, криво и старательно, вывел жёлтый круг. Воспитательница тогда сказала маме: «Фантазёр». А психолог в карте вывела: «Склонность к аутизации. Рекомендовано наблюдение.» И поставила печать. Эту печать я запомнил на всю жизнь. Она была похожа на клеймо.

А на обороте фотографии – другой штамп, свежий. «АРХИВ. Спецпроект «Весна-83». Группа «К». ПРИОРИТЕТ».

Вот так. Сначала тебя помечают как брак. Потом выбрасывают на свалку истории вместе со всем, что не вписывается в «прогресс». А когда прогресс приводит всех в тупик всеобщей, крикливой, цифровой прострации, начинают лихорадочно рыться на этой свалке. Вдруг среди хлама найдётся ключ?

Мой дед, старый лесник, водил меня по чащобе и не говорил ни слова. Он просто останавливался, клал руку на корявую сосну и стоял. Минуту. Две. «Слушай, – говорил он потом. – Дерево не врёт. Оно болит – сухо, звенит внутри. Радуется – соком по стволу стучит. Вот и весь секрет». Это и был мой первый урок экстрасенсорики. Без дипломов. Без подписок. Это и была магия. Просто знание, прорастающее из тишины внутри и тишины снаружи.

Эту тишину и продают теперь по частям. Упаковывают в курсы «Осознанность за 7 дней», заменяют белым шумом в дорогих наушниках, приправляют голосами синтетических гуру. И ничего не работает. Потому что нельзя купить то, что даётся только в обмен на доверие к самому себе. На смелость быть пустым, а не заполненным чужими смыслами.

Я еду. Не из любопытства. Из чувства долга перед тем пятилетним мальчиком с жёлтым кругом над головой. Из желания найти ответ на один вопрос: я один?

Или нас, тихих, немодных, не умеющих проецировать словесные испражнения как откровение, – ещё много? Мы просто разучились узнавать друг друга в грохоте этого карнавала.

А еще из отчаяния. Хочу посмотреть в глаза тем, кто ищет. Спросить их: вы хотите изучать феномен? Или боитесь, что он настоящий? И, глядя в окно вагона, на мелькающие телеграфные столбы – последние свидетели эпохи, когда связь была проводами, а не облаком, – я думаю одну-единственную мысль:

«Господи, только бы я не оказался там одним. Только бы были другие. Такие же ненастоящие, по меркам этого безумного мира. Только бы мы смогли узнать друг друга, прежде чем они начнут нас разбирать на винтики».

ГЛАВА 1. ВАГОН

Поезд «Архангельск-Москва» шёл через спящую страну, как скальпель по старому шраму. За окном мелькали два мира, намертво сросшиеся, но не примирившиеся: посиневшие от времени избы с покосившимися трубами и стерильные кубы логистических центров, освещённые ледяным светом LED-прожекторов. Мёртвая Русь и рождающаяся Россия. Ни одна из них не была ему домом.

Алексей привалился к холодному стеклу, пытаясь поймать в телефоне пропадающую связь. В соцсети мелькали лица: знакомые, полузнакомые, незнакомые. Все они что-то продавали. Себя. Свои мысли. Свой «уникальный опыт преодоления». Один бывший однокурсник, теперь «коуч по осознанному лидерству», выложил пост: «Если ты не видишь результата, значит, ты недостаточно верил в свой вектор. Купи мою медитацию на прошивку денежного поля». Под постом – сотни благодарностей. Люди благодарили за надежду, которой не было. Алексей судорожно выключил телефон. От этой всеобщей, липкой веры в чудо по инструкции его тошнило.

В купе было душно и тихо. Напротив, под нескончаемый стук колёс, храпел мужик в спортивном костюме с логотипом какой-то нефтяной компании. Рядом с Алексеем, у окна, сидела девушка. Она не смотрела в телефон. Она смотрела в него. Её взгляд был странным – не рассеянным, а намеренно пустым, будто она не видела вагон, а сканировала что-то за его пределами. Пальцы её левой руки медленно перебирали чётки из тёмного дерева, но движения были механическими, без молитвы. Просто привычка.

– Вы тоже на сборный пункт? – неожиданно для себя спросил Алексей. Голос прозвучал хрипло, будто он давно не говорил вслух.

Девушка медленно перевела на него тот же пустой, сканирующий взгляд. Задержала его на несколько секунд.

– Вы по письму? – её голос был низким, без интонаций.

– По письму.

– Тогда да, – она кивнула и снова отвернулась к окну. – Не ждите ничего хорошего. Они не ищут учителей. Они ищут образцы. Для вскрытия.

Она сказала это так спокойно, как будто сообщала прогноз погоды. Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха. От узнавания. Это был голос его породы. Голос того, кто видел ложь насквозь и давно перестал из-за этого злиться.

– А вы откуда? – спросил он.

– Из системы, – коротко бросила она и натянула капюшон на голову, давая понять, что разговор окончен.

Система. Это слово повисло в воздухе. Какая система? Соцсетей? Спецслужб? Или той, старой, советской, что когда-то отловила и классифицировала всех, в ком тлела искра иного восприятия?

Поезд нырнул в тоннель. В темноте за окном мелькнуло его собственное отражение – усталое, немолодое, с глазами, в которых застыл немой вопрос. Тот самый. Тот, с которого всё начинается и которым всё, возможно, закончится.

«А что, если она права? Что если это не поиск, а охота? И мы сами идём в капкан, движимые последней, угасающей надеждой – быть узнанными?»

ГЛАВА 2. ПРИЁМНАЯ

Савёловский вокзал встретил их серым, спящим полумраком. Воздух пахл железом, пылью и тоской дальних дорог. Алексей вышел из вагона, оглядываясь на расплывающуюся в толпе спину девушки в капюшоне. Она не обернулась. Её предупреждение висело в воздухе, как запах озона перед грозой: «Не ждите ничего хорошего».

Адрес в письме вёл в безликий бизнес-парк на самой границе МКАД. «Центр перспективных коммуникаций». Здание из стекла и бетона, похожее на гигантский холодильник. Алексей пришёл за сорок минут – привычка приходить заранее, чтобы освоиться на месте. В стерильном холле с искусственными фикусами и тихим гулом вентиляции уже собралось человек пятнадцать.

Тишина здесь была особого рода. Не мирная, а натянутая, как струна перед тем, как лопнуть. Эти люди не сбивались в кучки, не перешёптывались. Каждый сидел или стоял в своей зоне отчуждения, но все вместе они образовывали странное, тревожащее созвездие. Алексей узнал их мгновенно – по тому же смутному признаку, по которому, должно быть, узнали его. Они были не от мира сего. Но каждый – по-своему.

Вот они. Образцы.

Прямо перед стеклянной стеной, спиной ко всем, демонстративно рассматривая панораму спальных районов, стоял Марк. Безупречная белая футболка, дорогие кроссовки, поза победителя, который уже мысленно забрал главный приз. Он ловил своё отражение в стекле, проверяя улыбку. Это был не искатель. Это был продавец. Продавец самого себя, своей истории, своего будущего успеха. Он был здесь, чтобы приобрести новый кейс для своих тренингов.

В углу, на узком диванчике, свернувшись калачиком, сидела София. Хрупкая, в больших очках, она уткнулась в планшет. Её пальцы порхали по экрану, строя трёхмерные модели, графики, диаграммы рассеяния. Она не смотрела на людей. Она анализировала их. Вычисляла закономерности в их позах, интервалах между вздохами, направлении взглядов. Для неё это был не духовный поиск, а сложная, живая задача, требующая адекватной математической модели.

Рядом с ней, прислонившись к стене, стоял отец Артемий. Простая чёрная одежда, трость в руке. Он не молился. Его тёмные, невероятно глубокие глаза медленно скользили по залу. Он не оценивал, не осуждал. Он созерцал. И в этом созерцании было столько скорбного знания, что Алексей невольно опустил взгляд.

И тогда он увидел её. В самом дальнем углу, в кресле, задвинутом в тень между огромным фикусом и стеной, сидела девушка из поезда. Элина. Капюшон был сброшен, открывая бледное, лишённое косметики лицо и короткие, тёмные волосы. Она не читала, не смотрела в телефон. Она смотрела прямо перед собой, но взгляд её был направлен вовнутрь, будто она слушала не голоса в зале, а какой-то иной, тихий гул. Её пальцы медленно перебирали чётки, но это не было молитвой – это был ритм. Ритм сканирования. Она казалась самой незаметной из всех, но почему-то именно от неё исходило самое сильное ощущение опасности. Не агрессии. А знания. Она, казалось, уже всё здесь поняла и теперь просто ждала, когда формальности закончатся и начнётся то, ради чего их действительно собрали.

И тут Алексей увидел его. Того самого мужика в спортивном костюме из вагона.

Сергей Петрович. Он стоял посередине зала, расставив ноги, будто вбивая себя в пол. Яркий логотип «Сибирской нефтегазовой компании» на его груди казался здесь вызовом, знаком иной, грубой силы. Он разговаривал по телефону, не понижая голоса:

– Да, Павлик, всё чисто. Какая-то лабуда научная. Но контора серьёзная, из администрации. Говорят, могут быть интересные… контакты. Посмотрим. Деньги не пахнут, а информация – тем более.

Он отключился, убрал телефон в карман и обвёл зал тяжёлым, собственническим взглядом охотника, приценивающегося к дичи. Его взгляд скользнул по Марку (оценивающе), по Софии (пренебрежительно), задержался на Артемии (с непониманием и лёгкой брезгливостью) и, наконец, наткнулся на Алексея. На секунду в его маленьких, цепких глазах мелькнул холодный интерес. «А этот-то тут зачем? Чем он может быть полезен?» Потом он фыркнул и отвернулся.

Алексей почувствовал, как сжимается желудок. Сергей Петрович был тут лишним доказательством. Этот проект манил к себе не только «бракованных» и искателей. Он манил стервятников, чуявших возможность поживиться на чужой тайне, на чужой боли, на чужом даре.

Из лифта бесшумно вышли двое. Мужчина и женщина в идентичных тёмно-серых костюмах. У них были приятные, абсолютно калиброванные лица, на которых не читалось ни усталости, ни интереса.

– Доброе утро, – сказала женщина. Её голос был ровным, как линия горизонта на море в штиль. – Благодарим вас за своевременное прибытие. Сейчас начнётся процедура первичного осмотра. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и следуйте указаниям.

Никаких улыбок. Никаких объяснений сути «программы "Горизонт"». Только протокол. Это и была Система в её чистейшем виде – не злая, не добрая, а абсолютно стерильная, бездушная и потому всепоглощающая.

Одного за другим их начали вызывать по списку и провожать за матовую стеклянную дверь с лаконичной надписью «ЛАБОРАТОРИЯ №1». Оттуда никто не возвращался. Каждый, кто пересекал порог, исчезал в её нутре бесшумно и бесповоротно. Их не убивали. Их забирали. Как брали когда-то в детстве на анализы – без объяснений, потому что «так надо».

Алексей поймал взгляд отца Артемия. Священник едва заметно кивнул. Не для ободрения. Это было похоже на жест человека, стоящего на палубе тонущего корабля и видящего другого, кто тоже всё понял. Да. Началось. Потом взгляд Артемия медленно перешёл на самодовольного Марка, на циничного Сергея Петровича, и в его глазах, казалось, на мгновение отразилась вся скорбь мира. Не гнев. Глубокую, усталую жалость. Как к слепым котятам, ползущим к краю пропасти.

И в этот момент до Алексея дошла вся чудовищная простота замысла. Девушка из поезда была права лишь отчасти. Их собрали не как редких бабочек для коллекции.

Их собрали как химические элементы разной степени ядовитости и нестабильности, чтобы столкнуть в одной реторте и наблюдать за реакцией. Гуру и учёный. Священник и хищник. Молчаливый картограф и невидимая, колючая тень, которую он всё ещё чувствовал где-то за спиной (Элина, должно быть, уже была внутри). Они были компонентами взрывчатой смеси. А равнодушные люди в серых костюмах были лишь лаборантами, которым было всё равно, что произойдёт после смешивания. Их интересовал только процесс.

– Алексей Валерьевич? – Мужчина в костюме возник рядом неслышно, как призрак. Его голос не требовал ответа, он констатировал факт. – Прошу вас.

Его очередь подошла. Дверь в лабораторию была похожа на пасть.

ГЛАВА 3. ЛАБОРАТОРИЯ №1

Дверь закрылась с глухим щелчком бронированного сейфа. Наступила тишина особого рода – звуковой вакуум, в котором пульсировала только собственная кровь в висках. Воздух пах озоном, антисептиком и пылью на радиолампах.

Комната была анахронизмом. В мире, где ИИ ставил диагнозы по скану сетчатки, а нейроинтерфейсы читали намерения, здесь царил металл и пайка. В центре – кресло, похожее на стоматологическое, но обвешанное не бормашинами, а щупальцами проводов со светящимися оптическими наконечниками. За столом – женщина в сером. Но главным был аппарат: ультратонкий, невероятно детализированный монитор, встроенный в корпус советского полиграфа 80-х с жёлтыми тумблерами и шкалами, исчерченными чернильными пометками. Современный ИИ, заключённый в железный ящик пси-холодной войны. Символ всего проекта: передовое ПО, работающее на архаичном, бесчеловечном «железе».

«Алексей Валерьевич. К креслу».

Голос был лишён тембра, как синтезированный, но исходил из живых губ. Алексей сел. Холодный винил. Женщина пристегнула мягкие, но нерасстегивающиеся ремни на его запястья и лодыжки.

«Фиксация? Для чего?»

«Меры предосторожности. Некоторые реагенты проявляют неконтролируемую пси-моторную активность при калибровке».

Реагенты. Не субъекты, не участники. Химические компоненты. Она прикрепила датчики, надела на него шлем. Не гладкий нейрошлем из титана, а тяжёлый, потрёпанный кожзамом каркас, изнутри которого щетинились пучки оптоволокна. Пахло чужим страхом, потом и временем.

«Смотрите на экран. Дышите ровно. Мысли – в свободном полёте. Никаких сознательных усилий».

Экран взорвался паттернами. Не цветами – чёрно-белыми геометрическими казнями: линии Репина, сменяющиеся кадрами архивной хроники (запуск «Бурана», падающий солдат, детское лицо), абстрактными спиралями, внезапными кадрами из тик-тока с танцующими зомби, и снова – резкая статистика, графики биржевых крахов. Это был не тест. Это была атака. Психический вихрь, созданный, чтобы разорвать внутреннюю тишину, затоптать индивидуальный ритм восприятия, обнажить голый ствол мозга. Алексей почувствовал, как его собственное «Я», та тихая комната внутри, в которую он всегда мог уйти, рушится под этим шквалом. Он хотел отвернуться, но не мог – изображения менялись с бешеной частотой, врезаясь прямо в сознание.

Внезапно – детский рисунок. Его рисунок. С жёлтым кругом. Мелькнул на 0,03 секунды и исчез.

Алексей дёрнулся, ремни впились в кожу. «Откуда вы это взяли?!»

Женщина не ответила. Её пальцы летали по клавиатуре. На втором экране, где ИИ в реальном времени анализировал потоки данных, зелёные волны энцефалограммы вдруг выстроились в странно упорядоченный, почти плоский паттерн. «Подавление фонового шума, – проговорила она вслух для протокола. – Реакция на стимул «Архив-К3»: изохронная стабилизация. Совпадение с протоколом «Группа К» – 97,8%. Подтверждено».

Она отстегнула ремни. Её движения стали чуть быстрее – не радость, а удовлетворение от решения технической задачи. Принтер выплюнул полоску бумаги.

РЕАГЕНТ: А-17 (АЛЕКСЕЙ В.Г.)

ПРОТОКОЛ: «ВЕСНА-83» (РЕАКТИВАЦИЯ)

КЛАССИФИКАЦИЯ: К-3 («СТАБИЛИЗИРУЮЩИЙ ФОН»)

ПРИМЕЧАНИЕ: УРОВЕНЬ СОБСТВЕННЫХ АНОМАЛИЙ – МИНИМАЛЕН. ПРИГОДЕН ДЛЯ ЭТАПА «КОНВЕРГЕНЦИЯ». НАПРАВИТЬ В СЕКТОР 7А.

«К-3? Стабилизирующий фон?» – голос Алексея был пустым.

«Ваша нейрофизиология не создаёт помех, – ответила женщина, глядя на него как на удачно подобранный фильтр. – Вы – чистый экран. На вас будут отображаться проекции других. Контрольный образец в живой форме. Основа для смешения».

Её слова прозвучали как приговор. Он был не избранным. Не героем. Он был лабораторной посудой. Чашкой Петри, в которую поселят другие, более агрессивные культуры.

«А другие? Кто они?» – спросил он, почти шёпотом.

Женщина взглянула на монитор. «Эмпаты-сканеры. Ретро-когниты. Потенциальные индукторы поля. Разный брак. Ваша задача – своей стабильностью не дать им друг друга сжечь раньше времени».

Дверь в глубине комнаты открылась. «Коридор ведёт к транспорту. Следующего, пожалуйста».

Алексей вышел в короткий коридор, шатаясь, скомканной бумажкой в руке. В ушах стоял звон от визуального насилия. Из-за соседней, идентичной двери доносился голос. Узнаваемый, поставленный, но теперь с трещиной. Голос Марка.

«…понимаете, я обычно сам провожу подобные оценки. Моя методика «Прорыв в нулевую точку» как раз… Да что вы показываете? Это же примитивные зенер-карты! Девяностые годы! У меня есть приложение, которое…»

Голос оборвался. Послышался звук, похожий на разряд статического электричества – сухой, щёлкающий. И затем – тихий, сдавленный стон. Не боли. Унижения.

«…продолжайте смотреть на экран, пожалуйста. Вы слишком много говорите. Мешаете калибровке». – Бесстрастный голос оператора.

«Я… я просто хочу понять логику… Мой мозг, он привык к структуре…» – голос Марка дрожал, пытаясь вернуть контроль, вернуть роль эксперта.

«Ваш мозг, субъект М-05, демонстрирует высокий уровень фонового шума. Самоутверждение. Эго-помехи. Это мешает. Сейчас мы попробуем протокол «Затишье»…»

Послышался новый звук – нарастающий, мягкий гул, похожий на белый шум, но с ритмичной, убаюкивающей подкладкой. И голос Марка, пытающийся ему противостоять, стал тише, замедленнее:

«Это… не… по… правилам… я… знаю… как…»

И затем – тишина. Только ровный гул. Через минуту дверь приоткрылась, и Алексей, прижавшись к стене, увидел, как Марка выводят. Он шёл сам, но его походка была неестественно ровной, глаза смотрели в пустоту, на губах застыла та самая, безупречная, тренировочная улыбка. Но теперь она была пустой, как маска. Оператор шёл рядом и диктовала в планшет: «Субъект М-05. Эго-структура подавлена протоколом «Затишье». Классификация: «Лабильный резонатор». Пригоден для направленного воздействия. Группа «Альфа»».

Марка мягко, но неумолимо направили в сторону ангара. Он шёл, как сомнамбула. Система не сломала его физически, как Сергея. Она выключила в нём то, что он считал своей сутью – напор, самоценность, внутренний монолог успешного гуру. Она оставила пустую оболочку, готовую к «направленному воздействию».

Алексей понял: методы были старыми, но целились точно. Одних ломали грубо, других – точечно, вырезая душу скальпелем звуковых частот. Он сглотнул комок в горле и двинулся дальше, к свету ангара. И вот тогда, уже почти выйдя, он и услышал из следующей двери тот самый, хриплый, полный животной ярости голос Сергея Петровича.

«Вы что, совсем рехнулись? Я тут деньги отстегнул, чтобы мне прокачали нетворкинг, может, элитные контакты дали – а вы мне эти ваши совковые фокусы с волчками и карточками показываете? Это что, детский сад психов? У меня в телефоне нейросеть за полминуты гороскоп точнее составит, чем ваше это… шаманство восьмидесятых!»

Послышался стук, будто он ударил кулаком по столу.

«Вы знаете, кто я? Мой знакомый – замминистра! Я на «Сколково» женеважорах катаюсь! Мне тут не место с какими-то… юродивыми! Я требую говорить с тем, кто принимает решения! Сейчас же! Или я одним звонком…»

Голос оборвался. Не потому что его перебили. Потому что воцарилась внезапная, давящая тишина, которую нарушило только лёгкое, механическое щелк-щёлк переключателя.

И затем – новый голос оператора, ледяной и методичный: «Реагент С-01. Проявляет резистентность на фоне низкого пси-потенциала. Агрессия вербальная. Применяю протокол коррекции «Тишина». Уровень три».

Раздался звук – не громкий, но пронизывающий. Не жужжание, а высокочастотный визг, похожий на скрежет металла по стеклу, который мгновенно вонзился в мозг даже через стену. Алексей вжался в плечи.

Из-за двери донёсся хриплый выдох, короткий, неудавшийся крик, и звук тяжёлого тела, оседающего на пол.

Голос оператора, уже спокойный: «Реакция положительная. Моторные функции отключены. Речевой центр подавлен. Перевести в состояние покоя. Классифицировать как «Ноль» для стресс-тестов».

Алексей вышел из короткого коридора в просторное, холодное помещение, похожее на ангар или на подземную станцию. Высокий потолок терялся в полутьме, где мерцали редкие аварийные лампы. Воздух пах бетонной пылью и машинным маслом.

Здесь уже были они. Разрозненные острова в сером пространстве.

У дальней стены, прислонившись к бетонной колонне, стояла Элина. Она смотрела прямо на него. Ни тени удивления, только холодное, почти клиническое наблюдение. Её взгляд говорил: «Ну? Прочувствовал?» Она казалась единственной, кто сохранил внутренний стержень – не уверенность, а знание о том, что всё это дерьмо и останется дерьмом.

В центре зала на металлической скамье, сгорбившись, сидел Марк. Он больше не улыбался. Его взгляд был пустым и расфокусированным, он смотрел куда-то сквозь собственные колени. Пальцы его правой руки мелко, нервно постукивали по бедру, выбивая какой-то бессмысленный, навязчивый ритм. Протокол «Затишье» не усмирил его – он опустошил, оставив только тикающий механизм там, где раньше была личность.

София примостилась на ящике с техникой. Она всё ещё сжимала в руках планшет, но не смотрела на него. Она смотрела на Марка, на Элину, на Алексея. Её лицо, обычно погружённое в цифры, теперь выражало чистую, почти детскую растерянность. Она пыталась применить свою аналитику к происходящему и терпела крах. Её формулы не предусматривали такого.

Рядом с ней, неподвижно, как скала, стоял отец Артемий. Его глаза были закрыты, губы шептали молитву. Но это была не молитва надежды. Это был ритуал, последний бастион человечности перед лицом машины, которая не оставляла места ни для веры, ни для сомнений. Он молился не о спасении, а о прощении – возможно, для тех, кто всё это устроил.

Их молчание было оглушительным. Его нарушил только механический звук открывающейся двери в глубине ангара.

Выкатили тележку. На ней лежал Сергей Петрович. Он был жив – его грудь мерно поднималась. Но в нём не осталось ничего от того хриплого, наглого хищника. Его лицо было расслабленным, влажным, рот приоткрыт. Веки были полуприкрыты, и под ними было видно, как зрачки бесцельно плавают. Это был не сон. Это было отсутствие. «Ноль», как и говорилось в протоколе. Стресс-тестовый материал.

За тележкой шли двое санитаров в синих комбинезонах и та самая женщина-оператор. Она диктовала в планшет, её голос ровно нёсся под сводами:

«…первичная седация успешна. Вегетативные функции в норме. Когнитивный ответ – нулевой. Перевести в карантинную зону транспортного модуля. Пригоден для фазовых испытаний на группу «Альфа».

Тележку подкатили к массивному, похожему на бронированный автобус вездеходу с глухими, затемнёнными стёклами. Санитары загрузили тело Сергея внутрь. Дверь закрылась с мягким, но неумолимым пш-ш-ш пневматики.

И в этот момент из чёрных репродукторов под потолком раздался тот же безличный, синтезированный голос, что и в холле:

«ВНИМАНИЕ ГРУППЕ «АЛЬФА».

ПОСАДКА В ТРАНСПОРТНЫЙ МОДУЛЬ НАЧНЁТСЯ ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ.

ЛИЧНЫЕ УСТРОЙСТВА СВЯЗИ, ЭЛЕКТРОННЫЕ НОСИТЕЛИ ИНФОРМАЦИИ, ПРЕДМЕТЫ МЕТАЛЛИЧЕСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ БУДУТ ИЗЪЯТЫ ПРИ ПОСАДКЕ.

СОПРОТИВЛЕНИЕ ПРИВЕДЁТ К ПРИМЕНЕНИЮ КОРРЕКТИРУЮЩИХ МЕР.

МАРШРУТ СЛЕДОВАНИЯ: ОБЪЕКТ «ЗОНА-7». ВРЕМЯ В ПУТИ: ВОСЕМЬ ЧАСОВ.»

Голос смолк. Эхо раскатилось под сводами и замерло.

Отец Артемий открыл глаза. Он обвёл взглядом остальных – сломанного Марка, потерянную Софию, ледяную Элину, опустошённого Алексея. В его взгляде не было осуждения. Была лишь бесконечная, вселенская печаль. Он медленно перекрестился – широким, неторопливым жестом – не себя, а их всех. Как бы благословляя на дорогу в ад.

Элина оттолкнулась от колонны и первая, не оглядываясь, направилась к зияющему люку вездехода. За ней, подчиняясь незримому давлению, поплёлся Марк – его ноги двигались сами, ведомые остаточными импульсами. София, сжав планшет так, будто это был амулет, сделала шаг, оглянулась на Алексея, и последовала за ними.

Алексей остался стоять на мгновение. Он взглянул на смятую бумажку в своей руке. «СТАБИЛИЗИРУЮЩИЙ ФОН». Чистый экран. Лабораторная посуда.

Он поднял голову и посмотрел на тёмный прямоугольник двери вездехода. Оттуда тянуло холодным воздухом, пахло пластиком и стерильным страхом.

Он был не героем, отправляющимся на выполнение миссии.

Он был реагентом, который сейчас будет помещён в колбу для опыта.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Не к спасению. К месту проведения главного эксперимента.

ГЛАВА 4. ТРАНЗИТ

Вездеход был не автобусом. Это была стальная утроба, пожирающая километры подземных тоннелей. Гул двигателя, приглушённый до назойливого однообразия. Красноватый свет аварийных ламп, отбрасывающий резкие тени. Воздух – стерильный, рециркулированный, с едва уловимым химическим послевкусием.

Сергея Петровича уложили на носилки в дальнем углу, но ширму не ставили. Он лежал на боку, прислонившись к рюкзаку, и смотрел в потолок мутными, но сознательными глазами. В них не было прежней агрессии, только тяжёлое, животное недоумение и глубокая усталость. Подавляющий импульс не стёр его – он оглушил, выбил почву из-под ног. Теперь он молчал, и в этом молчании было больше угрозы, чем в его криках.

Их рассадили. Элина выбрала место у маленького иллюминатора, в который было видно только мелькание бетонной стены. Марк сел напротив, выпрямив спину, пытаясь вернуть себе позу человека, который держит ситуацию под контролем, но нервный тик в уголке глаза выдавал его. София пристроилась рядом с отцом Артемием, будто его молчаливая, монументальная фигура была единственным твёрдым предметом в этом качающемся мире. Алексей сел ближе к двери.

Тишина длилась минут сорок. Ее нарушил Сергей Петрович. Он по-прежнему лежал, но его голос звучал уже не как стон, а как усталое бормотание человека, ведущего внутренний диалог вслух.

«…триста тысяч за консультацию. По телефону. Я не шучу. Объясняю челу, как выбить из муниципалов землю под элитную картинную галерею в историческом центре. Он платит. А тут… «что чувствует человек на фото?». Да кто его знает! Может, у него ипотека просрочена, может, любовница беременна. Мне-то что с того? Я ему не психолог. Я решаю проблемы, а не чувства». Он замолчал, потом добавил с какой-то дикой обидой: «И ведь нашли же. Копались в моих старых контрактах, наверное. Видели, как я «Титановый холдинг» из долгов вытаскивал. И решили: вот, прагматик. Бесполезный для их дурацкой магии. В расход».

Это была его история. Не тайная, а та, которой он гордился. Мир сделок, откатов, VIP-лож на «Спартаке» и уверенности, что всё имеет цену. До сегодняшнего дня.

Элина, не отрываясь от мелькающей стены за окном, сказала ровно:

«А я беру пятьдесят евро за вопрос. В запрещенном мессенджере. «Почему он не звонит?», «Стоит ли подписывать контракт?», «Где найти потерянную вещь?». Никаких гарантий. Но очередь на месяц вперёд. Потому что я не кормлю их эзотерической лапшой. Я говорю: «Он не звонит, потому что боится вашей материальной зависимости от него. Контракт подписывать не стоит – в третьем пункте заложена двусмысленная формулировка о форс-мажоре. Вещь в синей сумке под сиденьем его машины». Мой дед учил: люди платят не за правду, а за точность. Точность – это роскошь в мире, где все врут».

Она обернулась, её взгляд скользнул по лицам.

«А ещё у меня есть канал с платной подпиской. Там я разбираю политические события через призму нелогичных поступков лидеров. За неделю до отставки министра я писала: «Он совершает ошибки, которых не должен совершать человек с его опытом. Значит, его внимание занято чем-то другим, вероятно, давлением извне». Подписчиков – двадцать тысяч. Каждый платит триста рублей в месяц. Это не дар. Это – навык, который можно монетизировать. Пока его не запретят».

Её рассказ был отчётом, бизнес-планом. Беспощадным и ясным.

Марк, слушая это, сжал губы. Его собственная империя вдруг показалась ему картонной.

«У меня… был оборот в три миллиона долларов в год, – начал он, и голос его сорвался. Он поправился, пытаясь вернуть дикторскую бархатистость. – Онлайн-курс «Лидер за 90 дней». Вебинары на десять тысяч человек. Личные коучи-сессии по пятнадцать тысяч евро за уикенд. Я… я выстроил систему. Она работала». Он замолчал, глядя на свои дрожащие руки. «А потом ты понимаешь, что за этими цифрами – просто… пустота. Что ты не меняешь жизни. Ты продаёшь им временное обезболивающее от их никчёмности. И самое страшное… ты начинаешь покупать его сам. Каждая новая иномарка, каждый отпуск на Мальдивах – это очередная доза. Чтобы не слышать вопрос: «А кто ты без этого всего?». И вот приходят они… и задают этот вопрос. Без спроса».

Его исповедь была сдавленной, полной стыда. Он выставил напоказ не успех, а свою аферу. И в этом была жалкая искренность.

София качнула головой, её научное высокомерие вспыхнуло с новой силой.

«Вы говорите о каких-то смешных деньгах, – сказала она с лёгким презрением. – Моя последняя исследовательская работа по квантовым корреляциям в биосистемах была оценена грантом в полмиллиона евро от швейцарского института. Я публиковалась в «Nature Communications». А потом пришёл венчурный фонд. Предложил три миллиона за то, чтобы я применила свои модели для… прогнозирования успешности медитативных приложений. Чтобы они могли точечно рекламировать «осознанность» тем, чьи нейропаттерны говорят о скрытой тревоге. Это был… чек. Самый большой в моей жизни. И я… я не подписала. Потому что это означало превратить науку в инструмент для нового вида наркоторговли. Они назвали меня идеалисткой. А здесь…» Она махнула рукой на интерьер вездехода. «Здесь мне показали, что мой идеализм, возможно, последний бастион. Или последняя глупость».

Отец Артемий слушал, перебирая чётки. Когда настала его очередь, он не стал говорить о деньгах.

«В моём приходе было тридцать постоянных прихожан. В основном, бабушки. Зато онлайн-трансляции воскресной службы собирали до пяти тысяч просмотров. Люди ставили лайки, писали «аминь» в комментариях и жертвовали через СБП. Цифра собираемости выросла вчетверо. А потом молодой IT-специалист, наш прихожанин, предложил алгоритм, который по аватару и истории лайков определял, какая именно фраза из проповеди могла бы «зайти» конкретному человеку. Чтобы подбирать цитаты… точечно. Как таргетированная реклама. Я запретил. Меня назвали ретроградом. А через месяц меня пригласили… сюда. Сказали: «Вы пытаетесь сохранить суть в мире, который научился идеально симулировать форму. Нам интересна ваша позиция». Я думал, меня ждёт дискуссия. Меня ждал… этот фургон».

Его история была не о деньгах, а о цене целостности в мире, где даже веру можно оптимизировать.

Все взгляды снова упёрлись в Алексея. Его история была самой простой и оттого самой чудовищной.

«Я составляю карты для арктических экспедиций и частных заказчиков, – тихо сказал он. – Ищу аномалии рельефа по старым космоснимкам. Зарплата… шестьдесят тысяч в месяц. Хватает. Иногда за отдельный заказ – ещё сто. Раз в полгода. Купил маме стиральную машину. Себе – новый ноутбук. Живу один. Денег на «курсы осознанности» или на гадание у Элины у меня бы не хватило». Он горько усмехнулся. «Меня нашли потому, что я, глядя на карту, могу сказать: «Здесь строить нельзя, будет вымывание грунта» или «Здесь весной будут подтопы, хотя топографически всё чисто». Старики в деревне говорили – «знает землю». В институте называли «лженаучной интуицией». А в архиве «Весны-83», оказывается, была целая категория – «пространственные сенситивы». Я не наследственный инструмент, как Элина. Я – природный брак. Который оказался… востребованным. За мою «чуйку» теперь, получается, заплатили вот этим… билетом в один конец».

Он замолчал. Его скромная, честная жизнь с её малым, но достаточным заработком, с его тихим, бесплатным даром, оказалась самой ценной монетой в этом безумном аукционе.

Сергей Петрович фыркнул, но теперь в его фырканье было что-то похожее на уважение.

«Шестьдесят тысяч… И тебя, с твоей-то зарплатой, сюда позвали? Значит, в тебе что-то такое есть, чего за мои триста тысяч за консультацию не купишь. Забавно».

Вездеход резко качнуло, начиная торможение. Белый свет ламп дневного света за иллюминатором сменил красный полумрак.

«Значит, так, – подвёл итог Сергей, с трудом поднимаясь. – Тут у нас: анонимный миллионер-аналитик, разорившийся гуру, учёная совесть, цифровой исповедник и… человек-компас. И все мы оказались здесь, потому что в мире, где всё можно купить, наши самые ценные вещи оказались… не для продажи. Или, наоборот, слишком дорогими для их понимания».

Элина встала, поправила капюшон.

«Не для продажи, – поправила она. – Но для использования – вполне. Нас не спросили, хотим ли мы продаваться. Нас отобрали. Как отбирают редкий элемент для оружия. Неважно, согласны вы или нет. Важно, что вы функционируете».

Двери с шипением разошлись. Они вышли один за другим, спотыкаясь, на трап. Перед ними простирался огромный подземный ангар, залитый безжалостным белым светом. И в этом свете их прошлые жизни – с её миллионами, гонорарами, грантами, скромными зарплатами и цифровыми приходами – казались призрачными, нереальными снами.

Теперь у них была только одна реальность. Эта. И они были в ней не бизнесменами, учёными или священниками. Они были реактивами. Под номерами.

ГЛАВА 5. ЗОНА 7. БРИФИНГ

Белый свет резал глаза. Ангар был похож на чистый цех секретного завода. На стенах – не плакаты, а знакомые уже схемы. Одна привлекла внимание Алексея: стилизованные профили, соединённые стрелками, и подпись: «Схема резонансных связей. Подпроект «Кристалл». Стадия: формирование ядра».

Их встретили и повели по коридору. Элина, идя рядом с Алексеем, тихо сказала, глядя прямо перед собой:

««Кристалл»… Дед упоминал. В конце семидесятых была программа по подготовке операторов для невербальной связи в условиях радиоэлектронного подавления. Искали людей, способных к прямой передаче простых образов. Называли их «живыми рациями». Достижения были, но проект закрыли. Слишком ненадёжно, слишком много брака – срывы, истерии, паранойя у испытуемых».

«Брак», – мысленно повторил Алексей. Вот и они.

Их привели в аудиторию. На экране – логотип, напоминающий печать закрытого НИИ: «Специальная исследовательская база №7 «Горизонт».

На сцену вышел человек в строгом костюме, но не деловом, а скорее, в том, что носили учёные-атомщики в старых фильмах. Лицо интеллигентное, с усталыми, но очень внимательными глазами. На бейджике – «Начальник базы. Профессор Светлов».

«Прошу садиться, – начал он без предисловий. Голос был спокойным, лекторским. – Вы находитесь на объекте, который является правопреемником ряда закрытых исследовательских программ советского периода. «Пирамида», «Радуга», «Кристалл». Их целью было изучение и практическое применение так называемых «неканонических способностей человека»».

Он щёлкнул пультом. На экране возникли сканы старых документов, фотографии людей в халатах за аппаратурой, графики.

«В восьмидесятые был достигнут пик. Работали с детьми из групп «индиго» – так их сейчас модно называть. Развивали интуитивное считывание, мгновенную оценку обстановки, невербальный контакт. Результаты были… неоднозначными. Наука не смогла дать внятного объяснения, военные разочаровались в низкой воспроизводимости эффекта, а страна вошла в полосу иных проблем. Архивы законсервировали».

Профессор сделал паузу, обводя их взглядом.

«А потом наступил 2025 год. Что мы имеем? Цифровое пространство, тотально заражённое информационным суррогатом. ИИ, генерирующий гороскопы и мантры. Соцсети, где духовность измеряется количеством лайков под фото с цитатой. Армию «гуру», продающих просветление по подписке. Это уже не просто шарлатанство. Это – массовая пси-деградация. Целое поколение учится доверять не себе, а алгоритму… Они разучиваются чувствовать, потому что их чувствами управляют тренды».

Он говорил без пафоса, как врач, констатирующий симптомы эпидемии.

«Государству, любой системе, нужна стабильность. Но стабильность, построенная на массовом неврозе, на тотальной доверчивости к цифровым воришкам, – это мина замедленного действия. Нужен противовес. Не пропагандистский. Настоящий. Якорь. Но чтобы его создать, нужно понять природу того, что подменяют».

На экране снова возникла схема «Кристалла», и силуэты в ней начали пульсировать.

«Мы возобновили исследования не из любопытства. Мы делаем инвентаризацию реального человеческого потенциала в эпоху его тотальной симуляции. Вы – не первые и не последние. Вы – наиболее перспективные образцы из возобновлённого архива и современных поисков. Ваши способности, какими бы странными они ни были, – не симулированы. Они – остатки того самого «неканонического» спектра восприятия».

София не выдержала:

«И вы собрали нас, чтобы… каталогизировать? Составить атлас аномалий?»

«Чтобы понять, можно ли из разрозненных, подавленных обществом аномалий создать устойчивую систему, – поправил Светлов. – Подпроект «Кристалл-2». Гипотеза: при правильной комбинации и в условиях контролируемой среды индивидуальные искажения восприятия могут не гасить, а усиливать друг друга, порождая новое качество – групповую когнитивную ясность. Своего рода «чистое сознание», свободное от цифрового шума и личных травм».

Алексей почувствовал, как сжимается горло. «Групповая когнитивная ясность». Звучало как лекарство. Но лекарство из них самих.

«Вы хотите создать живой фильтр от лжи?» – хрипло спросил Сергей Петрович.

«Метафора приблизительна, но верна, – кивнул Светлов. – Мы хотим создать протокол принятия решений в условиях тотальной информационной войны, где все источники скомпрометированы. Когда рациональный анализ бессилен. Нужен иной механизм. Не мистический. Биосоциальный. Основанный на резонансе очищенных, верифицированных паттернов восприятия. Один человек для этого – ненадёжная единица. Его легко сломать, купить, обмануть. Но группа, прошедшая «закалку» и настроенная на одну задачу…»

Он обвёл их взглядом, и в его глазах впервые мелькнуло что-то, кроме холодного анализа. Что-то вроде голода исследователя, стоящего на пороге открытия.

«Ваша задача – перестать быть случайным набором «особенных» людей. Стать функциональным ядром. Стать операторами нового типа. Не экстрасенсами для цирка. А живыми сенсорами реальности, чьи совокупные «показания» будут давать картину, свободную от искажений. Успех означает не славу. Он означает, что ваши способности, наконец, будут не проклятием, а службой. Неудача…» Он не стал договаривать. «Неудача означает, что гипотеза неверна, и феномен не поддаётся систематизации. А значит – не представляет стратегического интереса».

Вот оно. Их не ищут как спасителей. Их отбирают как редкий материал для сборки инструмента, который должен вернуть элите способность видеть правду в мире всеобщей лжи. Они – человеческий аналог квантового компьютера, который пытаются собрать из архаичных, но подлинных деталей.

«Вы ищете не Мессию, – тихо, но чётко сказал отец Артемий. – Вы ищете совесть. Но совесть, встроенную в систему. Лишённую морали, работающую только на «да» или «нет». Живой детектор лжи для целой страны».

Профессор Светлов слегка наклонил голову, как бы признавая точность формулировки.

«Совесть – понятие теологическое. Мы говорим о первичном различении. О том, что было у человека до того, как его научили лгать самому себе. Мы пытаемся выделить этот навык, усилить его и… поставить на службу. В мире, где ложь стала экологическим бедствием, умение её отличать – стратегический ресурс. Вы – носители этого ресурса. В разной, сырой форме. Наша задача – очистить его и синтезировать».

Он выключил экран.

«Завтра начнётся этап формирования ядра. Отдыхайте. Вам понадобятся силы».

Их снова повели по коридорам. Алексей смотрел на спину профессора Светлова. В его словах не было зла. Была страшная, леденящая рациональность. Они были для него не людьми, а образцами редкой породы, которую нужно скрестить, чтобы вывести новую. Породу, невосприимчивую ко лжи.

В своей камере Алексей сел на койку. Теперь он понимал. Его «стабилизирующий фон» был нужен как нейтральная среда для скрещивания. Чтобы буйные, искажённые сигналы других не сожгли друг друга, а легли на его «тишину», как рисунок на чистый холст.

Миссия оказалась не спасением мира. Она была его перезагрузкой. Жестокой, бесчеловечной, где они были одновременно и семенами, и почвой. И первыми ростками этого нового, очищенного от лжи мира должны были стать… они сами. Или то, что от них останется.

ГЛАВА 6. РЕКРЕАЦИЯ. ИСПОВЕДЬ ЦИФРОВЫХ ИЗГОЕВ

Им дали час «свободного времени» в помещении, напоминавшем совмещённую столовую и комнату отдыха. Пластиковые столы, стулья, кулер с водой. Ни окон. На стене – экран, транслирующий умиротворяющие пейзажи без звука. Тоска зелёная.

Они собрались за одним столом – не потому что хотели, а потому что других вариантов не было. Даже Сергей Петрович, всё ещё бледный, но уже более собранный, придвинул свой стул.

Молчание висело тяжёлым полотном. Его разорвал Марк. Он крутил в руках пластиковый стаканчик, не глядя ни на кого.

«Меня… меня в прошлом году занесли в топ-50 инфоцыган Рунета, – сказал он так тихо, что все наклонились. – Это был чёрный список. Меня травили. А моя аудитория… они в комментариях писали: «Не верьте ему, он продаёт воздух!». И знаете что? Они были правы. На девяносто процентов. Я продавал надежду, упакованную в маркетинговые формулы. Но когда я читал эти комментарии… я их ненавидел. Потому что в том, что они писали, была та самая, голая правда, которую я сам от себя прятал. Интернет не исказил меня. Он выставил меня на гильотину правды, а я пытался в это время продавать гильотины как тренажёры для осанки».

Он поднял глаза. В них не было прежнего блеска. Была усталая ясность.

«Я был не жертвой искажения. Я был его дилером. И меня сюда привезли, наверное, как образец успешного заражения. Чтобы посмотреть, можно ли меня… почистить».

Элина отхлебнула воды. Её лицо оставалось невозмутимым.

«Ты был продуктом системы. Я наблюдала за такими, как ты. Алгоритмы соцсетей любят конфликт. Они продвигают и твой контент, и травлю на него. Ты был не дилером. Ты были топливом. Как и те, кто тебя ненавидел. Вы вместе крутили эту карусель безумия, думая, что находитесь по разные стороны баррикад. А вы были соседями в одной клетке».

«А ты? – с вызовом спросил Сергей. – Ты же там, в своём запрещённом мессенджере, тоже крутилась. Гадала. Чем ты лучше?»

«Я не лучше, – холодно согласилась Элина. – Я – паразит на теле больного организма. Я видела, как система производит ложь, и создала сервис по обнаружению лжи для тех, кто в этой системе уже захлебнулся. Я не боролась с искажением. Я делала на нём деньги, потому что моя «точность» была контрастом к всеобщему вранью. Мой канал был своеобразной… клиникой для цифровых самоубийц. Они приходили ко мне не за духовностью. Они приходили, потому что устали врать сами себе, и я говорила им правду, которую они боялись признать. Это не делает меня святой. Это делает меня частью той же экосистемы, просто занимающей другую нишу. Меня сюда привезли как диагноста. Который слишком хорошо знает симптомы болезни, потому что сам ею болен».

София нервно теребила край своего лабораторного халата (им выдали одинаковую одежду).

«В науке… в науке теперь то же самое, – заговорила она. – Чтобы получить финансирование, нужно не открытие. Нужен хороший нарратив. Нужно упаковать своё исследование в историю о «прорыве», «спасении человечества», «новой эре». Я видела, как коллеги сознательно искажали данные в пресс-релизах, чтобы попасть в топы научно-популярных пабликов. Потому что иначе – никаких грантов, никакой карьеры. Академические журналы полны статей, которые никто не читает, зато все есть в соцсетях с красивыми инфографиками, упрощающими сложное до полной профанации. Я… я сама писала такие посты для нашего институтского канала. Чтобы «повышать узнаваемость». Мы, учёные, должны были стать инфлюенсерами, иначе нас не заметят. И мы стали. И потеряли что-то по дороге. Меня сюда привезли, наверное, как образец того, кто ещё помнит, как выглядит незапакованная в нарратив истина. Или уже нет».

Отец Артемий сидел, сложив руки на столе. Его мощные, рабочие пальцы сжимали друг друга.

«В нашем приходе… я завёл канал в телеграме. По совету молодежи. Чтобы «быть ближе к пастве». Я выкладывал отрывки проповедей, цитаты. Аналитика показывала: лучше всего заходят посты с короткими, резкими фразами вроде «Бог видит твою ложь» или «Предашь себя – предашь Христа». Картинки с красивыми видами и цитатами набирали в разы больше лайков, чем ссылки на толкования или призыв к реальной помощи ближнему. Паства… она стала реагировать не на смысл, а на эмоциональный триггер. Я ловил себя на том, что продумываю не проповедь, а контент-план. Как сделать так, чтобы это «выстрелило». Чтобы пришло больше людей… точнее, чтобы подписчиков стало больше. Я начал подменять пастырство – пиаром. Я стал продюсером духовного контента. И меня это в какой-то момент начало тошнить. Меня сюда привезли, вероятно, как человека, который почувствовал эту тошноту и попытался остановиться. В системе, где все бегут, остановиться – уже аномалия».

Все взгляды медленно перешли на Сергея Петровича. Он откашлялся.

«Что смотрите? Я не духовный, не научный. Я – делец. И в моей сфере искажение – это воздух, которым дышишь. Весь рынок – это игра в напёрстки. Но раньше была хоть какая-то цена слова. Контракт. Давали на лапу – но дело делали. А теперь… теперь главное – создать восприятие. Что ты крутой. Что у тебя связи. Что твой проект – это «новый Илон Маск». Половина моих «успешных» коллег – просто пиарщики, которые продают презентации, а не результаты. Они собирают инвестиции на красивых картинках и громких словах «блокчейн», «нейросети», «осознанность». А я… я старый волк. Я привык к реальным деньгам и реальным рискам. И я стал проигрывать. Потому что я не умею продавать воздух так же красиво. Меня сюда, выходит, притащили как артефакт уходящей эпохи, когда ценность хоть как-то соотносилась с реальностью. Как динозавра».

Последним все посмотрели на Алексея. Он чувствовал себя голым. Его мир был так далёк от их вселенных пиара, контента и сделок.

«Я… я не был в этой системе, – начал он неуверенно. – У меня нет подписчиков. Я не продавал курсов. Но… я был её жертвой. Потому что мой мир – тихий, простой – все вокруг считали ущербным. «Чего ты сидишь в своей деревне? Чего не прокачиваешь скиллы? Чего нет запретграма с красивой жизнью?». Давление было… неявным. Но постоянным. Чувство, что ты – брак, если не ведёшь блог, не стремишься в хайп, не говоришь на языке успеха. Я сбежал от этого давления в свою тишину, в свои карты. И оказалось, что эта моя тишина… она и есть то, что они ищут. Потому что я – нулевая точка. Человек, которого система не смогла заразить своим вирусом вечной гонки. Не потому что я сильный. А потому что я… слишком простой. Или слишком упрямый. Меня сюда привезли как чистый, контрольный образец. «Дикого человека» цифровой эпохи».

В комнате повисло тяжёлое, горькое понимание. Каждый из них был по-своему поглощён, искажён или ранён машиной нового мира. Каждый был и жертвой, и соучастником.

«Значит, – медленно произнёс отец Артемий, – нас собрали не как «избранных». А как симптомы одной болезни. Как носителей разных штаммов цифрового безумия. Или, наоборот, как носителей редкого иммунитета».

«И хотят из наших симптомов собрать лекарство, – кивнула София с внезапной научной холодностью. – Или оружие».

«А может, просто хотят понять, как мы ещё живы, – хрипло заключил Сергей Петрович. – Чтобы потом таких, как мы, больше не рождалось».

Элина отодвинула стакан.

«Неважно, что они хотят. Важно, что мы теперь – здесь. И у нас есть общее. Мы все видели изнанку этой красивой цифровой сказки. И нам от этой изнанки было… плохо. До тошноты. До желания сбежать или сломать всё. Это наша общая почва. Гнилая, но наша. И на этой почве можно либо сгнить окончательно, либо… попытаться прорасти чему-то другому. Даже если это «другое» нужно только нам, а не их «Кристаллу»».

Она посмотрела на Алексея. В её взгляде впервые не было сканирующей холодности. Было признание.

«Ты – наша нулевая точка, Алексей. Наша тишина. Держись за неё. Потому что если её в тебе погасят, то и нам всем конец. Мы все сойдём с ума, только каждый по-своему».

Прогремел резкий, механический гонг. Час рекреации окончен. Их снова должны были вести – на тесты, на занятия, в камеры.

Но когда они вставали из-за стола, что-то изменилось. Они уже не были просто набором аномалий в одинаковых халатах. Они стали сообщниками. Объединёнными не общей миссией, а общей раной. И общим, невысказанным решением: что бы ни задумала Система, она не получит от них того, чего хочет. Не получит, не сломав их окончательно.

А ломать она, как они уже поняли, умела.

ГЛАВА 7. ФОРМИРОВАНИЕ ЯДРА: СИНХРОНИЗАЦИЯ ПО ПРОТОКОЛУ «ЗЕРКАЛО»

Белый свет был не просто ярким. Он был сканирующим. Казалось, он проходил сквозь кожу, выискивая малейшую дрожь, изменение в капиллярах, следы лжи на сетчатке. Лаборатория напоминала не кабинет экстрасенсов, а центр управления полётами, сошедший со страниц киберпанк-новеллы.

В центре зала стояли не кресла, а шесть прозрачных цилиндров из закалённого стекла, внутри – коврики для йоги и ремни для фиксации. Это были не клетки, а изоляционные камеры. Их задача – отсечь тактильные, звуковые, запаховые помехи. Оставить только то, что подадут по проводам.

Их развели по камерам. Алексей, оказавшись внутри, услышал лишь собственное дыхание и нарастающий гул в ушах. Перед его лицом, в сантиметре от глаз, висел не шар, а плоский, ультратонкий нейроэкран. Он был матово-чёрным, пока не включился.

Надели шлем. Не дурацкий каркас с проводами, а лёгкую, облегающую капсулу из умного полимера. Холодные точки-сенсоры коснулись висков, затылка, лба. Пахло озоном и новым пластиком.

«Этап первый: калибровка индивидуального фона, – раздался в наушниках голос ассистента. Голос был нейтральным, синтезированным. Человека тут уже не было. – Расслабьтесь. Перед вами будут появляться абстрактные паттерны. Просто наблюдайте».

Экран перед глазами Алексея вспыхнул. По нему побежали потоки бинарного кода, сменившиеся кадрами из тысяч случайных стримов, фото с геолокаций, графиками биржевых сводок, вспышками мемов. Это была визуализация цифрового шума 2025 года – того самого, в котором тонуло сознание каждого. Гипнотический, всепоглощающий поток бессмыслицы.

Задача была проста – не вовлекаться. Отстраниться. Сохранить внутреннюю тишину. Для Алексея, годами спасавшегося от этого шума в лесах, это было почти естественно. Он смотрел, как на дождь за окном. Его энцефалограмма на мониторе у операторов, должно быть, рисовала ровную, скучную линию. Фон. Стабильность. Ноль.

Рядом, в своей камере, Марк терпел крах. Его экран показывал то же самое, но его мозг, годами тренированный цепляться за любой контент, чтобы переработать его в мотивацию, не мог отключиться. Он пытался анализировать, искать смысл, вычленить тренд. Его линия на мониторе прыгала, зашкаливая. Паника цифрового наркомана, лишённого дозы осмысления. В его наушники тут же подавался успокаивающий, модулированный белый шум, но он только подчёркивал ужас изоляции.

«Субъект М-05. Фон нестабилен. Эго-помехи. Подаём стабилизирующий контур», – послышался голос оператора.

И тут на экране Алексея, поверх потока бессмыслицы, возникла вторая линия. Светящаяся, зелёная, простая. Она тянулась ровно через хаос. Это была не картинка. Это была, как он понял кожей, визуализация его собственного, стабильного альфа-ритма. Его тишины, оцифрованной и проецируемой обратно.

И произошло то, ради чего всё и затевалось. Экраны в камерах были связаны. Зелёная линия Алексея – его «стабильный фон» – появилась и на экране Марка, поверх его панических скачков.

Марк, увидев эту ровную, спокойную линию среди своего внутреннего ада, инстинктивно ухватился за неё взглядом. Он не молился, не медитировал. Он просто следил за её движением. И его собственные показатели стали… выравниваться. Не до идеала. Но хаос отступил, сменившись просто сильной тревогой. Его мозг, видя паттерн спокойствия, начал невольно ему подражать.

Они не обменивались мыслями. Они синхронизировали ритмы. Как дирижёр задаёт такт оркестру. Алексей, сам того не желая, стал дирижёром.

«Контур захвачен. Стабилизация субъекта М-05 на 40%. Регистрируем формирование примитивной пси-связи по каналу «альфа-тета», – зазвучали голоса операторов, уже с оттенком профессионального азарта.

На экране Алексея зелёная линия его спокойствия обросла другими. От камеры Софии потянулась голубая, мерцающая сетка – визуализация её аналитического, фрактального мышления. От Элины – тонкие, острые, сканирующие красные лучи, метафора её «считывающего» дара. От отца Артемия – тёплое, аморфное жёлтое свечение, сгусток невербальной веры.

Они не передавали образы. Они передавали качество своего восприятия. Математическую точность, интуитивную сканирующую остроту, глубинную, довербальную убеждённость.

И всё это стекалось, накладывалось на ровную зелёную линию Алексея. Его экран превратился в световое полотно сумасшедшего художника. Но в отличие от болезненного калейдоскопа в его голове час назад, это была структурированная информация. Данные. Его мозг, его «тишина» не ощущала это как боль. Он ощущал это как… давление. Как если бы на чистое стекло начали проецировать разные диаграммы, и стекло от этого слегка прогибалось.

Он был интерфейсом. Человеческим USB-хабом, через который подключались разные, несовместимые устройства.

«Прекратить подачу контуров! Фиксируем данные!» – раздалась команда.

Свет погас. Экран потемнел. В камере воцарилась настоящая, оглушительная тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Алексея. Он не блевал. Он чувствовал страшную, леденящую усталость, будто его мозг только что провёл сложнейшие вычисления, о которых он даже не подозревал.

Камеры открылись. Их выпустили. Марк стоял, прислонившись к стеклу, он был мокрый от пота, но в его глазах был не прежний ужас, а изумление. Он смотрел на Алексея.

«Ты… ты как якорь. Я видел твою… зелёную линию. И просто за ней следил. И стало… тише».

Элина вышла, поправила шлем-капсулу на голове. Её лицо было бледным, но собранным.

«Это не телепатия. Это интерфейс мозг-компьютер-мозг, – сказала она, глядя на техническое оснащение зала. – Они оцифровывают паттерны наших мозговых волн, транслируют их в упрощённый визуальный ряд и проецируют тем, у кого есть проблемы со стабильностью. Ты, Алексей, – ретранслятор. Твой чистый сигнал – эталон частоты. По нему они калибруют остальных. Советская методика «звукового резонанса» для настройки операторов, но на новом уровне. Вместо камертона – живой человек».

Профессор Светлов наблюдал за ними с балкона. Он не спускался вниз. Его фигура в белом халате была похожа на жреца в хране технологии.

«Поздравляю, – его голос, усиленный микрофоном, заполнил зал. – Вы только что прошли первый этап синхронизации по протоколу «Зеркало». Вы не общались. Вы настраивались. Как струны одного инструмента. Мистер Алексей – дека, обеспечивающая чистоту звучания. Остальные – струны, которые теперь можно натянуть до нужного тона. Завтра мы попробуем не просто настройку. Мы попробуем сыграть аккорд. Отдыхайте. Ваш мозг потратил сегодня больше энергии, чем за месяц жизни снаружи».

Он удалился. Их повели обратно. Алексей шёл, ощущая себя не человеком, а деталью. Не просто «экраном». Интерфейсом. Живым переходником, без которого их «устройства» не могут соединиться в сеть.

В столовой за чаем Сергей Петрович, наблюдавший за всем по монитору в своей комнате, фыркнул:

«Значит, ты, Леха, у них – как эталонный килограмм. Платиновый. А всех остальных по тебе выверяют. Сломаешься ты – у них вся система к чертям».

Отец Артемий молча смотрел на свои руки. «Они не душу нашу ищут, – пробормотал он. – Они ищут резонансную частоту. Чтобы потом на неё, как на волну, можно было что-то транслировать. Или… считывать».

Эта мысль была новой и самой страшной. Алексей не просто стабилизатор. Он – канал. И если канал чист и стабилен, то через него можно передавать что угодно. В том числе – приказы. Внушения. Или черпать из остальных ту самую «интуитивную» информацию, оцифровывая её в отчёты.

Он был не фундаментом храма. Он был проводом в системе тотального контроля. И его первая, главная задача была ясна: не дать себя «настроить» окончательно. Сохранить в своей «тишине» хоть какую-то, самую малую фальшь – помеху, которая сделает передачу невозможной.

Но для этого ему пришлось бы враждовать с собственной природой. Со своей искренностью. Ему предстояло научиться лгать самому себе. И это, как он понимал, будет самым сложным испытанием.

ГЛАВА 8. ЧАСЫ И ТРЕЩИНЫ

I. Келия

Комната отца Артемия ничем не отличалась от других: та же койка, тот же стол, та же дверь с электронным замком. Но для него она давно перестала быть камерой. Она стала кельей. Последним рубежом, где ещё можно было устоять.

Он не молился вслух. Губы шептали слова Иисусовой молитвы, отточенные годами: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного…» – но ум его был далеко от привычного, утешительного ритма.

После «Протокола Зеркало» внутри него всё перевернулось. Он не видел образов, как Алексей. Он чувствовал пустоту. Ту самую, о которой кричал Марк, но на другом, страшном уровне. Не пустоту неудачника, а пустоту заброшенности.

Весь его мир – вера, догматы, таинства, пастырство – здесь, в этой стерильной утробе из бетона и кремния, рассыпался в прах. Бог, к которому он взывал, молчал. Не гневно. Не сурово. Он молчал так, как молчит пустое небо над полигоном. Абсолютно. Безразлично.

Артемий думал о «золотистом свечении», которое видели в его сфере. О чём оно? О вере? Нет. Вера требует слов, усилия, сомнения, борьбы. Это свечение было остатком чего-то более древнего. Доверия. Доверия к ткани бытия, к тому, что за хаосом есть смысл. Доверия, которое было у него, когда он в пять лет, заблудившись в лесу, не плакал, а сел на пенёк и ждал, зная, что его найдут. Его и нашли.

Система Светлова вытащила на свет этот дорелигиозный, детский, животный инстинкт доверия миру. И теперь пыталась его оцифровать. Превратить в «стабильный паттерн надежды» для калибровки других.

«Помилуй мя, грешного…»

В чём был его грех сейчас? В том, что он согласился приехать? Нет. Его грех был в гордыне. Он думал, что Бог действует только в привычных для него формах: в храме, в молитве, в литургии. А тут, в этом аду технологического кощунства, он ждал, что Бог явит силу, сокрушит машины, низведёт огонь на головы бездушных учёных.

Но Бог молчал. Потому что, возможно, Ему было интереснее наблюдать. Не за экспериментом. За ними. За тем, как в этих нечеловеческих условиях шестеро сломанных людей будут искать не спасения извне, а опоры – друг в друге. За тем, родится ли в этой тьме не новая вера, а новый, хрупкий и страшный договор между душами, который будет крепче всех догм.

Артемий открыл глаза. Он смотрел на гладкую стену, но видел не её. Он видел страх в глазах Марка, холодную ясность Элины, голодный ум Софии, тихую упрямую боль Алексея, циничную хватку Сергея. Он видел не «субъектов». Он видел паству. Самую потерянную, самую отчаявшуюся паству в его жизни.

И его миссия сменилась в одно мгновение. Не ждать знамения. Не проклинать это место. Быть здесь. Быть тем самым «тёплым сгустком», «паттерном невербальной надежды». Не для системы. Для них. Чтобы у Марка было к кому потянуться, когда зелёная линия Алексея казалась слишком абстрактной. Чтобы у Софии был островок нелогичного покоя. Чтобы даже в Элине, этой ледяной аналитической машине, не угасла последняя искра чего-то человеческого.

Он молился уже не о спасении. Он молился о прочности. Чтобы хватило сил не сломаться и быть тем, кому можно просто молча довериться. В этом и был, он понял теперь, самый глубокий смысл. Не в чудесах. В присутствии. Даже в аду.

Он перекрестился, уже не себя, а стену, за которой сидели другие. «Господи, дай мне быть для них тем самым пнём в лесу. На котором можно отдохнуть, пока не кончится ночь».

Это была самая искренняя молитва в его жизни.

II. Недоеденный ужин

В столовой царило гробовое молчание, нарушаемое только звяканьем вилок о тарелки. Шок от синхронизации осел тяжёлым грузом где́-то под ложечкой, отбивая аппетит. Каждый был погружён в свои ощущения: Марк тупо смотрел в тарелку, София нервно теребила салфетку, Элина оценивающе изучала потолок, отец Артемий медленно жевал, будто причащался. Сергей Петрович ел с аппетитом, но и он поглядывал на остальных исподлобья.

София сидела напротив Алексея. Она вдруг отложила вилку, так резко, что он вздрогнул.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.