Пётр Фарфудинов
Муза Георгия

Муза Георгия

Дверь в его мастерскую всегда была приоткрыта. Не из-за беспечности, а как знак: мир мог входить, но лишь избранное оставалось, превращаясь в линии, формы, вечность. Георгий стоял перед грубым каркасом будущей скульптуры, уже угадывая в металлических прутьях изгиб женского торса. Но душа формы ускользала. Сегодняшний день был днём томления, пустоты, когда пальцы помнят движения, а сердце не чувствует трепета. Ему отчаянно нужна была новая муза, ради которой можно было бы высечь из безмолвного камня крик, шёпот, вздох.

И она вошла. Тихо, как луч света, просочившийся сквозь высокое окно, заляпанное глиной. Мальвина. Сначала послышался лёгкий шорох – она снимала в прихожей осеннее пальто цвета опавшей листвы. Потом мягкие шаги по бетонному полу. Он не обернулся, думая, что это игра воображения, голодного по красоте.

Она замерла на пороге его рабочей зоны, царства мраморной пыли, глиняных комьев и острых инструментов. В руках у неё была скромная сумка-шопер. Мальвина достала оттуда аккуратно упакованный ланч-бокс с его любимым рагу, а затем – небольшой пузырёк с тёмно-янтарной жидкостью, настойкой полыни на коньяке, её собственного, тайного изготовления. Эликсир, как она говорила, «для полёта души».

Только когда она оказалась прямо за его спиной, Георгий вздрогнул, оторвавшись от созерцания каркаса. Он обернулся – и лицо его озарила молния чистой, безудержной радости.

«Мальвина! Ты…»

«Я приехала», – просто сказала она, и в этих словах был весь их мир.

Её взгляд скользнул к эскизам на мольберте и к самому каркасу. Наброски были откровенны, фигура – абстрактно-соблазнительна. Мальвина медленно, оценивающе провела глазами по линиям и тихо, но чётко произнесла:

«Моя фигура – лучше».

Георгий рассмеялся, звук эхом раскатился по просторному кабинету-мастерской. Он шагнул к ней, схватил за руки, прижал к груди, запахнув в облако гипса и старого дерева.

«Я тебя давно ждал. Не просто сегодня. Все эти пустые дни. Ты знаешь».

Она знала. Она была не просто любовницей, приносившей обед. Она была его Музой с большой буквы, той, в ком красота тела и глубина души сплавлялись в совершенный сплав. Ради неё он высекал свои лучшие работы, те, что позже, под вымышленными названиями, покоряли мировые галереи. «Нефела», «Ожидание», «Окно в сад» – все они были Мальвиной, зашифрованной в мраморе и бронзе.

Но сегодня, обнимая её, глядя в её бездонные серые глаза, Георгий думал не только о новой скульптуре. Он думал о романе. О романе их жизни, его таланта и этой удивительной женщины, которую он так любил. Романе, полном неожиданностей, сюрпризов, признаний и интриг. Особенно интриг.

Часть первая

История их любви не была безоблачной. Она была соткана из страсти и ревности, потому что мир Георгия требовал новых лиц, новых линий. Его агент, циничный и дальновидный Артём, твердил: «Георгий, твой дар питается впечатлениями. Одна модель, даже самая прекрасная, – это словарь с вырванными страницами. Тебе нужен живой язык плоти и эмоций».

Так в мастерской появилась Алиса. Молодая, дерзкая балерина, чьё тело было воплощением грации и неукротимой энергии. Её позы были вызовом, её смех – колокольчиком, бившим по нервам. Георгий был очарован. Серия «Динамика покоя» родилась в лихорадочном порыве. Мальвина наблюдала со стороны, холодная и собранная. Она приносила обед, наливала свою волшебную настойку в маленькие стопочки и молча смотрела, как Алиса танцует по мастерской, а Георгий жадно ловит каждый изгиб.

Интрига витала в воздухе, густая, как масляная краска. Алиса, уверенная в своей власти, начала задерживаться после сеансов. Она задавала вопросы о смысле жизни, об искусстве, касалась его руки. Георгий, пьяный от творческого подъёма, отвечал увлечённо. Однажды Мальвина застала их за оживлённым разговором, голова Алисы была склонена так близко к его плечу…

В тот вечер не было скандала. Была тишина. Мальвина, не сказав ни слова, взяла пузырёк со своей настойкой и ушла, оставив дверь приоткрытой. Георгий проработал до рассвета, но каждый удар резца по камню отдавался болью в виске. Он понимал: Алиса – это вспышка, искра. Но Мальвина – это ровное, жизнетворное пламя. Без неё гаснет свет и пропадает тень, без которой скульптура плоска.

Он закончил «Динамику покоя», выставил её с триумфом. Алисе подарил эскиз и мягко указал на дверь. Казалось, буря миновала. Но Артём уже вёл переговоры о новом проекте: парная композиция для биеннале в Венеции. Две женские фигуры, воплощающие противоречивые начала: Землю и Небо, Покой и Бурю.

Часть вторая

Для новой работы нужны были две натурщицы. Две музы. Одну Георгий уже видел – это была Мальвина, его земля, его тихий причал. Вторую искал отчаянно. И нашёл в лице Вероники, реставратора из Эрмитажа, женщины с лицом мадонны и пронзительным, аналитическим взглядом. Она разбиралась в искусстве, говорила мало, но метко, и её молчаливая, сосредоточенная красота была полной противоположностью яркой чувственности Мальвины.

Артём потирал руки: идеальный конфликт, идеальный творческий катализатор. Георгий же чувствовал себя режиссёром, поставившим опасный эксперимент.

Сеансы стали испытанием. Мальвина и Вероника позировали вместе. Между ними протянулась невидимая струна – то натягивающаяся до звона, то обвисающая в подобии спокойствия. Георгий ловил эти токи, переносил их в глину. Рождалась потрясающая работа: две фигуры, сплетённые в сложной, почти конфликтной композиции, но образующие удивительную гармонию.

Вероника была интеллектуальным вызовом. Она говорила с Георгием на языке пропорций, истории искусств, техник. Мальвина ревновала не к её красоте, а к этому общению, к той части его души, которая была закрыта для неё. В ответ она раскрывала другого Георгия – того, кто пьёт полынную настойку на полу у камина, смеётся над глупыми комедиями и молчит, глядя на звёзды.

Однажды Вероника задержалась, чтобы обсудить деталь пьедестала. Разговор затянулся, стемнело. Мальвина, не предупредив, пришла с ужином. Она увидела их в мягком свете настольной лампы, склонившихся над чертежами, почти соприкасающихся головами. В её душе что-то надломилось. Она тихо поставила сумку на стол и вышла.

На этот раз Георгий бросился за ней. Он нашёл её на набережной, кутающуюся в лёгкое пальто.

«Это не то, о чём ты думаешь!» – крикнул он на ветру.

«Я думаю о нашей истории, Жора, – ответила она, не оборачиваясь. – И понимаю, что в ней слишком много глав с другими героинями. Я устала быть твоим бессмертным образом. Я хочу быть просто твоей женщиной».

Это было самое страшное признание. Страшнее любой ссоры. Он взял её за плечи, повернул к себе и сказал то, что не говорил никогда, боясь сглазить:

«Ты и есть моя женщина. Единственная. Все они – лишь буквы. Ты – язык, на котором я пишу. Без тебя эти буквы – бессмыслица. Вероника уходит завтра. Проект закончен».

Он солгал лишь в одном. Проект не был закончен. Но он был готов пожертвовать им ради Мальвины.

Часть третья

Вероника уехала, оставив после себя лёгкий флёр грусти и незавершённости. Парная скульптура стояла в мастерской, великолепная, но, как казалось Георгию, бездыханная. В ней не хватало последней искры – той, что даёт только абсолютная, безоговорочная правда.

Мальвина вернулась, но между ними осталась трещина. Она была вежлива, заботлива, но стена. Георгий впал в отчаяние. Его талант, этот капризный дар, отвернулся от него. Он не мог работать.

И тогда Мальвина совершила неожиданный поступок. В один из вечеров, когда он в очередной раз бессильно бродил между незаконченными работами, она вошла в мастерскую. Не с обедом, а с тем самым пузырьком. Налила две стопки. Выпила свою. Потом подошла к парной скульптуре, долго смотрела на неё и сказала:

«Ты был прав. Она прекрасна. И она – часть тебя. Часть этой истории. Я боюсь быть забытой, Георгий. Не как модель, а как любовь. Я вижу, как ты смотришь на других, и мне кажется, что мой образ в твоей душе стирается».

Георгий подошёл к ней, взял стопку, выпил. Жгучая полынь прочистила ум.

«Он не стирается. Он становится глубже. Смотри».

Он подвёл её к занавешенному подрамнику. Резким движением сорвал ткань. Под ней был не холст, а мраморная плита, в которой только начинала угадываться форма. Но это была не абстракция. Это был портрет. Двойной портрет.

На одной половине – ясный, спокойный, почти классический профиль Мальвины. На другой – её же лицо, но в момент страсти, с полуоткрытыми губами и закрытыми глазами, утопающее в волосах. Два лика одной женщины. Его музы.

«Я начал это в тот день, когда ты ушла с набережной, – голос Георгия дрожал. – Это не для выставок. Это для нас. Это моё признание. Ты – моё Небо и моя Земля. Мой покой и моя буря. Всё – в тебе одной».

Мальвина коснулась холодного камня, где угадывалась линия своей щеки. По её лицу покатилась слеза, оставив чистый след на запылённой коже. Она обернулась и посмотрела на парную скульптуру, на те две фигуры, что олицетворяли когда-то её и Веронику. И вдруг увидела их иначе. Это были не две разные женщины. Это были две ипостаси одной души. Его души? Её? Их общей любви?

Интрига рассеялась, как утренний туман. Сюрприз, который она ждала, оказался не в новой сопернице, а в новой глубине его чувств. Признание было высечено не в словах, а в камне.

Прошло полгода. Парную скульптуру под названием «Диалог» с триумфом представили в Венеции. Критики писали о «гениальном воплощении диалектики женского начала». Никто не знал, что это был диалог одной любви, прошедшей через огонь ревности и страх потери.

Мраморный двойной портрет, названный просто «М.», стоял в их спальне, на него падал первый луч утреннего солнца.

Георгий снова работал. В мастерскую иногда приходили новые лица: смелая актриса для серии «Маски», спортсменка для композиции «Воля». Мальвина подавала им чай, иногда давала попробовать свою настойку. Она больше не ревновала. Она знала секрет: каждая из этих женщин давала Георгию новое качество, новый штрих. Но сложить их в живой, дышащий образ, вдохнуть в холодный материал душу – это мог только он. И делал он это, всегда держа в памяти её глаза, её изгиб спины, её тихую улыбку.

Она была его первой и последней страницей. Его вечной, длящейся формой. Его Музой. Его романом, который длился уже 120 страниц, но был готов длиться вечно, полный неожиданностей, сюрпризов, признаний и той тихой, прочной интриги, что зовётся настоящей любовью.

Дверь в мастерскую по-прежнему была приоткрыта. Теперь это был знак не для мира, а для неё одной. Знак, что его мир ждёт её всегда.

Тень в студии

Триумф в Венеции принёс Георгию не только славу, но и навязчивое внимание. В его мир, до того камерный и сосредоточенный на творчестве, ворвались журналисты, кураторы, богатые коллекционеры. Среди них была и Элиана Морозова – наследница промышленной империи, известная в узких кругах как «собирательница гениев». Её коллекция современного искусства была безупречна, а её покровительство для художника означало финансовую независимость на десятилетия вперёд.

Она появилась в мастерской без предупреждения, приведённая Артёмом, который не мог упустить такого «кита». Элиана была женщиной за сорок, с холодной, выточенной красотой, одетой в строгий костюм от кутюр, который стоил, наверное, как одна из его ранних скульптур. Её глаза, цвета зимнего неба, медленно скользили по работам, оценивая не душу, а капитализацию.

«Ваш «Диалог» – это гимн двойственности, господин Георгий, – произнесла она голосом без тембра. – Но меня интересует не диалог, а монолог. Абсолют. Я хочу заказать у вас скульптуру. Тема – «Одиночество власти».»

Георгий нахмурился. Он ненавидел заказы на тему. Искусство рождалось изнутри, а не по тех заданию.

«Я не работаю так, – вежливо, но твёрдо ответил он. – Темы приходят ко мне сами.»

Элиана улыбнулась, и в этой улыбке не было тепла. «Всё имеет свою цену, маэстро. Я предлагаю не только деньги. Я предлагаю вам выставочное пространство в Нью-Йорке, о котором вы мечтали. И… полную свободу. Выбирайте модель сами. Любую. Я лишь хочу наблюдать за процессом рождения шедевра. Быть его… соучастницей.»

Это последнее слово повисло в воздухе, отягощённое двойным смыслом. Артём лихорадочно кивал за её спиной.

Когда они уехали, в мастерской запахло не мраморной пылью, а опасностью. Мальвина, которая молча наблюдала из-за полуоткрытой двери в жилую часть (они обустроили небольшую квартиру прямо при мастерской), вышла. В руках она держала не пузырёк, а тряпку для пыли, нервно перебирая её.

«Эта женщина… Она хочет купить не скульптуру. Она хочет купить тебя, Георгий.»

«Не преувеличивай, – он попытался обнять её, но она отстранилась. – Это просто бизнес. Богатая покровительница. У многих художников они были.»

«И у многих художников они становились чем-то большим. Или разрушали их. Ты слышал, что она сказала? «Выбирайте модель сами. Любую». Это вызов. Мне.»

Георгий замолчал. Мальвина была права, как всегда. Интуиция художника уступала интуиции женщины, защищающей свою любовь. Заказ Элианы был тонким, изощрённым клином.

Кристалл и пар

Несмотря на протесты, Георгий принял заказ. Искушение Нью-Йорком было слишком велико. Артём убеждал: «Это твой выход на орбиту, Жора! Мировая известность! Ты что, хочешь вечно вариться в этом своём котле?» Мальвина не спорила. Она замерла в ожидании, как лань на краю леса, почуявшая хищника.

Для «Одиночества власти» Георгию нужна была особая модель. Не мягкая земля Мальвины и не ледяная глубина Вероники. Ему нужен был хрупкий, но невероятно прочный кристалл. Он нашёл её в лице Ирины, молодой виолончелистки из консерватории. В её фигуре была и аристократическая вытянутость, и скрытая мощь, с которой она обнимала инструмент. Её одиночество было не тоской, а концентрацией, силой, обращённой внутрь.

Сеансы начались. Ирина приходила, молча снимала платье (её стыдливость быстро сменилась профессиональной отстранённостью), принимала сложные, почти неестественные позы, которые Георгий искал для передачи внутреннего напряжения. Она была идеальна. И… абсолютно недосягаема. Её мысли были там, в мире партитур и сложных пассажей.

Элиана Морозова начала «наблюдать за процессом». Она приезжала раз в неделю, всегда в час сеанса. Садилась в кресло в углу, не проронив ни слова, и смотрела. Её взгляд был тяжел и материален, как свинец. Он ложился на обнажённые плечи Ирины, на сосредоточенное лицо Георгия, на незаконченную глиняную форму. Она вносила в пространство творчества чужеродную, подавляющую энергию контроля.

Мальвина пыталась бороться. Она приходила в мастерскую во время сеансов с каким-нибудь предлогом – принести свежий чай, показать образец мрамора. Она ловила на себе взгляд Элианы – равнодушный, оценивающий, будто она была ещё одним предметом в этой комнате. Однажды, когда Ирина ушла переодеться, а Георгий вышел мыть руки, Элиана произнесла, не обращаясь ни к кому конкретно:

«Удивительно, как быстро дух произведения кристаллизуется вокруг правильной формы. Почти как любовь. Она тоже требует правильного, чистого сосуда.»

Мальвина замерла с подносом в руках. Это была война, и противник применял оружие тонких намёков.

Она решила нанести свой удар. В день, когда Георгий должен был впервые переводить эскиз в камень, Мальвина исчезла. Не просто ушла – исчезла. Не отвечала на звонки. Не оставила записки. Только на кухонном столе стоял пустой пузырёк от её настойки и лежал один-единственный мраморный осколок, острый, как бритва.

Георгий впал в панику. Весь день поиски были тщетны. Элиана, приехавшая «посмотреть на начало работы», застала его в состоянии, близком к помешательству.

«Женщины – слабое место сильных мужчин, – констатировала она. – Она связывает вас по рукам и ногам, ваш… ангел-хранитель. Искусство требует жертв, Георгий. Иногда – самых дорогих.»

В этот момент Георгий понял, кто его настоящий враг. И это был не призрак новой музы, не привлекательная модель. Это была холодная, расчётливая сила, которая хотела выжечь из его жизни всё личное, всё человеческое, чтобы остался только продукт – «гений», удобный для выставления на аукцион.

«Убирайтесь, – тихо сказал он Элиане. – Заказ отменён. Нью-Йорк мне не нужен.»

Он нашёл Мальвину через сутки. Она сидела на скамейке в маленьком сквере у самой реки, где они когда-то гуляли, будучи нищими студентами. Она была бледна, но спокойна.

«Я не убегала от тебя, – сказала она, не глядя на него. – Я убегала от неё. От её взгляда. От этого ощущения, что нашу жизнь, нашу любовь превращают в спектакль для богатой дамы. Я не хочу быть частью твоего «процесса», наблюдаемой и оцениваемой. Я хочу быть твоим домом. А дом не выставляют на всеобщее обозрение.»

Георгий сел рядом, взял её ледяные руки в свои.

«Ты и есть мой дом. И я чуть не продал его за обещание мировой славы. Прости меня.»

«Ты не продал. Ты прогнал её. Этого достаточно.»

В ту ночь они вернулись в мастерскую. Георгий подошёл к заказанной скульптуре «Одиночество власти». Глиняная форма уже обретала черты. Но теперь он видел в ней не Ирину, не абстрактную идею. Он видел Элиану. Холодную, одинокую, запертую в башне собственного богатства и амбиций. Ирония была изумительной.

С яростью и новым, очищающим вдохновением он взял в руки стамеску и молоток. Он не уничтожал форму. Он трансформировал её. Из хрупкого кристалла он стал высекать нечто иное. Не одиночество, а прорыв. Не власть, а освобождение. Фигура, которая не сжималась в коконе самости, а ломала его изнутри, тянулась к свету, которого в её прежнем виде не предполагалось.

Он работал несколько дней без сна, и Мальвина была рядом. Она не позировала. Она просто жила там, читала, варила кофе, иногда подходила и клала руку ему на спину, согревая одним прикосновением.

Когда работа была закончена, он назвал её «Прорыв». И отправил фотографию Артёму с одним сообщением: «Для г-жи Морозовой. Бесплатно.»

Ответ Элианы был краток: «Жаль. Вы могли бы быть великим. Теперь вы просто талантливый романтик.» Георгий рассмеялся, читая это. Впервые за долгое время он чувствовал себя свободным.

«Прорыв» он не стал никому показывать. Эта скульптура осталась в мастерской, в самом дальнем углу, прикрытая холстом. Она была слишком личной, слишком честной историей о том, как они с Мальвиной отстояли своё пространство.

Нью-Йоркская выставка, конечно, не состоялась. Но произошло другое. Слух о том, как скульптор Георгий отказался от заказа миллионерши ради «какой-то женщины», облетел арт-сообщество. И странным образом это прибавило ему не меньшей, а иной славы – славы цельного, не продающегося художника. Заказы всё равно приходили, но теперь он мог диктовать условия.

Однажды вечером, когда в высоких окнах горел закат, окрашивая всё в золото и пурпур, Мальвина подошла к «Прорыву» и сняла холст.

«Знаешь, – сказала она, – она всё-таки прекрасна. В ней есть и боль, и сила. Наша сила.»

Георгий обнял её сзади, прижавшись щекой к её волосам.

«Все мои работы теперь будут о нас. Даже если в них будут другие лица. Потому что моё видение, моё понимание красоты и правды – оно от тебя. Ты – мой главный материал и моя конечная цель.»

Она повернулась к нему, и в её глазах отразилось закатное небо.

«А ты – мой самый долгий, самый сложный и самый прекрасный роман, Георгий. И я не хочу, чтобы у него была последняя страница.»

Дверь в мастерскую была приоткрыта. Летний ветерок доносил запах цветущей липы. Внутри, среди застывших в мраморе и бронзе эмоций, двое живых людей продолжали писать свою историю. Глава с Элианой и Ириной закрылась. Но они знали – впереди будут новые сюжеты, новые испытания. И они будут проходить их вместе: скульптор, чей талант дышал любовью, и его муза, научившая его не бояться быть просто человеком.

И где-то в тени, на полке, рядом с инструментами, стоял маленький пузырёк с тёмно-янтарной жидкостью – их личный эликсир против всех духов одиночества и пустоты. Настойка полыни, горькая и очищающая, как сама правда.

***

РОМАН: «ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДЕКАБРЕ»

Глава 1. Звонок из прошлого

Виолетта стояла в дверном проёме, сжимая холодную латунь ручки так, что костяшки пальцев побелели. Арсений. Арсений, который растворился в сыром ноябре три года назад без единого объяснения. Арсений, чьё имя она выскребала из своей жизни с помощью ледяного рационализма, бизнес-планов и случайных, безымянной теплоты чужих тел. И теперь он стоял здесь, на пороге её безупречного, пустого мира, втиснув в узкое пространство прихожей запах декабрьского ветра, дорогого парфюма и чего-то неуловимо чужого, не её.

– Войди, – сказал её голос, прежде чем успел включиться разум. Голос звучал ровно, почти холодно. Виолетта умела держать удар.

Он переступил порог, и пространство квартиры съёжилось. Он был таким же – высоким, с сединой на висках, теперь, более обильной сединой, и всё тем же прямым, немного усталым взглядом. Но в глазах появилась новая глубина, тень, которой раньше не было.

– Я не ждала звонков. Особенно в такое время, – она прошла в гостиную, к массивному окну, за которым медленно зажигались огни вечернего города. Ей нужно было расстояние. Хотя бы метраж.

– Я знаю. И я не за оправданиями. Их нет, – его фраза повисла в воздухе, резкая и честная. – Я зашёл, потому что больше не мог не зайти.

Виолетта обернулась. В её глазах вспыхнул огонь – не радости, а накопленной боли и гнева.

– «Не мог»? Три года, Арсений. Тысяча девяносто пять дней. Я думала, ты мёртв. Потом надеялась, что ты мёртв. Это было бы проще, чем знать, что тебе было настолько всё равно, что ты не нашёл и двух слов для прощания.

Он не отвёл взгляда.

– Мне было не всё равно. Это была единственная вещь, которая имела значение. И поэтому я ушёл.

– Загадками. Как всегда, – она с презрением фыркнула, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Надежда – эта коварная, живучая тварь – уже подняла голову, почуяв знакомый запах его кожи, звук его дыхания.

– У меня обнаружили опухоль, – произнёс он тихо, без пафоса. – Злокачественную. Прогнозы были… туманны. Лечение – ад. Я не хотел быть твоим крестом, Виолетта. Твоей болью и медленной потерей. Ты не заслуживала того, чтобы стать сиделкой для обречённого человека.

В комнате стало тихо. Гул города за окном превратился в белый шум. Виолетта ощутила, как почва уходит из-под ног. Все её построенные за три года стены – из обиды, гордости, самодостаточности – дали трещину и рухнули в одно мгновение. Перед ней был не предатель. Перед ней был человек, совершивший, как ему казалось, акт жертвенной любви. Глупый, невыносимо глупый мужчина.

– Ты… идиот, – выдохнула она, и голос её сломался. Слёзы, которых не было все эти годы, подступили комом к горлу. – Самый эгоистичный идиот на свете. Ты решил за меня. Ты отнял у меня право быть с тобой. Драться, плакать, злиться, но быть. Как ты мог?

Он сделал шаг вперёд, потом остановился, сжимая и разжимая пальцы. Вид его беспомощности был непривычен и ранил сильнее любой бравады.

– Я боролся. Год химии, операция, ещё год реабилитации. Потом страх, что вернусь, а ты… найдешь другого. Забудешь. Будешь счастлива без меня. И это будет правильно.

– А я? – её шёпот был полон ледяной ярости. – А мои три года? Мои ночи? Мои вопросы к пустому потолку? Ты думал, я буду благодарна за твоё благородство?

– Нет. Я думал, ты выживешь. Такой, какая ты есть – сильная, прекрасная Виолетта, у которой есть свой мир. А я… я был просто эпизодом.

Вот тогда она взорвалась. Всё её подавленное отчаяние вырвалось наружу.

– Эпизод? Ты был моим «последним шансом», Арсений! Моей несбывшейся жизнью после сорока! Я уже смирилась, что буду одна – с деньгами, с витринами, с воспоминаниями об одном прекрасном, но несостоявшемся романе! А ты взял и сделал его трагедией! Без моего согласия!

Она закричала последние слова, и тишина, последовавшая за криком, была оглушительной. Они смотрели друг на друга – два немолодых, израненных жизнью человека, разделённые пропастью трёх лет лжи во спасение и выстраданной правды.

И вдруг его твёрдая маска дрогнула. По его лицу, такому знакомому и такому новому, пробежала судорога непереносимой боли.

– Я ошибался. Каждый день. Я видел тебя во снах. Слышал твой смех в толпе. Я выжил, но я не жил. Я пришёл, потому что надежда – это последнее, что умирает. Даже если ты выгонишь меня сейчас, даже если возненавидишь – я хотя бы буду знать, что сказал тебе правду. И что увидел тебя ещё раз.

Виолетта подошла к нему близко-близко. Подняла руку и, почти не веря себе, коснулась пальцами его щеки, той самой новой, глубокой морщины у глаза. Он замер, не дыша.

– Ты здоров? – спросила она глухо, её гнев сменился внезапной, всепоглощающей тревогой.

– Сейчас – да. Ремиссия. Два года наблюдений. Гарантий, ты знаешь, не дают.

В её глазах что-то сломалось, растаяло. Гнев ушёл, обнажив то, что пряталось под ним все эти годы – изнурительную, неистребимую любовь. Тот самый редкий цветок, который она думала заморозил и похоронил в себе, оказался жив. Он просто ждал этого дуновения, этого страшного и прекрасного «здравствуй».

– Никогда больше, – прошептала она, глядя прямо в его глаза. – Никогда больше не решай за меня. Не делай меня слабой, отказывая в праве на нашу общую боль. Если это «мы»… то всё – и ад, и надежду – мы делим пополам. Понял?

Он не ответил. Он просто обнял её. Крепко, отчаянно, как тонущий. И она обняла его в ответ, впервые за тысячу девяносто пять дней позволяя себе дышать полной грудью. Её мир перестал быть безупречным и пустым. Он снова стал живым, опасным, непредсказуемым и безумно желанным.

Это была не точка. Это было многоточие. Длинное, дрожащее, полное страха и обещаний.

А за окном медленно, неторопливо, начинал падать первый снег.

Глава 2. Хрупкий хрусталь

Первые дни после возвращения Арсения были похожи на хождение по тонкому, звенящему льду. Каждое прикосновение, каждый взгляд были одновременно исцелением и проверкой на прочность. Они не жили вместе – Виолетта была слишком горда и слишком ранена, чтобы просто впустить его обратно в свою жизнь, как в проверенную квартирку. Он снял апартаменты в соседнем доме. «Чтобы быть рядом. Чтобы ты могла меня выгнать, не меняя замков», – сказал он с горьковатой усмешкой.

Их сближение было медленным, мучительным и невероятно сладким. Это не была страсть первых встреч. Это было сознательное, почти археологическое откапывание друг друга из-под завалов времени, боли и недоверия.

Однажды вечером, когда они молча сидели на её диване, слушая старый джазовый альбом, он вдруг сказал, глядя в темноту за окном:

– Мне снились твои руки. Конкретно. Ты что-то искала в сумочке, и я смотрел, как двигаются твои пальцы. Такой пустяк. А я просыпался с ощущением, что мне отрезали что-то жизненно важное.

Виолетта не ответила. Она просто взяла его большую, теперь слишком худую руку и прижала к своей щеке. Это был их язык сейчас – не слова извинений, а язык тактильной памяти, возвращение друг другу утерянных деталей.

Но мир вокруг них не замер. Зазвонил телефон Виолетты. На экране – сияющая улыбка Аэлины на фоне облаков.

– Мам, привет! Я в Лондоне на сутки, вылетаю завтра в Сингапур. Как ты? – голос дочери был бодрым, полным далёких ветров.

– Всё хорошо, солнышко. А ты где остановилась?

Они болтали несколько минут, и Виолетта чувствовала, как по спине пробегает холодок. Она не сказала об Арсении. Не решилась бросить эту новость в эфир между континентами.

– Мам, ты что-то скрываешь, – с лёгким смехом сказала Аэлина. У неё был нюх на материнское настроение.

– Просто устала, дорогая. Отчёты принимала. Позвони, как прилетишь.

Положив трубку, Виолетта встретилась взглядом с Арсением.

– Надо будет ей сказать.

– Я знаю, – кивнул он. – И она имеет право меня ненавидеть. Я готов.

Но бизнес Виолетты не терпел «готовности». На следующее утро Марат, её директор, прислал срочное сообщение: «Виолетта Сергеевна, на центральной точке форс-мажор. Приезжайте, пожалуйста». Форс-мажором оказался конфликт между её старшим продавцом и поставщиком элитной итальянской линии. Нужен был её авторитет, её холодный, безупречный взгляд и умение резать правду-матку. Арсений предложил поехать с ней. «Не как хозяин. Как водитель. Или просто как стена, за которую можно спрятаться».

Он наблюдал за ней. Как она, в идеальном костюме цвета морской волны, входила в шумящий отдел. Как её лицо, только что мягкое и уязвимое рядом с ним, застывало в безупречно вежливую, ледяную маску. Как она двумя фразами, тихими и острыми, как скальпель, развела конфликтующие стороны, сохранив лицо и контракт. Это была другая Виолетта – Виолетта-крепость, Виолетта, которая выжила без него. Он испытывал странную смесь гордости и щемящей тоски. Он пропустил три года её побед.

По дороге назад, в машине, она скинула туфли и, закрыв глаза, прислонилась головой к стеклу.

– Устала?

– От людей. Иногда кажется, что я продаю не платья, а иллюзии. Иллюзию красоты, счастья, что твоя жизнь изменится, если надеть правильное пальто.

– А разве нет? – он улыбнулся.

– Нет. Пальто просто согревает. А жизнь меняют люди, – она открыла глаза и посмотрела на него. – Иногда уходя. Иногда возвращаясь.

Он припарковался у её дома, но не выключил двигатель. В салоне повисло неловкое молчание.

– Поднимешься? – наконец спросила она, и в голосе прозвучала та самая неуверенность, которую она никогда не показывала другим.

– Виолетта… Я не хочу, чтобы это было по привычке. Или из жалости. Или потому что тебе одиноко.

Она рассмеялась, но смех был беззвучным.

– Арсений, дорогой мой. В моём возрасте уже не страдают от одиночества. К нему привыкают, как к хронической болезни. А жалость… Я пожалела тебя ровно один раз – в ту секунду, когда ты сказал про опухоль. Сейчас во мне бушует всё, что угодно: гнев, страх, желание… и да, эта чудовищная, неконтролируемая надежда. Но не жалость. Поднимайся. Просто будь.

Их первая ночь после возвращения не была бурной. Она была тихой, медлительной, полной вопросов, задаваемых кожей, и ответов, данных губами. Это было не завоевание, а возвращение потерянных территорий. Всё было знакомо до мурашек – изгиб спины, родинка на плече, звук дыхания. И в то же время всё было новым: шрамы от операции, которые он стеснялся; её новое, более жёсткое сопротивление; тишина, которая теперь была не пустой, а насыщенной невысказанным.

Под утро она проснулась от его кошмара. Он метался во сне, хватая ртом воздух, бормоча что-то несвязное. Она не стала его будить. Она просто обняла его сзади, прижалась к его спине и прошептала в темноту, как заклинание: «Ты здесь. Я здесь. Мы здесь». Он затих, его дыхание выровнялось.

Утром за завтраком они молча пили кофе. Между ними лежала новая, хрупкая близость, выкованная в ночи.

– Сегодня мой очередной контрольный анализ, – сказал он, отставив чашку. – В девять.

– Я поеду с тобой, – заявила она, даже не поднимая глаз от газеты.

– Не надо. Это унизительно – сидеть в очереди с такими же…

– Арсений, – она перебила его, наконец, взглянув. – Ты помнишь наш договор? «Мы делим пополам». Это включает в себя и очереди в онкоцентре. Я не буду держать тебя за руку, если ты не хочешь. Я буду сидеть рядом и читать контракты. Но я буду там.

Он хотел возразить, но увидел в её глазах ту самую сталь, которая сегодня утром разбиралась с поставщиком. Сталь, под которой бился пульс безумного, безрассудного мужества.

Выходя из дома, он взял её руку. Не для поддержки. А чтобы закрепить договор. Договор о совместной войне против призраков прошлого и страхов будущего.

А в её сумке тихо вибрировал телефон. Пришло сообщение от Аэлины: «Мама, что происходит? Мне только что Игорь (муж Аэлины) написал, что видел тебя вчера в центре с каким-то мужчиной. Ты что, познакомилась с кем-то?».

Виолетта вздохнула. Лёд под ногами только что стал ещё тоньше. Но рука в его руке была тёплой и настоящей.

Глава 3. Анализы и алгебра

Коридор онкологического центра был миром со своими законами. Здесь время текло вязко, пропитанное запахом антисептика и тихим гулом страха. Виолетта, в своём безупречном кашемировом пальто, чувствовала себя инородным телом. Она старалась не встречаться глазами с другими ожидающими, боялась прочесть в них своё будущее или, что хуже, – своё настоящее.

Арсений ушёл в кабинет, оставив её с толстой папкой контрактов. Она раскрыла её, но буковки плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Вместо них она видела, как его пальцы чуть дрожали, когда он отдавал медсестре документы. Эта почти невидимая дрожь ударила её сильнее любого его признания.

Рядом присела пожилая женщина, крепко сжимая в руках потрёпанную сумочку.

– Сына ждёте? – тихо спросила она, и в её глазах был тот самый бездонный опыт, который Виолетта пока только училась в себе носить.

– Нет… мужа, – выдохнула Виолетта, и это слово, прозвучавшее здесь, в этом месте, обрело новую, свинцовую весомость.

– Держитесь, милая. Главное – ремиссия. Пока она есть, нужно жить. Каждый день как подарок, – женщина кивнула и уставилась в стену, погрузившись в свои мысли.

Жить. Каждый день как подарок. Легко сказать, когда дни не изъяты твоим же собственным решением на три года, подумала Виолетта с горькой иронией. Но мысль запала. Когда Арсений вышел, бледный, но с легким подобием улыбки в уголках губ («Всё стабильно, следующий визит через полгода»), она обняла его так, как не обнимала ещё ни разу – без остатка, забыв про пальто, про контракты, про всё.

– Полгода, – прошептала она ему в грудь. – Это вечность.

– Это договор, – поправил он. – На шесть месяцев безусловного счастья. Без права на уныние.

Они вышли на холодный зимний воздух, и он показался им пьянящим. Решение пришло само собой.

– Бросай сегодня всё, – сказала Виолетта, закуривая первую за много лет сигарету. – Едем за город. В тот самый деревянный домик, куда мы так и не доехали тогда.

Он удивился, но согласился. Бегство было необходимо. Хотя бы на сутки.

Но мир, особенно мир бизнеса, не терпит пустоты. Пока они мчались по заснеженной трассе, телефон Виолетты разрывался. Марат. Десятый звонок. Она сдалась.

– Виолетта Сергеевна, извините, но это критично. К нам пришли с проверкой. Не обычной санэпидемстанции, а… из управления торговли района. С очень пристрастным интересом. И, кажется, их кто-то навёл.

Лёд под ногами затрещал, не только в личной жизни. Кто-то рыскал вокруг её дела. Конкурент? Недовольный партнёр? Или что-то более личное?

Она отдала чёткие, жёсткие указания: предоставить все документы, не спорить, запротоколировать каждое замечание. Положила трубку и увидела взгляд Арсения.

– Проблемы?

– Рутинная проверка, – солгала она, не желая порвать эту хрупкую нить передышки. – Всё под контролем.

Деревянный домик у озера был таким, каким они его представляли: пахло сосной и печным дымом, за окном застывшее в снежном плену озеро. Они затопили камин, и в его свете тени снова стали мягкими, а лица – молодыми. Три года расставания сжались в плотный шар боли, который они наконец позволили себе вместе развернуть. Говорили до хрипоты. О его страхе перед болью и беспомощностью. О её ночах отчаяния и пустых связях. Это была хирургическая операция без анестезии – болезненная, но очищающая.

И среди этой исповедальной близости снова вспыхнула та самая, знакомая и новая, страсть. Она уже не была побегом в забвение. Она была торжествующим, почти яростным утверждением жизни. «Я здесь. Ты здесь. Мы живы». Это была не игра, а ритуал. Глубокий, шершавый, настоящий.

Утром её разбудил не будильник, а тихий стук в дверь. Виолетта, накинув халат, подошла к окну. У крыльца стояла арендованная машина, а из неё, похрустывая снегом, выходила… Аэлина. Лицо дочери, обычно сияющее улыбкой стюардессы, было жёстким и холодным, как январский лёд.

Сердце Виолетты упало. Игорь, муж дочери, явно не ограничился намёком. Он выследил. И Аэлина, пролетев полмира, устроила засадный вылет прямо сюда.

– Арсений, – тихо сказала Виолетта, возвращаясь в спальню. – Нас навестили. Моя дочь.

Он сел на кровати, и на секунду в его глазах мелькнул тот самый испуг «перед боем», который она видела в больнице. Но тут же сменился решимостью. Он молча начал одеваться.

– Ты не пойдёшь, – резко сказала Виолетта. – Это мой разговор.

– Нет, – он взял её за руку. Его ладонь была тёплой и твёрдой. – Мы делим пополам. Помнишь? И её гнев – тоже часть нашей общей правды. Я готов его принять.

Они вышли на крыльцо вместе. Аэлина, увидев их, замерла. Её взгляд скользнул по матери в халате, по Арсению за её спиной. В её глазах бушевала буря из обиды, ревности, страха за мать и непонимания.

– Мама, – произнесла Аэлина ледяным тоном, в котором не было ни капли привычного тепла. – Объясни. Объясни мне, что этот человек забыл в твоей жизни? И почему ты позволила ему вернуться, как будто ничего не было?

Виолетта сделала шаг вперёд, встала между дочерью и Арсением, но не как щит, а как мост.

– Аэлина, это не твой спор. Это моя жизнь.

– Твоя жизнь – это и моя жизнь! – вспыхнула дочь. – Я три года собирала тебя по кусочкам после того, как он тебя бросил! Я слушала твои ночные звонки, где ты плакала! А теперь что? Он щёлкнул пальцами, и ты снова бежишь на его зов? Ты что, совсем забыла, как тебе было больно?

Каждое слово било точно в цель. Виолетта видела, как Арсений стиснул зубы, но он молчал, принимая удар.

– Он не «щёлкнул пальцами», – голос Виолетты зазвучал низко и опасно. – Он ушёл, потому что умирал. И вернулся, потому что выжил. И да, я бегу. Потому что люблю его. Несмотря ни на что. И твоя задача, дочь моя, – не судить меня, а попытаться понять. Или, хотя бы, уважать мой выбор.

Аэлина смотрела на мать, потом на Арсения. В её глазах шла внутренняя борьба. Любовь к матери сталкивалась с желанием её защитить от новой боли. Наконец, она бросила коротко:

– Я не могу это принять. Не сейчас. Мне нужно время. И тебе, мама, я советую хорошенько подумать. Прежде чем впустить прошлое в своё будущее.

Развернувшись, она ушла к машине, оставив их стоять на морозе в гнетущем молчании. Хрупкий хрусталь их возвращающегося счастья дал первую, зловещую трещину. И где-то в городе, в её офисе, в это самое время кто-то усердно искал другую слабинку – в её бизнесе.

Битва за своё счастье, как выяснилось, шла сразу на двух фронтах. И оба требовали от Виолетты не женской слабости, а стратегической мудрости генерала.

Глава 4. Тени на счетах

Тишина в кабинете Виолетты после визита Аэлины была гулкой и тяжёлой. Арсений молча налил ей коньяку – не для удовольствия, а как лекарство. Она сидела, уставясь взглядом в темноту за окном, где уже зажигались вечерние огни.

– Я должна была сказать ей раньше. Иначе, – произнесла она, не оборачиваясь.

– Иначе это сделал бы кто-то другой. И сделал это в самой болезненной форме, – тихо сказал Арсений. – Удар был рассчитан. Твой зять, Игорь… он всегда меня недолюбливал. Считал, что я не пара «такой женщине, как ты». Теперь он получил моральное право на праведный гнев.

Виолетта вздохнула. Личные войны были изматывающими, но понятными. Гораздо больше её беспокоило другое. Она включила компьютер и открыла почту. Десяток писем от Марата с пометкой «СРОЧНО». Отчёты по проверке, предписания, запросы на предоставление дополнительных документов за последние три года. Слишком прицельно. Слишком… лично.

– Арсений, ты помнишь Дмитрия Санина? – вдруг спросила она.

Он нахмурился, перебирая память. – Твой бывший партнёр? Того, с которым ты начинала первый бутик? Вы же разошлись… из-за чего?

– Из-за методов. Он хотел быстрого роста через серые схемы, откаты арендодателям. Я хотела чистого бизнеса. Мы разорвали договорённости жёстко. Он получил отступные, но поклялся, что я ещё пожалею. Потом он уехал…, кажется, в Краснодар.

Она пролистала отчёт проверки. Одно из замечаний касалось лицензий на торговлю импортным товаром за 2020 год. Год, когда из-за пандемии был полный хаос с документами, и многие закрывали глаза на формальности. Документы были, но их копии куда-то подшили не в тот архивный файл. Ошибка мелкая, почти ничтожная. Но кто-то знал, где искать. Кто-то, кто был внутри.

– Марат не мог допустить такой оплошности, – задумчиво сказала Виолетта. – Он педант. Но у него есть помощница, девушка Таня… Её рекомендовал кто-то… Чёрт. Её рекомендовал мой бухгалтер, а бухгалтера когда-то знал… Санин.

Внезапно всё сложилось в подозрительно четкую картину. Словно пазл, который кто-то складывал три года где-то в тени, пока она горевала об Арсении и строила витрины. Мелкие сбои поставок, внезапный отказ одного из арендодателей продлить договор на выгодных условиях, уход двух ключевых менеджеров в «более перспективный проект»… Она списывала это на кризис, на естественную текучку. Теперь это выглядело как планомерная осада.

– Тебе нужен аудит, – твёрдо сказал Арсений. – Не тот, что для налоговой. Боевой. Со вскрытием всех связей. У меня есть знакомый, бывший сотрудник экономической безопасности. Тихий, неподкупный маньяк своего дела.

Виолетта посмотрела на него. В его глазах не было снисходительного «дай-ка я, мужчина, разберусь». Было партнёрское предложение – ресурс и поддержка. Она кивнула.

– Да. Но делаем это тихо. Если там есть «крот», он не должен почуять опасность.

На следующий день, пока Виолетта делала вид, что поглощена текучкой и личной драмой с дочерью, в её офис под видом IT-специалиста по обновлению бухгалтерской программы пришёл человек Арсения – сухопарый, невыразительный мужчина по имени Лев. За два дня он, имея доступ к серверу и лонгированию, вынес мозг системе. И принёс результаты.

Они были шокирующими.

– Виолетта Сергеевна, – Лев говорил тихо и монотонно, как читал лекцию. – В вашей финансовой системе есть «параллельная бухгалтерия». Не грубая, нарисованная от балды, а очень элегантная. Примерно 15% оборота проходят через цепочку фирм-однодневок, после чего возвращаются к вам же, но уже как «чистая прибыль» от неких консультационных услуг. Вы, как бенефициар, этого не видите. Документы подписаны электронно-цифровой подписью вашего директора, Марата. Но…

Он сделал паузу, щёлкая мышью.

– Но анализ IP-адресов, с которых происходили утверждения этих операций, показывает географическую привязку не только к Москве. Были входы из Краснодара, Сочи и… с одного конкретного сервера в Швейцарии. Тот, кто это выстроил, имеет удалённый доступ ко всему. И, судя по логам, пользуется им регулярно. Ваш бизнес не просто проверяют. Им тайно управляют. И выводят из него активы, маскируя это под вашу же прибыль.

Виолетта почувствовала, как пол уходит из-под ног. Её дело, её детище, её главный аргумент самостоятельности… оказалось красивой куклой, внутри которой сидел и дергал за нитки кто-то другой. И этот кто-то платил ей же часть её собственных денег, чтобы она не заподозрила неладное.

– Санин, – выдохнула она. – Это его почерк. Изящный, подлый и абсолютно беспринципный. Он не просто мстит. Он… владеет мной. Все эти годы, пока я считала себя независимой, я была марионеткой в его спектакле.

Внезапно она вспомнила. Тот самый «спасительный» контракт, который Марат «чудом» сорвал в разгар пандемии, когда все рушилось. Контракт с иностранной дистрибьюторской компанией, которая закупала у неё партии одежды по завышенным ценам. Её золотая жила. Ту самую компанию, как теперь стало ясно, контролировал офшор с Каймановых островов.

– Что делать? – спросила она, и в её голосе прозвучала не растерянность, а холодная, отточенная ярость.

– Если пойдёте в правоохранительные органы, будет громко, долго и с риском приостановки деятельности, – сказал Лев. – Бизнес может не пережить. Ваш директор, скорее всего, пешка. Управляет им либо шантаж, либо большие деньги. Нужно найти рычаг на того, кто дергает за ниточки. И действовать тихо.

Арсений, молчавший всё это время, подошёл к окну.

– Он наслаждается, – тихо сказал он. – Для него это игра. Он наблюдает за тобой, за твоим успехом, который он же и создал, и чувствует себя богом. Разрушить игру – значит ударить по его эго. Нам нужно заставить его выйти из тени. Совершить ошибку.

Идея созрела у Виолетты мгновенно. Стратегия, достойная её характера.

– Хорошо. Мы дадим ему то, что он хочет, – сказала она, и её губы тронула тонкая, безрадостная улыбка. – Мы покажем ему слабость. Марату я «по секрету» пожалуюсь на давление проверок, на усталость, на проблемы в личной жизни. Скажу, что думаю о продаже бизнеса, чтобы уехать и начать новую жизнь. Нужен лишь достойный покупатель… . Мы посмотрим, проявится ли «спаситель», готовый выкупить дело по сходной цене. И когда он проявится… мы будем готовы.

Это была рискованная игра. Игра на его жадность и самоуверенность. Но играть пришлось. Потому что отвоевать своё право на любовь было мало. Теперь предстояло отвоевать право на свою же жизнь, построенную, как ей казалось, собственными руками.

А в личной жизни предстоял ещё один тяжелый разговор – с дочерью. Но теперь Виолетта чувствовала в себе не растерянность женщины перед семейным скандалом, а твёрдость командира, защищающего свой тыл. Один фронт был намечен. Пришло время укрепить другой.

Глава 5. Искусство контрнаступления

План требовал актёрского мастерства. Виолетта, всегда бывшая воплощённой прямотой, теперь должна была сыграть измождённую, сломленную женщину. Это оказалось проще, чем она думала: достаточно было позволить наружу выйти той тревоге, которую она копила все эти недели.

Она вызвала Марата в свой кабинет. Когда он вошел, она не сидела за столом в безупречной позе хозяйки положения. Она стояла у окна, спиной к нему, будто не в силах смотреть в глаза.

– Марат, садитесь, – её голос звучал устало. – Отчёты я видела. Эти проверки… они не случайны. Кто-то хочет меня уничтожить.

Марат, обычно такой собранный, слегка заёрзал. – Виолетта Сергеевна, мы всё уладим. Это бюрократия…

– Нет, – она обернулась, и в её глазах он увидел непривычную влажность. Не слёзы, а их тень. – Это месть. И я устала. Устала бороться, Марат. С бюрократами, с конкурентами, с жизнью. После того, как вернулся Арсений… – она сделала паузу, дав понять, что личная драма тоже истощает её силы. – Я думаю…, я думаю о том, чтобы продать всё. Всё это. Уехать куда-нибудь. В Италию, может. И просто жить.

Она внимательно следила за его реакцией. Сначала шок, затем – почти неуловимая искорка в глубине глаз. Не печаль, а азарт? Расчёт?

– Продать? Но это же ваше детище! – воскликнул он с неподдельным, как ей показалось, ужасом.

– Детище, которое меня съедает. Найди мне покупателя, Марат. Тихо, без шума. Кто-то, кто предложит хорошую цену и возьмёт на себя все эти… проблемы. Я доверяю тебе.

Он ушёл, пообещав подумать. Виолетта знала – сейчас он побежит на свой секретный канал. Игра началась.

Вечером того же дня, когда она делилась с Арсением новостями, его телефон зазвонал. Неизвестный номер. Он поднял трубку.

– Арсений? Это Дмитрий. Дмитрий Санин. Думаю, мы должны поговорить.

Голос в трубке был маслянистым, уверенным. Арсений, по договорённости с Виолеттой, включил громкую связь.

– О чём, Дмитрий? Наше общение закончилось давно.

– О нашей общей заботе. О Виолетте. Я слышал, у неё проблемы. И я хочу помочь. Как старый друг. Может, встретимся? Без лишних глаз.

Свидание было назначено в нейтральном месте – в баре престижной гостиницы. Арсений пошёл один, но на нём был миниатюрный передатчик. Виолетта слушала всё в машине у входа, сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке.

– Она устала, Арсений, – говорил Санин, размешивая виски. Он выглядел преуспевающим, дорогим и абсолютно спокойным. – Она сильная, но даже скалам нужно иногда отдыхать. Я могу стать решением. Я готов выкупить её сеть. По справедливой цене, конечно. Она сможет уехать с тобой, забыть обо всём. А дело попадёт в заботливые руки.

– Заботливые? – усмехнулся Арсений. – Те, что три года выкачивали из него деньги через офшоры?

Санин даже не моргнул. Он улыбнулся. Это была улыбка хищника, вышедшего из тени.

– О, ты в курсе. Умён. Я всегда ценил ум. Это был не «выкачивание», Арсений. Это была страховка. Я сохранил её бизнес на плаву в кризис, когда он мог рухнуть. Я вложил в него свои ресурсы. А теперь предлагаю честный выкуп. Или… – он отхлебнул виски, – или проверки станут регулярными, ключевые поставщики откажутся работать, а репутация «Домов Виолетты» будет похоронена под тоннами грязных слухов. Она не восстановится. Ты же не хочешь видеть, как она теряет всё, правда?

Это был чистый, неприкрытый шантаж. И в нём звучала не только жадность. Звучало удовольствие от власти.

В машине Виолетта сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Теперь она всё поняла. Он не просто хотел бизнес. Он хотел, чтобы она просила. Чтобы признала его превосходство.

Арсений сохранял ледяное спокойствие.

– И что ты предлагаешь?

– Цифру я передам через Марата. Она будет… адекватной. Но не завышенной. У тебя есть неделя, чтобы уговорить её. И, Арсений, – его голос стал мягким, почти отеческим, – побереги её. Она хрупкая. Не стоит втягивать её в ненужные войны, которые она всё равно проиграет.

Когда Арсений вернулся в машину, Виолетта была бела как полотно, но глаза её горели холодным синим пламенем.

– Хрупкая, – прошипела она. – Он назвал меня хрупкой.

– У него есть все козыри, – констатировал Арсений, завёл двигатель. – Доказательства того, что Марат вёл двойную бухгалтерию, косвенно укажут на тебя как на бенефициара. Он это просчитал.

– Тогда мы играем ва-банк, – сказала Виолетта. Её голос дрожал, но не от страха, а от ярости. – Мы даём ему то, чего он хочет.

На следующий день через Марата пришло официальное письмо с предложением о покупке от кипрской компании. Цена была занижена на 40% от реальной стоимости. Оскорбительно низкая. Это был элемент унижения.

И Виолетта, после бурной, «отчаянной» сцены с Маратом, «сдалась». Она дала предварительное устное согласие. Юристы должны были подготовить документы к концу недели. Ловушка для Санина захлопывалась. Пока его люди начали готовить документы и, что важнее, легализовывать свои скрытые схемы под предстоящую продажу (ведь нужно же было показать чистые активы новому, «независимому» владельцу), Лев и его команда работали круглосуточно. Они фиксировали каждый шаг, каждую транзакцию, каждый выход на связь с офшорами. Собирался неоспоримый пакет доказательств уже не для частного шантажа, а для правоохранительных органов.

Но эта война выжимала из Виолетты все соки. И только поздними вечерами, в квартире Арсения, где пахло кофе и его духами, она позволяла себе роскошь быть слабой. Не сломленной, а просто уставшей женщиной.

– Я боюсь, что это съест нас, – призналась она однажды ночью, лежа с открытыми глазами в темноте и слушая его ровное дыхание. – Что мы погрязнем в этой грязи, в расчётах, и не останется места для… нас.

Он повернулся к ней, обнял, прижал её голову к своей груди.

– Это и есть «мы», Виола. Не только прогулки под луной и шампанское. «Мы» – это когда я держу тебя, пока ты сражаешься с драконом. А потом ты держишь меня, когда мне будут сниться больничные коридоры. Это и есть совместная жизнь. Общая территория, включая окопы.

Он называл её «Виола». Только он. И от этого редкого, укороченного имени ей становилось теплее.

Их близость в эти недели тоже изменилась. Это не был побег в страсть. Это было утверждение жизни посреди хаоса. Медленное, внимательное, почти немое исследование друг друга заново. Каждый шрам, каждую морщинку, каждый вздох. Это был их личный ритуал сопротивления – напоминание, ради чего всё это затеяно. В его объятиях она чувствовала не только желание, но и невероятную, почти болезненную нежность и благодарность. За то, что он здесь. За то, что сражается на её стороне.

Однажды, уже под утро, он сказал, глядя в потолок:

– Когда я лежал в больнице после операции, я думал не о смерти. Я думал о том, какого цвета были обои в твоей первой мастерской. Салатовые, ужасные. И как ты ругалась с поставщиком тканей, и твой голос звенел, как колокольчик. Это и держало меня. Мелочь. Никому не нужная деталь. А для меня она была всей жизнью.

Виолетта прижалась к нему крепче, не в силах вымолвить ни слова. В её душе бушевал вихрь – ярость к Санину, боль от разлада с дочерью, страх перед возможной потерей. Но в центре этого вихря был тихий, непоколебимый глаз – его присутствие. Его «Виола».

Она понимала, что финальная битва с Саниным близка. И она должна будет пойти на огромный риск – лично встретиться с ним, чтобы дать Леву и его людям последний, решающий козырь. Это будет похоже на ход королевы, выходящей из-за стены пешек прямо под удар. Но иного пути не было.

А пока что за окном таял снег, обнажая грязный асфальт и первые робкие почки. Зима её одиночества отступала, уступая место весне, которая пахла не только надеждой, но и порохом.

Глава 6. Лицом к лицу с тенью

Всё шло по плану, а значит, по самому опасному из возможных сценариев. Предварительный договор купли-продажи лежал на столе Виолетты – изящная папка с гербовой печатью, внутри которой был спрятан финансовый яд. Марат метался между радостью за «выгодную сделку» и нервным потением. Он уже почти не скрывал своих истинных хозяев, всё чаще ссылаясь на «интересы будущих собственников». Виолетта играла свою роль уставшей женщины, мечтающей о покое, блестяще.

Санин, почуяв близкую победу, стал менее осторожен. Через подставных лиц начался активный перевод активов, чтобы к моменту финальной сделки «Дома Виолетты» выглядели максимально привлекательно и чисто. Каждый такой перевод Лев и его команда фиксировали, выстраивая чёткую цепь от офшоров на Кайманах до московских расчётных счетов. Прямых улик против самого Санина пока не было – всегда находились подставные директора и номинальные владельцы.

Нужен был последний штрих. Личная встреча. Виолетта сама позвонила ему.

– Дмитрий, – сказала она, и её голос звучал ровно, с налётом усталой покорности. – Документы готовы. Но перед тем как подписывать, я хочу увидеться. Обсудить детали. Без юристов, без посредников. Как в старые времена.

На другом конце провода повисло короткое молчание. Он явно наслаждался моментом – её капитуляция была почти полной.

– Конечно, Виолетта. Я всегда ценил в тебе прямоту. Где и когда?

– В моём кабинете. Завтра в семь вечера. Все уйдут.

Это был вызов. Встречаться на её территории, но в её же ловушке. Арсений был против. «Слишком рискованно. Он непредсказуем». Но Виолетта была непреклонна. «Он любит чувствовать контроль. Видеть моё унижение своими глазами. И мы дадим ему этот шанс. Ты будешь в соседней комнате. А Лев – обеспечит, чтобы всё, что он скажет, стало достоянием не только нашего уха».

Вечером, когда за окнами зажглись огни, Виолетта сидела за своим пустым столом. На ней было простое чёрное платье, никаких украшений. Она не собиралась блестеть для него. Дверь открылась без стука.

Дмитрий Санин вошёл, как хозяин. Осмотрелся, оценивающе кивнул.

– Ничего не изменилось. Все так же стильно и… холодно. Как и ты, Виолетта.

– Садись, Дима, – она указала на кресло напротив. По старой памяти. Он сел, развалившись, и окинул её взглядом, в котором смешались жалость и триумф.

– Итак, ты приняла единственно верное решение. Умная женщина. Хотя и с опозданием. Тебе не нужно было тянуть всё эти годы в одиночку. Могла бы просто позвонить.

– Позвонить и попросить тебя прекратить душить мой бизнес? – в её голосе впервые прорвалась горечь. Искренняя.

– Защищать. Я защищал его от тебя же самой. От твоих идеалистических принципов, которые в нашем мире не работают. Посмотри, что получилось: крепкая сеть, стабильный доход. Благодаря моему… участию.

Он начал раскручивать свою версию. Как он «спас» её дело от краха во время пандемии, как «упрощал» вопросы с арендой, как «убирал» назойливых конкурентов. Каждое его слово, полное самовосхваления и скрытых угроз, было записано. Он чувствовал себя в безопасности, хвастаясь, как ловко провёл все эти годы «под шумок» её личной драмы с ушедшим любовником.

– Кстати, как твой… вернувшийся рыцарь? – язвительно спросил он. – Надеюсь, он не питает иллюзий, что будет играть какую-то роль в твоей новой жизни? Бизнес – это не для больных романтиков.

Это была ошибка. Задеть Арсения. Виолетта почувствовала, как холодная ярость сменила в ней всякую иную эмоцию.

– Бизнес, Дима, это не только схемы и офшоры. Это ещё и люди. Люди, которым ты когда-то доверял и которых предал. Как меня.

Он засмеялся.

– О, началось! Нравственная проповедь. Милая Виолетта, мир делится на сильных и слабых. На тех, кто делает правила, и тех, кто их соблюдает. Ты могла бы быть рядом со мной. Но ты выбрала быть «честной». И что? Одиночество, дочь, которая тебя не понимает, и бизнес, который держится только потому, что я этого хочу.

Он встал и прошелся по кабинету, поглаживая корешок дорогой книги на полке.

– Я выкуплю это всё. А потом… может, оставлю тебе какую-нибудь одну точку. Чтобы ты не скучала. В память о старых чувствах.

Это было слишком. Унизительно. Но Виолетта не дрогнула. Она подняла глаза и посмотрела на него с ледяным презрением.

– Старых чувств не было, Дима. Было партнёрство. Которое ты разрушил, когда показал своё настоящее лицо. А что касается выкупа… – она медленно открыла верхний ящик стола, но вынула не документы, а диктофон. Маленький, с горящим красным светодиодом. – …то он не состоится.

Лицо Санина исказилось. Триумф сменился яростью, а затем – холодной, расчётливой оценкой.

– Глупость, Виолетта. Очень глупо. Ты думаешь, эта детская игрушка что-то изменит? У меня лучшие юристы. Всё, что я сказал, можно трактовать как метафоры, заботу о партнёре. А вот твои подписанные Маратом документы о двойной бухгалтерии – это конкретика. Они указывают на тебя.

– На меня указывают документы, которые я никогда не видела и не подписывала, – парировала Виолетта. – А электронная подпись Марата, как выяснилось, использовалась с IP-адресов, привязанных к тебе. У нас есть логи. За три года. Мы знаем каждый твой вход. Каждый перевод. И у нас есть ты, признающийся в давлении, шантаже и нелегальных схемах. Всё в одном флаконе.

В кабинете повисла тишина. Санин понял, что попал в ловушку, которую считал своей. Его лицо стало каменным.

– И что ты сделаешь? Пойдёшь в полицию? Громкий скандал. Твой бизнес умрёт. Ты станешь героиней жёлтой прессы: «Бизнес-леди и её тайный покровитель-рейдер». Ты этого хочешь?

– Нет, – спокойно сказала Виолетта. – Я хочу, чтобы ты ушёл. Навсегда. Отозвал все свои претензии. Очистил все свои схемы от моего бизнеса. И передал мне полный контроль над Маратом и всеми твоими «внедрёнными» людьми. Они останутся работать, но на меня. Взамен я не отдам запись правоохранителям. Пока ты не высунется снова.

Это был шах. Не мат. Мат означал бы взаимное уничтожение. Она предлагала пат – тяжёлый, унизительный для него, но живой. Он стоял, сжав кулаки, и Виолетта видела, как в его голове проносятся варианты, расчёты. Уничтожить запись силой? Но она наверняка сделала копии. Он был в её кабинете, в её владениях.

– Ты стала жёстче, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважения. – Любовь так меняет?

– Не любовь, – отрезала Виолетта. – Необходимость. Я защищаю своё. Всё своё.

Дверь из соседнего кабинета открылась, и на пороге появился Арсений. Он не сказал ни слова. Просто встал рядом с Виолеттой, его молчаливое присутствие было красноречивее любых угроз.

Санин посмотрел на них обоих – на эту сплочённую, немолодую, но невероятно опасную пару. И понял, что игра проиграна. Он кивнул, больше самому себе.

– Хорошо. Ты получишь то, что хочешь. Но знай, Виолетта… ты сделала врага.

– У меня уже был враг, Дима. Просто теперь я его вижу в лицо.

Когда он ушёл, Виолетта вдруг почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она оперлась о стол. Арсений мгновенно был рядом, обнял её за плечи.

– Всё кончено? – тихо спросил он.

– Нет, – она выдохнула. – Это только начало настоящей работы. Но осада снята.

Она повернулась к нему и прижалась лбом к его груди. В теле не было триумфа, только глубокая, выматывающая пустота после адреналина. И огромная благодарность за то, что он здесь, что он – её стена.

– Знаешь, что я хочу сейчас больше всего? – прошептала она.

– Что?

– Уехать. Далеко. Туда, где нет ни бизнеса, ни Саниных, ни проверок. Только мы. Хотя бы на несколько дней.

Он поцеловал её в макушку.

– Значит, поедем. Куда-нибудь, где тепло. И где я буду каждый день напоминать тебе, что ты не холодная и не одна. Что ты – моя Виола. И что мы выиграли первый раунд.

Первый раунд был выигран. Но впереди была битва за дочь, за доверие коллектива, за восстановление бизнеса уже на честных рельсах. И за их общее будущее, которое всё ещё висело на волоске из-за его здоровья и её не до конца заживших ран. Но сейчас они стояли вместе. И это было главной победой – победой над одиночеством, которое так долго было их общим врагом.

Глава 7. Промежуточная станция: Вена

Они сбежали в Вену. Выбор Арсения был не случайным: город музыки, помпезного барокко и изящной меланхолии. Здесь не было ни моря, ни пальм, но была бесконечная череда уютных кофеен, где подавали густой, как шоколад, меланж, и длинные променады, где можно было идти, сплетя пальцы, никуда не торопясь.

Виолетта впервые за многие месяцы отключила рабочий телефон. Настоящий, не фиктивный. Она оставила Льву и своему временно исполняющему обязанности директора (Марат, после разговора с Саниным, написал заявление «по состоянию здоровья») строгий наказ: беспокоить только в случае апокалипсиса. Арсений оставил своего врача и тактично замолчавшую дочь Аэлину (они обменялись короткими, осторожными СМС) где-то далеко за горизонтом своего сознания.

Первые два дня Виолетта просто отсыпалась в номере отеля с видом на шпиль собора Святого Стефана. Она спала по десять часов кряду, её сон был тяжёлым, без сновидений, как у солдата после боя. Арсений не будил её. Он сидел в кресле у окна с книгой или просто смотрел, как тени от облаков бегут по черепичным крышам. Он наблюдал, как напряжение постепенно покидало её лицо, разглаживая морщинку между бровей.

На третий день она проснулась и сказала:

– Я хочу торт «Захер». Целый. И видишь ту скамейку в парке? Хочу туда.

Они купили торт, взяли кофе с собой и устроились на холодной, но уже весенней скамейке в Бурггартене. Виолетта ела торт с почти детской жадностью, зажмуриваясь от сладости.

– Я не позволяла себе такого три года, – призналась она, вытирая крошку с пальца. – Сахар – это ведь энергия. А энергия была нужна только для дела. Для борьбы.

– А сейчас для чего? – спокойно спросил Арсений.

– Сейчас… чтобы жить. Просто сидеть на скамейке с тобой и есть торт. Это и есть жизнь, да?

Он взял её руку, холодную от ветра, и согрел в своих.

– Это и есть жизнь, Виола.

Они гуляли без карты, терялись в переулках, целовались на пустых лестницах музеев, как подростки. Венская весна была стыдливой, воздух звенел от прозрачности. В этих прогулках они заново открывали не город, а друг друга. Без спешки, без фонового шума угроз и долгов.

Как-то вечером, слушая в полупустом зале Моцарта, Виолетта вдруг заплакала. Тихими, неконтролируемыми слезами, которые текли по щекам, не искажая лица. Арсений не спрашивал, что случилось. Он просто держал её руку. Она плакала не от горя, а от щемящего чувства красоты и хрупкости этого момента. От понимания, сколько таких моментов было украдено. Музыка лилась, а она отпускала ту Виолетту, которая три года носила панцирь.

Позже, уже в номере, при свете настольной лампы, она сказала:

– Я боюсь возвращаться.

– Я знаю.

– Там всё ещё Санин, даже если он отступил. Там Аэлина, которая не простила. Там бизнес, который надо перестраивать с нуля. А здесь…, здесь так тихо.

– Тишина – это не место, Виола. Это состояние. Мы можем забрать его с собой. Как контрабанду.

Он подошёл к ней, взял её лицо в ладони. Его прикосновение было твёрдым и бесконечно нежным.

– Мы не будем возвращаться в ту же точку. Ты уже не та одинокая женщина в пустой квартире. Я не тот призрак, который стучится в прошлое. Мы – команда. И мы везём из Вены чемодан, полный этой тишины. Будем открывать его в трудные дни. По кусочку.

Они заговорили о будущем. Не абстрактно, а конкретно. Что делать с бизнесом? Продать часть, оставив только самые любимые точки? Переформатировать в онлайн-ателье с индивидуальным пошивом, о чём она всегда мечтала? Он говорил о своих планах: он был финансовым аналитиком, мог вести удалённо, освободив время. Они могли проводить часть года здесь, в Европе, часть – в Москве. Мечты обретали плоть, становились проектами.

Их близость в эти дни тоже изменила оттенок. Она стала более солнечной, менее отчаянной. Была радость открытия, а не только жажда утешения. Они смеялись, шутили, и время текло медленно, сладко, как венский штрудель.

Но даже в этом раю нашлось место для маленькой трещины. На четвёртый день у Арсения разболелся шрам. Старая рана от операции напомнила о себе тупой, ноющей болью. Он старался не показывать, но она, настроенная на него, как камертон, почувствовала это мгновенно. Паника, острая и чёрная, кольнула её под сердце. Она увидела в его глазах тот же, знакомый по больничным коридорам, страх.

– Арсений…

– Всё в порядке, – быстро сказал он, поймав её взгляд. – Просто погода. Старая кость ноет. Обещаю.

Но доверие, такое хрупкое, дрогнуло. Они легли спать, и между ними возникло невидимое расстояние в сантиметр, наполненное невысказанным ужасом «а что если». Ночь прошла тревожно.

Утром он первым делом обнял её, ещё сонную.

– Прости. Я испугался. Испугался не за себя, а за тебя. За то, что снова стану обузой. Это глупо.

– Это не глупо, – сказала она, прижимаясь к нему. – Это наш общий страх. И мы будем его делить. Как всё. Если боль повторится – мы поедем к врачу. Не в Москву, а здесь, в Вену. У них лучшие клиники. Мы будем решать проблемы по мере поступления. Договорились?

Он кивнул, и напряжение ушло. Страх не исчез, но он перестал быть одиноким. Они научились делить пополам не только радость, но и этот вечный, тлеющий уголёк тревоги.

В последний вечер они поднялись на колесо обозрения в Пратере. Вагончик медленно взмывал над мерцающим городом. Внизу раскинулась вся их маленькая, хрупкая вселенная за эти несколько дней.

– Знаешь, что я поняла? – сказала Виолетта, глядя на огни. – Что мы похожи на это колесо. Поднимаемся наверх, где светло и видно далеко. Потом неизбежно опускаемся вниз, в суету и проблемы. Но главное – что мы в одной кабинке. И что круг замкнут. Мы всегда будем возвращаться к этим моментам. К Вене. К тишине.

Он не стал целовать её. Он просто прижал её голову к своему плечу, и они простояли так весь круг, молча, слушая, как скрипят старые механизмы, уносящие их всё выше, к холодным венским звёздам.

Они увозили с собой не сувениры, а новое знание. Знание, что любовь в их возрасте – это не пожар, а печь. Её нужно бережно топить, согревая ею общий дом, защищая от сквозняков мира. И что их дом, с трещинами, со старыми страхами, с венским воздухом в «чемодане тишины», – это самое ценное, что у них теперь есть.

Обратный самолет ждал. В Москве их уже поджидала нерешенная история с Аэлиной и груда дел. Но теперь они летели не просто вдвоем. Они летели, крепко держась за руки, как за поручень в турбулентности, которую они знали, что преодолеют. Вместе.

Эпилог. Не тишина, а мир

Год спустя.

Виолетта стояла на пороге не своей старой квартиры, а нового, светлого лофта в одном из переулков Арбата. Стеклянная стена выходила в небольшой внутренний сад, где уже зеленела первая трава. Она не жила больше в центре, как в золотой клетке. Она жила в месте, которое выбрала сама. Вместе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.