Александр Гарцев
Золотое пятно

Глава 1: Возвращение

Город встретил его не памятью, а её отсутствием. Не тем, что всё изменилось, а тем, что всё осталось на своих местах, но выцвело. Будто кто-то взял старую, пёструю фотографию их юности и оставил на солнце до тех пор, пока от неё не остались лишь блёклые контуры да странный, сладковато-горький запах бумаги.

Антон вышел из вагона на перрон, и первое, что он ощутил – не холод осеннего воздуха, а давление тишины. Не той, что между звуками, а плотной, вязкой субстанции, которой был наполнен город. Она впускала шум поезда, уходящего вдаль, и тут же поглощала его, не оставляя эха. Он сделал шаг, и его собственные шаги по бетону звучали приглушённо, как будто он шёл по дну высохшего аквариума.

Он ехал сюда без цели. Просто внезапно, посреди переговоров о слиянии активов, его пронзила мысль, острая и телесная: запах влажного асфальта после первого сентябрьского дождя. Запах, который в том городе пах именно так – смесью пыли, листвы и далёкого дыма. И он отменил встречи, купил билет, сел в поезд. Бегство? Нет. Скорее, следование за зовом. Зовом того самого запаха.

Теперь, стоя на площади перед вокзалом, он понимал – запаха не было. Был лишь стандартный городской смрад. Но в его ноздрях, на уровне навязчивого воспоминания, он чувствовался. Фантомный, но сильнее любого реального.

Он пошёл, куда несли ноги. Улицы были узнаваемы до слёз, до спазма в горле. Вот аптека, где он покупал ей леденцы от кашля. Вот переулок, где они целовались, прижавшись к холодной кирпичной стене. Но теперь это были просто декорации. Манекены в витринах смотрели пустыми глазами, и даже желтизна кленовых листьев под ногами казалась тусклой, будто подёрнутой тонким слоем пепла.

Именно тогда он впервые увидел пятно.

Оно возникло в воздухе, метрах в десяти впереди, у подножия старого чугунного фонаря на площади. Не световое, не цветовое. Смысловое. Кусок пространства, который вдруг стал гуще, насыщеннее окружающего мира. Будто кто-то капнул золотыми чернилами в стакан с мутной водой, и они, не растворяясь, повисли сгустком, искажая всё, что было за ними.

Антон замер. Пятно пульсировало. Оно было размером с ладонь и висело в воздухе на уровне его груди. Сквозь него фонарь казался не старым и ржавым, а новым, отлитым из тёмного, полированного металла. И воздух за ним был не осенним, а летним – знойным, дрожащим от марева.

Он моргнул. Пятно исчезло. Фонарь снова был обычным, осенний воздух колол щёки.

Игра света, – автоматически подумал мозг, тренированный на поиск рациональных объяснений. Усталость с дороги. Стресс.

Но в груди, прямо под ребрами, защемило что-то тёплое и тревожное. Не страх. Узнавание. Как будто он наконец-то увидел не симптом, а саму болезнь. Ту самую, что тянула его сюда.

Он медленно подошёл к фонарю. Круг его света ещё не был включён, но в сером дневном свете чугунные завитки казались особенно сложными, замысловатыми, как письмена на неизвестном языке. Антон поднял руку, собираясь коснуться холодного металла, но замер в сантиметре от поверхности.

От столба исходила вибрация. Не звуковая. Тактильная. Лёгкое, едва уловимое дрожание, которое отзывалось в подушечках его пальцев, будто столб был живым и спал беспокойным сном.

Он отдернул руку, сунул её в карман пальто. Сердце забилось чаще. Разум твердил одно, но всё его существо, каждая клетка, знали другое: здесь что-то не так. Здесь живёт что-то. Что-то, что знает его. Ждало его.

Он обернулся, окинув взглядом площадь. Люди спешили по своим делам, никто не смотрел на фонарь с изумлением или страхом. Для них это был просто уличный столб.

Только для него это была дверь. Или, может быть, ловушка.

Он глубоко вдохнул, и в лёгкие снова ворвался тот самый, фантомный запах влажного асфальта и юности. На этот раз он был таким сильным, что у Антона потемнело в глазах.

Он понял, зачем приехал. Не для ностальгии. Для расследования. Расследования этого странного пятна в реальности, этого зова, этой вибрации. Расследования самого себя.

И первый вопрос, который возник у него в голове, был простым и страшным: если он видит это «золотое пятно» … видит ли его ещё кто-то? Та, чей образ он нёс в себе все эти годы, как занозу в сердце? Та, чьё отсутствие и создало эту пустоту, в которую теперь что-то вползает?

Он посмотрел на фонарь в последний раз, повернулся и пошёл прочь, вглубь города. В спину ему, казалось, смотрел не просто железный столб, а чужой, внимательный глаз. Охота началась. И он ещё не знал, охотник он или дичь.

Глава 2: Фонарь

Он вернулся на площадь на закате. Не потому, что решил, а потому что не мог не вернуться. Как магнит, тащащий железную опилку. Весь день, бродя по городу, он чувствовал фантомный зуд в центре лба, будто там, где он увидел пятно, остался невидимый след. Ощущение было настолько реальным, что он пару раз ловил себя на том, что хочет почесать кожу.

Теперь фонарь горел. Не мигал, как современные светодиоды, а лил ровный, маслянисто-жёлтый свет, который казался гуще окружающих сумерек. Этот свет не освещал – он окрашивал. Брусчатка под ним отливала старым золотом, тени лежали глубокие и бархатистые. Он стоял как островок вне времени в серо-синем море осеннего вечера.

Антон остановился на краю круга света, не решаясь ступить внутрь. Он смотрел на чугунный столб, и теперь, в свете лампы, завитки и листья на нём казались не просто украшением, а текстом. Бессмысленным для глаза, но понятным для какого-то иного чувства. Текст, который читался кожей, а не разумом.

Вибрация была сильнее. Теперь он чувствовал её не только пальцами, а всем телом – лёгкое, монотонное гудение, входящее в резонанс с его собственным сердцебиением. Гул пустоты, – подумалось ему. Гул того, что когда-то было наполнено и теперь хочет быть наполненным снова.

И тогда он увидел её. Не призрак, не тень. Отражение.

Оно появилось не в воздухе, а в полированном, выпуклом стекле старинного фонарного плафона. Искажённое, растянутое, но абсолютно узнаваемое. Людмила. Не сегодняшняя, сорокатрёхлетняя (какой он, впрочем, её и не знал), а та самая. Двадцатилетняя. В лёгком летнем платье, которого, как он вдруг с абсолютной ясностью вспомнил, на самом деле никогда не было – она носила джинсы и простые футболки. Но в отражении было именно это платье, цвета спелой сливы. И улыбка. Та самая, что была обещанием всей жизни, – чуть кривая, с прищуром, с безумной, ничем не обусловленной радостью.

Она стояла там, в кривом зеркале стекла, прямо за его спиной, и смотрела на него. Не на фонарь. На него.

Антон застыл, боясь дышать. Разум кричал: галлюцинация, проекция, нервное истощение! Но что-то более древнее, животное, знало: это реально. реально в какой-то иной системе координат, которая теперь просачивалась в его собственную.

Он медленно, как в кошмаре, повернул голову, чтобы посмотреть через плечо. На брусчатке за его спиной никого не было. Только длинные вечерние тени. Но когда он снова посмотрел на фонарь, её отражение было всё там же. Более того – она двигалась. Медленно подняла руку и прижала ладонь к стеклу с внутренней стороны. Её пальцы, растянутые выпуклостью, казались неестественно длинными, почти инопланетными.

И тут Антона пронзила не мысль, а чувство. Не ностальгия, не грусть. Чистый, неразбавленный голод. Голод не по ней, а по тому состоянию, которое она олицетворяла – по лёгкости, по бесконечности будущего, по вере в то, что мир – это дружественная, открытая книга. Голод, который выедал его изнутри все эти годы, превращая в успешного, сухого, одинокого консультанта.

Этот голод исходил не от него. Он исходил от фонаря. Вернее, от того, что пряталось за ним, в той самой густой, золотой субстанции пятна. Фонарь был не дверью. Он был чашей для подношений. А его тоска – тем, чем его кормили.

Отражение Людмилы улыбнулось шире. В её глазах, искажённых стеклом, вспыхнул не просто свет, а целая галактика – мириады золотых искр, кружащихся в чёрной пустоте. Это было красиво и невыразимо чудовищно.

«Иди ко мне», – казалось, говорили эти искрящиеся глаза. «Вернись. Здесь всё как было. Здесь всегда лето».

Антон сделал шаг назад. Не от страха. От инстинкта самосохранения. Его нога вышла за границу круга света, и тут же связь порвалась. Отражение в стекле дрогнуло, поплыло и растворилось, сменившись лишь смутным отблеском уличного света на потёках пыли.

Гул стих. Остался только тонкий, высокий звон в ушах. Он стоял в холодных сумерках, глядя на обычный, старый, ржавеющий фонарь. Грудь вздымалась, как после спринта. На лбу выступил холодный пот.

Это было не воспоминание. Это было предложение. Или приглашение на ужин, где он был главным блюдом.

Он повернулся и почти побежал, не разбирая дороги. Ему нужно было думать. Но мысли не шли. Внутри была только паника и это новое, ужасающее знание: город не просто хранил память. Он её оживлял. И это ожившее прошлое было голодным. И оно знало его имя. И, возможно, знало ещё чьё-то.

Он не заметил, как свернул в знакомый переулок и упёрся взглядом в витрину. Небольшую, аккуратную, с тёплым светом внутри. На ней стильной золотой вязью было выведено: «Кондитерская "Сливовый сад"».

За стеклом, за прилавком, двигалась женская фигура. Высокая, чуть сутулая, в простом тёмном платье и фартуке. Она что-то протирала, сосредоточенно нахмурившись. И когда она подняла голову, чтобы перевести дух, свет упал на её лицо.

Это была Людмила. Настоящая. С морщинками у глаз, с усталыми, но спокойными глазами, с пучком каштановых волос, кое-как собранных на затылке. В ней не было ни капли той сияющей, искрящейся девушки из отражения. Была лишь женщина, уставшая в конце рабочего дня.

Антон замер, прижавшись спиной к холодной стене дома напротив. Его сердце, только что бешено колотившееся от мистического ужаса, теперь замерло, а потом упало куда-то в ледяную пустоту.

Оно нашло её. «Оно». И теперь смотрело на них обоих. Со своей чаши-фонаря. Со своей вечной, ненасытной жаждой.

Глава 3: Парк

Он не спал всю ночь. В дешёвом номере гостиницы с обоями в цветочек воздух стоял спёртый, пахнущий пылью и чужими жизнями. Каждый раз, закрывая глаза, Антон видел не темноту, а золотое свечение – то самое, из глубины фонарного стекла. И глаза. Искрящиеся, ненастоящие, голодные.

Но страшнее этого видения было другое – образ живой женщины за стеклом кондитерской. Её усталое, земное лицо было укором его собственной, разыгравшейся фантазии. Это она, плоть от плоти того прошлого, что его преследовало. И она ничего не подозревала. Она просто пекла пироги.

На рассвете, когда серый свет начал разъедать ночь, его потянуло не к фонарю, а к парку. Туда, где не было искушения в виде плафона и отражений. Туда, где прошлое было тихим – запечатлённым в земле, в деревьях, в очертаниях дорожек.

Парк встретил его пустотой и влажным холодом. Туман стелился над газонами, превращая аллеи в тоннели, ведущие в никуда. Антон шёл знакомой тропинкой к пруду. Шаги по мокрому гравию отдавались в тишине с неестественной гулкостью, будто он шагал по барабанной перепонке огромного, спящего существа.

Он нашёл их берег. Тот самый, пологий, с покосившейся ивой. Подошёл к воде. Пруд был неподвижен, как кусок полированного свинца. В нём отражалось низкое, однотонное небо и чёрные скелеты деревьев.

Антон присел на корточки, глядя на свою тень на воде. И ждал. Подсознательно, против воли – ждал, что из глубины всплывёт её отражение, улыбнётся, помашет.

Но вода оставалась чёрной и мёртвой. Тишина давила на уши. И тогда он понял: здесь, в этом месте чистой, ничем не подкрашенной памяти, ничего не происходило. Никаких вибраций, никаких пятен. Здесь было просто грустно. По-человечески грустно. По себе двадцатилетнему, по ней, по тому, что умерло естественной смертью, не став призраком.

Это осознание принесло не облегчение, а новую тревогу. Значит, сила – не в самом прошлом. Она – в точках концентрации. В фонаре, который они наделили смыслом (он подарил ей там первую цепочку, смешную, из пластмассы). В скамейке (они там читали вслух «Мастера и Маргариту»). В мосту (первая ссора и первое примирение). Это были их алтари, сами того не ведая. И теперь на этих алтарях что-то кормилось.

Он встал, чтобы уйти, и в последний раз взглянул на воду. И увидел.

Не отражение. Дно.

На мгновение чёрная плёнка воды стала прозрачной, как стекло. И на дне, среди бурых листьев и пустых бутылок, он увидел… себя. Молодого. Лежащего на спине и смотрящего в небо, которого не было видно. Рядом с ним, касаясь плечом, лежала она. Её рука была протянута, и её пальцы почти смыкались с его пальцами. Почти. Между ними оставался сантиметр или два ила.

Картинка была статичной, как фотография. Немой, но пронзительной в своей незавершённости. Они не держались за руки. Они почти держались за руки.

Это не было искушением. Это была диагностика. Показ самой раны. Того, что не срослось. Не из-за злого умысла, а просто… не срослось. И эта незаживающая рана, эта микроскопическая щель между пальцами и стала воротами. Воротами для чего-то, что питается именно этой незавершённостью, этой вечной потенциальностью, которая никогда не стала реальностью.

Вода снова потемнела, скрыв дно. Антон стоял, ошеломлённый. В горле стоял ком. Он думал, что его тянет к свету их любви. А его тянуло к трещине. К слабому месту в ткани его жизни, куда и вполз паразит.

Он резко отвернулся от пруда и почти побежал прочь. Ему нужно было думать, но мозг отказывался работать. Остались только инстинкты. А инстинкт подсказывал одно: найти её. Настоящую. Не для того, чтобы начать всё сначала. Для того, чтобы… зашить дыру.

Но как зашить дыру, которая существует не в пространстве, а во времени? Как исцелить рану, нанесённую двадцать лет назад, когда оба пациента давно стали другими людьми?

Он вышел из парка и снова оказался на улице. Город просыпался. Появились люди, машины, звуки. Но для Антона они были как декорации в театре марионеток. Настоящая пьеса разыгрывалась в тишине алтарей-фонарей и в чёрной воде прудов, где навсегда застыли двое, почти взявшиеся за руки.

Он шёл, не разбирая дороги, и натыкался взглядом на детали: трещину в асфальте, разбитое окно на чердаке, забытый на остановке детский мяч. И везде ему мерещился тот самый, недовоплощённый сантиметр. Промежуток. Щель. «Золотое пятно» было не сущностью, а симптомом. Симптомом болезни под названием «а что, если бы».

И он нёс эту болезнь в себе. Как и она, Людмила Михайловна, владелица «Сливового сада». И их двойная, усиленная болезнь и создала эту аномалию, этого голодного стражника у фонаря, который теперь сторожил их обоих, не выпуская из города.

Он остановился, опершись ладонью о холодную стену. Ему нужно было решить: бежать. Сейчас же, на вокзал, на первый поезд, обратно в свою стерильную, предсказуемую жизнь финансиста. Или… или остаться. И посмотреть в глаза не призраку, а реальной женщине, с которой его связывает не любовь, а общая, незаживающая рана. Посмотреть и посмотреть, можно ли её исцелить. Или они оба обречены быть вечными донорами для чего-то, что живёт в золотом свете уличных фонарей.

Выбор был простым и невозможным. Как тот сантиметр между пальцами на дне пруда.

Глава 4: Скамейка

Он вернулся к ней, к скамейке, уже вечером. Не по зову фонаря, а по зову долга. Как возвращаются на место аварии, чтобы разобрать обломки. Скамейка стояла в глухом углу парка, под сенью двух огромных, почти голых клёнов. Когда-то их листья создавали зелёный шатёр, теперь же чёрные ветви скрещивались над сиденьем, как пальцы скелета, сложенные в немой молитве.

Антон сел. Дерево было ледяным, холод проникал сквозь тонкую ткань брюк сразу, заставляя вздрогнуть. Он положил ладони на потёртые дощечки по бокам от себя, туда, где когда-то лежали её колени, пока она читала ему вслух. Сейчас там лежал один-единственный кленовый лист, ярко-жёлтый, идеальной формы, будто только что упавший с какого-то вечного, не подверженного увяданию дерева.

Он не стал его смахивать. Просто смотрел. И ждал.

На этот раз не было ни вибраций, ни видений. Была лишь усиливающаяся тишина. Та самая, что была в номере отеля, но теперь она концентрировалась здесь, вокруг этой скамьи, сгущаясь, как сироп. Давление в ушах нарастало. Антон зажмурился.

И услышал.

Не голос. Шёпот страниц. Быстрое, лёгкое шуршание, как будто невидимая рука листает книгу где-то совсем рядом, у него за спиной. Он узнал этот звук – она всегда нервно перелистывала страницы, когда читала что-то волнующее.

Шёпот страниц превратился в шёпот слов. Неразборчивый, на грани слуха, но он улавливал обрывки. «…бессмертья, может быть, залог…» – Баратынский. Их общий любимый. «…а счастье было так возможно…» – Пушкин. И её собственный, смешанный со смехом шёпот того времени: «Ром, ты слушаешь вообще? Ты же засыпаешь!»

Антон открыл глаза. Лист на скамейке больше не был просто листом. Он светился изнутри тем же золотистым, неземным светом, что и пятно у фонаря. И на его поверхности, будто проявленная на фотобумаге, возникло изображение. Нечёткое, как старая плёнка: два силуэта, сидящие здесь же. Он, облокотившись на спинку, она, склонившись над книгой. Между ними – та самая дистанция вежливости, которая уже тогда, в самые счастливые дни, была предвестником разрыва.

Это не было воспоминание о счастье. Это была диссертация об ошибке. Подробный, безжалостный разбор того, как они, имея всё для любви, построили не мост, а два параллельных берега, с которых лишь перебрасывали друг другу цитаты и шутки, боясь коснуться настоящего, страшного, взрослого чувства.

Лист пульсировал светом, и с каждым импульсом Антона пронзала волна стыда. Не за то, что расстались. За то, что не попытались. За то, что выбрали красивые жесты вместо простой битвы. За то, что их любовь осталась прекрасным, хрупким артефактом в стеклянной витрине, а не живым, дышащим, иногда некрасивым, но настоящим делом.

Шёпот стихов слился в один нарастающий гул, в котором он различал теперь и другие голоса. Свой собственный, юный, глупый: «У меня планы, Людка, я не могу…». Её, сдавленный от слёз: «Я понимаю… Это, наверное, к лучшему».

Ложь. Всё это была сладкая, удобная ложь. Ложь, которой они оба предпочли правду. И эта ложь, эта невысказанная правда, эта не случившаяся битва и стала тем питательным бульоном, в котором теперь плодилась сущность фонаря. Оно кормилось не их любовью. Оно кормилось их трусостью.

Свет листа вспыхнул так ярко, что Антону стало больно глазам, и погас. Лист снова стал обычным жёлтым листом, слегка подвявшим по краям.

Тишина вернулась, но теперь она была иной. В ней не было угрозы. Была констатация. Приговор, вынесенный самому себе.

Антон сидел, опустив голову. Холод скамьи проник уже до костей, но он почти не чувствовал его. Внутри горело. Горело от позора, который он носил в себе двадцать лет, даже не подозревая о его истинной природе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.