Сергей Казанцев
Атта. Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Глава 1

Глава 1. Дорога на юг.

Возок, скрипя четырьмя тяжелыми колесами, катился по накатанной грунтовой дороге, оставляя за собой две глубокие параллельные колеи. Над кузовом был натянут тент из потертой парусины, закреплённый на жердях – он создавал тень, но пропускал запахи и звуки окружающего мира. Дорога вилась среди пологих холмов, покрытых сочной, ещё не выгоревшей на солнце травой. По склонам пестрели пятна полевых цветов. Воздух сладко звенел пчелиным гулом. Жирные и ленивые насекомые вились над самыми душистыми соцветиями, а высоко в синеве, почти невидимые, парили крикливые птицы, высматривая добычу в высокой траве.

Справа, в отдалении, темнел край старого леса. Хвойные деревья стояли плотной стеной, уходящей к подножию синеющих в дымке гор. Солнце, уже клонившееся к западу, золотило макушки деревьев и бросало длинные, расплывчатые тени поперёк дороги. С каждым часом тени удлинялись, становясь мягче, а свет приобретал тёплый, медовый оттенок.

Гринса ехала рядом с возком верхом на своём маранои. Её зверь шёл ровной, упругой рысью, его копыта стучали по дороге, иногда раскрывая перепонки в виде треугольного паруса. Сама амазонка сидела в седле расслабленно, одной рукой придерживая повод, другой опираясь на бедро. Её хвост плавно раскачивался в такт движению, будто отдельная, живая часть пейзажа. Изредка она поворачивала голову, окидывая окрестности быстрым, цепким взглядом охотника – привычка, от которой не откажешься даже в мирной долине.

Богдан управлял двумя мараноями, впряжёнными в дышло. Он держал вожжи, внимательно следя за дорогой, его движения были неторопливы. Лёгкий ветерок, пахнущий полынью и нагретой землёй, шевелил его чёрные волосы, и тогда обнажался чёткий, прямой седой пробор, резко разделявший тёмные пряди. Он казался чужеродным, неожиданным для его возраста и общего облика. Солнце высвечивало эту пепельную полосу, придавая ей серебристый отблеск.

В кузове, среди мешков с припасами, устроились Лиас и Огнеза. Девочка сидела, поджав ноги, и смотрела на проплывающие мимо холмы. Её медная коса, перевязанная простым ремешком, лежала на плече, а изумрудные глаза были полны тихого, почти мечтательного интереса. Она то следила за стрекозой, трепетавшей в воздухе, то за бабочкой, порхающей над цветами. Лиас же устроился рядом, скрестив длинные ноги, и нервно поправлял очки-нервюры, которые были без дужек, от чего постоянно съезжали на кончик носа от тряски. Он пытался что-то записывать в потрёпанный блокнот с кожаным переплётом, но каждый толчок колеса сбивал строки, превращая буквы в забавные каракули.

Тишину, нарушаемую лишь скрипом колёс, рокотом ветра в тенте и мерным дыханием мараноев, нарушил именно Лиас. Он отложил блокнот, вздохнул и, обращаясь к Богдану с почтительным вопросом, проговорил:

– Благодарь, как думаете, что нас ждёт впереди?

Гринса, не поворачивая головы, отозвалась первой.

– Ясно что. Задание губернатора. Бакха найдёт местную зверюгу, спустит с неё шкуру, и мы уплывём с этого острова. Всё просто, как удар топором.

Богдан лишь хмыкнул, коротко и беззвучно. В мыслях он добавил: «Было бы это так легко, лорд-губернатор не нанимал бы Скитальца». Но промолчал. Нечего пугать раньше времени. Он лишь потянул вожжи, подправляя направление, когда возок начал съезжать к обочине, где рос густой куст, усыпанный бледно-розовыми цветами.

Лиас, однако, не унимался. Он обхватил колени руками, отчего его очки снова съехали на кончик носа, и продолжил, глядя куда-то в сторону леса.

– Я не об этом. Когда мы доберёмся до Атт-Вароно… что каждый будет делать? Я вот, например, хочу вернуться домой, увидеть отца, братьев. Посмотреть, как там дела в скриптории, не растащили ли все перья и свитки. Мечтаю сесть за свой старый стол, где на углу остался след от чернильного пятна…

Огнеза повернулась к нему, и её лицо озарилось тёплой, понимающей улыбкой. Луч солнца, пробившись сквозь дыру в тенте, упал на её медные волосы, и они вспыхнули, будто живые угли.

– Я тоже хочу увидеть семью. Отца. Двух братьев, сестру… Мы с ней хоть и ссорились, но я по ней скучаю. Помню, как мы вместе бегали по саду, ловили ящериц, а потом она прятала мою любимую ленту, а я – её куклу.

Богдан, слушая этот разговор, на мгновение отпустил мысли в свободное плавание. Что будет делать он, когда контракт будет выполнен? Куда ему деться? Его выдернули из родного мира за миг до смерти, и вернуться обратно уже не получится. А здесь, в этом мире, он оставался чужаком. «Скиталец» – так таких, как он, называли местные. Думать об этом не хотелось, но вопросы висели в воздухе, будто невидимые спутники, назойливые, как мошки. Он смахнул одну такую с лица.

– Гринса, тебя пустят в Атт-Вароно? Ты всё-таки с севера. У тебя и хвост есть, и глаза, как у снежной рыси. Не побоятся?

– Конечно, пустят, Бакха! – амазонка гордо выпрямила спину, и её тень на дороге стала длиннее и внушительнее. – Атт-Вароно – торговый город. Там каждая тварь себе угол найдёт. Посмотри на ушастого. Разве не видишь? Он же с юга. И ничего, ходит, не прячется.

Лиас дотронулся до своих остроконечных ушей, будто проверяя, на месте ли они, и покраснел.

– Нет, я… я родился в Атт-Вароно. Мои родители тогда ещё жили вместе. Потом мама уехала на юг к своим родным.

– А почему тебя с собой не забрала? – спросила Огнеза, наклонив голову, и её коса соскользнула с плеча, рассыпавшись медным водопадом по мешку с мукой.

Лиас пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, но в его голосе прозвучала лёгкая, давно зарубцевавшаяся грусть:

– Так положено. У нас, в народе, такие правила: девочки растут с матерью, мальчики – с отцом. Чтобы сыновья учились мужскому ремеслу, а дочери – женским премудростям.

– Что за дикие нравы? – Гринса повернулась всем корпусом в седле, её хвост хлёстко ударил по воздуху, будто отмахиваясь от нелепости услышанного. – Как можно отдавать мальчика на воспитание отцу? Он же вырастит ленивым и глупым! Мужчины без женской руки – это как суп без соли! Без порядка в голове, без дисциплины! У нас в племени дети всегда с матерями, пока не возьмут первое оружие. И все вырастают сильными! А главное – послушными!

Лиас от удивления раскрыл рот, словно рыба на берегу, и беспомощно заморгал, не зная, что ответить.

Богдан, не оборачиваясь, вставил сухо, его голос прозвучал на фоне равномерного поскрипывания колёс:

– Гринса, это у вас в племени нормально ездить на мужьях вместо лошади. В других краях диктатура матриархата не приветствуется. Думаю, там считается нормальным носить женщину на руках максимум до свадьбы, а не всю жизнь на шее.

Гринса в ответ лишь фыркнула, но в уголках её губ дрогнула усмешка. Она провела рукой по шее своего мараноя, и чешуя животного блеснула на солнце стальным отливом.

Огнеза повернулась к Гринсе и спросила:

– Гринса, а ты вернёшься на север? Домой?

На лице Гринсы промелькнула тень, лёгкая, как облачко, набежавшее на солнце. Она провела ладонью по шее мараноя, будто гладя его чешую, и её пальцы на мгновение замерли.

– Я не вернусь домой. Не сейчас. Я должна спасти скитальцу жизнь. Отдать долг. Потом спросить с него же за мужа и сестру. А всё это сложно. – Она бросила выразительный взгляд на Богдана, явно намекая на недавние разборки в Белой Крепости. – Бакха умудряется попадать в неприятности, когда меня нет рядом. А кого он с собой берёт? Ушастого писаря!

Лиас хотел было возмутиться, но лишь покраснел и уткнулся в свой блокнот. Лишь тихо проворчал: «Дылда хвостатая».

Возок меж тем уже подъезжал к опушке леса. Тень от деревьев легла на дорогу широкой прохладной полосой. Воздух стал влажным, запахло хвоей, влажной землёй и… чем-то ещё. Резким, металлическим, чуждым этому мирному пейзажу.

Богдан внезапно натянул вожжи, замедляя ход. Маранои фыркнули, почувствовав напряжение. Богдан повернул голову, вслушиваясь, вглядываясь в зелёную чащу слева. Даже птицы в лесу вдруг замолкли, будто притаились. Только комар, наглый и зудящий, закружился около уха Лиаса.

– Что-то не так, благодарь? – встревожился Лиас, поднимая голову и инстинктивно прижимая блокнот к груди.

Богдан не ответил сразу. Он медленно сошёл с возка, его сапоги мягко шлёпнули по пыльной дороге. Он сделал несколько шагов к опушке, пригнулся, коснулся пальцами земли. Запах был слабым, но отчётливым – запах крови, уже засохшей, но всё ещё ощутимой, как твёрдый, металлический аккорд в симфонии лесных ароматов. И ещё – сладковатый, неприятный оттенок, знакомый каждому, кто бывал на поле боя или в месте, где побывали хищники.

– Кажется, неприятность нас поджидает впереди, – произнёс он наконец, и его голос прозвучал тихо, но так, что услышали все. Даже маранои насторожили уши, а Гринса мгновенно соскочила с седла, бесшумно опустившись на землю. Её рука сама потянулась к рукояти топора за спиной. Огнеза притихла, вцепившись в край тента, а Лиас побледнел, и его очки снова съехали на кончик носа.

Дорога резко сужалась, втиснувшись в угрюмое ущелье между отвесным каменистым откосом и стеной густого подлеска. Богдан и Гринса шагали впереди возка, ведя мараноев под уздцы. Скрип деревянных колёс по каменистой грунтовке эхом отражался от скал, подчёркивая звенящую пустоту вокруг. Гринса двигалась с присущей ей звериной грацией, каждый мускул был собран, готов к действию. В руке укороченная алебарда лежала с привычной небрежностью опытного воина, но угол её наклона говорил о полной боевой готовности. Богдан шёл рядом, его правая ладонь покоилась на эфесе Гракха. Его взгляд, методичный и всепоглощающий, скользил по обочине, выискивая в спокойном пейзаже малейший изъян: неестественный изгиб ветки, отсутствие движения в траве, внезапно оборвавшуюся птичью трель.

За крутым поворотом их взорам открылась ужасающая картина.

Прямо посреди пути, перекрыв его собой, лежала на боку огромная повозка. Её массивное правое колесо с поломанными спицами беспомощно торчало в воздухе. Из-под опрокинутого кузова высыпалась тёмная, дроблёная руда, смешиваясь с пылью дороги, образуя неприглядный тёмный холм. Вторая такая же повозка глубоко врезалась в земляную обочину, её передняя ось треснула, а толстые дубовые доски борта были разворочены внутрь.

Между ними стоял, скривившись на сломанной оси, торговый фургон. Каркас его был погнут, а парусиновый тент, сорванный с деревянных дуг, висел грязными, порванными лоскутами, часть которых волочилась по земле. Вокруг фургона раскидало его груз: мотки дешёвой ткани в бурых подтёках, осколки глиняной посуды, образующие хрустящий под ногами ковёр, и опрокинутая бочка, из которой натекла тёмно-багровая лужа засохшего вина, над которой деловито кружили осы.

Повсюду лежали тела убитых – там, где их застала смерть. Возничий огромной повозки, могучий бородатый мужчина, замер, упав навзничь, его рука всё ещё сжимала обрывок кожаных вожжей. Молодой подручный лежал ничком у колеса, будто пытался спрятаться. У разбитого фургона навстречу небу застыло лицо торговца – пухлое, обычно добродушное, теперь искажённое гримасой немого вопля. Дальше, у кромки леса, виднелась ещё одна фигура в стёганом кафтане. Он сидел, прислонившись к дереву, его голова была неестественно запрокинута, а на груди алела тёмная роза смертельной раны.

Над перебитым караваном раздавалось монотонное жужжание мух, слетевшихся на пир.

– Их обоз, – голос Богдана прозвучал приглушённо, нарушая заклятье молчания. – Те самые повозки, что капитан Збушек пропустил перед нами с перевала.

Гринса молча кивнула, сжимая рукоять алебарды. Её ноздри дрогнули, анализируя коктейль запахов, отделяя запах смерти от запахов земли и разлитых припасов. Её хвост, обычно плавно покачивающийся, застыл в напряжённой дуге, лишь самый кончик совершал микроскопические, нервные подёргивания. Её бирюзовые глаза, холодные и ясные, сканировали опушку леса, вглядывались в каждую тень, в каждое движение листьев, выискивая спрятавшуюся угрозу или хотя бы её намёк.

– Огнеза, не вылазь, – скомандовал Богдан ровным, не терпящим возражений тоном, чувствуя, как возок позади него замер, а из-под тента показывается бледное, испуганное лицо девочки. Огнеза застыла, её пальцы вцепились в грубую ткань тента. Лиас и не пытался выбраться. Он сидел, вжавшись в угол кузова, его худое тело будто уменьшилось в размерах. Огромные, увеличенные стёклами очков глаза были прикованы к страшной картине снаружи.

Богдан сделал первый шаг вперёд, его сапог с хрустом наступил на рассыпанную руду. В этот момент его сознание переключилось в иной режим. Он не был следопытом от рождения, но его восприятие, обострённое странными дарами нового тела, с чёткостью выстраивало картину событий.

Он видел глубокие, рваные вмятины в мягкой земле у дороги – следы копыт обезумевших лошадей, метавшихся на привязи. Он видел длинные, извилистые борозды, тянувшиеся от повозок в сторону – кто-то пытался уползти, кого-то волокли. А потом его взгляд выхватил главное: множество чётких, аккуратных отпечатков подошв. Они были расставлены уверенно. И все они вели к дороге. С восточной стороны, из-за крупных валунов, и с западной, прямо из чащи густого кустарника. Две группы. Сходящиеся.

– Засада, – тихо проговорил он, и слова повисли в мёртвом воздухе. – Две группы. Выждали, пока обоз войдёт в самое узкое место. Ударили одновременно с двух сторон. Сопротивление было подавлено мгновенно. Никто не успел даже развернуться.

Его зоркий взгляд, двигаясь от детали к детали, зацепился за едва заметную аномалию. От груды тел у торгового фургона, через разбросанные черепки и мотки ткани, тянулась прерывистая цепочка. Тёмные капли, высохшие и впитавшиеся в пыль. Они вели не вдоль дороги, а от неё – в самую гущу высокого папоротника у подножия скалы. Цепочка обрывалась, потом появлялась вновь, словно кто-то, истекая, пытался спрятаться.

Он встретился взглядом с Гринсой и едва заметным движением головы указал направление. Та, не проронив ни звука, плавно сместилась, заняв позицию между возком и лесной чащей, её алебарда была теперь направлена в сторону потенциальной угрозы, а всё её существо излучало готовность к убийственному удару.

Богдан двинулся по следу, его шаги были бесшумными на мягкой почве. Он обогнул груду руды, миновал разбитую бочку. В тени скалы, в прохладной сырости, царившей под сенью широких листьев папоротника, сидел человек. Вернее, полулежал, прислонившись спиной к холодному, покрытому мхом камню. Это был гигант даже в таком положении, широкоплечий, с могучими руками, привыкшими к тяжёлому труду. На нём была грубая роба рудокопа, вся в потёртостях и пятнах горной грязи. Но теперь эти пятна слились в одно огромное, ужасающее поле на его груди и животе. Ткань была пропитана запёкшейся кровью до такой степени, что казалась не тканью, а вторым, чёрно-бурым панцирем.

– Мирка, – имя само всплыло в памяти Богдана, услышанное им вчера в лагере, когда капитан Збушек, проверяя пропуска, окликнул старшего обоза. – Он вёл головную повозку. Весь груз был на его ответственности.

Пока Гринса, повернувшись к нему спиной, стояла неподвижным стражем, Богдан опустился на одно колено рядом с раненым. Осмотр не требовал много времени. Рана была одна, но такой, что дух захватывало. Длинный, глубокий разрез шёл от левой ключицы наискосок через всю грудную клетку, уходил в область живота. Края раны были рваными, неровными – удар нанесён не острым лезвием, а чем-то тяжёлым и туповатым, но с чудовищной силой. Цвет лица Мирки был восковым, землисто-серым. Его дыхание представляло собой хриплые, прерывистые всхлипы, и с каждым вдохом в глубине зияющего разреза что-то булькало и шевелилось. Кровотечение остановилось. Кровь в ране запеклась. Иначе он давно был бы мёртв.

Богдан, присев на корточки рядом с Миркой, одним взглядом оценил глубину и характер раны.

– Лиас! Сюда, и быстро! Твоя аптечка и твои руки сейчас нужны!

Лиас, услышав свое имя, вздрогнул. На секунду в его глазах застыл страх, но затем что-то щёлкнуло. Он сполз с возка, почти не чувствуя под собой ног, и побежал к Богдану, судорожно стаскивая с плеча свою потертую кожаную сумку. Его пальцы, обычно неуклюжие и дрожащие, сами нашли нужные завязки.

– Я… я сейчас, – бормотал он, опускаясь на колени с другой стороны от раненого. Его голос дрожал, но движения обретали странную, отточенную точность. Он открыл сумку, и оттуда потянуло резким, чистым запахом сушёных трав, спирта и свежего полотна.

Не спрашивая разрешения, он взял ситуацию в свои руки. Первым делом он вытащил небольшую плоскую флягу с отваром трав – для промывания, это было лучше простой воды. Ловко, не задевая края раны, он вылил жидкость, смывая гравий и запёкшуюся кровь. Затем, достав из потайного кармашка сумки маленький стальной футляр, он вскрыл его – внутри на бархате лежали хирургическая игла, шёлковая нить и острый скальпель.

– Держи его, – тихо сказал он Богдану, и в его тоне впервые прозвучала не просьба, а указание. Пока Богдан фиксировал неподвижное тело Мирки, Лиас, прикусив нижнюю губу, быстрыми, уверенными стежками начал сшивать самые глубокие части разрыва на груди. Его очки съехали на кончик носа, но он не поправлял их. Дыхание его было ровным, сосредоточенным. Закончив, он присыпал швы измельчённой в порошок корой, обладавшей обеззараживающими свойствами.

Только после этого он взял из сумки рулон чистого, грубого, но хорошо впитывающего бинта и начал туго, виток за витком, бинтовать грудную клетку, создавая плотный, фиксирующий корсет. Его длинные пальцы работали быстро и аккуратно, закрепляя конец бинта специальной костяной заколкой.

– Кто на вас напал? – спросил Богдан стонущего рудокопа.

– Много… – выдохнул тот, и каждый слог давался ему ценой невероятных усилий, вырываясь хриплым шёпотом. – Из леса… с двух… сторон… накрыли сразу… всех…

– Бандиты?

Мирка слабо кивнул, его голова откинулась назад. Но вдруг его глаза, уже готовые снова закатиться, широко распахнулись. В них вспыхнула не просто агония, а нечто иное – напряжённое, важное воспоминание, пробивающееся сквозь боль. Его взгляд, внезапно сфокусировавшийся, уставился на лицо Богдана, на его черные волосы, будто ища, сверяя.

– Они… спрашивали… рыскали… – его голос стал чуть громче, настойчивее. – Искали одного…

Богдан замер. Его пальцы, только что затягивавшие узел, остановились. Всё его существо насторожилось.

– Кого?

– Мужчину… – Мирка сглотнул, и на его лбу выступили капли пота от усилия. – Черноволосого. С седым… белым следом на голове… Скитальца. – Он замолчал, переводя дух с булькающим хрипом, и в его потухающем взгляде появилось нечто вроде последнего, горького озарения. Его глаза медленно поднялись и встретились со взглядом Богдана, затем опустились на его волосы, на тот самый, теперь роковой, седой пробор, который ветер время от времени обнажал. – Это… про тебя?

– Сломанные рёбра, – тихо, словно думая вслух, констатировал Лиас. Перевязка была закончена, а слова раненого повисли в воздухе. – Повязка стабилизирует. Теперь главное – воспаление не допустить. Тогда у него есть шанс.

– Гринса! Помоги перенести его в возок. Осторожно, – сказал Богдан, и в его голосе звучало уже не только решение, но и уважение к только что завершённой работе.

Они бережно подняли Мирку, чьё лицо потеряло свой землистый оттенок, сменившись на просто смертельную бледность, и уложили его на подготовленное Огнезой место. Лиас, вытирая окровавленные руки о пучок сухой травы, уже копался в сумке, доставая маленький глиняный пузырёк с обезболивающей настойкой на маке.

– Трогаемся. Сейчас же, – произнёс Богдан, возвращаясь к вожжам. Его голос был твёрдым.

Возок, скрипя колесами, тронулся с места. Он медленно, с трудом объезжая страшные препятствия и стараясь не наехать на то, что уже нельзя было потревожить, двинулся вперёд. Когда они, наконец, миновали последнюю опрокинутую повозку и выехали на относительно чистый и прямой отрезок дороги, Гринса, шагавшая теперь рядом с передним колесом, спросила без всяких предисловий и церемоний. Её голос был низким и плоским:

– Получается, искали нас?

Богдан не повернул головы. Он смотрел вперёд, на дорогу, убегающую в долину, где уже сгущались вечерние тени. Ветер налетел порывом, откинул прядь чёрных волос со лба Богдана и обнажил во всей ясности тот самый, ставший смертельным опознавательным знаком, седой пробор.

– Я даже не сомневаюсь, – ответил Богдан ровно и тихо. В этом одном коротком слове не было места страху, только принятие новой, опасной реальности.

Лес, наконец, выпустил возок из своих сырых, тёмных объятий. Частый подлесок сменился редкими лиственными деревьями, а те вскоре расступились, открывая взору бескрайнее, дышащее пространство.

Впереди расстилалось море пшеницы. Спелые, тяжёлые колосья, окрашенные в густой золотисто-янтарный цвет, колыхались под лёгким ветром, накатывая на дорогу медленные, шелестящие волны. Воздух здесь был другим – тёплым, густым, наполненным запахами нагретой земли. Высоко в синем, почти сиреневом от зноя небе парила хищная птица, высматривая в жёлтой толще грызунов.

Дорога, ставшая шире, вилась среди полей, как коричневая лента. Они ехали почти час в этой золотой тишине, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков, выпрыгивающих из-под колёс, да далёкими криками перепелов. Напряжение от встречи с мёртвым караваном понемногу отпускало, сменяясь усталостью.

Именно на очередном подъёме, когда возок выкатился на пригорок, Огнеза, высунувшись из-под тента, первой указала рукой:

– Смотрите! Дом!

В стороне от дороги, у самого края пшеничного поля, на широком пригорке стояла добротная деревянная усадьба. Большой, крытый тёсом дом с высокой трубой, просторным двором и рядом хозяйственных построек – амбаром, хлевом, курятником. От главной дороги к нему вела узкая, укатанная телегами колея.

Богдан, не говоря ни слова, свернул с основной дороги. Возок, поскрипывая, покатился по колее, мягко раскачиваясь на ухабах.

Поля здесь уже заканчивались. За плетнём начинались огороды – ровные, ухоженные гряды, где зеленели овощи. Воздух пахнул навозом.

На дворе, возле колодца, кипела жизнь. Прямо в луже, оставшейся после полива, возились трое малых ребятишек, строя плотины из грязи. Их соломенные волосы и загорелые дочерна спины сливались с общим колоритом усадьбы. Чуть постарше девочка, в простом платьице, до колен замоченном в воде, пыталась напоить из ведра упрямого козлёнка, с рожками, но необычно длинной мордочкой, чем-то похожей на собачью. Девочка-подросток сидела на завалинке дома и что-то быстро шила, поглядывая на подъезжающих.

А в центре этого маленького хозяйственного урагана, у большой печи под навесом, стояла хозяйка. Высокая, костлявая женщина с лицом, изрезанным морщинами, но с яркими, острыми глазами. Она вынимала из печи длинной деревянной лопатой душистый, румяный каравай хлеба. На её голове был повязан платок, а руки, сильные и жилистые, двигались с привычной, экономичной точностью.

Она заметила возок ещё на подъезде. Поставила хлеб на стол, вытерла руки о фартук и пошла им навстречу, заслонив глаза от низкого солнца ладонью. Дети затихли, уставившись на странную процессию.

Возок остановился у плетня. Богдан сошёл на землю, его сапоги утонули в мягкой пыли двора.

– Доброго дня, – сказал он, слегка кивнув. Его голос, хриплый от усталости и дорожной пыли, прозвучал неестественно громко в этом мирном месте.

– Доброго и храни вас Без-Образный, путники, – ответила женщина. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Богдану, задержался на Гринсе, которая слезла с мараноя, прикидывая, куда привязать повод, мельком заметил бледное лицо Огнезы в кузове и остановился на Лиасе, судорожно поправляющем очки. – Далеконько занесло? Или с перевала?

– С перевала, – подтвердил Богдан. Он сделал шаг в сторону возка. – На дороге беда. Напали на обоз рудокопов и торговцев. Мы нашли одного живого, но раненого в живот. Тяжёлого. Ему нужен кров и покой.

Глаза женщины сузились. Она не выглядела испуганной, скорее собранной и серьёзной.

– Раненого везешь? Покажи.

Богдан откинул край тента. Женщина подошла, заглянула внутрь. Её взгляд скользнул по бледному, безжизненному лицу Мирки, по аккуратной, но уже проступающей крови повязке на его груди. Она молча постояла секунду, потом резко обернулась к старшей дочери на завалинке.

– Манинка! Бегай в поле, зови отца и дядю! Пусть бросают, сейчас нужны здесь! – Затем к девочке с козлёнком: – Люмка, отнеси козла в загон, прибери здесь! А вы, – она ткнула пальцем в самых младших, – марш из лужи, вымойтесь у бадьи, и чтоб я вас не видела, пока не позову! Да кликните деда!

Дети, словно подброшенные пружиной, разбежались кто куда. Женщина снова повернулась к Богдану. А во двор, крехтя, вышел бородатый старик.

– Чего? – сонно спросил старик, удивлённо оглядываясь.

– Не чего! Старый чёрт! Видишь, путники раненого привезли. Готовь лежанку. И стучи копытами быстрее!

Богдан почему-то вспомнил разговор с Гринсой накануне. «Да-а. Похоже, матриархат присутствует и здесь. Не диктатура, конечно, но точно не демократия», – подумал он.

– Неси его в дом, на лежанку. – Велела крестьянка. – Там прохладно и тихо. Сейчас мужики придут – помогут.

– Вы согласны его приютить? – уточнил Богдан, хотя ответ был уже ясен по её действиям.

– А куда деваться-то? – фыркнула она, уже направляясь к дому широким, уверенным шагом. – Вижу же – человек на краю. Да и Мирку этого знаю, он руду с перевала возит, бывало, воду у нас просил. Не чужой. – На пороге она обернулась. – А вы сами? Пообедать, небось, охота? У меня красный навар с утра стоит, да хлеб только из печи.

В этот момент из-за угла амбара, тараща огромные глаза, выглянули двое из младших ребятишек. Их внимание привлекла не повозка и не разговоры взрослых, а Гринса. А точнее, её хвост, который она, размявшись, лениво поводила из стороны в сторону.

– Мам! – прошептал один, толкая локтем брата. – Смотри, у тёти хвостик!

Гринса услышала. Она медленно повернула голову, и её бирюзовые глаза уставились на мальчишек. Затем уголок её рта дрогнул. Она внезапно резко дёрнула хвостом, сделав им быстрое, хлёсткое движение, похожее на удар плёткой.

Мальчишки ахнули и шарахнулись назад, но не убежали, а замерли в ещё большем восхищении.

– У-у, – с придыханием сказал второй. – Как у кошки!

Гринса фыркнула и отвернулась, принимаясь расседлывать своего мараноя.

Вскоре с поля, скинув на ходу серпы, прибежали два крепких, загорелых мужчины – судя по всему, муж хозяйки и его брат. Они, перекинувшись с женщиной парой слов, молча и аккуратно вынесли Мирку из возка и понесли в дом. Лиас побежал за ними со своей сумкой, бормоча что-то о необходимости сменить дренажную повязку.

Богдан, Гринса и Огнеза остались во дворе. К ним подошла хозяйка, уже без фартука, с глиняным кувшином в руках.

– Садитесь, гости, отдохните. Вон, под навесом лавки. Сейчас воду свежую, хлеба подам.

Под тенью широкого навеса, где висели связки лука и чеснока, действительно стоял грубый стол и две длинные лавки. Сесть на них после долгой тряски в возке было неописуемым блаженством.

Хозяйка, представившаяся как Амафа, оказалась женщиной дела. Пока она накрывала на стол, принося миски с дымящимся красным наваром, больше похожим на борщ, нарезая ломтями ещё тёплый хлеб и ставя глиняную крынку с молоком, она расспрашивала.

– Напали, говоришь, на караван? Разбойники?

– Похоже на то, – ответил Богдан, отламывая хлеб. Он чувствовал, как усталость начинает накрывать его, но еда и покой делали своё дело.

– Тьфу, нечистая сила, – сплюнула Амафа. – Маргамах совсем лютует. Житья купцам нет.

– А кто это Маргамах? – поинтересовался Богдан, черпая деревянной ложкой красный суп.

– Атаман. Давно от него покоя нет на дорогах.

– А вас не трогает? Бандиты, все-таки? – Гринса подозрительно понюхала красное варево. Оценив аромат, приступила к еде.

– Да что у нас брать? Кочан капусты, корзину репы да мешок муки. Им этого не надо. Они не голодают. Да и стража здесь дозором ездит.

В этот момент из дома вышел Лиас, вытирая руки тряпицей.

– Сменил повязку, дал ему отвар из маковых головок – уснул. Теперь всё зависит от его сил и от того, как срастётся. Ваш муж обещал завтра на своей телеге отвезти его к цирюльнику в село, если будет на подъёме.

– Не волнуйся, благодарь, врачеватель, донесём. – Амафа кивнула и, оставив гостей, ушла в дом.

Тишина фермы, прерываемая лишь кудахтаньем кур да криками играющих где-то за домом детей, была целебной. Даже Гринса, обычно такая напряжённая, сидела, откинувшись на спинку лавки, и её хвост медленно, почти лениво водил по полу, сметая соломинки.

Когда тарелки опустели, Богдан встал.

– Нам пора. Лучше здесь не задерживаться.

– Бакха! Думаешь, у нас хвост горит? – амазонка имела в виду, что их могут преследовать. Богдан это понял.

– Горит-горит. Просто пылает. Так что лучше… – Богдан замер, вглядываясь в поля.

Среди золотых колосьев мелькнуло белое тело. Появилось лишь на миг и исчезло.

– «Вот же черти пляшут джигу. Ведьмы носят им ликёр», – пробормотал он.

Богдан сорвался с места, вскочил на спину маранои Гринсы и, подгоняя животное пятками, помчался в поля.

…и проклял всё на свете за те несколько минут скачки. Ведь Гринса расседлала своего маранои. Богдан и так держался в седле плохо, а без седла полминуты скачки вылились в подвиг. Когда маранои добралась до края поля, Богдан, вцепившийся в гриву, не слез, а сполз со спины животного, проклиная верховую езду. «Дома у меня была машина. Нажимай педали. Крути баранку. А дурак не понимал, какое это счастье», – пронеслось в голове.

Богдан, всё ещё отряхивая с одежды колоски и мысленно костеря всех скакунов этого мира, пристально вглядывался в землю. Среди примятой пшеницы отчётливо виднелись следы. Эти были странными: два больших, глубоких отпечатка позади, как от мощных задних лап, и два поменьше, расположенных впереди. От них в стороны расходились длинные, неглубокие борозды – словно что-то очень тяжёлое и пушистое волочило по земле брюхо.

Такие же следы он видел раньше. На «Берегу Съеденных Кораблей», где их пытались уничтожить с помощью алхимических снарядов. И в грязи двора трактира «Последний Рубеж», после провалившегося ночного покушения. Это были следы ушана. Проклятая тварь, бегает тише мыши, а скачет – лошадью не угонится. Ушан. Большой, как пони, кролик с телом лошади, мощными лапами и длинными ушами. Идеальный зверь для бесшумной погони или разведки. Если его следы здесь, значит, лазутчики атамана Маргамаха прочёсывают местность. А возможно, сейчас уже докладывают хозяину.

Их выследили!

Богдан резко развернулся и почти бегом, хромая на онемевших бёдрах, направился обратно к усадьбе. Его лицо было каменным, а в глазах горел холодный огонь.

– Собираемся. Сейчас же, – его голос, когда он поравнялся с навесом, прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что Гринса мгновенно вскочила, а Огнеза замерла с недоеденным ломтём хлеба в руке.

– Что нашёл, Бакха? – амазонка уже хватала свою алебарду, её хвост напрягся, как плеть.

– Следы ушана. Нас выследили.

Лиас побледнел так, что веснушки на его носу стали казаться тёмными точками. Огнеза молча положила хлеб, её взгляд стал сосредоточенным и взрослым.

В дверях дома появилась Амафа, снова в фартуке, с подоткнутым подолом.

– Мы уезжаем. Не хотим навлечь беду на ваш дом, – сказал Богдан, уже проверяя упряжь мараноев. – Кажется, нашими персонами заинтересовались разбойники.

– Спаси Без-Образный! – всплеснула руками крестьянка.

Огнеза и Лиас уже забрались в возок, Богдан приготовился трогать.

– Подождите, благодарь! – Амафа шагнула вперёд и схватила его за рукав своей жилистой рукой. – По прямой дороге до города – лес, да овраг. Сколько купцов там в засаде сгинуло. Они там вас и ждать будут, коль следят.

– Что предлагаешь? – спросил Богдан, уже держа вожжи наготове.

Амафа указала рукой на северо-восток, где за полями темнели зубчатые силуэты невысоких, но крутых гор.

– Есть дорога вдоль горного хребта. Старая, ещё с тех пор, как лорды камень для своих дворцов добывали. К каменоломням вела. Теперь и каменоломни заброшены, и дорога никому не нужна. Колёса телег её всю разбили, дожди размыли. Но для вашего возка – проходно. Там ни души. Благословит Без-Образный, разбойники вас там искать не станут, они по большакам промышляют.

– Где поворот?

– Там вперёд будет перекрёсток у большого камня. Там направо, в горы. Дорога сразу в гору пойдёт, не пропустите.

Богдан кивнул, его взгляд был уже там, на том перекрёстке.

– Спасибо вам, Амафа. За всё.

– Пустое. Счастливо доехать. И смотрите в оба. – Она отступила назад, сложив руки под грудью, и проводила их взглядом, в котором читалась и суровая доброта, и лёгкая тревога.

– Трогай, Бакха! – крикнула Гринса, уже вскочившая на спину своего мараноя. Она поймала на себе восхищённый взгляд тех же самых мальчишек, снова выглядывающих из-за угла, и нарочито грозно оскалилась, отчего те со смехом шарахнулись назад.

Богдан щёлкнул языком, натянул вожжи, и возок, развернувшись на узком пространстве у плетня, рывком тронулся обратно к основной дороге. Пыль заклубилась из-под колёс. Они пронеслись мимо огородов, снова выскочили на гладкую наезженную колею и понеслись вперёд, к перекрёстку, оставив позади мирный запах хлеба и навоза.

Дорога бежала прямо, как стрела, меж бескрайних золотых полей. Теперь Богдан водил взглядом не только по ней, но и по горизонту, ища малейшее движение. Его тело ещё ныло от нелепой скачки, но ум работал чётко. Алхимия на берегу, нападение в трактире, засада на караван, лазутчики на ушанах… Кто этот Маргамах, и почему он так упорно за нами охотится? Неужели из-за контракта губернатора…

– Благодарь, вон там! – пронзительно крикнула Огнеза, высунувшись вперёд и показывая рукой.

Впереди дорога действительно расходилась. Правая ветка, широкая и укатанная, уходила в сторону тёмного леса. Левая – узкая, заросшая по краям бурьяном и репейником, взмывала вверх, к подножию гор. Рядом с развилкой, склонившись, как усталый великан, стоял огромный столб – грубо отёсанный камень с почти стёршимися зазубринами-цифрами.

Богдан, не сбавляя хода, резко взял влево. Передние колёса возка с грохотом ударились о первые камни разбитой дороги, кузов сильно качнуло. Маранои фыркнули, почувствовав под ногами не твёрдый грунт, а скользкую россыпь щебня и глубокие рытвины.

Дорога, вернее, то, что от неё осталось, сразу пошла круто в гору. Она вилась серой, разорванной лентой по склону, теряясь среди валунов и чахлых горных сосенок. Камни звенели под железными ободками колёс, возок то и дело кренился, проваливаясь в ямы. Ехать пришлось шагом. Сравнительный покой и скорость большака остались позади – теперь начиналось испытание на прочность.

Гринса, чей маранои легко скакал по камням, поравнялась с Богданом.

– Весёлая дорожка. Прямо как дома, на Скальных Гривах. Только там хоть тропы были, а это… – она оглядела развал крупного булыжника, который пришлось объезжать, – это похоже на русло высохшего потока, по которому катапультой стреляли.

– Лишь бы она вывела, куда надо, – прокомментировал Богдан, стараясь выбирать путь помягче для колёс. Он украдкой взглянул на Огнезу и Лиаса в кузове. Девочка крепко держалась за планки, а писарь, казалось, пытался раствориться среди мешков, каждое потряхивание заставляло его вздрагивать.

Золото полей осталось позади, сменившись синевато-серыми валунами и тёмными зарослями леса. Тишина здесь была иной, глубокой, наполненной далёким шумом ветра в ущельях и редкими криками хищных птиц. Солнце, опускаясь, бросало длинные, искажённые тени от валунов, превращая дорогу в череду световых и тёмных пятен.

Богдан почувствовал знакомое, противное ощущение у себя на спине – будто между лопаток снова прицепили мишень. Тогда, как и сейчас, за ними, а вернее за Огнезой, охотилась целая орда Скалига. Теперь их снова выбрали целью. Это знание – что ты не просто путник, а мишень, за которой ведут расчётливую охоту, – било по нервам сильнее любой внезапной опасности. Он снова вёл маленькую группу через опасную землю, снова ловил себя на том, что сканирует горизонт не просто так, а в поисках конкретной угрозы, идущей по их следам. История, казалось, безжалостно повторялась, и от этого мысли становились тяжёлыми и горькими.

Глава 2

Глава 2. Каменоломня.

Возок, поскрипывая, медленно пробирался по разбитой дороге, вьющейся у самого подножия горного хребта. Слева, за узкой полосой высохшего кустарника, начинался лес – густой, тёмный, пахнущий влажной хвоей. Стволы вековых деревьев стояли плотной стеной, сплетаясь ветвями в сплошной, почти непроглядный полог. Справа же земля резко шла вверх, превращаясь в каменистые склоны, поросшие цепким бурьяном и усеянные серыми валунами, похожими на окаменевших исполинов, застывших в вечном падении.

– Дорога, говорила она… – проворчал Богдан, отчаянно вытягивая вожжи, чтобы вытащить переднее колесо из очередной промоины, размытой дождями. – Больше похоже на американские горки для психов-экстремалов.

Возок отчаянно раскачивался, подскакивая на валунах и кренясь в глубоких рытвинах. Каждое колесо жило своей жизнью, и казалось, что вся конструкция вот-вот разлетится на щепки.

– Благодарь, а что такое «амеканкие горки»? – спросил Лиас, едва удерживаясь на своём месте и хватаясь за борта.

– Развлечение, – отрывисто ответил Богдан, стараясь удержать мараноев на относительно ровном участке. – Для веселья. Представь тележку, которая мчится с горы по рельсам в петлю.

В этот момент правое колесо угодило в глубокую, скрытую промоину. Возок резко накренился, древесина скрипнула с жутким напряжением. Огнеза взвизгнула и, потеряв равновесие, вместе с парой тюков с припасами покатилась через весь кузов прямо на Лиаса.

Кряк!

– Ой-ой-ой-ой! – вырвалось у писаря, когда на него обрушился весь этот груз. – Мои рёбра… Дикие развлечения в мире скитальцев. Неудивительно, что благодарь перебрался к нам.

– Зато нас на ней не найдут, – отозвалась Гринса, чей маранои скакал по камням с кошачьей лёгкостью. Она оглядывалась, её бирюзовые глаза сканировали склоны. – Если, конечно, не сгинем, разбившись об эти камни.

Впереди показались высокие отвалы битого камня – груды серого щебня, поросшие чахлым бурьяном. Затем взору открылась каменоломня. Скала здесь была будто искусно разрезана гигантским ножом: она поднималась ярусами, ровными уступами, на каждом из которых зияли тёмные прямоугольные провалы заброшенных карьеров. Идеально ровные стены прорезей, прямые углы, следы клиньев и пил. Время и ветер ещё не успели сгладить следы упорного труда.

У самого подножия этого каменного каскада, в тени высокого откоса, притулилась постройка. Небольшая, приземистая, сложенная из массивных блоков, что когда-то вырубали из скалы. Ни окон, ни украшений – только грубые стены толщиной в два блока и низкая, просевшая крыша из деревянных плах, засыпанных потрескавшейся глиной. Дверь, дубовая, с почерневшими железными накладками, висела на трёх массивных петлях, словно приглашая войти в прохладный мрак. Это была не жилая изба, а скорее склад или временное укрытие для рабочих – суровое и функциональное.

Богдан лишь мельком глянул на каменную коробку, его внимание было приковано к дороге. Он уже собирался щёлкнуть языком, подгоняя мараноев, когда Огнеза, выглянув из-под тента, не сказала, а выдохнула, прижав ладонь ко рту:

– Бакх… Сзади.

Он обернулся, ледяная игла скользнула вдоль позвоночника.

Внизу, на повороте, где они только что были, показались всадники. Сначала это были лишь быстро движущиеся тени в облаке пыли. Поток тёплого вечернего воздуха донёс отдалённый, но чёткий топот множества копыт. И вот уже можно было разглядеть их – больше десятка всадников верхом на маранои, в лёгких чешуйчатых доспехах, с кривыми саблями у пояса и короткими луками за спиной. Они ехали быстро, слаженно, будто вытканная из стали и скорости гибельная лента.

А впереди всех скакал белый ушан – громадный, как лошадь, кролик с мускулистыми задними лапами, красными глазами и длинными, торчащими ушами, которые ловили каждый звук. На его спине, в седле, украшенном потёртой серебряной насечкой, сидел всадник в тёмно-сером плаще, с капюшоном, наглухо наброшенным на голову. Из-под него виднелся только острый, бритвенной чистоты подбородок.

Бандиты, заметив их, заулюлюкали. Звук был нечеловеческим – торжествующим, кровожадным, похожим на вопли ночных хищников, напавших на след. Они подняли в воздух оружие, один из них, детина с лицом, изуродованным оспой, встал в стременах и пронзительно свистнул, тыча пальцем прямо на возок.

– Заметили! – Гринса, оставаясь в седле, резко развернула своего мараноя на месте, её рука легла на рукоять алебарды. – Бакха, они настигнут нас меньше чем через минуту! По этой дороге мы не уйдём – они быстрее!

Её маранои, почуяв напряжение, беспокойно перебирал ногами, готовый в любой момент рвануть вперёд или в сторону.

Богдан молниеносно оценил ситуацию. Глаза метнулись к лесу – густо, не пробраться. К скалам – круто, не забраться. К дороге вперёд – разбита, не уехать. И к той самой каменной постройке у подножья каменоломни – приземистой, без окон, с одной дверью.

– Укрепимся в той постройке! – решил Богдан. Он резко потянул вожжи вправо, направляя взмыленных мараноев и скрипящий возок к приземистому каменному строению у подножия скалы.

Возок, подпрыгнув на последних камнях, тяжело остановился прямо перед широким проёмом раскрытых ворот. Отсюда, из полумрака внутреннего помещения, пахнуло сыростью и пылью.

– Все внутрь! Быстро! – Богдан уже спрыгивал с козел. Маранои метались, закатив белки глаз, чуя приближающуюся опасность. – Гринса, отпусти мараноев в лес! Пусть бандитам не достанутся.

Амазонка, не теряя ни секунды, взмахнула ножом, перерезав постромки. Ещё один резкий взмах – и ремни её собственного седла расстегнулись. Она шлёпнула своих скакунов по крупам.

– Бегите, глупые! – бросила она им вслед, и животные, фыркая, ринулись прочь от дороги, в спасительную чащу.

Богдан и Гринса схватились за оглобли, закатили возок внутрь, схватились за массивные створки ворот, затворили проход.

– Возок – к воротам! – скомандовал Богдан. Лиас и Огнеза, поняв замысел, упёрлись в задний борт. Всем телом, с хрипом и скрежетом колёс по земле, они сдвинули тяжеленную телегу с места и покатили её назад, к только что закрытым воротам. Они вкатили её вплотную, развернув так, чтобы весь массивный кузов лёг поперёк створок, намертво придавив их своей тяжестью.

– Всё, что есть тяжёлое – к колёсам и бортам! Чтоб ни сдвинуть, ни качнуть!

Гринса подкатила пустую бочку, втиснув её под ось. Богдан и Лиас натаскали груду камней и каменных обломков, завалив ими пространство между колёсами и полом. Огнеза приволокла сломанную деревянную лежанку, вклинив её между бортом и стеной. Теперь возок стал барьером, вросшим в проём.

Помещение оказалось просторным, как казарменный барак. Под ногами – утрамбованная земля, перемешанная с каменной крошкой. Стены, сложенные из грубых, поросших серым лишайником блоков, подавляли своей массивностью. Противоположную от входа стену заменяла скала.

Прямо над головой на толстых балках лежали грубые деревянные плахи, засыпанные сверху плотным слоем глины. С этой импровизированной кровли свисали седые гирлянды паутины, и в нескольких местах сквозь глиняную корку пробивались чахлые, мёртвые стебли сухого бурьяна.

Обстановку составляло лишь то, что не стало ценной добычей для мародёров: в углу валялась пустая, рассохшаяся бочка из-под извести, несколько сломанных кайл с истлевшими древками, да груда мелкого щебня у скальной стены. В другом углу темнел очаг, сложенный в виде тумбы из камней. В чашеобразной выемке всё ещё лежали недогоревшие угли и поленья. Над очагом в крыше зияло чёрное, как вход в колодец, отверстие дымохода.

В стенах, сложенных из грубых блоков, не было окон, но между камнями зияли узкие, неровные щели. Богдан прильнул к одной из них. Обзор был ограниченным, но он увидел достаточно: всадники, человек пятнадцать, уже спешивались на площадке перед каменоломней, окружая их убежище широким полукольцом. Впереди всех, неподвижный, как статуя, сидел на своём белом ушане всадник в капюшоне.

Богдан, не отрываясь от узкой щели между блоками, видел всё чётко. Всадник в капюшоне медленно подъехал на своём ушане к самому фасаду постройки. Он наклонился к одному из бандитов – коренастому рубаке с секирой. Губы под капюшоном шевельнулись, произнося короткую, неразборчивую инструкцию. Бандит кивнул, его лицо, покрытое шрамами, исказила усмешка. Он сделал шаг вперёд, сложил ладони рупором и рявкнул так, что эхо откатилось к лесу:

– Слушайте сюда! Воля атамана Маргамаха! Открывайте и вылезайте всем скопом, руки чтоб были пусты! Сдадитесь – живыми останетесь! Решите упрямиться – пеняйте потом на себя! Больше слов не будет!

Слова повисли в вечернем воздухе. Ответ пришёл не от Богдана. Гринса, прильнув к соседней щели, набрала в лёгкие воздуха и выдала в узкую прорезь такой монолог, от которого даже вековые камни, казалось, слегка покраснели. Она детально, с искренним чувством и богатым словарным запасом, описала бандитам их генеалогическое древо, перспективы и физическую возможность совершить с собой нечто очень нетривиальное и географически сложное. Звучало это убедительно, образно и не оставляло сомнений.

Мгновенная тишина сменилась рёвом ярости. Коренастый бандит, передавший ультиматум, побагровел и выхватил секиру.

– А ну, суки, ломайте всё! Выкурим их!

На ворота обрушился первый дружный натиск. Трое здоровяков с разбегу ударили в дубовые створки плечами. Всё здание содрогнулось, с потолочных плах посыпалась сухая глина. Возок, упёртый в ворота, жалобно затрещал, но его массивный кузов, подпертый камнями, выстоял.

В узкие зазоры между косяком и створкой, в стыки кладки полезли лезвия – кривые ножи, короткие мечи. Сталь заскрежетала по камню. Один особенно длинный клинок просунулся рядом с Лиасом и рванул его плащ, когда тот отскакивал. Писарь вскрикнул и кубарем откатился к центру помещения.

Богдан, не меняя позиции, видел, как двое бандитов с повязками на головах пытаются втиснуть в вертикальный шов между двумя блоками заострённый лом. Камень дрогнул, из старого раствора посыпалась крошка.

Богдан плавно выхватил Гракх. Выбрав момент, когда лом на секунду замер в щели, он сделал резкий, точечный выпад. Клинок вошёл в тот же узкий зазор с соколиной точностью.

Снаружи раздался короткий, обрывающийся крик, полный больше изумления, чем боли. Он сменился тяжёлым стуком падающего тела и глухим ударом лома о каменные плиты. Богдан выдернул клинок назад. На самое остриё, сантиметров на пять, алела тёмная полоса.

Гринса опустилась на одно колено и, изогнувшись, ловко нырнула под кузов возка, служившего баррикадой. В узком промежутке между колёсами и земляным полом мелькнула тень. Её рука с широким ножом молнией просунулась в щель между нижним краем ворот и порогом и нанесла два резких, режущих удара.

Снаружи раздались злые вскрики – тот звук, который издают, когда внезапно чувствуют острую боль, но ещё не поняли её источник. Кто-то грузно отпрыгнул от ворот, ругаясь.

В этот момент с потолка, с гулом, от которого вздрогнули балки, посыпалась пыль и кусочки сухой глины. По деревянным плахам над их головами тяжело и неуверенно протопали шаги. Кто-то забрался на крышу.

Богдан сделал шаг вглубь помещения, туда, где через широкую трещину между потолочными плахами падала струйка пыли. Он резко занёс Гракх и с силой, коротким тычком, вонзил клинок вертикально вверх. Лезвие прошло между плах, пронзило глиняный ковёр крыши.

Сверху донесся сдавленный, дикий вопль. Послышался шум падения, скрежет по глиняной кровле, а затем тяжёлый, глухой удар о землю снаружи.

Сквозь щели было видно, как двое бандитов бросились к распластанной у стены фигуре, пытаясь подтащить раненого в укрытие. Один из них, широкоплечий детина, наклонился особенно низко. Рука Богдана вновь совершила короткое, невидное снаружи движение. Клинок пронзил узкую щель между блоками на уровне пояса.

Второй крик, обрывистый и хриплый, слился с первым. Наклонившийся бандит рухнул на товарища. Оставшийся в живых, вытаращив глаза, попятился от стены, оставив обоих там, где они упали.

Снаружи воцарилась тишина. Удары в ворота прекратились. Слышался только тяжёлый, прерывистый хрип раненого и отступающие шаги. Бандиты отходили от стен. Штурм захлебнулся.

Богдан медленно вытер лезвие о край плаща.

– Неплохо получается. Где-то треть отряда из строя мы уже вывели.

– Бакха, не расслабляйся. Их ещё с десяток.

Тишина после отступления бандитов продержалась недолго.

Резкие щелчки тетивы разорвали воздух снаружи. Свист, и в деревянные плахи крыши с глухим стуком вонзились первые огненные стрелы. Толстые, с широкими наконечниками, их древки были туго обмотаны пропитанной смолой паклей, которая пылала яростным, коптящим пламенем.

Запах гари тут же наполнил помещение, едкий и тревожный. Огнеза закашлялась, закрывая рот рукавом.

Огненные стрелы впивались в старую крышу над их головами. Некоторые с глухим стуком застревали в толстом слое глины, оставляя чёрные подпалины. Другие, ударившись о каменные стены, отскакивали, рассыпая искры. Но несколько штук нашли щели в обмазке и, зацепившись за балки или вонзившись между плахами, продолжали упорно тлеть и разгораться, наполняя пространство под крышей удушливым дымом.

– Нас хотят поджечь! – Лиас вжался в скальную стену, глядя, как одна из стрел угодила в щель и вонзилась в земляной пол.

– Пусть пытаются, – сквозь зубы процедил Богдан, не сводя глаз от щели между блоками. – Камень не горит.

Большинство стрел гасло, не успев раздуть серьёзный огонь, лишь оставляя чёрные подпалины и стойкий запах гари.

Богдан прильнул к другой щели, дающей обзор на опушку леса.

Там кипела работа. Несколько бандитов, согнувшись, валили молодое дерево. Удары топоров раздавались часто и деловито. Дерево затрещало, наклонилось и с грохотом, поднимая тучи хвои и пыли, рухнуло на землю. Тут же к нему бросились другие, отсекая сучья, обтёсывая ствол.

– Они делают таран, – холодно констатировал Богдан, отходя от стены. Ворота, даже подпертые возком, могли не выдержать удара тяжёлого бревна, которое несла толпа. Мозг Богдана работал с бешеной скоростью, в поисках выхода. Что можно использовать?

Пустая бочка из-под извести… сломанные кайлы… пятно старого очага с грудой пепла и головешек… И возок. Припасы!

– Гринса! – его голос прозвучал резко, но ровно. – Растолки головешки из очага. Мелко, в пыль. Чем-нибудь тяжелым. Камнем, например. Ну, просто в пыль.

– Хорошо, Бакха, – амазонка, не задавая лишних вопросов, схватила один из камней от очага и принялась с силой растирать обугленные поленья в неглубоком каменном очаге.

Сам Богдан полез в кузов возка. Среди мешков и свёртков его пальцы наткнулись на глиняный бок. Он вытащил приземистый широкий горшок, плотно запечатанный восковой плёнкой. Внутри плескался густой, беловатый жир, запасённый для приготовления пищи.

Богдан засыпал в горшок угольную пыль и тщательно перемешал содержимое. Получилась блестящая, отвратительно чёрная масса, пахнущая гарью и салом. Сверху бросил горящую паклю от одной из зажигательных стрел. Огонь попал на благодатную почву. Жир стал закипать, потрескивать. Горшок заурчал.

Обтёсанное бревно длиной в два человеческих роста уже несли к воротам. Всадник в капюшоне наблюдал с безопасного расстояния, его поза выражала холодное удовлетворение.

– Лиас, держи, – Богдан протянул писарю горшок, – слушай внимательно. Ты должен вылезти на крышу через дымоход. Он узкий, ни я, ни Гринса не протиснемся. Ты – проскользнёшь. Заберёшься на крышу, и швырнёшь в них этот горшок. Целься в сам таран или в землю перед ними, чтобы горшок разбился. Понял?

– Что это… – начал Лиас, но его перебил громкий скрежет и гул голосов снаружи. Таран ударил в ворота. Всё строение задрожало, выпустив облако пыли. Возок сдвинулся, но устоял.

Бледный, как полотно, Лиас молча кивнул. Он посмотрел на горшок с бурлящей внутри смесью, потом на узкое чёрное отверстие дымохода в стене. Его руки дрожали, но он сделал шаг вперёд. Забрался на каменную тумбу очага, ухватился руками за неровные края кладки и…

Именно в этот миг в отверстие дымохода с лёгким свистом влетела огненная стрела и, воткнувшись в брус подпорной балки крыши, недалеко от головы Лиаса. Писарь обладал яркой фантазией. Он отчётливо, с ясностью, представил, как этот пылающий наконечник мог бы вонзиться не в балку, а ему в висок.

– А-а-а… – вырвался у него короткий, сдавленный выдох. Глаза закатились, пальцы разжались, и он рухнул вниз, прямо на подставленные руки Гринсы. Падающий горшок успел поймать Богдан и поставил на очаг. Жир расплескался, и он обжёг себе пальцы.

– Ушастый! – амазонка удержала обмякшее тело писаря и с лёгкостью опустила на пол. Она потрогала его шею, убедилась, что жив, и фыркнула, глядя на его бледное, закопчённое лицо. – Ах ты книжный червь! Что ж ты такой ранимый!

Второй удар тарана сотряс строение. Возок откатился. Третьего удара баррикада могла и не выдержать.

Огнеза, молча наблюдавшая за происходящим, вдруг метнулась вперёд. Она схватила горшок с бурлящей смесью.

– Оги! – крикнул Богдан, – Не смей! Назад!

Огнеза не слушала. Девочка, не обращая внимания на его окрик, ловко, как ящерица, втиснулась в отверстие дымохода. Её худенькое тело, не такое громоздкое, как у взрослых, легко проскользнуло вверх через узкое отверстие.

– Чёрт! – выругался Богдан, бросаясь к основанию дымохода, но помочь уже не мог.

Сверху, снаружи, послышался лёгкий скрежет – это Огнеза выбралась на крышу. Раздался топот её ног. Она двигалась быстро, низко прижимаясь к поверхности, держа перед собой пылающий горшок, как страшный дар. Вечернее солнце светило ей в спину, её маленькую фигурку бандиты не заметили.

Внизу, у ворот, бандиты уже заносили таран. Раздалась короткая, дружная команда, и тяжёлое бревно в руках восьми человек рванулось вперёд, набирая скорость для сокрушительного удара.

Именно в эту секунду с крыши сорвался и полетел вниз маленький огненный снаряд.

Горшок, описав в воздухе короткую дугу, разбился о бревно тарана с треском. Содержимое – густая, горящая жижа – брызнуло во все стороны веерными брызгами.

Эффект превзошёл все ожидания. Горящий жир, оказавшийся на воздухе, моментально вспыхнул. А смешанный с угольной пылью, его капли липли к коже и одежде. Они брызнули на одежду бандитов, их руки, лица, на дерево тарана. И всё это объял огонь. Мгновенно образовался пылающий шар, охвативший переднюю часть бревна и людей, его несших.

Раздались нечеловеческие вопли. Бандиты бросили таран, забились на земле, пытаясь сбить с себя липкое, неумолимое пламя. Один, объятый огнём с головы до ног, побежал к лесу, оставляя за собой чёрный дымный след и душераздирающие крики. Запах горелого мяса, волос и дерева ударил в нос даже сквозь каменные стены.

Таран, охваченный пламенем, беспомощно рухнул на землю, продолжая гореть ярким, жутким костром у самых ворот. Хаос и паника охватили бандитов, их боевой порядок рассыпался в попытках помочь горящим или просто отпрыгнуть от бушующего огня.

На крыше, у самого края, привстав на колени, виднелась маленькая тёмная фигурка Огнезы. Она смотрела вниз на результат своей работы. Зарево пожара освещало её лицо, на котором не было ни страха, ни торжества. Только сосредоточенное, взрослое внимание.

– Бакха? Где ты такому научился? – удивилась амазонка.

– Да так. Между делом изучил алхимию. Когда ты пыталась меня догнать и убить.

Разбойникам пришлось остановить штурм. Они «зализывали раны». Но отступать не спешили.

Сгустившиеся сумерки окончательно впитали последние отсветы зари, и на землю лёг густой, бархатный полог ночи. За стенами их каменной крепости, в пятне трепещущего оранжевого света от трёх разведённых костров, бандиты разбили временный лагерь. Теперь были слышны не боевые крики, а бытовой гул: глухой стук топора о полено, ржанье ездовых животных, отрывистые, усталые команды, редкий смех, тут же обрывающийся. В воздухе повис запах дыма, жареного на скорую руку мяса. Штурмовать в непроглядной темноте, после огненного разгрома и чувствительных потерь, бандиты явно не собирались – они «зализывали раны», восстанавливали силы.

Внутри каменного убежища царил почти уютный, выстраданный полумрак. Богдан развёл на чёрном от копоти очаге небольшой огонь, дым уходил в отверстие дымохода. Тёплое, живое пламя осветило каменные стены, заставив тени плясать причудливыми силуэтами, и мягко выхватило из темноты усталые, но сосредоточенные лица.

– Пока они там греются у своих костров, – сказал он, вытирая руки о бока и доставая из мешка плоский, массивный чугунный лист – крышку от походного котла, – мы не замёрзнем. И не помрём с голоду. Война войной, а ужин по расписанию.

Ужин был спартанским, но сытным и даже душевным в этих стеснённых обстоятельствах. На раскалённом докрасна металле быстро подрумянились и запыхтели пресные, но ароматные лепёшки из грубой муки, воды и щепотки соли. В небольшом, почерневшем походном котелке с пузырьками закипела похлёбка: в растопленном сале зашипели куски жёсткой, но питательной солонины, а чуть позже Богдан добавил туда щепотку сушёных горных трав из аптечки Лиаса – чабрец и что-то похожее на дикий чеснок. Запах тушёного мяса, хлеба и трав постепенно перебил въедливый, горький дух гари, страха и пыли.

Лиас, сидевший в самом дальнем углу, прислонившись спиной к прохладной скале, молча ковырял свою порцию деревянной ложкой. Он не смотрел ни на кого, его обычно подвижные, выразительные уши были плотно прижаты к голове, а взгляд уткнулся в тлеющие угли. Стыд, жгучий и едкий, разъедал его изнутри сильнее любой раны.

– Я… я подвёл всех, – тихо, но отчётливо проговорил он наконец, словно выталкивая из себя эти слова. Его голос звучал глухо, без обычных интонаций. – В самый ответственный момент… обмяк. Как… как последняя, нервная девчонка перед первым балом.

Гринса, с аппетитом разрывавшая горячую лепёшку на куски, посмотрела на него, потом перевела взгляд на Огнезу. Девочка сидела рядом с Богданом, молча и с недетской аккуратностью управляясь с ложкой и чашкой дымящейся похлёбки.

– Подвёл? – переспросила амазонка, прожевав. – Ушастый, ты сделал ровно то, на что был способен твой организм. Испугался – и отключился. Бывает с теми, кто больше привык чернила проливать, а не кровь. – Она кивнула в сторону Огнезы, и в её низком, хрипловатом голосе прозвучало неподдельное, почти профессиональное одобрение. – А вот рыжая зеленоглазка… Вот это я понимаю – молодец. Хладнокровие, точность, решимость. Жила бы ты в моём племени, когда выросла – стала бы первой наездницей в своём поколении. Такая, как…

– Ага, – не поднимая головы от котелка, где он размешивал похлёбку, кивнул Богдан. Его голос был почти равнодушным. – Ездила бы на здоровенном мужике. С одним глазом, одним рогом для антуража. И, по всей видимости, без штанов. Для пущего устрашения.

Гринса вскипела моментально. Она даже привстала с места на бочке, и её длинный, гибкий хвост резко и громко хлопнул по пыльному каменному полу, подняв маленькое облачко.

– Такими их сделала Мать Скелетов! – выпалила она, и это прозвучало почти как крик, эхом отразившись от стен.

Огнеза перестала жевать. Она подняла на амазонку большие, серьёзные изумрудные глаза, в которых отражались блики костра.

– Страшными? – наивно, без тени иронии, спросила она.

– Сильными! – немедленно и горячо поправила Гринса, снова садясь, но её поза оставалась напряжённой. – Каждый воин – это живая крепость на двух ногах. Их не остановить. И не только сильными! Выносливыми. Могучими.

– И тупыми, – спокойно, как будто констатируя погоду, добавил Богдан, отламывая очередной кусок хрустящей лепёшки. – Это важное, дополняющее общую картину качество. Без него вся конструкция теряет логику.

Гринса гневно щёлкнула хвостом, её ноздри дрогнули… но она не стала спорить. Она с силой, будто выдыхая дым, вздохнула, и в этом вздохе было странное признание очевидного.

– Ну, не всё же сразу даётся. Мать Скелетов не терпит слабаков. В десять зим мальчики уже становятся рослыми и сильными, почти как взрослый мужчина.

– Потому что у них мозг не развивается, – спокойно, с лёгкой усталостью в голосе, констатировал Богдан, отставляя в сторону чашку.

– Мозг? – удивилась Огнеза, полностью забыв про еду. Это слово, вырванное из контекста её прежней, мирной жизни, звучало здесь странно и важно.

– Ну да, – Богдан вытер руки о тряпицу. – Когда обычный человек взрослеет, его организм тратит уйму сил и ресурсов на развитие мозга. На развитие соображения, на память, на умение учиться. Это сложно, долго и энергозатратно. А если мозг… не является приоритетом, если он останавливается в развитии, то все эти силы и ресурсы уходят в тело. В мышцы, в кости. Растут такие воины быстро, дерутся яростно, не задумываясь о последствиях. – Он перевёл свой холодный, аналитический взгляд на Гринсу, и в его глазах мелькнул тот самый блеск, который бывает у человека, собирающего разрозненные пазлы в единую картину. – И если ты говоришь, что такими их сделала Мать Скелетов… то выходит, она создала себе идеальных солдат. Которые быстро растут, минимально думают, отлично дерутся и, что самое главное, так же быстро и безболезненно для системы восполняют потери. Удобный расходный материал.

В каменном мешке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей и далёким завыванием ночного ветра в скалах. Гринса молча смотрела в прыгающие языки пламени, её гордая, прямая поза слегка ссутулилась, а в бирюзовых глазах застыла сложная смесь из гнева, защиты и… вынужденного понимания. Чуждая, безжалостно-логичная мысль, высказанная вслух, была как холодный ключ, бьющий в самое основание её мира. Огнеза снова медленно взялась за ложку, обдумывая услышанное, впитывая новые, странные понятия – «ресурсы», «приоритеты», «расходный материал». Лиас поднял голову, его взгляд, полный собственной неудачи, стал менее потерянным, отвлечённым на эту внешнюю, масштабную жестокость.

Снаружи, сквозь толщу стен, донёсся отдалённый, резкий оклик – смена караула в лагере бандитов. Ночь была в самом разгаре, чёрная и бескрайняя, и она обещала быть долгой, полной неизвестности и скрытых угроз.

Ночь они провели, сменяя друг друга у узких смотровых щелей в стене. Богдан, заступив первым, провёл несколько долгих часов, вглядываясь в густую темноту снаружи, пока глаза не начинали ловить несуществующие тени. Он прислушивался к тому, как постепенно стихает шум в лагере, как сменяются за стеной хриплые, усталые голоса часовых, как вдалеке, в глубине леса, заливается на луну одинокий хищник – тоскливо и протяжно. Его сменила Гринса. Лиас и Огнеза спали, вернее, проваливались в короткие, беспокойные промежутки забытья на холодном земляном полу, укрытые своими походными плащами, которые плохо спасали от сырого холода.

Первые призрачные полосы рассвета, сизые и холодные, только-только начали пробиваться сквозь щели в стенах, окрашивая внутренний мрак в пепельные тона, когда Гринса коснулась Богдана за плечо. Он мгновенно открыл глаза – сна как не бывало.

– Лагерь проснулся, – коротко прошептала она, не отрываясь от своего наблюдательного поста, её голос прозвучал хрипло от долгого молчания и беспокойно.

Богдан бесшумно встал рядом, прильнув к соседней трещине в кладке. Из лагеря бандитов доносился уже не сонный, ворчливый ропот, а деловой, возрастающий с каждой минутой гул. Отчётливо звякало железо о железо, раздавались отрывистые, не терпящие возражений команды, тяжёлые, уверенные шаги десятков ног.

Лиас и Огнеза проснулись почти одновременно от нарастающего гула. Девочка потянулась, скривившись, и тут же съёжилась, ощутив ледяной холод, пробивавшийся сквозь одежду. Писарь сел, машинально поправил очки-нервюры на переносице и уставился на грубые каменные стены широко раскрытыми глазами, словно силой воли пытался увидеть сквозь толщу камня разворачивающуюся снаружи картину.

В предрассветной дымке, окутывавшей подножие каменоломни, в лагере бандитов кипела активная работа. Крепкие, коренастые верзилы орудовали топорами, сколачивая из сырых, кривых жердей короткие лестницы. Стук был частым и ритмичным.

– Они не будут штурмовать ворота в лоб, – тихо, почти для себя, проговорил Богдан, голос был низким, спокойным и аналитическим, как у хирурга перед сложной операцией. – Зачем? Они полезут на крышу. Дерево и глина. Они поставят эти лесенки, вскарабкаются на кровлю толпой и начнут её разламывать топорами, пока мы тут сидим, как кроты в норе.

И что ещё добавляло неприятностей, так это внезапно разросшееся стадо мараной. На краю поля возле дороги, куда накануне вечером разбойники отпустили пастись ездовых животных, теперь спокойно паслось около тридцати чешуйчатых скакунов. Животные, флегматично переминаясь на холодной земле, щипали пожухлую, поблёкшую траву. Это означало только одно: к лагерю бандитов за ночь подошло солидное подкрепление. Их силы, судя по всему, теперь как минимум удвоились. Что не сулило защитникам каменной коробки абсолютно ничего хорошего.

А ещё, чуть в стороне от суеты с лестницами, рядом с ближайшим, самым большим костром, чьё пламя уже бледнело на фоне набирающего силу утра, выделялись две неподвижные, зловещие фигуры. Первая – высокая, тонкая, закутанная в серый плащ с глубоким, нависающим капюшоном, отбрасывавшим тень на скрытое лицо. И вторая… Это был воин, закованный в доспехи такого диковинного вида, что казалось, будто его отлили из цельного куска тёмной стали за один приём. Броня не просто сидела на нём – она плотно, с пугающей анатомической точностью облегала каждую мышцу могучего тела: выпуклые, бугристые бицепсы, чёткий рельеф грудной клетки, даже пресс, разделённый на выраженные «кубики». В руке, опущенной вдоль бедра, он сжимал массивный, короткий и широкий боевой молот с квадратным, устрашающего вида обухом. Его голову скрывал тяжёлый, цельный шлем, по бокам которого вздымались вверх два загнутых, словно у разъярённого быка, стальных рога. Вся его фигура, от макушки до пят, дышала немой, непоколебимой и тяжёлой силой, и возникало стойкое ощущение, что сталь облегает его не как защитная амуниция, а как вторая, куда более твёрдая кожа.

Когда Лиас, сменив Богдана у щели, увидел его, он резко отпрянул, будто от невидимого удара током. Его лицо моментально стало цвета пепла, а пальцы, вцепившиеся в неровный край камня, побелели от напряжения.

– Благодарь… – выдохнул он, и в его сдавленном голосе был чистый, первобытный, леденящий душу ужас узнавания. – Это… это… Беда!

– Что? Ты о чём? – резко, почти рывком, обернулся к нему Богдан, насторожившись.

– Я читал… в одном трактате, – Лиас сглотнул ком в горле, с трудом заставляя язык повиноваться и подбирая слова, сбиваясь и путаясь. – Эта техника брони… Это колдун. Смотри, чешуйки брони, они… они будто живые – срастаются с кожей по всему телу, образуют единый панцирь. Он полностью, от пяток до шеи, покрыт этой штукой. И, кажется, это далеко не все его фокусы…

Незнакомец в рогатом шлеме, будто уловив этот шёпот сквозь толщу камня или ощутив на себе вес их взглядов, медленно, с едва слышным скрипом стали, повернул голову в сторону глухой постройки. Фигура в капюшоне что-то тихо, беззвучно произнесла, склонившись к его шлему, и воин-колдун кивнул в ответ, не спеша, сделал первый тяжёлый, размеренный шаг вперёд, отрываясь от группы у костра.

– СКИТАЛЕЦ!!!!!! – Закричал воин. Утреннюю тишину прорезал рёв. – Слышишь меня, поганое порождение чужого мира?! Сейчас я войду в эту клятую развалюху! Я ВЫРВУ ТЕБЕ КИШКИ И ПЕРЕЛОМАЮ ХРЕБЕТ! ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТЫ СДОХНЕШЬ! ЭТО ГОВОРЮ ТЕБЕ Я – МАРГАМАХ!!!

В наступившей после этого крика тишине, показавшейся оглушительной, Гринса, не отрываясь от своей щели, выдавила сквозь стиснутые зубы:

– Бакха! Похоже, эта рогатая статуя питает к тебе тёплые чувства. Определённо, он хочет убить.

– Да ты что? Правда? – Богдан притворно удивился, и в его голосе прозвучала натянутая, хрипловатая насмешка. – А я уж испугался, что на свидание зовёт.

Шутка повисла в воздухе, никем не подхваченная. Внутри, в глубине груди, где должно было быть спокойствие, тот самый чёрвячок страха вырыл себе норку – он начинал методично точить изнутри, напоминая о беспомощности их положения.

Штурм начался с крика десятков глоток. Раздался тяжёлый топот десятков ног, заглушавшего даже утренний птичий щебет. Бандиты двинулись к каменной постройке нестройной толпой, неся перед собой грубые лестницы из сырых жердей.

– Давай, давай, приставляй! – рявкнул кто-то, и первые две лестницы с глухим стуком уперлись в глиняную кровлю у самого края.

Дерево заскрипело под тяжестью тел. И почти сразу же на крышу обрушился град ударов. Топоры и тяжелые тесаки с размаху врубались в старые, высохшие деревянные плахи, с треском раскалывая их.

Богдан совершил два быстрых, точных движения. Гракх, его длинный клинок, проскользнул в зазор между неровными блоками, как холодная змея. Снаружи раздался короткий, обрывающийся стон, а затем тяжелый звук падающего тела. Еще один выпад – и второй нападавший, только что ставивший лестницу, рухнул на камни, хватаясь за бедро. Но это была капля в море. На смену павшим уже лезли новые, озверевшие от ярости головорезы.

Сверху посыпалась сухая, как пыль, глина, забивая рот и нос облаками рыжеватой взвеси. Кровля содрогалась и стонала под напором.

– Отходим! Все к дальней стене! – скомандовал Богдан, и в его голосе не было паники, только холодная необходимость. – Сейчас всё рухнет.

Они едва успели отпрыгнуть к скальной части помещения, как с оглушительным треском балка не выдержала. Вслед за ней, словно костяшки домино, стали проваливаться соседние плахи. В разрыв хлынул слепящий утренний свет, за которым посыпались комья глины, щепа и обломки дерева. С грохотом, поднимая тучи пыли, внутрь обрушился большой участок крыши.

И сразу же, оттуда, сверху, спрыгнули первые бандиты – двое, трое, еще один. Они приземлялись на подушку из обломков, поскальзывались, но быстро вскакивали, размахивая оружием. Их глаза, дикие и жадные, моментально выхватили в полумраке фигуры защитников.

Гринса заняла позицию у каменного очага, прикрывая собой Лиаса и Огнезу. Она выхватила свою укороченную алебарда, и стальное лезвие метнуло в их сторону короткий, холодный блик. Лиас прижал к стене Огнезу, пытаясь заслонить её собой, его лицо было искажено страхом, но руки не дрожали – он сжимал найденную на полу сломанную рукоять кайлы, как последний аргумент.

Богдан же остался стоять в центре помещения, под уцелевшей крышей. Он держал Гракх словно тросточку, которой чертят узор на песке. Руны, выгравированные вдоль клинка, лежали мёртвым, тусклым металлом, не испуская сияния. Сейчас это была просто сабля. Очень длинная, очень острая и попавшая в очень умелые руки.

Четверо бандитов, переглянувшись, с рёвом бросились на него, надеясь задавить числом. Еще четверо тем временем ринулись к баррикаде из возка, навалились на него, и тяжёлая телега, скрежеща колёсами по каменному полу, медленно поползла в сторону. Свет хлынул в широко распахнувшиеся ворота, освещая ещё десяток фигур, готовых ворваться внутрь.

Первый бандит, широкоплечий и грузный мужчина в стёганой безрукавке и рваной волчьей шкуре на плечах, ринулся вперёд. Его бритая голова была покрыта шрамами, а в руках он сжимал боевой топор с широким, серым лезвием. Богдан не отступил. Он сделал короткий, едва заметный шаг вперёд, и Гракх вспорхнул в его руках, превратившись в размытое серебряное пятно. Удар топора встретил не тело, а стальной клинок, и со звонким лязгом отскочил впустую. Но лезвие сабли не остановилось – оно, будто живое, скользнуло в воздухе и бритвенно-тонким краем чиркнуло по выставленному вперёд горлу нападавшего. Головорез замер, на его лице отразилось глубочайшее изумление, и он хватился рукой пульсирующую кровью рану на шее, сделал пару шагов и рухнул.

Техника бандитов была простой и яростной: кричи громче, бей сильнее, полагайся на грубую силу и животный ужас, который сеешь. В теле же Богдана, в каждой связке, в каждом отточенном движении, жила иная память – древнее искусство умелого фехтовальщика. Искусство, где каждый удар был расчётом, каждый парирование – ответом, а клинок – продолжением мысли. Постижение этой науки стоило ему седого пробора в чёрных волосах, чудовищной боли от судорог, когда тело перестраивалось, придавая упругость и силу мышцам. Но оно того стоило.

Он не нападал. Он просто… реагировал. И этого хватало.

Второй бандит, высокий и худощавый боец с жёлтыми зубами, размахивал длинным мечом. Он замахнулся, пытаясь использовать длину оружия, но Богдан уже ушёл из-под удара, пригнувшись. Меч со свистом рассекал воздух. Вместо контратаки Богдан просто выпрямился, и Гракх, словно плеть, взметнулся снизу вверх. Остриё вошло подмышку противника, там, где грубая холщовая рубаха собиралась в складки, и вышло у ключицы. Боец ахнул, выпустив из рук меч, и осел на колени, хватая ртом воздух.

Третий, в потёртой кольчуге, прикрываясь щитом из досок, шёл уверенно, рассчитывая на защиту. Богдан сделал молниеносный выпад вперёд, и кончик Гракха звякнул о край щита, отвлекая внимание. В ту же секунду он сменил хват, и лезвие, описав короткую дугу, проскользнуло поверх щита, вонзившись в незащищённое горло над краем кольчуги. Противник выпустил щит, обе руки потянулись к шее, из горла вырвался булькающий хрип. Он отшатнулся и тяжело рухнул на бок.

Четвёртый, самый молодой из нападавших, с испуганными, бегающими глазами, замер на месте. Он сжимал в трясущихся руках зазубренную секиру, глядя, как его товарищи падают один за другим. Его колеблющийся взгляд встретился с холодным, оценивающим взглядом Богдана. Парень сделал неуверенный шаг назад. И этого оказалось достаточно. Богдан не стал приближаться. Он лишь плавно перенёс вес тела, и Гракх, сверкнув на утреннем солнце, описал в воздухе резкую, короткую дугу. Остриё чиркнуло по запястью юноши, державшего секиру. Тот вскрикнул от боли и удивления, пальцы разжались, оружие с глухим стуком упало на землю. Держась за раненую руку, молодой бандит отпрянул, спотыкаясь, и растворился в толпе у ворот.

После этого наступила абсолютная тишина. Разбойники, ещё недавно рвавшиеся в бой, застыли в нерешительности. В воздухе повис лишь звук тяжёлого дыхания да лёгкий звон, исходивший от клинка Гракха, с которого на землю падали алые капли.

За спинами бандитов раздался смех.

– Молодец! Скиталец! Ты меня даже не разочаровал.

Вперёд, сквозь расступившихся бандитов, шагнул Маргамах. В утреннем свете его фигура казалась ещё более чудовищной. Каждая стальная пластинка брони, идеально пригнанная к другой, образовывала сплошной, непроницаемый панцирь, облегающий тело. Даже суставы на пальцах были прикрыты мелкими чешуйками. Он шёл неторопливо, с абсолютной уверенностью. Массивный боевой молот, который он держал до этого, он просто разжал пальцы. Оружие с глухим стуком упало на земляной пол, подняв облачко пыли.

Он остановился в нескольких шагах от Богдана. Голос, донесшийся из-под скрытого капюшоном и стальным наличником шлема, был низким, металлическим, лишённым человеческих интонаций.

– Скиталец. Я обещал тебя выпотрошить. И я сдерживаю обещания.

Медленным, почти церемониальным движением он вынул из ножен на поясе длинный, прямой меч. Его клинок, в отличие от грубого оружия бандитов, был чистым, узким и смертельно опасным на вид.

Богдан молча занял боевую стойку, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это был не разъярённый сорвиголова. Движения выдавали профессионального бойца в непробиваемой скорлупе.

Первый удар Маргамаха был стремителен для его размеров. Богдан парировал его Гракхом, и по помещению разнёсся высокий, чистый звон качественной стали. Второй удар последовал сразу, сбоку. Богдан отбил и его, отступая на полшага, чтобы погасить силу. Третий, вертикальный удар, он пропустил мимо себя, и в тот же миг, используя открывшуюся брешь, нанёс свой – молниеносный хлёсткий удар в шею, в место сочленения шлема и наплечника.

Лезвие Гракха со скрежетом чиркнуло по стальным чешуйкам и отскочило, оставив лишь тонкую серебристую царапину на тёмном металле. Богдан почувствовал, как ударная волна отдаётся в его запястье, будто он ударил по наковальне.

Он отскочил, мозг лихорадочно работал. Глаза искали слабые места: замочную скважину забрала, сочленения на локтях, подколенные сгибы. Но броня была подобна второму кожному покрову, сплошному и безупречному. Каждая пластина, каждый изгиб защищали тело. Маргамах атаковал снова, его удары были мощными, но… К счастью, ему не хватало техники. Навык, да и опыт, безусловно, у атамана бандитов были. Но тем изяществом, когда тело на уровне инстинкта опережает мысль, Маргамах не обладал. Богдан отбивался, атаковал, и каждый звонкий лязг стали говорил об одном – он не может пробить эту защиту. Он только отматывал время, и это время истекало.

Внезапно Маргамах после очередного парирования не продолжил атаку, а резко выставил вперёд левую ладонь. И Богдан заметил на его мизинце кольцо. Оно было из тёмного, малахитового камня. И в этот миг по его поверхности пробежали, вспыхнув изнутри, тонкие золотые нити – древние, извилистые руны.

От раскрытой ладони рванул ветер, плотная, невидимая волна. Она ударила в Богдана, как кулак великана. У него вырвало из груди воздух, ноги оторвались от земли, и его отшвырнуло через всё помещение. Он ударился спиной о скальную стену рядом с очагом, и мир на мгновение погрузился в боль и звон в ушах.

– БАКХА!

Дикий, яростный рёв Гринсы отразился от стен. Амазонка ринулась в бой. Её укороченная алебарда взметнулась вверх и обрушилась на шлем Маргамаха со всей силой ярости. Удар был страшен. Звон стоял такой, будто внутри колокола ударили молотом.

Маргамах даже не пошатнулся. Он просто поднял левую руку, прикрытую сталью, как щит. Второй удар алебарды он принял на предплечье. Третий – тоже. Казалось, он был не человеком, а скалой. Затем, в промежутке между ударами, он сделал шаг вперёд и нанёс короткий, мощный удар. Лезвие ударило в край легкого доспеха, соскользнуло и серьёзно распороло кожу на животе. Амазонка согнулась пополам, падая на колени. Из её горла вырвался хриплый, сдавленный выдох.

Маргамах без тени эмоций занёс меч, чтобы добить поверженную противницу. Но Богдан уже вскочил на ноги, стиснув зубы от боли в спине. Он не думал, тело действовало само. Гракх метнулся вперёд, не для удара по броне, а по оружию. Остриё его клинка с ювелирной точностью пришлось в основание гарды меча Маргамаха, там, где клинок крепился к рукояти. Раздался резкий, сухой лязг. Меч, вырванный из захвата, описал в воздухе блестящую дугу и с глухим стуком воткнулся в земляной пол в трёх шагах.

Но и этого не хватило. Даже безоружный, Маргамах оставался неуязвимым. Кулак в стальной перчатке рванулся к голове Богдана. Тот едва успел отклониться, почувствовав, как ветер от удара шевелит его волосы. Он отпрыгнул назад, и в этот момент малахитовое кольцо на руке атамана вспыхнуло вновь.

Новый порыв невидимой силы обрушился на Богдана. На этот раз он упёрся ногами, прогнул вперед спину, напрягши всё тело, ноги врезались в земляной пол. Порыв ветра не сбил его. Однако стопы, скользя, как по льду, прочертили в пыли и щебне две глубокие борозды. Его отодвинуло, прижало к стене, лишая пространства для манёвра.

Маргамах наклонился и поднял свой брошенный ранее боевой молот. Он взял его в обе руки, и вид этого чудовищного оружия в его руках заставил похолодеть кровь. Удар такого молота нельзя было парировать саблей. Тонкое лезвие Гракха сломается, как соломинка, а сила раздробит кости даже через блок.

Схватка приближалась к финалу. К фатальному для Богдана финалу. Он понимал это с холодной ясностью. Он стоял, прижатый к стене, перед непробиваемой силой. В глазах Маргамаха, светившихся в щелях шлема, читалось ледяное удовлетворение.

И в этот миг снаружи, со стороны дороги, донёсся чистый, серебристый звук горна. Он резал утро, неожиданный и чуждый всему, что происходило здесь.

Маргамах замер, молот всё ещё был наготове.

Горн прозвучал снова, настойчивее, уже явно с меньшего расстояния. Среди бандитов у ворот пробежал ропот. Испуганный, недоуменный.

Третий сигнал горна прозвучал прямо за спиной у толпы, совсем рядом. И этот звук вызвал среди разбойников уже откровенную панику. Кто-то крикнул. Послышались топот, бряцанье оружия, испуганное ржанье мараной с поля.

Маргамах медленно опустил молот.

– Ещё встретимся, Скиталец, – произнёс металлический голос. И, развернувшись, он стремительно зашагал к выходу, растворяясь в толпе своих людей, которые уже бежали, толкаясь и спотыкаясь.

На дороге, прямо перед входом в каменоломню, выстроился отряд. Два десятка воинов в прочных, ладных кольчугах и начищенных шлемах, с щитами, на которых виднелась одинаковая эмблема – стилизованная башня. Они сидели верхом на необычных скакунах: это были лошади, но более плотного сложения, с мощными шеями, и у каждой между ушами красовалась пара небольших, острых рожек.

Во главе отряда, на величественном гнедом жеребце с серебристыми рогами, стоял рыцарь в полных пластинчатых доспехах. Солнце играло на тщательно отполированной стали. Он не двигался, наблюдая за бегством.

Бандиты в панике вскакивали на мараной, хлестали их, пытаясь ускакать в сторону леса. Рыцарь поднял руку в латной перчатке.

– Залп! – раздалась его команда, звонкая и чёткая.

Десять арбалетчиков, уже спешившихся и выстроившихся в линию у края дороги, подняли своё оружие. Раздался сухой, одновременный хлопок. Десять тяжелых болтов со свистом рассекли воздух. Они настигли бегущих. Металл впивался в спины, в шеи, в бока скакунов. Ряды бандитов, казавшиеся недавно такой грозной силой, моментально поредели. Крики боли и ужаса смешались с ржаньем упавших мараной. Оставшиеся в живых, не оглядываясь, исчезли в лесной чаще.

В наступившей тишине снова зазвучали шаги. Рыцарь, неспешно соскочив с седла, двинулся к зияющему входу каменоломни. Его доспехи мелодично поскрипывали. Он остановился на пороге, его взгляд, сквозь узкую прорезь забрала, обошёл разрушенное помещение, тело Гринсы, скорчившейся от боли, и Богдана, всё ещё стоявшего у стены с обнажённым Гракхом в руке.

– Кажется, – произнёс он густым, бархатным баритоном, – мы немного опоздали на пир.

Рыцарь медленно поднял забрало. Из-под него показалось лицо мужчины лет сорока с тёмной, коротко подстриженной бородой и внимательными серыми глазами.

– Кажется, я вижу перед собой Скитальца, который называет себя Бох-Дан. – Он склонил голову в поклоне. – Прошу простить меня, достамир. За это неуклюжее опоздание. Мои люди спешили, как могли.

Глава 3

Глава 3. Лазарет сломанных душ.

Возок, теперь уже в окружении строя воинов, двигался по разбитой горной дороге с новым, уверенным ритмом. Скрип его колёс сливался с мерным топотом копыт двадцати рогатых скакунов и бряцанием доспехов. Солнце поднималось выше, разгоняя утренний холод и золотя вершины гор слева. Справа тёмная стена леса отступила, сменившись открытыми склонами, поросшими вереском и колючим кустарником.

Во главе отряда, на своём гнедом жеребце с серебристыми рожками, ехал лорд Келва́н. Его пластинчатые доспехи отсвечивали холодным блеском. Он правил конём одной рукой, вторая покоилась на бедре, и время от времени он оборачивался, чтобы убедиться, что его люди следуют без помех. При дневном свете можно было разглядеть его как следует. Это был мужчина крепкого, жилистого сложения, чьи плечи казались ещё шире в латах. Его лицо, загорелое и открытое, скорее напоминало лицо бывалого путешественника, чем замкнутого сурового воина. Из-под густых тёмных волос, слегка растрёпанных ветром, смотрели внимательные серые глаза – цвет летней речной воды на мели. В их уголках лучиками сходились весёлые морщинки, говорящие скорее о привычке улыбаться, чем хмуриться. Тёмная, аккуратно подстриженная борода обрамляла твёрдый подбородок, а на левой щеке виднелся маленький, едва заметный шрам – скорее всего, след давнишней потасовки, о которой он, наверное, рассказывал с улыбкой. Его доспехи были практичными, без излишеств, но чистыми и ухоженными. Он правил конём с непринуждённой лёгкостью, оглядываясь на своих людей и гостей с дружелюбным интересом.

Богдан правил мараноями, чувствуя непривычную лёгкость, его плечи наконец-то расслабились. Острое напряжение схватки отступало, сменяясь осознанием, что они живы. Поля уступили место поросшим вереском холмам, а впереди, в разрыве между ними, серебристой лентой блеснула река. В кузове Лиас и Огнеза выглянули из-под тента. Лиас, его очки наконец-то сидели прямо, с беспокойством поглядывал то на дорогу, то внутрь кузова. Огнеза, притихшая и серьёзная, обхватив колени, наблюдала за движением отряда, её изумрудные глаза впитывали каждую деталь незнакомых доспехов и невиданных животных.

В самом кузове, на разостланных плащах, лежала Гринса. Лиас перевязал её живот кусками чистого полотна из своей аптечки, но повязка уже проступала тёмно-багровым пятном. Лицо амазонки, обычно живое, было землисто-бледным, губы побелели. Она не стонала, лишь изредка стискивала зубы, когда возок наезжал на неровность. Её хвост, этот вечный барометр её настроения, лежал неподвижно, словно плеть.

Лорд Келва́н замедлил ход, позволив своему жеребцу поравняться с возком. Он снял шлем, повесил его на луку седла, и чёрные волосы, коротко остриженные, слегка взъерошились на ветру.

– Дорога до моей цитадели займёт ещё несколько часов, – сказал он, его голос, низкий и бархатный, легко перекрывал шум движения. – Мы поедем через долину, затем по старому мосту через реку Треску. Там безопаснее.

Богдан кивнул, не отрывая глаз от дороги.

– Мы благодарны за помощь, лорд Келва́н. Ваши люди появились вовремя.

– Вовремя? – Рыцарь усмехнулся, и в уголках его серых глаз собрались лучики морщин. – Мы опоздали ровно настолько, чтобы застать финал довольно впечатляющего представления. Вы хорошо оборонялись, достамир. Два воина против целого отряда. Подвиг достойный Скитальца.

– Как вы нас нашли? Фермерша Амафа указала объездную дорогу.

– Амафа – умная женщина, – лорд Келва́н кивнул с одобрением. – Её муж привёз раненого рудокопа в обитель Без-Образного на рассвете. Монахи тут же отправили гонца ко мне.

– Мы были в шаге от гибели, – голос Богдана прозвучал хриповато, но чётко. – Ваше своевременное появление спасло нам жизни.

Рыцарь повернул к нему лицо с внимательными серыми глазами. В его взгляде читалась не только привычная власть, но и усталая мудрость.

– Долг всякого, кто носит титул лорда этих земель, – защищать путешественников от разбойной напасти, – ответил Келва́н. Его бархатный баритон был спокоен. – Хотя признаю, сообщение о Скитальце мы все встретили со скепсисом. Лорд-губернатор Ван-Тир больше озабочен поступлением налогов, нежели благополучием наших земель. – Он на мгновение замолчал, глядя на дорогу. – Простите мне прямоту, достамир, но в совете лордов вас окрестили авантюристом.

Богдан усмехнулся беззвучно, уголок его рта дрогнул.

– Что ж, тогда интересно, что переменило ваше мнение? Что заставило лорда с отрядом скакать на выручку предполагаемому жулику?

Келва́н тоже улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое и человечное.

– Как что? Белая Крепость. Старик Боржив. Его послание пришло ещё вчера. Вы, оказывается, вернули ему родовое гнездо. – Рыцарь покачал головой, будто до сих пор не веря. – Его люди наконец-то слезли с того продуваемого всеми ветрами перевала. Они теперь чистят дворы, латают стены, ремонтируют ворота. Сам лорд Боржив, по его словам, «греет старые кости у очагов своего деда». А когда такой упрямый старый воин начинает петь дифирамбы незнакомцу, даже скептики прислушиваются. Он назвал вас человеком дела.

Богдан кивнул, переваривая информацию. Помолчав, он задал вопрос, который жёг его изнутри с момента нападения на караван.

– А что вы можете сказать о Маргамахе? Кто он такой? Откуда взялась эта… рогатая туша с колдовским кольцом?

Лорд Келва́н натянул поводья, его гнедой жеребец сделал несколько чётких шагов вровень с возком.

– Чума, пришедшая с севера, – ответил рыцарь ровным, лишённым эмоций голосом, каким обычно докладывают о перемещениях противника. – Появился в предгорьях около двух лет назад. Сначала его банда ничем не отличалась от других. Но очень быстро стало ясно – он не просто разбойник. Он дисциплинировал своих людей, ввёл чёткую иерархию, организовал разведку. Стал захватывать не случайные обозы, а целенаправленно перерезать торговые пути.

Он замолчал на мгновение, оценивая, как Богдан воспринимает информацию.

– Он умён, расчётлив и безжалостен. Других атаманов либо уничтожил, либо принудил к покорности. А что касается его… необычных способностей… – Келва́н слегка повернул голову, его серые глаза прямо встретились со взглядом Богдана. – Вы сами ощутили их. Это не просто грубая сила. Он колдун. Он опасен не только как воин, но и как тактик, использующий нетривиальные методы. И, судя по тому, с какой настойчивостью он преследовал именно вас, у него есть на то веская причина.

Отряд тем временем миновал последние холмы и начал спускаться в широкую, плодородную долину. Впереди, в лёгкой дымке, зазмеилась серебристая лента реки.

– Впереди Гранька, – Келва́н указал рукой вперёд, меняя тему. – Река бурная, горная, но именно она питает наши поля и сады. По её имени зовётся и вся долина – Гранька. А вон там, – он повернулся в седле, указывая на восток, где на скалистом утёсе виднелись зубчатые стены и высокая башня, – стоит Башня. Моё родовое гнездо.

Дорога пошла вдоль реки. Шум воды, стремительной и прозрачной, наполнил воздух свежестью и живительной силой. По берегам шумели ивняки, а над водной гладью кружились белокрылые птицы.

– Мы направляемся не в крепость, – пояснил Келва́н, заметив взгляд Богдана. – Вверх по течению есть селение. Там находится обитель Без-Образного. Местные монахи-целители хранят древние знания врачевания. Они позаботятся о вашей спутнице лучше любого цирюльника из ближайшего села. Ей нужен настоящий врач, и покой.

Из-под тента высунулось бледное лицо Лиаса.

– Они… они справятся? – спросил он, и в его голосе звучала надежда, смешанная со страхом. – У неё… внутреннее кровотечение, я думаю. Я сделал, что мог, но…

– Успокойся, писарь, – голос Гринсы, слабый, но всё ещё с привычной хрипотцой, донёсся из кузова. – Не хорони меня раньше времени. Меня и не таким шрамом… украшали…

Но закончить она не смогла, сдавленно крякнув от боли.

Богдан натянул вожжи, подгоняя мараноев. Дорога стала плавно подниматься, огибая холм. И вот за поворотом открылся вид на селение: добротные деревянные дома с резными наличниками, заборы, огороды, а в центре, на небольшом возвышении, стоял комплекс строений из тёсаного серого камня. Скромная, но прочная стена окружала его, а над главными воротами виднелся простой символ – круг с расходящимися во все стороны лучами, лишённый какого-либо лика или фигуры. Символ Без-Образного.

С колокольни обители донёсся мерный, умиротворяющий звон, призывающий к вечерней молитве. Звук плыл над рекой, над полями, растворяясь в ясном небе, и казалось, что сама долина выдыхает, обретая долгожданный покой. Дорога к исцелению и передышке, после долгого пути и кровавой схватки, наконец-то подходила к концу.

Звон колокола, который с дороги казался умиротворяющим, здесь звучал иначе – приглушённо и уныло, отмеряя время не для молитвы, а словно для тягостного ожидания.

Отряд остановился перед закрытыми воротами. Лорд Келва́н не стал кричать или стучать. Он просто поднял руку в латной перчатке, и его воины замерли в чётком строю.

Через несколько мгновений в узкой глазнице над воротами мелькнуло движение. Затем раздался скрежет тяжёлых засовов, и одна из створок отворилась ровно настолько, чтобы пропустить двух человек.

Навстречу вышли двое мужчин в одинаковых одеждах из грубого тёмно-серого холста, подпоясанных простыми верёвками. Это были не монахи в привычном смысле, а скорее братья-миряне. Взгляд первого, мужчины с проседью в волосах, остановился на гербе лорда Келва́на. Он кивнул, коротко и ясно. Затем его внимание перешло на носилки, которые два воина уже снимали с возка. Глаза брата сузились, оценивая бледность лица Гринсы и тёмное пятно на повязке.

– Раненая? – его голос прозвучал низко и глухо, как скрип несмазанных ворот.

– Требуется помощь ваших целителей, брат Торвин, – отчеканил Келва́н, не сходя с седла. – Удар в живот. Скверная рана.

Брат Торвин снова кивнул, на этот раз более энергично. Он сделал шаг вперёд, его взгляд теперь буравил лицо Богдана, будто пытаясь прочесть историю ранения.

– Несите. Немедленно. – Он отступил в проём ворот, широким жестом приглашая всю группу внутрь. Его спутник молча отступил, держа ворота.

«Гостеприимно, как в казарме перед инспекцией», – мелькнуло в голове у Богдана. Он соскочил с козел, его сапоги глухо стукнули по каменной плитой тропе.

Лорд Келва́н, отдав тихое распоряжение своему отряду оставаться на внешнем дворе, шагнул первым под свод ворот. Богдан и воины с носилками последовали за ним.

Воздух здесь был прохладным, пахнущим сырым камнем и дымом от печей. Тот самый колокол звучал теперь прямо над головой, и его металлический голос, гулкий и одинокий, наполнял пространство ощущением не столько святости, сколько неумолимого, тяжкого долга.

Брат Торвин повернулся и зашагал через внутренний двор, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались от каменных плит, выложенных тем же серым камнем, что и стены. Двор был пуст. Ни деревца, ни скамьи. Только суровый порядок и функциональность.

В центре двора стояло главное здание – низкое, приземистое, с толстыми стенами и редкими узкими окнами-бойницами под самой плоской крышей. Оно больше напоминало казарму, арсенал или больницу в осаждённой крепости, чем место для молитв и утешения.

Когда они приблизились к тяжёлой дубовой двери, в нос ударил запах. Резкий, едкий букет. Горькая полынь, смолистая хвоя, терпкий можжевельник – запахи сильных антисептических отваров. Под ними вился другой, тяжёлый и сладковатый – запах влажных повязок, пота и того невыразимого, что исходит от долго болеющих тел. Запах человеческого горя, впитавшийся в камень.

Брат Торвин распахнул дверь, и они вошли внутрь.

Просторный зал-лазарет тянулся вдаль. Высокие своды поглощали звук, создавая гнетущую, приглушённую акустику. По обеим сторонам стояли ряды простых деревянных кроватей и тюфяков, набитых соломой, прямо на каменном полу.

На одних койках лежали люди. Они не спали. Их глаза были открыты и смотрели в потолок или в стену. Дыхание поднимало их груди ровно и мерно. Но в их взглядах не было ничего. Ни мысли, ни страха, ни вопроса. Абсолютная, леденящая пустота. Они напоминали прекрасно сделанные куклы, в которые забыли вдохнуть жизнь. Один молодой парень с повязкой на плече лежал, устремив зрачки в трещину на потолке, и казалось, он видит там целые миры, но его собственный мир давно погас.

Между кроватями медленно двигались другие. Они сидели на полу, обхватив колени, или бесцельно бродили вдоль стен, будто тени. Их рты безостановочно шевелились.

– Холод… – бормотал седовласый старик, сидевший в углу, качаясь вперёд-назад. – Холод, такой холод… – Он обнимал себя, но, казалось, не чувствовал собственных рук.

Рядом с ним женщина, лет тридцати, раз за разом проводила ладонью по гладкому камню стены и шептала, словно предостерегая невидимого собеседника: «Не смотри в глаза… не смотри, он увидит… он всегда видит…»

Тишину зала разорвал резкий дребезжащий звук – у брата, раздававшего воду, выскользнула из рук деревянная чашка и покатилась по плитам. Один из «ходячих», тщедушный мужчина в разорванной рубахе, вздрогнул, словно его ударили плетью. Он замер, его лицо исказила беззвучная гримаса ужаса. Потом он сдавленно вскрикнул и, прикрыв голову руками, с разбегу ударился лбом о каменную стену. Раздался глухой, костяной стук.

К нему мгновенно бросились два брата-мирянина. Они не кричали, не упрекали. Спокойно, но твёрдо обхватили его, отвели от стены и усадили на тюфяк, придерживая, пока дрожь не начала стихать, а бормотание не вернулось – теперь это было бессвязное: «Треснуло… всё треснуло… стекло…»

Общее впечатление было не от криков боли, а от этого фона. Фона шёпота, бормотания, сдержанных всхлипов, монотонного поскрипывания половиц под ногами бесцельно бродящих людей. Этот звуковой ковёр, сотканный из обрывков разрушенных сознаний, был в тысячу раз страшнее открытого плача. Он говорил не о временной боли, а о непоправимой, окончательной утрате.

Огнеза прижалась к Богдану, её пальцы вцепились в ткань его плаща так, что побелели суставы. Лиас стоял, не двигаясь, его лицо под веснушками стало сероватым. Даже лорд Келва́н, знакомый с этим местом, сжал губы, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

Брат Торвин, наблюдая за их реакцией, произнёс первое, что прозвучало как объяснение, но больше походило на эпитафию:

– Лазарет полон. Все места заняты. Приходится подкладывать тюфяки. – Он обвёл зал медленным, усталым взглядом. – Физические раны мы зашиваем. Кости складываем. А это… – Он махнул рукой в сторону бормочущей женщины и мужчины, бьющегося головой о стену. – Это уже не наше ремесло.

Гринсу отнесли в боковое помещение, отделённое от главного зала тяжёлой занавесью из грубого холста. Здесь стоял стол, обитый потертой кожей, полки с глиняными банками и склянками, и жаровня, на которой тихо кипел медный котёл с водой.

Пока братья укладывали Гринсу на стол, занавесь отодвинулась. Вошёл человек.

Это был пожилой монах, но в его облике не было ни капли патриархальной доброты. Высокий, сухопарый, он казался вырезанным из старого, высохшего дерева. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, которые лучились от уголков глаз и рта – морщинами постоянной концентрации. Тонкие седые волосы были коротко острижены. Перед тем как подойти, он завершил молитву: его тонкие пальцы с выпуклыми суставами трижды коснулись лба, а затем живота. Жест был привычным – жест смирения перед тем, у кого нет образа.

– Брат Иларий, – представился он голосом, похожим на шелест сухих листьев. Его глаза, цвета выцветшего неба, были уставшими, но в них горел острый, проницательный свет. Он сразу подошёл к столу.

– Удар в живот, – чётко сказал Богдан, освобождая место. – Мечом. Возможно, внутреннее кровотечение. Мой писарь наложил временную повязку.

Брат Иларий кивнул. Он не просил подробностей. Его длинные пальцы, удивительно лёгкие и точные, провели по краю окровавленной повязки на животе Гринсы, осторожно надавили вокруг. Гринса стиснула зубы, из её горла вырвался сдавленный хрип.

– Внутреннее повреждение. Нужен немедленный осмотр, – констатировал Иларий ровным голосом. Он выпрямился и обратился к двум братьям, стоявшим в ожидании. – Инструменты. Кипящую воду. Настойку мака для сна. Теперь же.

Братья молча развернулись и вышли, их шаги быстро затихли в каменном коридоре.

Лиас, всё ещё сжимая свою аптечку, сделал шаг вперёд.

– Я могу ассистировать, у меня есть опыт…

Брат Иларий поднял на него проницательный взгляд.

– Твои навыки потребуются позже, в восстановлении. Сейчас нужна чистая комната и умелые руки. – Его тон не оставлял места для дискуссий. Он обратился к лорду Келва́ну и Богдану. – Всех попрошу выйти. Брат Торвин проводит.

Брат Торвин тут же шагнул вперёд, решительно распахнув тяжёлую занавесь, отделявшую помещение от лазарета. Его жест не оставлял пространства для обсуждений.

Огнеза молча взяла Богдана за руку. Лорд Келва́н кивнул, поворачиваясь к выходу. Богдан бросил последний взгляд на Гринсу. Её глаза были закрыты, лицо оставалось бледным, но сосредоточенным. Он развернулся и последовал за братом Торвином обратно в мрачный зал лазарета, где тихий хор повреждённых умов продолжал свой бесконечный, ужасающий монолог.

– С Гринсой всё будет в порядке? – спросила Огнеза.

– Конечно! – ответил Богдан. – Помнишь, как её шибануло дерево. Она ещё метров тридцать пролетела со скалы, ветки ломая. Воинов Скалига так просто не убьешь.

– Скалига? – удивился лорд Келва́н. – Достамир, вы продолжаете меня удивлять. Как вам попалась в попутчицы северянка? Долго охотилась за нами. Привыкла, наверное.

В этот момент из-за занавеси выглянула девушка, что бродила по залу. Лет восемнадцати, с бледным, когда-то, должно быть, милым лицом, а теперь пустым, как чистый пергамент. Она вошла и остановилась, уставившись на Богдана. Потом медленно подошла и потянулась рукой, коснувшись мокрого от дорожной пыли подола его плаща. Она потеребила ткань, изучая её, как младенец изучает новую игрушку. На её лице на миг появилось выражение детского, глубокого недоумения. Кто этот человек? Зачем он здесь? Что это за шершавая ткань?

Затем взгляд снова потух, стал непроницаемым и далёким. Она отпустила плащ и бесшумно ушла назад, в большой зал, к своему бесконечному, тихому кружению.

Лиас опустился на скамью, поставил свою аптечку на колени и ухватился за потрескавшийся кожаный ремешок. Его пальцы начали бессознательно теребить завязки, а взгляд то и дело возвращался к тяжёлой двери, за которой сейчас решалась судьба Гринсы.

Огнеза обхватила свои колени, уткнувшись подбородком в сцепленные пальцы. Её изумрудные глаза, обычно живые и любопытные, теперь смотрели внутрь себя, перебирая ужасные образы, увиденные в главном зале. Пустые глаза, бесцельное движение, тихий шёпот разбитого рассудка – эта картина пугала сильнее любого кровопролития.

Богдан двинулся между рядами, его шаги были намеренно тихими, но чёткими. Он не был врачом, чтобы оценивать раны плоти. Его внимание привлекла первая койка. На ней лежал мужчина, чьи мощные, покрытые прожилками и старыми шрамами руки говорили о жизни, полной тяжёлого труда – лесоруба, может быть, или каменотёса. Тело было расслаблено, дыхание ровное. Но лицо… Лицо было абсолютно пустым. Глаза, открытые, смотрели в потолок, не мигая, не реагируя на движение теней от факелов. Это был взгляд выключенного аппарата, совершенная пустота в глазах. Кончики пальцев его правой руки едва заметно подрагивали. Тело помнило, что оно – тело. Вот мозг забыл, что он – человек.

Рядом, на грубом тюфяке, сидела, обхватив колени, девушка. Она не плакала. Слёзы текли по её лицу сами по себе, тихо и непрерывно, как вода со скалы после дождя. Её губы шевелились, выдавая монотонный, заезженный шёпот: «…он в углу… он в углу смотрит… не поворачивайся…». Она была погружена в вечное, зацикленное мгновение паники, единственный кадр кошмара, который стал всей её вселенной.

Дальше, у стены, старик в изношенной рубахе с исступлённой серьёзностью что-то чертил на пыльном полу обломком древесного угля, но его взгляд был устремлён мимо рисунков. Старик смотрел в никуда пустыми глазами.

Богдан вышел в середину зала и замер. Холодная волна подкатила к его горлу. Таких пациентов в лазарете было несколько десятков… Опустошённые сосуды, лишь когда-то бывшие людьми…

А ведь это был не дом умалишённых. Это госпиталь.

– Лорд Келва́н. Это и есть жертвы чудовища? Губернатор Порт-Солариса прислал нас разобраться с этим?

Лорд Келва́н кивнул в ответ. Но не ответил сразу. Он тоже посмотрел на сидящую девушку, на её вечные слёзы, и в его глазах вспыхнула выстраданная горечь.

– Губернатор, – произнёс он, наконец, – получает сухие отчёты: «инцидент у лесной заимки», «нападение на хутор», «пропавшие путники». В графе «потери» – стоят цифры. В графе «причина» чаще всего пишут «нападение диких зверей» или «действия неустановленных лиц». – Келва́н повернулся к Богдану, и его взгляд стал прямым и тяжёлым. – Чиновников в Порт-Соларис интересует сухая статистка.

Брат Торвин, стоявший чуть поодаль, тёмный и неподвижный, как часть самой стены, хрипло подтвердил:

– Тенепряд. Так его называют крестьяне. Имя – будто звук ветра в пустом дымоходе. Оно описывает не его, а то, что чувствуешь, когда он рядом. Как будто сама тень между деревьями становится гуще и начинает двигаться. Как будто тишина ночи не пуста, а она наблюдает за тобой.

– Значит, это не человек, – констатировал Богдан, обращаясь уже к обоим.

– Мы не знаем, что это, – поправил его Келва́н. – Но его почерк… уникален. Он не всегда убивает. Иногда он словно играет со своей добычей. И возвращает её. Вот такой. – Он кивнул в сторону мужчины с пустым взглядом. – Как он это делает? Никто из живых не видел, а если видел, то рассказать уже не сможет. Ходят слухи, будто ему достаточно посмотреть на человека, чтобы… погасить свет внутри. Погасить всё: и страх, и память, и саму волю быть собой. Для людей здесь, в долине, это страшнее любого вооружённого налётчика. От разбойника можно отбиться, откупиться. От взгляда, который ворует душу… нет защиты. Только толстые стены, огонь в очаге и молитва Без-Образному.

Богдан слушал, не прерывая. Его ум, привыкший раскладывать проблемы по полочкам, теперь работал с непривычным материалом – слухами, страхами, последствиями встречи с чем-то неопределённым. Вместо этого он начал собирать разрозненные факты, как раскладывает карты на столе перед тактической партией.

– То, что я вижу здесь… – Богдан обвёл взглядом зал, где тишину нарушало лишь мерное бормотание и шорох соломы. – Это не все жертвы?

Брат Торвин перевёл на Богдана свой тяжёлый взгляд. Казалось, морщины на его лице углубились, впитав в себя тень от произнесённого вопроса.

– Нет, здесь далеко не все, – ответил он, и его голос, обычно твёрдый, теперь звучал приглушённо, словно он боялся потревожить тишину зала чем-то большим, чем шёпот. – Часто Тенепряд нападает на стариков, женщин. Тела обнаруживают у домов, на тропинке, у колодца. Ни царапин. Ни ран нет. Вот только лица. Лица… – Он на мгновение зажмурился, будто перед глазами вставали эти лица. – Целители говорят – разрыв сердца. Они будто умирали от страха.

Лорд Келва́н, до этого стоявший неподвижно, медленно разжал сцепленные за спиной руки. Он подошёл ближе, и свет факела выхватил жёсткую линию его сжатых губ.

– С молодыми мужчинами чаще бывает другая история, – продолжил он вместо брата Торвина. – Тела находят со следами зубов. Орудовал сильный жестокий хищник.

– И никто не знает что за зверь?

– Напоминают укусы волка. Только…Я охочусь с отцом, сколько себя помню. Но таких укусов я не видел. Таких размеров. Я не встречал таких волков на острове.

Богдан стоял, впитывая услышанное. Информация раскладывалась на две чёткие категории. Первая: тонкое, нефизическое воздействие, стирающее личность. Вторая: грубая, чудовищная сила, разрывающая плоть и кости. Два абсолютно разных метода. Одно существо или два? Или одно, обладающее столь разными инструментами?

– Есть ли в этом система? – спросил он. – Кого он выбирает для одной судьбы, кого – для другой? Почему одних лишь пугает до смерти, других калечит?

– Достамир. Мой отец обучал меня владеть оружием с малых лет. Я не боюсь разбойников, не боюсь диких зверей, но как бороться с этим? – лорд Келва́н обвёл палату, указывая на безумных больных. – Это не люди сотворили. Это чертовщина. Колдовство.

– Колдовство? – задумчиво повторил Богдан. – Помнится, не так давно мы встретили одного колдуна?

– Маргамах? – сообразил лорд Келва́н. – Не скажу, что не задумывался об этом. Маргамах – разбойник. Зачем убивать крестьян. К тому же его волнуют караваны торговцев. Он нападает ближе к горам. А чудовище нападает по всем южным землям.

Тяжёлая дверь в операционную отворилась с тихим скрипом. На пороге показался брат Иларий. Он медленно снимал с рук холщовые нарукавники, испачканные тёмными пятнами отваров и светлыми разводами от воды. Лицо его казалось ещё более исчерченным морщинами, глубокие тени лежали под глазами, но в этих глазах горел ровный, усталый свет – свет работы, выполненной до конца.

– Кровотечение остановлено, – произнёс он, и его скрипучий голос звучал твёрдо и ясно. – Рану очистили и зашили. Повезло – удар пришёлся скользящим, брюшину не задел.

Лиас выдохнул со свистом, который он, казалось, держал в груди всё это время. Его плечи обмякли, и он машинально поправил очки.

– Она… она будет в порядке?

– Она обладает силой и волей дикого быка, – ответил Иларий, и в уголке его рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. – Это сыграло ей на руку. Теперь всё зависит от покоя. Абсолютного покоя. Недели, как минимум. Никаких резких движений, никакой тряски, ничего тяжелее деревянной чашки в руке. Малейшая нагрузка – и швы разойдутся.

Облегчение, тёплое и огромное, разлилось по каменной комнате. Огнеза закрыла глаза, её маленькое лицо на миг исказилось, будто она с трудом сдерживала слёзы, а потом снова стало серьёзным.

– Спасибо, брат Иларий. Когда её можно будет увидеть?

– Скоро. Её переведут в отдельную келью для отдыха. Она спит под действием отвара, – ответил монах. Он взглянул на лорда Келва́на, затем снова на Богдана. – Вашей спутнице придётся задержаться у нас на несколько недель. Везти её сейчас – верная смерть. А вот вам лучше покинуть наши стены. Сами видите – места для гостей у нас просто нет.

Лорд Келва́н, до этого молча наблюдавшей, сделал шаг вперёд.

– Достамир, я буду счастлив, дать вам кров, – сказал он, его баритон прозвучал весомо и обдуманно. – Моя крепость, Башня, в двух часах неспешной ходьбы отсюда. Там есть и покои. Толстые стены и сильный гарнизон. В этих стенах, – он жестом обвёл обитель, – слишком много чужих глаз и чужих страданий. И слишком близко к лесу…

Богдан мгновенно взвесил варианты. Оставаться здесь, в этом лазарете-склепе, на недели, было невозможно. Они были на виду, а их преследователи – будь то бандиты Маргамаха или что похуже – не стали бы ждать. Предложение Келва́на звучало как единственный логичный выход.

– Лорд Келва́н, благодарю вас и с радостью принимаю ваше приглашение.

– Какая ерунда! Скиталец под крышей моего дома, для моего семейства это честь.