Дарья Егорова
Любовь разорвавшая небеса

Глава 1. Приказ Архангела

Тишина в Зале Совета была настолько полной, что ею можно было подавиться. Это был не мирный покой, а гнетущая тишь абсолютного порядка, где ни одна пылинка не смела упасть без разрешения.

Сам Зал будто высекли из единого куска вечности. Его стены цвета забытого рассвета – ни ночь, ни день, а нечто застывшее между. Колонны терялись где-то в вышине, растворяясь в сиянии, что лилось из центра.

Он не сидел. Он существовал в точке абсолютного фокуса. Его облик был вызовом для восприятия: смотреть на него было все равно что пытаться разглядеть детали солнца незащищенным глазом. Это была не фигура, а событие – эпицентр тихого, безжалостного термоядерного синтеза, где рождался свет безупречной догмы.

Его крылья – их было несчетное множество, слои реальности, наложенные друг на друга, – не были придатками. Они были измерениями его власти. Не перья, а сгустки поляризованного сияния, сложенные в идеальную, застывшую симфонию. Они не отбрасывали теней, а творили отсутствие – там, куда падал их отблеск, цвет и форма окружающего мрамора стирались, оставляя после себя идеально стерильный, концептуальный нуль.

Черты лица угадывались лишь как смутная память о форме, как если бы сама идея лика начала испаряться, оставив после себя только два всевидящих абсолюта – глаза, которые были не органами, а вратами. Вратами в пустоту, холоднее и бескомпромисснее любой космической бездны. В них не было ни гнева, ни милосердия, ни даже равнодушия. Был лишь вердикт, ожидающий своего часа.

Он источал не тепло, а обратную температуру – такое совершенство холода, что оно начинало жечь. От него исходила тихая, неумолимая тяга – не физическая, а метафизическая. Казалось, сама ткань Зала, этот совершенный мрамор и застывший свет, медленно, веками, стекала к его подножию, как гора ледника ползет к сердцу вечной мерзлоты.

Это была не личность. Это был Принцип, облеченный в псевдоформу для взаимодействия с низшими чинами бытия. Принцип Порядка, лишенного цели. Справедливости, лишенной сострадания. Воли, лишенной сомнения. И пока он пребывал здесь, в своем немыслимом зале, весь мир – со своей грязью, болью, хаосом и неправильной, живой красотой – казался незначительной, досадной погрешностью на полях безупречного уравнения, которую рано или поздно предстоит исправить.

А в центре царил Архангел Камаэль.

Перед ним, образуя покорную дугу, замерли избранные ангелы Совета. Их сияния были индивидуальнее, слабее, и потому – понятнее. Здесь были:

Ханаэль, ее аура – мягкий, серебристо-молочный свет, как от полной луны за тонкой дымкой облаков. Она олицетворяла Интуицию и Гармонию.

Задкиил, от которого исходило устойчивое, теплое сияние, похожее на свет старого дуба в ясный день – Стойкость и Справедливость.

Разиэль, его форма мерцала и переливалась, как звездная карта или страница книги, написанной невидимыми чернилами – Тайное Знание и Откровение.

И среди них, как клинок, воткнутый в почву сада, стоял Азариэль. Его присутствие было вызовом самой атмосфере Зала. Практичные, отполированные до зеркального блеска доспехи ловили и холодно отражали сияние Камаэля, вместо того чтобы источать свое. Его крылья, могучие и белые, с каждым отдельным пером, лежащим в идеальном порядке, были плотно сложены, но не в покое – в готовности. Каждая мышца его духовного тела, облеченного в сталь, была напряжена. Он смотрел не прямо на Камаэля (это было невозможно из-за его низкого ранга), а в пространство у основания возвышения, но весь его вид кричал о действии, о битве, о силе, которой здесь, казалось, не было места.

Беззвучно, но для всех сразу, зазвучал Голос. Он родился не в ушах, а в самой сердцевине сознания каждого присутствующего, как собственная, неоспоримая мысль.

– Наши смотрители доложили о растущей дисгармонии в секторе Нью-Йорк, – заговорил Камаэль. Его голос был лишен тембра, пола или возраста. Он звучал как аккорд, как вибрация самой реальности. Слова не рождались у него во рту, а возникали сразу в сознании каждого присутствующего. – Это не следствие человеческого падения. Это направленное, интеллектуальное зло.

По почти незаметному движению одного из лучей-крыльев Камаэля, пространство в центре зала вздыбилось и сгустилось. Из сияния родилась трехмерная, живая проекция. Не просто изображение, а сгусток опыта, который можно было не только видеть, но и чувствовать.

СЦЕНА ПЕРВАЯ: Болезненная близость.

Темный переулок где-то в Ист-Виллидж. Юноша и девушка, их лица прижаты друг к другу, пальцы впились в плечи, будто боятся улететь. Со стороны – страстный поцелуй. Но для ангельского восприятия это было нечто иное. Их ауры, обычно переплетающиеся легкими, цветными нитями симпатии и страсти, были искажены. Они сплелись в тугой, пульсирующий узел. Из ауры юноши вытягивались черные, липкие усики, которые глубоко впивались в свечение девушки, окрашивая его в болезненно-багровый цвет. Из ее ауры, в ответ, струились цепкие, малиновые нити зависти и собственничества, опутывая его свет, делая его тусклым и тяжелым. Это не было слиянием. Это было взаимным пленом, симбиозом двух голодных паразитов.

От проекции исходила волна ощущений: удушающий жар, сладковато-горький привкус навязчивой идеи, гулкий стук одного сердца, подавляющего ритм другого.

По залу пробежала волна – не звука, а легкого помрачения сияний, будто ангелы на миг отвели внутренний взор. Ханаэль, ангел Гармонии, сделала едва уловимое движение, как бы отстраняясь.

– Любовь, – произнес Камаэль, и в этом слове прозвучала ледяная горечь, – извращена в одержимость. Дар связи превращен в клетку.

Проекция сменилась, растворив первую в вспышке неприятного света.

СЦЕНА ВТОРАЯ: Ядовитый успех.

Стеклянный кабинет на верхнем этаже небоскреба с видом на спящий город. Мужчина лет сорока, в безупречном костюме. Его взгляд прикован к мерцающим графикам на ноутбуке. Его аура пылала. Она горела ядовито-зеленым, почти неоновым огнем. Это был костер амбиций. Но пламя это было ненасытным и слепым. Оно пожирало все вокруг. По краям ауры тлели и гасли маленькие искорки – оранжевая искра творческой радости, голубое пламешко сострадания, желтый огонек здравого смысла. Их уже почти не было видно. Осталось только это всепоглощающее, изумрудное пламя, которое светило, но не согревало, а обжигало. Оно питалось не желанием построить, а жаждой обладать, не радостью открытия, а азартом захвата. Аура была полна трещин, готовых разойтись под давлением внутреннего пожара.

От этой сцены веяло холодным, металлическим запахом тщеславия, едкой горечью адреналина и пустотой, зияющей в самом центре этого ослепительного пламени.

– Амбиции, – продолжил архангел, – превращены в саморазрушительную жажду. Стремление к созиданию – в двигатель личного ада.

Проекция погасла. Внезапно наступившая тьма (вернее, возвращение к обычному небесному сиянию) была почти болезненной. Зал погрузился в тишину, но теперь это была тишина после взрыва, густая от невысказанного потрясения и отвращения.

Азариэль стоял неподвижно. Его руки, сжатые в кулаки, были прижаты к бедрам. Он не видел в этих сценах трагедии. Он видел осквернение. Его собственная аура, обычно ровное белое сияние, вспыхивала короткими, острыми всполохами золотистого огня – безмолвным гневом воина, видящего надругательство над святыней. Он жаждал не понять, а покарать. Его ментальный взор уже искал не причину, а цель для удара.

В этой напряженной, тяжелой тишине, пронизанной отголосками увиденного кошмара, Голос Камаэля прозвучал с новой, окончательной ясностью, предваряя грядущий приговор:

– Источник этой порчи – демоническая сущность, обозначающая себя как Моргана, – голос Камаэля стал тверже, подобно сдвигающимся континентальным плитам. – Она не ломает, не крушит открыто. Она… редактирует. Подменяет основы. Ее присутствие – это ересь против самого замысла Творца о свободной воле. Она делает выбор иллюзией, оставляя лишь навязчивую идею.

Слова повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвия. Причина неприятия была названа. Теперь должен был прозвучать приговор. И все присутствующие, каждый по-своему, уже чувствовали его тяжесть, еще не зная формы. Азариэль, не в силах более сдерживать свой пылающий дух, приготовился сделать шаг вперед.

– И почему мы до сих пор не стерли эту скверну с лица творения? Мои легионы готовы. Один точный удар…

– Готовы ли они, Азариэль, отличить больную клетку от здоровой? – Камаэль «посмотрел» на него, и ангел-воин почувствовал, как его сияние на мгновение померкло под тяжестью этого взгляда. – Моргана не прячется в тенях. Она живет среди них. Ее жертвы не одержимы в классическом смысле. Они убеждены, что действуют по своей воле. Грубая сила лишь создаст мучеников и укрепит ее миф. Нет. Здесь требуется хирург, а не мясник.

Азариэль стиснул челюсть, но промолчал.

– Для этой миссии избран Орион, Хранитель Порядка, – объявил Камаэль.

Имя прозвучало не как звук, а как четкая, ясная форма в пространстве общего сознания Зала: ОРИОН. Оно повисло в сияющем воздухе, и волна реакции, немедленная и неконтролируемая, прокатилась по дуге Совета.

Свечение Ханаэль, ангела Интуиции, дрогнуло и померкло на мгновение, приняв оттенок тревожной лаванды. Ее тонкие, бесплотные «пальцы» сомкнулись, будто ощупывая невидимую нить судьбы и находя на ней внезапный узел. Задкиил, воплощение Стойкости, чье сияние напоминало цвет гранита при восходе солнца, лишь стал чуть плотнее, непроницаемее, но в его ауре проскользнула тень сомнения – не в решении, а в его мудрости. Разиэль, хранитель Тайн, мерцал учащенно, как быстроперебираемые страницы непостижимого фолианта; его молчание было самым красноречивым.

Но самым ярким, самым громким ответом стал голос, сорвавшийся с губ Азариэля.

– Орион?

Это не был вопрос. Это был выкрик, полный такого чистого, неподдельного изумления, что он на миг нарушил сакральную тишину не звуком, а силой эмоции. Азариэль сделал шаг вперед, забыв о дистанции. Звон его доспехов – твердый, земной, материальный – прозвучал диссонансом в бестелесной гармонии Зала.

– Прости, Владыка, – он поймал себя, но голос его все еще был грубым, натянутым, как тетива. – Но… его сфера – гармония. Он не воин. Он смотритель, миротворец. Его инструменты – терпение и убеждение. Он улаживает споры на рыночной площади и направляет заблудившихся детей. Он… Азариэль запнулся, ища слово, и выпалил с откровенным презрением: …зашивает царапины на душах. А эту… эту заразу нужно не зашивать. Ее нужно выжечь каленым железом!

Молчание, последовавшее за его тирадой, было ледяным и тяжелым. Сияние Камаэля не дрогнуло, но его внимание сконцентрировалось на ангеле-воине с такой интенсивностью, что Азариэлю показалось, будто его доспехи, выдерживавшие удары демонических клинков, вот-вот начнут плавиться от одного лишь взгляда.

– Именно его природа «зашивателя ран» и делает его идеальным скальпелем, Азариэль, – прозвучал ответ. Голос Камаэля был ровным, но в нем теперь слышалось тонкое, шипящее нетерпение, подобное звуку раскаленного металла, опускаемого в воду. – Твои «каленые железа» хороши против орд, штурмующих стены. Но что ты будешь делать с раковой клеткой, которая маскируется под здоровую? С вирусом, который вплетает свой код в саму душу? Грубой силой ты убьешь носителя, но миф инфекции – останется. Он окрепнет. Нет.

Архангел сделал паузу, позволяя этой мысли проникнуть в сознание каждого.

– Орион чувствует дисгармонию на клеточном уровне. Он не увидит просто демона – он увидит сам изъян в ткани реальности, который демон эксплуатирует. Он сможет проследить изощренный, ядовитый узор ее воздействия от следствия к причине. Он поймет не «что» она делает, а «как» и, главное, «почему». И поняв механизм, он найдет единственную точку приложения силы, единственный шов, распоров который, обратит всю ее конструкцию в пыль. Он не будет крушить топором. Он сделает один точный разрез.

– Понимать логику демона – значит мыслить как демон, Владыка! – не сдавался Азариэль. Его праведный гнев, всегда бывший для него источником силы, теперь кипел внутри, лишая рассудка. – Орион не знает необходимой для такого дела… жестокости. В нем нет священного гнева, который сжигает скверну дотла, не оглядываясь! Он видит в каждом падшем, в каждой ошибке… Азариэль снова искал слово, и его собственный внутренний ужас перед мягкостью Ориона вылился в горькую, почти жалостливую констатацию: …исправимую оплошность. Он способен увидеть в этом чудовище, в этой Моргане, не врага, а… страдающее создание. И тогда… он может проявить…

Он замолчал, не в силах выговорить самое страшное, самое немыслимое здесь слово. Но оно уже витало в зале, отравляя своим смыслом безупречный свет.

Камаэль закончил за него. Его мысле-голос упал до ледяного шепота, который, однако, был слышен громче любого крика.

– …СОЖАЛЕНИЕ.

Да. Именно это. Слово-ересь. Слово-вирус. Сожаление к тому, что должно быть уничтожено. В Зале Совета, казалось, на миг потемнело. Сияние архангела сгустилось, стало почти осязаемым, давящим, как свинцовый купол. Угольки-глаза вспыхнули ослепительным белым светом, в котором не было ничего, кроме абсолютной, безличной власти.

– Ты, Азариэль, – медленно произнес Камаэль, – ставишь под сомнение не его преданность. Ты ставишь под сомнение мудрость Совета. И само избранное нами орудие.

Это был уже не спор о тактике. Это было обвинение в неповиновении. Азариэль почувствовал, как леденящий холод проникает сквозь доспехи, добираясь до самого сердца его сияния. Но отступать было поздно. Он встал на путь прямой конфронтации.

– Я ставлю под сомнение уместность инструмента, Владыка! – его голос сорвался, в нем зазвучала хрипотца отчаяния. – Он создан для созидания гармонии, для кропотливого восстановления! Отправить его на миссию уничтожения – всё равно что послать садовника, вооруженного секатором, вырубать зараженную чумой рощу! Он не сможет! Он будет видеть в каждом суку… потенциальную ветвь. Его дух… Азариэль выдохнул, и в его словах прозвучала почти человеческая, братская тревога: …его дух для этого не закален. Он сломается. Или… или изменится так, что мы его не узнаем. И уже никогда не сможем использовать снова.

Последняя фраза повисла в воздухе. Азариэль сказал не «мы потеряем брата», а «не сможем использовать». Даже в своем порыве защитить Ориона он мыслил категориями эффективности, долга, инструментария. Это была его природа.

Сияние, исходившее от Камаэля, сгустилось, стало вязким, как расплавленный алмаз. Лучи света, игравшие на мраморных колоннах, застыли. Ангелы Совета – Ханаэль, Задкиил, Разиэль – не шелохнулись, но их ауры сжались, оттянулись назад, будто отшатнулись от эпицентра надвигающейся бури. В воздухе запахло озоном и холодом глубин космоса.

Архангел Камаэль не двигался. Казалось, даже само время в зале замерло в ожидании его реакции. Когда он заговорил, его голос уже не был прямым впрыскиванием смысла. Он стал физическим явлением – низкочастотным гулом, от которого задрожала мраморная пыль на полу и зазвенели доспехи Азариэля.

– Твой долг, Азариэль, – не выбирать орудия. Твой долг – точить те, что вручены тебе Волею Высших Сфер.

Каждый слог падал, как молот на наковальню. Азариэль почувствовал, как его собственное сияние – обычно яркое и уверенное – гаснет под этим давлением, сжимается до размеров пламени свечи в ураган.

– Дух Ориона, как и твой собственный, не является его собственностью. Он – сосуд, данный ему для служения Порядку. И если сосуд можно направить на благо, его направляют. Если он для этого годен.

– Но, Владыка… – попытался вновь возразить Азариэль, но его мысль захлебнулась, наткнувшись на стену абсолютной воли.

– Молчать! – прогремело так, что даже неподвижные колонны, казалось, качнулись. Сияние Камаэля вспыхнуло ослепительной вспышкой, и на мгновение в зале не осталось ничего, кроме этой белой, беспощадной пустоты. Когда свет отступил, угольные глаза архангела пылали, как две крошечные черные дыры, втягивающие в себя всякое неповиновение. – Ты позволяешь своей воинственной ревности заглушать разум. Ты видишь в миссии Ориона слабость. Я же вижу в ней высшую эффективность. Демоница извращает тончайшие материи души. Против нее грубая сила – все равно что тупой топор против вируса. Нужна точность. Чистота замысла. И беспристрастность.

Камаэль сделал паузу, и в эту паузу вернулся тот леденящий, рассудочный тон.

– Приказ отдан. Координаты и характер аномалии ты лично передашь Ориону. В этот самый момент он начинает поиск. Он – наш скальпель. И он будет острым.

Архангел медленно, с непререкаемой властью, поднял руку – вернее, луч света, обозначавший его руку, – и указал им прямо на Азариэля. Тот почувствовал, как луч прожигает его насквозь, сканирует каждую частицу его существа на предмет преданности.

– А твоя роль, ангел-воин, изменилась. Ты более не просто солдат. Ты – наш пинцет. Наш стерилизатор. Ты будешь наблюдать. С максимальной дистанции, но с абсолютным вниманием. Ты обеспечишь чистоту операции. Не вмешивайся, пока Орион действует в рамках Плана.

И тут голос Камаэля понизился до опасного, интимного шепота, который, однако, был слышен так же ясно, как и предыдущий гром.

– Но если скальпель дрогнет… Если он проявит неуверенность, колеблясь перед ударом… Если яд сострадания, который мы просим его применить как анестезию, проникнет в самую режущую кромку его воли… Если в его сиянии появится пятно сомнения или, не дай Творец, сочувствия к объекту очистки…

Камаэль снова сделал паузу, на этот раз долгую и многословную.

– …Ты имеешь полномочия изъять его. Немедленно. Прекратить процедуру. Любыми необходимыми средствами. Вплоть до полной нейтрализации инструмента, если он станет угрозой чистоте операции. Понятна ли тебе твоя задача, Азариэль?

Слова «нейтрализация инструмента» повисли в воздухе ледяными сосульками. Азариэль стоял, парализованный. Перед его внутренним взором пронеслись образы: бесстрастное, одухотворенное лицо Ориона, их долгие, молчаливые совместные патрули, редкие, но полные взаимного уважения беседы о природе Порядка. И теперь ему, Азариэлю, приказывали стать палачом для этого ангела, если тот… если тот проявит милосердие? Если останется верен своей сути хранителя, а не станет убийцей?

В его груди бушевала гражданская война. Яростный воин в нем кричал: «Приказ есть приказ! Долг превыше всего! Если он слаб – он недостоин сиять рядом с нами!». Но что-то другое, глубинное и редко дававшее о себе знать, – может быть, остаток той общеангельской связи, – сжималось от боли и отвращения.

Он поднял глаза и встретился взглядом с угольными точками Камаэля. В них не было ни вызова, ни ожидания. Была лишь абсолютная, бездушная уверенность в том, что он подчинится. Это был не вопрос. Это был факт.

Силы покинули Азариэля. Он не мог больше спорить. Гравитация долга, усиленная волей архангела, пригнула его к земле. С глухим, звонким стуком, эхом прокатившимся по безмолвному залу, он опустился на одно колено. Голова сама склонилась. Его собственные белые крылья опали, коснувшись перьями холодного мрамора.

Когда он заговорил, его голос был чужим – лишенным привычной силы, хриплым от внутреннего напряжения.

– Да, Владыка. Воля Небес… да свершится.

– Воля Небес да свершится, – повторил Камаэль, и на этот раз его голос вновь обрел безличную, всеобъемлющую гармонию. Слова прозвучали как финальный аккорд, как печать, скрепляющая свиток судьбы.

Давление внезапно ослабло. Сияние Камаэля вернулось к своему обычному, ослепительному, но безличному состоянию. Один за другим, безмолвные фигуры Совета начали таять, растворяясь в свете, как капли росы на восходящем солнце. Вскоре в огромном, пустынном зале остались только возвышение Камаэля и преклонивший колено Азариэль.

Воин поднялся. Его движения были механическими, тяжелыми. Прежде чем уйти, он бросил последний, быстрый взгляд на то место, где висели образы, искаженные демоническим влиянием Морганы. Он смотрел не на людей, а на ту уродливую, неестественную вязь, в которую были сплетены их души.

«Скальпель и пинцет. Он будет резать, а я… я буду ждать, пока он порежется сам. Или пока не заразится. Любыми средствами. Я знаю, что это значит. Прости, Орион. Прости, брат. Я вижу чистоту твоего света. И поэтому я знаю – ты дрогнешь. Ты увидишь в этом демоне не чудовище, а… душу. И тогда мне придется сделать то, что должен сделать любой хирург с испорченым инструментом. Выбросить. Или сжечь. Ради чистоты операции. Ради Порядка. Да поможет мне Небо не усомниться в этом, когда придет час».

Сжав кулаки так, что металл перчаток затрещал, Азариэль резко развернулся и шагнул к стене света. Она не расступилась ласково, как раньше. Она поглотила его стремительно и без остатка, словно спеша избавиться от неприятного напоминания о моральных дилеммах, нарушающих безупречную стерильность Зала.

Оставшись в одиночестве, Архангел Камаэль, казалось, не заметил ухода воина. Его сияние пребывало в состоянии бесконечного, неизменного покоя. Машина была запущена. Все детали, включая потенциально бракованную, были на своих местах. И далеко внизу, в душном, живом, непредсказуемом Нью-Йорке, одинокая фигура на шпиле уже вслушивалась в ночь, еще не зная, что за ней следят не только враги, но и те, кого она называла братьями. Охота началась. И первым на прицеле оказался сам охотник.