Марина Повалей
Святочное дело

1. Старинный особнячок

Всё должно быть не так!

Непонятно как и в какой момент, но где-то что-то засбоило.

– Мы же не могли ошибиться? – спросила женщина, нет, девушка.

Хотя нет, всё-таки женщина.

Хотя кто их разберёт этих сильных и независимых, выглядящих так, что им смело можно дать от двадцати пяти и до… примерно бесконечности.

– Мы? Даже не сомневайся. Точно могли, – невозмутимо ответила другая.

Нарочито небрежная: даже выкрашенные волосы выглядели выгоревшими на солнце сами по себе. Руку мастера, периодически сдирающую с Галины приличную сумму, не разглядел бы даже её любимый Шерлок Холмс. Увы, неприличное, оставшееся под суммой, импозантных британцев не интересует.

– Элементарно. Но не в этот раз. Я сама лично распечатала ваучер, что мне переслала кадровичка. Это точно тот отель, – Галя была неумолима.

Поведение, в принципе, этой особе несвойственное. На всякий случай она выпустила из окоченевших пальцев чемодан и ринулась в неравный бой с дверью – рядом с Луизой вцепилась в ручку.

Наши уже проиграли, но не готовы были принять поражение: ногой в кроссовке Галина пнула стеклянную дверь.

– Чертовщина какая-то. Как может быть наглухо закрыт огромный отель, в котором собирается двухдневная конференция со всей страны?

– Примерно так же, как и мороз, разошедшийся за несколько часов, – сказав это, Луиза подняла ворот норковой шубки. – Чертовщина, сама же сказала… Смотри!

Только было унявшийся снегопад, казалось, передумал. С неба снова полетели крупные хлопья. Порыв ветра заставил девушек отвернуться от беспощадно закрытого отеля, и они увидели, как совсем рядом, через узкую дорогу старого города, загорелся свет на первом этаже старого особняка. Пятно сливочного света упало прямо на видавший виды грифельный мольберт с жирно-выведенной надписью “свободные номера”.

Луиза, словно ведомая переливом гирлянды, окантовавшей бледно-жёлтый особнячок, не говоря ни слова, двинулась через дорогу.

– Верим в чудо! Помнишь? Луиз, мы договаривались! – Галя отточенным движением вжухнула ручкой своего золотистого чемоданчика и, положив в рот коричный леденец, припустила за подругой.

– А то как же! – В сгущающихся сумерках Луизу волновала только сохранность. Разумеется, собственная. Чеканя шаг на крепком каблуке, дамочка пристально изучала асфальт. – Мы не замёрзли! Это ли не чудо? – Она остановилась посреди дороги, патетично вскинула руки к небу, будто вместе со снегом ей могло прилететь что-то ещё.

А почему бы и нет? Очень даже могло.

Галя, спешащая за своим личным стоп-краном в человеческом обличии, не ожидала, что кран окажется буквальным – стопом. Не успев затормозить в заскользивших кроссовках, она вписалась в Луизу, делая той подсечку, отчего обе дамочки поехали по припорошённому снегом асфальту. Они непременно бы упали. Но стоп-кран на то и стоп-кран – властью, данной ему дружбой, он помогает удержаться на бренной земле.

– Святочное чудо, – прошептала Галина, вцепившись в подругу.

– Здравомыслие! – не сдержалась Луиза, имея в виду собственную предусмотрительность – обувь по погоде.

Следующий порыв ледяного ветра на тонкой ноте подпел звякнувшему колокольчику, не успев юркнуть в закрывшуюся за гостьями громоздкую дверь. Горсть хрусткого снега ударилась в окно, секунду назад подсвечивающееся изнутри светом предполагаемого ресепшена.

Ветер ужасающе завыл, сливаясь с шумом потока машин. Свет в доме погас.

Голыми ветками застонало дерево, нависающее над старинным домом. Из пятиэтажного отеля напротив выскочил деловитый паренёк в костюмчике. Он пробежал несколько шагов и остановился, оглядывая все пять этажей с их крошечными террасками, чтобы убедиться, что неполадка устранена, электричество бурлит по проводам отеля вместе с жизнью его сотрудников и гостей. Гирлянда, окаймляющая старинный особняк, мигнула и погасла, словно отдала все силы.

Из холла новомодного отеля голосом Синатры полился лёгкий джаз. Мольберт с меловыми надписями застеснялся собственного вида, передумал, другими словами: исчез, словно его тут и не было.

Вертеп, отыгранный как по нотам. Словно в кресле режиссёра только что постарались все святочные духи разом.

2. Христафоров

Как только Луиза толкнула дверь, на неё пахнуло тёплым, почти горячим еловым воздухом. Расстёгивая ворот шубки, она заозиралась и первое, что увидела – ёлку. Фигуристая, каких в наших местах и не встретишь. С частыми, очень пушистыми лапами, а на них пристроены самые настоящие свечи в подсвечниках, висят бусы и неаккуратные, выцветшие игрушки будто самоделки. Как только достояла такая красивая и ароматная, аж до Крещения?

Галя зажмурилась и шумно потянула носом.

Высокий лепной потолок, бледно-розовые тканевые обои с выцветшим золотистым тиснением, деревянный, по виду очень и очень старый паркет, испещрённый таким количеством царапин, что те сливаются в затейливый рисунок – всё это она отметила лишь мельком. Половину прихожей занимала большая деревянная лестница с резными перилами, а под ней…

– Как я рада приветствовать вас в нашем ретроотеле!

Что-то смутно-знакомое, ощущение из детства, когда приходишь в какую-то организацию, что устроена в центре города, в старом особняке. Тогда не выделяли бюджет на ремонт, и можно было увидеть и прежние стены, и остатки лепнины, и настоящие, деревянные окна, пусть они и были заклеены бумагой.

– Найдётся у вас свободный номер для двух замёрзших и уставших бродяжек? – Галя прищурилась, пытаясь разглядеть женщину за конторкой. Запотевшие стёкла очков вознамерились во что бы то ни стало не дать ей осуществить задуманное.

– Как раз есть один! Двуспальный номер с раздельными кроватями… – подругам не нужно было вслушиваться. Привычный, натренированный слух двух ведущих менеджеров гостиничной сети выхватывал главное, пока они рассматривали администратора, – окна во внутренний двор обычно наше преимущество, но сейчас, зимой… оттого и скидка.

– Заверните! Мы с подругой как раз и приехали в поисках отдыха.

– И конференции! – напомнила Луиза, пробарабанив холёными ногтями по дереву стойки. – В отеле напротив. Вы, случайно, не в курсе, почему он закрыт?

Прежде чем ответить, женщина натянула рукава почти до основания пальцев – сказывалась старая привычка:

– Авария на линии электропередачи. Но к завтрашней конференции всё починят.

Луиза облегчённо выдохнула и полезла в сумку за паспортом.

– Никогда не была в таком старом доме, – Выудив из сумки салфетку, Галина всё же протёрла очки. А так как из всего деятельного организма заняты у неё сейчас были только глаза, активная девушка средних лет спешила дать нагрузку и всему к ним причитающемуся: – Это всё реконструкция под дореволюционный стиль?

Смотрела она при этом на администратора. Худощавую женщину, лет на десять старше себя лицом, а по ощущениям же: на добрую сотню лет. Её волосы, казалось, никогда не знали краски – сияли естественным блеском мягкости, что бывает сейчас только у детей, припорошённые благородной (самой Гале такое не пойдёт!) сединой. Дымчатая, на вид безумно мягкая, пуховая шаль поверх рубашки. И рюшечки – по горловине и краю рукавов, которые она то и дело подтягивала.

«Кружево, надо же», – отметила ярая приверженица джинсы и флиса.

Но поразительным было даже не это. Не то, как выглядела регистратор.

Именно “регистратор” – про себя Луиза решила звать её только так.

Галина и Луиза зачарованно смотрели, как, обмакнув стальной прутик в маленький горшочек, регистратор быстрыми, размашистыми буквами вносит их имена на жёлтые страницы толстой книги.

– Что вы! Никаких новоделов! В этом доме осталось всё так, как было при его хозяине, когда он умер в 1902 году.

Вообще-то, Галя спрашивала не про интерьер, а про саму женщину, виртуозно исполняющего роль человека, знать не знающего о компьютерах.

– Здесь чудом удалось сохранить обстановку. Советские чиновники, – последнее регистратор сказала, едва скрывая отвращение, – использовали мебель только первые пару лет, потом же заменили на свою. Полкомы здесь не приживались, то и дело сменяли друг друга, не успев разложить вещи, уже их собирали. А потом дом выкупила внучка хозяина.

– То есть вы? – Луизе показалось, что она выхватила суть за тщательно замаскированной гордостью, с которой регистратор говорила о доме.

– Нет, ну что вы! Какая я хозяйка, я всего лишь краевед на пенсии.

Собственно, теперь всё стало на свои места.

– Чей же это дом? – спросила Галя, занимаясь привычным делом – наводя суету. Она сняла с рычага трубку большого, старинного телефона, но, не услышав ничего, повесила её на место.

Бутафория, как она и предполагала. Остался только удушливый запах пыли, да и тот быстро развеялся.

– Вот вы приехали к нам из Ялты.

“Удивительная прозорливость для человека, держащего в руках наши паспорта”, – хмыкнула про себя Луиза.

– А знаете ли вы, что если бы не владелец этого дома, то виноделие, которым так славится наш полуостров и ваши места, развивалось бы совсем в другом направлении?

Что ж, рассказывать истории краевед умела, даром, что на пенсии. Не на зря плывут денежки налогоплательщиков. Галина распростёрлась с локтями на конторке и заслушалась. Так разомлела в тепле, что не сразу встрепенулась, когда регистратор легко, словно ничего не весила, вспорхнула из безжалостно продавленного и нещадно истёртого стула, оставив на нём пышную подушечку.

– Именно Георгий Николаевич Христафоров, построивший этот дом, организовал первый винзавод в Крыму, – они подошли к лестнице и услышали, как снаружи снова завыл ветер.

Новые постоялицы переглянулись, и молча порадовались, что стоят сейчас здесь, по эту сторону двери.

– Только представьте! Сейчас на карте полуострова нет местечка, где бы ни делали вина, а тогда об этом и не думали. – Все три дамы обошли большой глиняный горшок с землёй и сухостоем, двинулись вверх по лестнице. – Он был греком, одним из многих, давно и прочно вросшего в крымскую землю. Занимался разным, пока не закончилась Крымская война. Есть у нас, в Симферополе, одна площадь, даже из местных мало кто знает, что под этой площадью – километровые подземные тоннели.

Галя на миг изумлённо замерла.

“Катакомбы, надо же!” – поправив очки, она поспешила наверх. Под каждым её шагом ступенька податливо продавливалась и издавала тихий, смирённый скрип. Под каждым её и Луизиным шагом. В то время как под их сопровождающей лестница не издала ни звука. “Вот что значит: знать свой отель до мелочей!” – подумалось ей.

– Их вырыли во время той, крымской войны, для пороховых складов. – Шедшая впереди регистратор вдруг развернулась и подмигнула, на миг показав испещрённое морщинками веко, продолжила и ход, и рассказ: – по официальной версии. Так вот, после войны стало понятно, что для пороха те подвалы не годятся, – грунтовые воды вечно их подтапливают. Тогда-то наш Георгий Николаевич их и выкупил, чтобы устроить там винокурню. И что вы думаете? Что пороху – смерть, вину – благодать!

Необходимость не то в свете, не то в драматической паузе заставила почтенную даму замолчать и отступить к стене. Когда она дёрнула за шнурок, у лестницы загорелся бра, давая блёклый, полумрачный свет коридору второго этажа.

Здесь, наверху, отчётливо слышался запах дыма, горящего дерева.

– Как же у вас здесь пахнет! – сказала Галя. Луиза только улыбнулась.

– Сегодня как раз протапливала ту комнату. Как чувствовала, что пора. – Регистратор жестом позвала гостей вслед за собой. Девушки молчали, ожидая продолжения истории. – Когда будете ехать на вокзал, скажите вознице, – подруги быстро переглянулись, – чтобы дал вам знать на Куйбышевской площади, вот от неё и тянутся те ходы. Туда свозили сырьё со всего Южного берега, может статься, что даже из того виноградника, на месте которого сейчас стоит ваш дом. Первый в мире херес, сделанный не в Херес-де-ла-Фронтере, был сделан именно здесь, у нас в Симферополе.

– Поразительно… – послышалось от Луизы, задумчиво разглядывающей когда-то алую, но теперь выцветшую ковровую дорожку, по которой она шла, не видя оставленных за собой пыльных следов. – Никогда про это не слышала. А с виду просто старый дом, и такая история за его стенами. Такой вклад в целую отрасль…

– Ох, моя дорогая, что есть история? Череда случайностей, судеб и романов…

– Почему романов? – Улыбнулась Галя, вместе со всеми останавливаясь у одной из старых, двустворчатых дверей.

– А как же без романов? Каждому человеку нужен свой роман. Кто-то делает его о любви или страсти, кто-то о большой семье, кто-то, как я, о людях, а вы вот – о своей работе. – Как в исторических романах, она ловким движением брякнула – отстегнула от пояса связку ключей.

Луиза только чуть выше подняла подбородок, Галя же не стала себя сдерживать:

– А как вы узнали, что мы не про любовь там? Или семью?

– Ну как же? У обеих у вас нет ни штампа о браке, ни кольца. Вы уехали из дома в канун Крещения, причём по работе, а не чтобы выходные провести.

– В наше время это уже ни о чём не говорит. – Не то чтобы Луиза стеснялась, просто ей одного фаната дедукции хватает с лихвой.

– Грешна своим консерватизмом, – развела руками под шалью, словно взмахнула крыльями регистратор, выудив на связке нужный ей, большой ключ.

– И что же ваш Христафоров? – Галя нетерпеливо вернула её к истории. – Целый хозяин завода, а жил здесь? Дом не слишком большой.

– Так и есть. Он жил здесь один, не считая прислуги, управляющего и дворецкого. Хотя ночевать часто оставался в административном корпусе, что построил там же, на Мюльгаузенской, над заводом…

– В Симферополе есть такая улица?

– Грешна, грешна, это старое название. Киевская, на улице Киевской. Ещё были дома на Остоженке и Крещатике. Георгий Николаевич много разъезжал. Магазины и в Москве, и в Киеве, везде требовалось его присутствие. Ну что же это я? Совсем разболталась, вы уж простите…

Она распахнула дверь.

Под натужный скрип старых петель, которые не смазывали, быть может, со времён самого Христафорова, Луиза отметила говорящую тишину старого дома. Ни звука машин, ни голосов прохожих. Лёгкий шорох сквозняка, заблудившегося по коридорам, далёкий скрип чего-то деревянного, едва слышный шелест гардины. И ни одного звука, исходящего обычно от людей. Словно, кроме них с Галей, в этом отеле и нет других постояльцев.

Отворив дверь, хранительница шагнула в сумрачную комнату, где тени рассеивал маленький огонёк. Печка! От светильника полился неуверенный, прыгающий свет. Несколько колеблющихся морганий, и уставшие, но заинтригованные путешественницы вошли в своё обиталище на ближайшую, крещенскую ночь.

“Точно, Хранительница. А никакая не регистратор”, – Луиза никогда не медлила. Особенно, вешая ярлыки на людей. А потом и вешая самих людей, в соответствии с присвоенными званиями и заслуженными регалиями. Пусть и то, и другое – повешения и присвоения, происходили только гипотетически.

– В доме есть библиотека. Хотя фонды мы давно не обновляли, возможно, вы выберете что-нибудь по вкусу… – хранительница говорила всё то, что и следует сказать, прежде чем оставить гостей в их номере. Про библиотеки, кинотеатры, бассейны – всё это и Галя, и Луиза сами говорили бессчётные разы.

И всё это их не интересовало.

– Но будь я на вашем месте – сегодня непременно погадала бы, – Хранительница заговорщицки им подмигнула.

Галя прыснула, Луиза закатила глаза. Обе они, не сговариваясь, скинули обувь.

– Погадала? Вы что, пока нас записывали, не увидели год рождения? Если и гадать, так на то, принесут ли в подоле мне в этом году.

Галя говорила с Хранительницей, вешая куртку на один из двух крючков у двери. Она не смотрела ни на собеседницу, ни на подругу, что при её словах лишь горько усмехнулась, прекрасно понимая Галины страхи.

– Да хоть бы и на это. Сегодня ночью конец страшнОй неделе. – По взглядам она поняла, что о страшнОй неделе гостьи её ни сном ни духом, и продолжила: – в это время грань между мирами становится тонкой, как ветхая ниточка – дунь и посыпется. В деревне, откуда я родом, одна старушка рассказывала, что Бог нынче так рад рождению Христа, что в эти радостные дни выпускает на свободу чертей и грешников с того света. Сейчас они летают по нашему миру, творят, что им вздумается. Одни могут отомстить потомкам своих обидчиков, другие помочь собственным, а третьи просто любят забраться в неосвящённые дома или же бани, подкараулить там человека, да вдоволь над ним порезвиться. Отсюда и гадания – когда ещё спрашивать духов, если не пока они здесь, маются от скуки. А сегодняшняя ночь – конец страшнОй неделе, самая опасная ночь, когда и гадания самые точные. Даже черти знают, что завтра уже не ходить им по земле, вот и ищут, как с человеком договориться, свою выгоду получить. Так и гадали в эти дни, чтобы завтра, в Крещение, смыть в проруби всё, что нагрешат за страшнУю неделю. Да и разве в старину только на женихов гадали? Все гадали, и стар и млад. На свои заботы: об урожае, о скотине.

– Если только о скотине, – Галя подошла к Луизе. Та как раз устроилась у большой, изразцовой, пышущей теплом печи в центре комнаты. Как и подруга, Галя прильнула к печке спиной, прогреваясь.

3. Крещенский сон

– Ну как знаете, в шифоньере есть карты и шахматы, – Хранительница раздосадованно дёрнула рукавами, снова натягивая их больше необходимого. – Но нельзя же в Крещение не загадать жениха на новом месте, да и как святки проведёшь, так год и сложится, – буркнула она. – Если понадоблюсь, я в сенях. Хорошего отдыха!

В комнате вкусно пахло дровами. Запах этот навевал что-то незнакомое, новое, но при этом очень-очень старое. Повсюду другие вещи, совсем непривычные предметы. На массивном комоде поднос с еловыми ветками в кувшине и два гранёных стакана, возле них странная старая лампа с мраморным основанием. Простое зеркало в покарябанной деревянной раме. Сколько же человек в него смотрелось? Так легко было представить в этой комнате совсем другую жизнь, других людей, другое время.

– Даже не думай, – тихо, но безапелляционно сказала Луиза, искоса разглядывая далёкое кружево паутины в углу высокого потолка.

– Что? С чего ты вообще взяла… – отбрила та, напуская на себя самый что ни на есть безмятежный вид.

– Я знаю тебя больше двадцати лет! И с тех пор мало что изменилось – ты всё так же напряжённо сопишь, когда тебе приходит в голову очередная бредовая идея. Больше всего я сейчас хочу в горячий душ, а не вызывать пиковую даму!

Такая тирада не требовалась бы, знай Луиза Галю хоть на десяток лет меньше. Но Луиза знала, сколько знала. Знала и то, что с Галей здравых аргументов много не бывает.

– Батюшки, да кто говорит о пиковой даме? – Галя театрально прижала к груди согревшиеся руки. – Мракобесие какое-то.

– Именно.

– Мы так, воск на водичку польём, свечки зажжём…

– Галь, серьёзно? – Луиза взглянула на неё в отчаянии. – Ты мне все уши прожужжала, как тебе нужна эта командировка, чтобы вырваться из дома.

– Очень нужна, – парировала та с не меньшим воодушевлением.

– “Один-единственный вечер спокойно поваляться с книжкой, чтобы меня никто не трогал!” – чьи слова?

– Мои, – не стала отпираться одна на двоих массовичка-затейница. – Кто ж знал, что меня в автобусе никто не захочет трогать. Выжидали, пока приеду. Кстати! – И столько воодушевления было в этом “кстати”, – вот мистер Холмс по приезде в каждый город имел привычку первый день всегда посвящать развлечениям. В “собаке Баскервилей”, например…

– Галь… – Отчаянно и обречённо.

– Он развлекался в музее Хирургического колледжа! – упорствовала Галина.

– Вот так развлечение!

– Именно! А я тебе предлагаю просто погадать, тем более…

Только скрипнул паркет, а Галя вмиг оказалась около своего чемоданчика, и следующим номером этой программы красные блики огонька, теплящегося в печи, заиграли по представленной на свет тёмно-зелёной бутылке.

– Приберегла на сегодняшний вечер. Шерлок Холмс под игристое – мой любимый Шерлок Холмс. Холодненькое, с мороза. Не херес нашего хозяина, конечно, но очень ждёт нашего общества. – Она любовно прижалась щекой к прохладному стеклу: – Наконец-то мы встретились…

Вот ведь! Всегда у неё есть чем отпраздновать. А что конкретно праздновать – вопрос десятый.

Луиза устало покачала головой. Она всё ещё перебирала аргументы против очередной авантюры, когда у Гали зазвонил телефон. Луиза достала свой, присев на краешек одной из узких кроватей, открыла сообщения.

– Мам, Мама, Мам! Мам, да прекрати ты орать! – Галин видеозвонок замолчал, но только на миг. Чтобы заголосить снова. – Я ведь уехала только утром, всего на один день. Только на один. Неужели один день вы не можете прожить без ругани? Мам, я тебя очень прошу. Нет, я тебя умоляю просто, оставь Машку в покое.

Слушая вполуха ответные возмущения на тонкой ноте, Луиза проглотила мысль о том, что эта вечная война не закончится никогда. Слишком они похожи – мать и дочь, да и Машка недалеко от них ушла.

– Мам, ей двадцать лет. Мам! Двадцать! И ты, и я в её возрасте уже были по уши в пелёнках. Пусть она идёт, в какой хочет юбке! Может это он и есть, её оберег от подгузников и бутылочек…

В таких ссорах Галин задор затухал быстро. Чего не скажешь о её матери: кипучая жажда деятельности, свойственная всем представительницам этого семейства, у их патриарха генерировалась пропорционально сэкономленной энергии. Добавим сюда статус почтенной пенсионерки и прилагающийся к нему покой. Помножим на едкое Галино чувство вины за каждый промах дочери, что расторопной маменькой быстренько приравнивался к брешам в современных методах воспитания. Результат каждой склоки всегда был один, невзирая на перемену и замену слагаемых: несостоятельность Гали как женщины и матери.

Этот локомотив с упрямством, достойным лучшего применения, тащил за собой каждый мелкий грешок, все крохотные ошибочки, помнил все огрехи своих младших родственниц. Зачастую в упор не видя собственноручно постеленной к этому соломки.

– Её б энергию да в мирное русло.

– Ни одни русла там не выстоят. – Грустно дёрнулась жертва материнской заботы. – Чресла могли бы, но где ж их взять и стойкие, и чтобы не фоссилии, а хотя бы мезолит…

– Фоссилии?

– Ископаемые останки. – Невозмутимо повела плечом Галина, отчего у неё чуть съехали очки. – Машкин факультатив же.

– Надо же…

– Бросила месяц назад. Эльза как?

– Нормально.

Обе помолчали о том, что Эльза всегда нормально. Обе знают – Луизина дочь никогда и никому не причиняет никаких хлопот. Даже в детстве, когда мышкой сидела в старом пансионате, в который Луизу взяли горничной, она словно уже всё понимала, чего стоило когда-то её девятнадцатилетней маме, несмотря на запрет родителей подать на развод с мерзавцем-мужем и уехать далеко-далеко на юг с годовалой дочкой, разорвав все отношения с большой семьёй. Выросла Эльза такой же: спокойной и беспроблемной девушкой, почти уже женщиной.

“Как так выходит, что сначала мы изо всех сил лепим что-то из своих детей, без конца повторяя: будь хорошей, спокойной, веди себя тихо, не привлекай внимания. А потом не можем уснуть ночами от мысли, что, сидя дома, дочь никогда не встретит хорошего парня, и так и проживёт всю жизнь возле стареющей матери?”

– Удобства на этаже, седьмая дверь слева, – напомнила Галя подруге, а сама подошла к окну. – Я после тебя.

“Ну как можно было ухитриться испортить мне такой вечер?” – Думала она, рассматривая нетронутый снежный покров во внутреннем дворике. Свет с уличных фонарей едва сюда проникал, и только проезжающие по улице машины отсвечивали в сумеречный сад, как маяк с крутящимся фонарём. Просветит и пропадёт.

Здесь не было тяжёлых штор, только прозрачный, жестковатый от времени и пыли тюль, и тот присобран, открывая вид на старую, местами вздутую и потрескавшуюся деревянную раму, пошкрабанное стекло. На полу у низкой розетки лежала вилка от гирлянды – её Галя пока проигнорировала. Потянув шнурок, она погасила электрический свет. Всё, что ей сейчас осталось – маленький, но очень смелый огонёк в печи, и большая бледная луна, заставляющая сиять снежный покров во все четыре больших окна.

Луиза не стала долго намываться. Да и не смогла бы: горячая вода быстро разморила уставший организм, да так, что выбиралась из душа она уже в лёгком флёре сонливости. Перепутав дверь в полутёмном коридоре, Луиза не сразу поняла, что ломится в чужой номер. То же подумала и войдя в свой, в приятный полумрак, только после увидев неподвижную Галину.

– Не включай! – Та подскочила и попыталась протиснуться в дверь, мимо Луизы, после душа пахнущей мандаринками. – Посмотри, как красиво здесь, как будто и правда в другом веке.

В Галином голосе слышался звон. Тот самый, что слышен натренированному дружескому уху, когда она заверяет, якобы всё хорошо. Этот звон – верный признак вранья, которое совсем скоро перерастёт в правду. Просто Гале нужно немножко времени, чтобы внушить это самой себе, снова в это поверить и суметь подумать о чём-то другом, кроме матери, изводящей её своими придирками. Что есть счастье, если не умение его находить?

Вот сейчас она смоет с себя всё случившееся, улыбнётся, и снова всё будет хорошо.

Как и у Луизы. Всё всегда хорошо. Ничего не происходит. Ни плохого, ни хорошего. Идеальная работа, образцовый ребёнок, хорошая квартира, где всё всегда на своих местах. Что десять лет назад, что теперь.

Как бы не стошнило.

Но Луиза очень ценила своё спокойствие. Своё и своей маленькой семьи. Она втащила их обеих в него на собственном горбу.

Ещё Луиза подумала, что слишком уж ей сонно для раннего вечера. Что надо бы встать и включить свет, иначе точно уснёт…

Галина юркнула в комнату и увидела спящую подругу. Время на телефоне показало, что до сна ещё очень далеко, но она решила дать Луизе вздремнуть. Тюрбан съехал с мокрых волос спящей красавицы, и как бы ни было натоплено, Луиза съёжилась в калачик. Галя подтянула и тщательно подоткнула ей одеяло. Пусть отдохнёт, только…

– Ну скажи, Луиз, ну скажи: “кто мой суженый, кто мой ряженый, приснись мне во сне”, – тихо шептала Галина спящей Луизе, вернув себе своё на какое-то время потерянное, но шустро найденное счастье. Вместе со своей истинной ипостасью.

Гале понадобилась пара минут, чтобы вбить запрос в поисковике, ещё полминуты, чтобы решиться, минута, чтобы в освещении огня из очага отыскать в застеклённом шкафу две потрёпанные, чуть ли не разваливающиеся в руках, колоды карт. И целая прорва времени, чтобы Луиза сквозь сон пробубнила требуемое. Только удовлетворившись, Галя пошуршала в сумке, и, найдя шоколадку, с хрустом отломила от неё половину, и, вернув остатки на место, открыла “собаку Баскервилей” – ох, и молодец же она! Такое дело провернула, Луиза сама потом спасибо скажет. А то, что сон не в ночь – ерунда. Главное, поймать момент.

А когда Галина почувствовала, что засыпает, сунула руку, удостоверившись: четыре короля, тщательно отобранные из второй колоды, как и положено лежат под её подушкой.

Тогда она пробубнила:

– Кто мой суженый, кто мой ряженый, приснись мне во сне…

Луизе снилось странное.

Там, где стояли их с Галей кровати, во сне была одна. Не двуспальная, поменьше, но довольно простая. Но на кровати этой лежал человек – глубокий старик, со спутанной седой бородой и торчащими во все стороны длинными, как будто приклеенными бакенбардами, притом почти лысый. Взгляд дедушки бегал туда-сюда, он пытался что-то сказать, привлечь внимание, попросить о помощи – выходили только низкие хрипы. Старик умирал – в этом не было никаких сомнений.

Луиза констатировала это без жалости или сожаления, просто факт. Она не видела себя, словно она была нигде и везде одновременно. Но ещё, через бесконечную тоску в глазах умирающего, захлёбывающегося воздухом старика, она видела в комнате и другого человека – с тронутой сединой затылком, в длинном коричневом пиджаке он стоял спиной к лежащему, пока тот переводил взгляд со стоящего, на пустую чашку на прикроватной тумбочке… бесполезно.

Дед потянулся к тумбе, пытаясь достать до лежащей там бумаги, задел чашку, она покачнулась, но устояла. Не дотянулся, сил не хватило, рука бессильно опустилась на белую простыню.

В комнате пахло едким, слезоточивым табаком – не приятнее нынешнего, сигаретного, но совсем другой запах. Тот, с сединой, стоял у того самого окна, у которого угнетённая Галя совсем недавно любовалась двориком. Он смотрел на жаркую летнюю ночь, рукой в перчатке сжимая что-то металлическое, задумчиво царапая стекло. Скудный свет газового фонаря падал на мужскую фигуру и лицо. В нём было что-то знакомое, что-то в профиле… Вот бы он обернулся, совсем немного повернул голову…

Поток холодного, вымораживающего до костей ветра прошёлся по комнате.

Галя резко села, осоловело огляделась: в первое же мгновение между сном и явью ей показалось, что в комнате клубится густой, сизый туман. Сердце у неё колотилось от тревоги, смутного ощущения чего-то страшного.

В ту же секунду проснулась и Луиза, во все глаза она молча смотрела на подругу. Словно тоже могла слышать стук Галиного сердца.

Галя слышала сейчас только его, этот стук.

Она несколько раз сморгнула, и каждый раз, когда открывала глаза, тумана она видела всё меньше и меньше. Галине поверилось, что она сама его и прогоняет – чем больше смотрит, тем меньше он становится. Наконец, он исчез вовсе.

4. Дом, где кто-то умер

Как в детстве, только тогда она пережидала, пока чудище уйдёт, притворяясь спящей. Видимо, она, наконец, выросла, чтобы встречать своих чудовищ с открытыми глазами.

За дверью в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, взвешенные, очень медленные. Интервал между ними тянулся вечность – шедший в такой тяжёлой обуви никуда не торопился, намереваясь перебудить всех живых, хоть и ступал он по ковру.

Когда шаги приблизились к их двери, Галя завозилась в беспокойстве, натянула до подбородка одеяло, готовясь спрятаться.

Тишина. Натянутая, звенящая. Такая, в которой пальцем шевельни – воздух задребезжит. Несколько длинных мгновений они, не отрываясь, смотрели на дверь. Вдруг в печке с громким треском разломилось прогоревшее бревно – от неожиданного звука Луиза чуть не свалилась с кровати. Шаги возобновились. Звук удалялся так же медленно, как и приближался.

– Что за ерунда? – тихо сказала Галя, отчего-то с упрёком глядя на Луизу.

Целая вечность прошла, прежде чем та ответила:

– Галь, это просто кто-то из гостей. Мы и проспали-то минут двадцать, время детское. Что ты напридумала?

Луиза сейчас и сама себе не смогла бы объяснить, почему так сильно старается говорить спокойно и уверенно. И почему так сильно вцепилась в пододеяльник, взмокревший под её ладонями.

– Я напридумала? – Галя вихрем взлетела с кровати. Не предупредив, она включила свет, заставив Луизу поморщиться. – Я напридумала, – причитая, она стала осматривать окно, – напридумала. Я сейчас тебе такое расскажу… надо же… – приговаривая, она внимательно осматривала стекло, пока не вскрикнула: – полюбуйся!

Она ткнула пальцем не на что иное, как царапины на стекле. Своеобразный выцарапанный квадрат, с не слишком прямыми сторонами.

Галя набрала воздуха, собираясь сказать, но словно растерялась, сдулась. Попробовала снова – тот же эффект. Получилось только с третьего раза:

– Ты не поверишь, но мне сейчас приснилось…

Заполошная, она выпалила весь сон, даже не рассчитывая, что Луиза ей поверит. Да куда там! – Галина и сама не верила в то, что говорила.

– Он стоял прямо вот здесь, спиной к старику…

Ещё в начале рассказа Луиза ушла с кровати к печке. И сейчас её взгляд, направленный туда, где во сне лежал умирающий, рисовал ей заново виденную во сне картину.

– Он был в перчатках и царапал стекло чем-то серебристым, – закончила Луиза за Галю, заставив ту замереть. – Не смотри так. Мне приснилось то же самое. И ужасная вонь. Табака и чего-то ещё…

– Пота. Пота и ядрёного лекарства, – еле слышно сказала Галя, растирая шею сзади. – Умирания.

Они молчали. Каждая обдумывала только что произошедшее. Кто-то должен был первым нарушить тишину, но взять слово сейчас значило принять произошедшее.

Один сон на двоих. Или массовая галлюцинация, или случившееся здесь когда-то наяву. Как поверить хотя бы в одно из двух? Что из этого реальнее?

Над потолком что-то хрустнуло – Галя дёрнула рукой, Луиза подобралась. Задрав головы, они увидели только старую лампочку. Её длинный, серый от пыли провод оставался недвижим.

– Стоит признать, с отелями в Симферополе нам крепко не везёт, – через силу проговорила Луиза пересохшим горлом. Подойдя к своей кровати, она достала из-под неё чемодан, протяжно скрипнув им по полу. Втянув наверх, распахнула его. Взяла с тумбочки нераскрытую косметичку, сунула в чемодан и её. Подумав, вынула шерстяную водолазку и подотдела её под свитер. – Галь, ты чего замерла?

Луиза уже была готова. Стояла с чемоданом на пороге.

– А? Что? А ты? Куда ты?

– Куда-нибудь, – Луиза пожала плечами. – Так же как и ты. Одевайся!

– Что? Почему?

– Дай-ка подумать. Почему я не собираюсь спать в комнате, где кто-то умер? – Луиза напустила на себя вид глубокой задумчивости.

– Подожди, подожди, – Галя кинулась к ней. – Ты что? Ты и правда, хочешь уйти?

– А ты и правда, рассматриваешь вариант остаться? Галь, сдурела? Сматываемся отсюда! Здесь же чёрт-те что творится!

Поразительно, но нервы двоих, таких разных женщин, сейчас были одинаково обнажены.

Галя обхватила своими руками влажные ладони Луизы.

– Я знаю, что это невозможно, так попросту не бывает. Но, Луиз, когда в последний раз тебе приходилось переживать что-то подобное? Загадочное, необъяснимое, волшебное?

– Я…

– Подожди, дай договорить, – Галины глаза сверкали из-под очков блеском одухотворённости, если не сказать одержимости. – Со мной никогда ничего такого не происходило. Ничего. Я ни разу в жизни не слышала необъяснимых звуков, не видела ни чудес, ни привидений. Нам обеим под пятьдесят, а с нами ничего никогда не случается, кроме дрязг на работе. Ну неужели тебе ни капельки неинтересно? Здесь даже эти ветки в графине пахнут так, как пахли ёлки только в детстве. Мы можем побыть здесь ещё, а потом всю жизнь будем вспоминать эту командировку. Или уйти сейчас и всю жизнь думать: что было бы, останься мы? Хотя может быть, что мы сегодня больше и не увидим здесь ничего интересного, кроме дореволюционных стен. Мы в любую секунду можем уйти.

– Галь, ну это же бред. Ну как? Как ты можешь говорить об этом всерьёз?

– Тем более! Тебе нечего переживать, ты сама знаешь, что ничего такого не бывает! Мы же договорились, ты же обещала, что в эту поездку мы поймаем хоть капельку новогоднего чуда.

Галя ненавязчиво вынула из Луизиных пальцев чемоданчик, откатила его к стене, подальше от хозяйки.

Подошла к кровати, где спала подруга, и откинула подушку в накрахмаленной наволочке.

– Ага! – Она обличающе ткнула пальцем в карты. – Крестовый король!

Поняв, что смысла её гаданий не поняла ни Луиза, ни она сама, Галя достала телефон, открыла последний сайт, который смотрела перед сном.

– Крестовый король – значит, жених будет бизнесмен или военный!

Начисто игнорируя скептическое хмыканье, Галя повторила финт и со своей подушкой.

– Здорово, ничего не скажешь. – Скрестила руки на груди Луиза. – Сначала один на двоих сон, теперь один на двоих мужик. Что дальше?

Затёртый крестовый король, повидавший жизнь, а может, и не одну, лежал на Галиной кровати молча. Зажал ответ, венценосный.

Зато лампочка снова попыталась вмешаться. Ни с того ни с сего она погасла. Подруги, как по волшебству очутились рядом, вцепились друг в дружку. На несколько мгновений повисла непроницаемая темнота: луну закрыло чёрное облако, а угольки в лунке печи продолжали еле-еле тлеть, не давая света. Где-то в доме зазвонил колокольчик. Не единичным звяканьем, а настойчивым звоном, как мог бы звонить ребёнок, получая удовольствие от гадости, что делал ушам стоящих рядом взрослых.

Этот звон деликатно потрошил нервы, издевательски вынимая их наружу, а темнота делала больно глазам. Луиза безотчётно сжала Галин локоть.

Под слаженный облегчённый вздох звон оборвался, свет загорелся снова.

– Просто старый дом.

– Ну да, ну да. Ай! Отпусти, больно же! – прошипела Луиза, баюкая руку: расплата за те мгновенья транса, в котором она пребывала.

– Сильно старый дом.

– В котором кто-то умер.

– Луиз, ну что ты придираешься? Ну умер и умер. Со всеми бывает! Но ты права, неплохо бы разузнать поподробнее, кто именно здесь кони двинул, и почему решил поделиться с нами этим знаменательным событием.

– Да уж. Нетривиальный выбор момента. Нет бы показал, где здесь схрон делали от красных…

Эти Луизины слова ошеломили Галину. Как ей самой это в голову не пришло? Здесь же жил хозяин винного завода! Найти бы клад, да купить квартирку. И съехать прямо завтра, а не ждать ещё год, пока достроится доступное, пусть и неидеальное ипотечное жильё для них с Машкой!

– О нет…

Конечно, Луиза не хотела этого говорить. Естественно, она не собиралась подкидывать дровишек в топку Галиного авантюризма. Безусловно, она зажала источник чуши – собственный рот, рукой.

А что толку?

Глаза Гали горят, зрачки бегают, отражая работу мысли, дышит она через раз – Луизиной подруге не до низменной физиологии.

Дело пахнет… не керосином, нет. Конкретно это дело пахнет ободранными обоями, пробитыми стенами, и ямами во дворе старого отеля.

– Не может быть, чтобы здесь не было тайника с драгоценностями! Даже у нас, в Ялте, сколько таких историй? Когда люди оставляли дома, закапывая ценности, думая, что уезжают ненадолго…

Галинино тарахтенье прервал звук. Она мигом замолчала прислушиваясь. Не понимая, откуда идёт шорох, заозиралась, пока не остановилась взглядом на шкафе. Сейчас в этот самый момент его левая створка бесшумно отворялась.

«Надо же, как странно. Я ведь закрыла его, когда взяла карты. Или всё-таки нет? Вот туда и пробралась мышь, что сейчас шуршит бумажками?»

Створка замерла, так и не открывшись на полную, повисла на полпути.

– Христафоров умер в 1902. А революция пришла в 1917. – Луиза ворвалась в Галины мысли своей неинтересной реальностью.

Затейница заметно сдулась.

– Вот мы сейчас пойдём к местному краеведу и обо всём её хорошенечко расспросим.

– Галь, ты вот так собралась подойти к человеку и начать изводить её вопросами? Отвлекая от работы?

– А что такого? Вряд ли у них тут система штрафов за разговоры на рабочем месте.

Да, уж за что, за что, но за рассказанные истории начальство Хранительницу журить не станет – на ближайшем слёте и без неё будет хватать провинившихся за последние дни.

"Всё, что мы видим, когда-то уже было и снова будет", – вспоминала Галя слова Шерлока, почти беззвучно идя по пустому коридору второго этажа.

Настенные бра давали так мало света, что видно было только силуэты, очертания предметов. Этот свет умело аккомпанировал вою ветра на улице, словно и дом, и природа сговорились в этот крещенский вечерок. Галя поймала себя на том, что пыльный запах, витающий здесь повсюду, стал уже привычным. Она перестала его отмечать так же, как запах каши в детском саду, в который водила Машку.

Хранительница не соврала. Она была всё там же, где и обещала – сидела за своей деревянной конторкой. Обернувшись к лестнице на тихие шаги, женщина заметно оживилась, её лицо преобразила улыбка. А Луиза, глядя на её профиль, снова вспомнила сон, который теперь не казался ей таким уж реалистичным.

"Может у нас массовый психоз? Обычная галлюцинация – с кем не бывает. А до кучи сейчас ещё выяснится, что когда-то здесь побывала и психушка," – думала она ровно до тех пор, пока не остановилась как вкопанная, посреди лестницы.

Дёрнув Галю за рукав спортивной кофты, она указала глазами вбок.

Отсюда с вышины, были здорово видны стены небольшого холла. В том числе и маленький закуток, аккурат между конторкой хранительницы и парадной лестницей, прямо за ёлкой. Дальше вился узенький тёмный коридорчик, который уходил под лестницу. Немудрено, что сияющая огнями хвоя перетянула на себя всё внимание, когда они были здесь в последний раз.

– Какой интересный портрет! – восхитилась Галина без капли притворства.

Тёмными мазками художник изобразил почтенного мужа, вся грудь которого была увешана орденами и медалями. Строгий взгляд широко распахнутых старческих глаз, кустистые брови – дуги-клумбы, впалые, испещрённые морщинами щёки. Абсолютно лысая голова, и до комичного пышные бакенбарды. Художник клал краску массивными слоями.

Галины пальцы сами потянулись протрогать объёмные выпуклости полотна.

– Портрет? – В первый миг растерялась хранительница. Проследила за неотрывным Луизиным взглядом и спохватилась: – Ах, этот? Конечно! Это же сам Георгий Николаевич. Столичный художник писал, по фотографии…

Взгляд хранительницы потускнел, она прижала к носу согнутый палец. Дурное предчувствие толкнуло Галю в живот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.