Анна Бонн
Я – королева Кристина. Запутанные в веках. Тайны любви

Часть I. Моя первая любовь

Глава 1. Рим, 2019 г.

Если судьбе угодно закрутить занимательный сюжет, она не жалеет ничего и не скупится на события.

– Кто ты, Камила? – прошептал Роберт, разглядывая хрупкую девушку с разметавшимися золотыми волосами, лежащую на кровати под бархатным балдахином. Не удержавшись, он легонько провел рукой по ее волосам.

Я вздрогнула от неожиданности и слегка приоткрыла веки. Эти ярко-голубые глаза, смотревшие прямо на меня, на секунду показались знакомыми.

Тряхнув головой, словно сбрасывая морок, я понемногу пришла в себя. Рядом с кроватью стоял молодой человек высокого роста, с красивой спортивной фигурой. Его широкие плечи, узкий таз и хорошо прокачанный мышечный рельеф могли принадлежать любителю гребли.

Слегка вытянутый череп придавал ему строгий и сосредоточенный вид. Этот эффект усиливали выступающий подбородок, вертикальные скулы, прямой нос и высокий лоб. Светлая кожа и пшенично-русый цвет волос смягчали остроту линий.

Интуитивно я почувствовала его как смелого порядочного человека, который не боится рискнуть и испытать удачу. Интуиция не подводит меня насчет людей и грядущих событий: могу предчувствовать, плохое или хорошее произойдет в ближайшую минуту.

– Вы кто? – шепотом спросила я, боясь нарушить тишину.

– Я Роберт, – не отрывая от меня глаз, вполголоса ответил мужчина.

– Где я?

– В Риме, – он как-то грустно улыбнулся. – Вы тайная гостья Мальтийского ордена.

Потом торопливо добавил: «Расскажи мне все, что помнишь, о том, что произошло с тобой в Дании. Это важно. Очень важно, Камила».

– Вам известно мое имя? Странно, – протянула я, собираясь с мыслями.

В воздухе повисла тайна, и раскрыть ее мы могли только вдвоем. Я была уверена, что знаю его, просто не разговаривала с ним уже сотни лет. Я ощутила это на уровне вибраций сердца, словно тысячи невидимых ниточек связывали нас.

Я чувствовала, что моя интуиция пыталась поговорить со мной, многие годы она посылала мне подсказки и вот сейчас просила, и умоляла рассказать этому незнакомцу все, что со мной произошло. Как будто это могло помочь мне приоткрыть полный загадок ларец, неожиданно подкинутый судьбой.

Я словно провалилась во времени и пространстве. Воспоминания нахлынули лавиной, теснясь и сменяя друг друга.

Апрель 2016 года. Очень холодно, промозгло, дует северный ветер. Температура около восьми градусов тепла. Гуляю по Копенгагену, кутаясь в теплый шарф, и с удивлением разглядываю датчан без шапок и в кроссовках на босу ногу. Дети в колясках сидят в легких штанишках, в ботиночках без носков, без шапок и с красными сопливыми носами.

Остановившись на мосту, коих в Копенгагене великое множество, замечаю симпатичного молодого датчанина с маленькой девочкой в коляске. Похоже, жена отправила прогуляться с ребенком, и он, скучая, глазеет на прохожих. Дочке на вид годика два. Она уже продрогла от холода, трясутся губки. Датчане люди суровые, поэтому шапочки и носочки исключены: детей надо закалять. Ребенок бросает жалобный взгляд на меня.

Мне искренне жаль белокурого ангелочка, и я решаю немного помочь. Улыбаюсь самой очаровательной улыбкой молодому папе и заговариваю с ним о погоде, о ледяном ветре и о том, что было бы неплохо сейчас где-нибудь посидеть в теплом месте, выпить горячего шоколада, сыграть в нарды. Он радостно улыбается и кивает в ответ. Потом я обращаю внимание на его прелестную дочурку и спрашиваю, где ее «бини». Тут же этот забывчивый родитель сообщает, что, да, жена положила детскую шапочку. Он быстро достает ее из коляски и натягивает на прелестную детскую головку с посиневшими губками. Малышка улыбается мне с благодарностью и перестает дрожать от холода.

С чувством выполненного долга, я иду бродить по улицам северного города, полного вежливых и прямолинейных людей, которые любят много спрашивать при знакомстве, всегда обмениваются рукопожатиям, а, прощаясь, целуют тебя в щеку, словно старого доброго друга.

Гуляю по Копенгагену, он гудит каменной мостовой под ногами и несет меня по узким улочкам, куда глаза глядят. Этот город кажется мне родным, будто давно живу здесь, в нем уютно. Меня не интересует мишура современной жизни: рестораны, ночные клубы и торговые центры. Я испытываю наслаждение от окружающей архитектуры и красок северной природы. Вдруг это ощущение причастности прерывается холодом, разлившимся по всему телу. Понимаю, что окончательно озябла, и ноги сами несутся по извилистой улочке к собору Богоматери, чья величественная шестидесятиметровая башня с часами гордо возвышается над живописными домами. Наверно, там можно хоть чуточку согреться и передохнуть. В отель возвращаться не хочется.

Подойдя вплотную к храму, останавливаюсь и рассматриваю колоннаду, величественный фронтон церкви. Неожиданно исполинские двери собора сами собой распахиваются прямо передо мной, приглашая войти. Определенно, порыв ветра не мог их распахнуть. В этом я убедилась в следующий раз, когда вновь собиралась попасть в собор: врата оказались столь тяжелыми и громоздкими, что я с трудом отворила их.

Несомненно, здесь какой-то ритуальный момент: словно невидимая сила приглашает меня внутрь, как дражайшую гостью. Всегда обращаю внимание на детали событий и всякие мелочи. Мистические вещи происходят либо единожды, либо складываются в череду, чтобы вести тебя.

Путь к алтарю проходит вдоль двенадцати апостолов, величественно выстроившихся вдоль стен собора: вместо Иуды – святой Павел, его заменили. У алтаря мраморный ангел преклоняет колени перед Христом. От мраморной статуи Христа струится любовь и спокойствие, словно сам Иисус приветствует и благословляет всех прибывших.

Душевный трепет охватывает меня от величия, красоты и простоты скульптуры. Сила духа, исходящая от Христа, оживляет и укрепляет веру. Тем более что ни одна моя просьба не оставлена Им без внимания: моя жизнь – сплошные чудеса, хотя чудес я никогда не просила.

Сажусь на лавочку в храме и вбираю в себя благодать места. Земля под собором наполнена духовной энергией, скопившейся за восемьсот с лишним лет. Снизу, от земли, идут высокие вибрации. Закрываю глаза и уплываю в мощном потоке энергий… Вдруг невидимые узы, связывающие меня с людьми и миром, оборвались, и я оказалась в другом времени, где стояло прохладное майское утро.

Глава 2. Коронация, 1483 г.

Стояло прохладное майское утро 1483 года. Король Иоганн Датский и я прибыли на церемонию торжественной коронации в кафедральный собор Фру Кирке1[1] в Копенгагене. Я – Кристина Саксонская, принцесса немецкого владетельного Дома Веттинов. Мой супруг – король Иоганн, урожденный Йоханнес из династии Ольденбургов, герцог Шлезвиг-Гольштейна. «Иоганн» звучит слишком официально, для меня привычнее называть его Ханс, как принято в Дании.

Ни один государь не может считаться полноценным обладателем королевского достоинства, если он не прошел через ритуалы помазания и коронации. Место проведения коронации в скандинавских странах по сложившейся традиции определено: в Норвегии – город Трондхейм, в Швеции – Уппсала. В Дании традиция проведения коронации в определенном месте так и не сложилась. Любой собор в любом городе мог стать местом инаугурации нового монарха.

Отец Ханса, Кристиан I, положил традицию коронации в Копенгагене, в соборе Богоматери. Мы решили ее продолжить и тоже короноваться в Копенгагене.

Площадь перед собором Богоматери еще с вечера была заполнена тысячами городских и сельских жителей, желающих понаблюдать за церемонией. Увидев своего короля и королеву, орущая толпа захлебнулась от восторга. Кто-то заплакал от переизбытка чувств, женщины стали падать в обморок, дети завизжали. Дерзкие парни рвались вперед, чтобы лучше разглядеть венценосных особ, но отталкиваемые стражей, валились с руганью друг на друга и устраивали жесткую потасовку. Крики, вопли и слезы смешались. Толпа слилась в сплошное, темное пятно, волнующееся и перетекающее по соборной площади.

Мы с Хансом прошествовали царственно, разрезая разношерстные волны датского народа, принимающего нас с непомерным восторгом и любопытством.

Когда процессия с помпой вошла в собор Богоматери, я вновь восхитилась простору и высоте внутри этого пространства. Высокие колонны, переплетающиеся под потолком остроконечные арки, необычайно высокий средний неф придавали торжественность месту. Тот, кому воздвигли это святилище, Велик, Непознаваем и Милосерден, и готов принять нас, раскаивающихся грешников, в своей обители.

Королевская свита выстроилась в два ряда по обе стороны от центрального прохода к алтарю. Самые знатные особы, благородные дамы и девицы, одним словом, весь цвет датской знати собрался на торжество.

На церемонию коронации прибыли и мой августейший родитель Эрнст, курфюрст Саксонский, и брат Фридрих. Матушка, Елизавета Баварская, не смогла присутствовать по причине продолжительной болезни, которая приковала ее к постели и не давала покидать замок Хартенфельс в Торгау уже больше двух лет.

Эрнст с саксонским двором расположились справа от алтаря, как почетные гости. Фридрих стоял поодаль от остальных членов семьи, рядом с бесстрастным рыцарем, чье лицо мне было не знакомо.

Фридрих был заметно озабочен: блуждавшие по лицу тени тяжелых мыслей явно мучили его. С глубоким вздохом, подняв взор на сестру, он невольно залюбовался ей – как она великолепна в этот торжественный момент! Свет, падавший из стрельчатых окон собора, струился по складкам ее платья, сшитого специально для церемонии. Широкий солнечный луч выделял изящный стан уже почти королевы и играл золотыми вспышками в огненных волосах. Кристина и изнутри светилась каким-то непостижимым сиянием, которое озаряло все вокруг.

В голове Фридриха будто ангел небесный и дьявол коварный затеяли свой спор. Сатана тихонечко бередил сердце, нашептывая: «Посмотри, как она прекрасна!» Ангел взывал к разуму: «Она твой единственный запрет, твое строгое табу!» Фридрих невольно перевел взгляд на Ханса. Молодой король в величественном облачении, щедро украшенном золотым шитьем и драгоценными камнями, держался достойно и царственно.

Фридрих решительно тряхнул головой, отгоняя навязчивую мысль: «Сатана играет нами, и сатана играет с нами в зловещую игру». Бросив на сестру печальный взгляд, помноженный на вечность, он что-то шепнул рыцарю, и оба незаметно покинули собор.

Я не сразу заметила отсутствие брата, так как чувствовала себя безмерно счастливой и погрузилась в атмосферу праздника. Дурманили голову курившиеся в чашах благовония и ароматы живых цветов, украшавших порталы собора в огромном количестве. Сотни свечей горели повсюду. Это было так восхитительно, так торжественно, что благоговейная дрожь пробежала по моему телу, слегка закружилась голова, и я чуть не упала в самый неподходящий момент, запутавшись в парчовом пятиаленовом2[1] шлейфе своего одеяния.

Ханс, заметив мою внезапную неловкость, остановил шествие королевской свиты и взглядом спросил, все ли в порядке? В ответ я незаметно кивнула: «Да, в порядке». Мы понимали друг друга без слов.

Прошло уже пять лет нашей совместной жизни, но чувства друг к другу остались горячи, а мы игривы и юны, словно и не было этих лет. Я всегда знала, что этот самовластный король – единственный мужчина, которого я могу беззаветно любить и утолять с ним свою греховную страсть, не презирая себя за слабость. Ибо каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе.

Ханс, заметив мое волнение, подмигнул мне и игриво отбросил назад свои темные локоны, ниспадавшие до плеч. Только я понимала этот тайный язык нашей любви. Как же мне нравилось смотреть на него в минуты, когда он серьезен, полон величия и страсти одновременно. Торжественное шествие королевской свиты по собору продолжилось.

Подойдя к алтарю, Ханс поменял выражение лица на официальное и поклялся управлять справедливо, сохранять христианскую религию, защищать страну, помогать бедным. После прочтения Писания он преклонил колени перед жертвенником, где епископ Зеландии вручил ему меч. После вложил в одну руку скипетр, а в другую – золотое державное яблоко с крестом, древние символы монаршей власти.

Меня тоже короновали, но вручили только скипетр, без державы. Певчие исполнили хоровой гимн, следом за ним мы выслушали проповедь, затем отрывок из Евангелие, и служба окончилась. Торжественный обряд коронации был завершен. Свершилось действо, символизирующее принятие монархом власти и ее атрибутов.

Только сейчас я заметила, что Фридриха нет в соборе. Быстрый жеребец уже мчал его дальше и дальше от греховной страсти. Он беспощадно погонял измученного коня, который, храпя и весь в пене, бешеным аллюром шпарил по каменистой дороге. Следом за господином во всю прыть скакал его верный рыцарь, не понимая, что происходит…

Глава 3. Союз, устроенный судьбой, 1476 г.

Наше знакомство с Хансом случилось семь лет назад, в 1476 году. В честолюбивые планы моего отца входило заключение выгодного политического союза через династический брак дочери. В то время ни один брачный союз правителей не заключался по любви. Прямой расчет и политические ходы вершили судьбы королевских детей.

Отца Ханса, короля Кристиана I, поддерживали владетельные князья Северной Германии. Кристиан I хотел заручиться еще и поддержкой Саксонии – восточных земель Германии. Моего отца, Эрнста курфюрста Саксонского, ничуть не меньше интересовали дружеские отношения с Кристианом I.

Любовь в династических браках была редкой гостьей. Многим принцессам судьба даровала скорее печаль, чем радость в семейной жизни, но только не мне. С детства я усвоила, что родилась под счастливой звездой и мне уготована особая доля. В свои пятнадцать лет я была юна и замуж не хотела. Моя жизнь текла приятно и размеренно, без всяких романтических мечтаний. Просто пришло время подобрать достойного супруга, что и было сделано моими родителями незамедлительно.

Знакомство состоялось заочно. Мы с Хансом обменялись портретами, как полагалось между невестой и женихом.

Получив портрет Ханса, я внимательно изучила каждую деталь. По обыкновению лестные королевские портреты мало чем могли удивить, но если сопоставить каждую черточку лица, то раскрывается сама суть человека. С картины на меня смотрел статный молодой мужчина с длинными темными, слегка вьющимися волосами. Ярко-карие глаза, волевой подбородок с ямочкой. Лицо выражало мужественность и чувственность одновременно. Весь его вид являл достойного мужа с королевскими корнями. Мое юное сердце слегка дрогнуло.

Принцу на тот момент исполнилось двадцать два года. В нем текла немецкая кровь Ольденбургов, династии, берущей свое начало в роду немецких графов Ольденбурга, герцогства в Северной Германии. Это определенно сближало нас.

Принц Ханс был законным наследником датского, шведского и норвежского престола. Когда в 1458 году Хансу исполнилось три года, его отец, Кристиан I, собрал риксрод3[1] для избрания сына королем Норвегии и закрепил за ним норвежский престол. В этом же году в Стокгольме принц Ханс стал наследником еще и шведского престола.

Несколько позже его отец позаботился о датском королевстве. В 1467 году принц Ханс, в возрасте двенадцати лет, был провозглашен кронпринцем датского престола. Так Ханса избрали наследником всех трех скандинавских корон еще при жизни его отца.

Для Кристиана I брак сына Ханса с внучкой Фридриха II, курфюрста Саксонии, укреплял престиж государства и полностью вписывался в его политические планы.

Кронпринц Ханс с рождения воспитывался как будущий король трех северных стран. Поэтому этот брак предрешал и мое будущее – королевы. Это соответствовало амбициям моего отца.

Взять принцессу из Саксонии было честью для Датского Королевского дома. Чистота происхождения, религиозное воспитание и уровень моего образования с лихвой покрывали требования к будущей королеве Дании.

Обе стороны остались довольны переговорами о свадьбе и возможности породниться. Матушка радовалась, что я нашла Ханса привлекательным. Отец пребывал в государственных мыслях о будущем единении и политических выгодах от него.

Удивительным образом все совпало: и амбиции королевских семей, и заочная симпатия между женихом и невестой. Крайне редкое сочетание. Очевидно, сама судьба устраивала этот союз.

Глава 4. Обещание, 1476 г.

Вечером наша королевская семья собралась обсудить за трапезой брачный контракт и все вопросы, связанные с организацией будущего торжества. И только мой любимый брат, Фридрих, был взбешен от того, что меня так рано выдают замуж. Тринадцати лет от роду Фридрих обладал умом и серьезностью не по возрасту, что иной раз пугало всех. Но никто не разгадал его чувств, даже я, хотя мы тесно дружили с детства.

Несомненно, брат понимал, что кронпринц Ханс – блестящая партия для меня, но был мрачен и не разговаривал весь ужин. Фридрих не прикасался к еде и угрюмо смотрел в одну точку.

Мое сердце сжималось от гнетущего предчувствия. Безутешность Фридриха я не могла объяснить ничем, даже зная, что брат очень привязан ко мне, я сильно удивилась его поведению.

После трапезы я заманила Фридриха в тайную комнату наших детских игр, где стала расспрашивать, и это повергло его еще в большее уныние.

– Сестра, откажитесь от этого брака, – в сердцах воскликнул он. – Вот я никогда не женюсь! Это глупость, глупость! – он яростно топал ногой и сверлил меня гневным взглядом.

– Ханс – будущий король, и я стану королевой. Подумай об этом, Фридрих, – спокойно сказала я. Втайне я уже вообразила, что Ханс – мой царственный супруг.

– Я тоже наследую нашему отцу! Я тоже будущий курфюрст, а возможно, даже император Священной Римской империи! – с вызовом выкрикивал Фридрих.

– О, согласись, мой будущий курфюрст, – старалась говорить я как можно ласковее, – дружеские отношения между соседними странами очень важны. Оставь свое упрямство и пообещай мне, что всегда будешь на моей стороне. А я буду на твоей.

Фридрих нервно передернул плечами и отвернулся от меня. Воцарилось молчание. Легонько потрескивали дрова в камине, разбрасывая яркие мелкие искры. Я хорошо знала брата, поэтому благоразумно помалкивала.

– Обещаю, – с тяжким выдохом сказал Фридрих, повернувшись в мою сторону. – Вы же знаете, сестра, я не смогу иначе. – Помолчав еще немного, он твердо повторил: – «Вы всегда можете рассчитывать на меня.

Фридрих стоял с напряженным лицом и смотрел прямо на меня. Его карие глаза с золотистыми искорками наполнились жгучей горечью нашего будущего расставания. Это было невыносимо, он никогда так печально не смотрел на меня. Время застыло в тягучей массе. Вдруг яркий лучик света озарил его душу, лицо просияло, и он загадочно вымолвил:

– Сестра, в этой жизни нас ждет долгая «королевская игра», только… я установлю свои правила!

Не думала, что детские обещания могут стать судьбоносными, но воля человека разворачивает ход истории, влияя на всю его жизнь.

Глава 5. Рождественское чудо. 1461 г., 2019 г.

Эрнст, старший сын курфюрста Фридриха II Кроткого, с нетерпением ждал появления на свет своего первенца. Дело было накануне Рождества, в самый Сочельник. В домашней церкви в замке Хартенфельс шла всенощная служба. Хор пел: «Вот уже пришла полнота времен, когда послал Бог Сына Своего на землю».

Эрнст не мог спокойно стоять и молиться. Все мысли его витали в дальних покоях замка, где рожала юная жена. Молодой герцог, двадцати лет от роду, был неопытен в этих делах. Переминаясь с ноги на ногу, он нервно бросал взгляды по сторонам и подпевал хору невпопад.

Недавно Эрнст женился на прекрасной принцессе Баварско-Мюнхенской, из рода Виттельсбахов – семнадцатилетней деве Елизавете. Сегодня, спустя год после их свадьбы, на свет появлялось их первое чадо. Роды – дело опасное, и, конечно, Елизавету заблаговременно причастили и исповедали на всякий недобрый случай.

Волнение моего отца легко объяснялось. Прошло уже пять томительных часов, а известий от роженицы никаких. Эрнст очень любил свою жену и не находил себе места. Ожидание затягивалось, выматывало.

Наконец старый замок огласил отчетливый крик младенца.

– Девочка, девочка, де-е-евочка-а-а-а-а-а! – неслось эхо по замковым залам.

В дворцовую церковь немедленно явился слуга с радостным известием. Службу прервали. Епископ огласил: «Господь явил свою благодать: в семье принца Эрнста родилась девочка».

– Рождение дочери в этот святой праздник наполнило радостью мое сердце, – торжественно произнес Эрнст. – В честь Христа нарекаю ее Кристиной!

Так в рождественскую ночь, 25 декабря 1461 года, в немецком городке Торгау на берегу Эльбы, появилась я – Кристина Саксонская.

По поверью христиан, на людей, появившихся на свет в день Рождества Христова, сходит Божья благодать: человек получает постоянное небесное заступничество во всех своих делах. Никакая нечистая сила не сможет навредить ему. Он будет крепок здоровьем и удачлив.

Звезды, взошедшие на небосводе во время моего рождения, пророчили блестящее будущее. И не обманули: я росла красивой рыжеволосой девочкой с огромными голубыми глазами, общество признавало во мне красавицу. Бог дарует нам то тело, которое больше всего подходит для выполнения жизненного предназначения…

Неожиданно Камила, словно стряхнув накатившее наваждение, вернулась в реальность сего дня, хотя уже не различала, какой из дней можно называть сегодняшним. На минуту смолкла, взглянула на Роберта, точно испытывая его на прочность…

– Камила, ты в порядке?

– Да, все хорошо. Просто вспомнила, как разглядывала в Дании портрет юной принцессы Кристины. Густые огненные волосы, ясно-голубые глаза, небольшой рост. Я бы не назвала ее красавицей. Но в пятнадцатом веке этот образ соответствовал всем канонам красоты. А еще у нее лоб в пять пальцев высотой, исключительно аристократическая черта. Как у меня! – Камила радостно засмеялась и откинула назад золотые волосы, открыв Роберту безупречный высокий лоб.

– Что еще ты знаешь о королеве Кристине? – улыбнувшись, спросил Роберт.

– Почти все! – с ответной улыбкой произнесла Камила. – Меня всегда манил дух Средневековья, манил и не отпускал. В университете я даже защитила диссертацию на эту тему. Но слишком мало фактов того времени, особенно о скандинавских странах. Странно это, очень странно… – от нарастающего волнения речь Камилы стала ускоряться, – святая инквизиция, разгулявшаяся тогда в Европе, почти не затронула северных стран. Что ей помешало? Кто помешал развернуться этому ужасному явлению на полную мощь? Кто стоял за спиной Мартина Лютера, противника Священного Престола в Германии? Я чувствовала, что знаю ответ. Он был во мне, я родилась с ним. Господи, а я-то кто? Откуда? Прилетела в Данию, хотела разобраться в этом запутанном деле…

Камила запнулась, волнение и вопросы вдруг закончились, и она продолжила рассказывать то ли свой сон, то ли видение.

Глава 6. Детские годы Кристины и Фридриха, 1471 г.

С малых лет я видела и замечала многое, проживая события сердцем. Меня влекло все необычное и тайное. В одиннадцать я начала глубоко интересоваться Священным Писанием. Из всех детей только нас с Фридрихом знакомили с древними легендами и преданиями. В целом наше обучение отличалось от обучения других: мы осваивали сакральные богодухновенные тексты, открытые лишь королям. Ибо вне Церкви непостижимо ни Писание, ни Предание, ни Дело. Особое представление о мире, о нашей роли в нем учителя передавали нам день за днем.

В великолепии наших замков и поместий мы росли без нужды и без забот. Ближе и милее всех мне был Фридрих хоть и младше на два года, но по разуму ничуть не уступал мне, а порой и превосходил. Брат с ранних лет блистал талантами, удивлял сообразительностью. Быстро осваивал любые науки: и гуманитарные, и точные.

Я не раз замечала, что Фридрих обладает умом ясным и острым, мудр в своих речах и осторожен в ответах. Остроту ума оттачивал игрой в шахматы, в чем изрядно преуспел. «Он родился „молодым старичком“», – любил шутить наш отец и возлагал на сына большие надежды, неустанно повторяя, что Фридрих превзойдет его самого.

Помню забавный случай, когда Фридрих впервые сел за шахматную доску в возрасте лет восьми.

Для обучения его шахматам специально выписали учителя из Персии. Звали того Абтин, человек маленький и одутловатый, словно переел рахат-лукума. Редкие бородка и усы торчали в разные стороны, а на плоском сморщенном лице, красном, как вяленый помидор, выделялся огромный крючковатый нос, над которым вращались желтые круглые глазки. Перс носил джеллабу из грубой шерсти, на голове – черную чалму, со свисающими сзади концами, на ногах – деревянные башмаки. В них учитель шахмат по всему замку вышагивал небрежно и лениво, как важный индюк. Уморительное зрелище! Всем своим видом он, казалось, приглашал посетить его собственный дом мудрости.

Сняв башмаки у порога, Абтин проследовал в гостевую залу и величаво сел за шахматный стол, подобно персидскому хану.

– Сестра, – прошептал Фридрих, – не спускайте глаз с этой игры, и Вы увидите нечто забавное.

Фридрих уверенно подошел к шахматному столу и после небольшого ознакомления с правилами игры, решительно сказал:

– Ферзь мешает игре, – и убрал фигуру со своей половины доски.

– Вы ничего не понимаете в шахматах! – недовольно воскликнул Абтин, но по приказу курфюрста начал партию.

Намеренно подставляя одну фигуру за другой, Фридрих проиграл. Перс высокомерно оглядел каждого присутствующего в зале и предложил сыграть вторую партию. На этот раз брат, играя с большим вниманием, с какой-то страстью и удовольствием, легко обошел учителя. Вдруг всем стало ясно, что Фридрих чертовски хорош в шахматах.

Абтин расстроился и нервно захрустел пальцами, пытаясь понять, что произошло. В его голове никак не укладывалось собственное поражение.

– – Найн!!! – закричал он и судорожно замахал руками, хватаясь за сердце. – Ой-ой-ой, я попал в ловушку. Меня ввели в заблуждение, чтобы публично унизить. Этот юнец превосходно играет в шахматы. БисмиЛляхи Рахмани Рахим4[1]!

Он не знал, как быстро учится Фридрих: слишком быстро, и учитель в мгновение ока оказался слабым противником для него.

Фридрих подошел ко мне и шепнул:

– Смотрите-ка, разобиделся: надулся индюк индюком. Я специально проиграл первую партию, чтобы усыпить бдительность и заставить его расслабиться. Я представил себя полководцем в сражении, где успех зависит от хорошо продуманного плана. Я хитрил и лукавил, а им управляла только гордыня.

Фридрих озорно засмеялся. Засмеялась и я, захлопала в ладоши. Смех, как сладкое варенье, разлился по нашим губам. Мы не могли остановиться, даже когда нас выпроваживали из залы.

Абтину принесли кружку подогретого пива, сдобренного имбирем и гвоздикой. С затаенной злобой он выпил одну, потом другую, третью. В него, как в бочку, можно было влить ведро пива, а он бы и не заметил. После третьей кружки именитый перс, наконец, успокоился, нарочито откланялся и больше в замке не появился. Никто не знал, куда он пропал. Болтали, что уехал ко двору Мехмеда II, султана Османской империи, проклиная шайтана, что так ловко втянул его в историю, где Абтин схлопотал болезненный удар по самолюбию.

Наши родители позаботились о том, чтобы мы получили блестящее всестороннее образование. Кроме того, я и брат присутствовали на всех приемах послов-чужеземцев. С нами обращались как с будущими королями, которые в любой момент могут принять на себя управление страной. Отличий не делалось ни для мальчика, ни для девочки.

Упражняя наши умы особым образом, учителя вложили в них великолепие и изящество, что породило любовь к искусству: научили нас воспринимать мир многогранно. Мы видели божественную красоту в каждом его проявлении. На протяжении всей жизни я и брат благотворили художникам, летописцам, музыкантам, ниспосылали им дары и помощь.

В детстве я и Фридрих проводили много времени со своим духовным наставником Нестером, священнослужителем домо́вой церкви в нашем замке Хартенфельс.

Монах был невысок, очень грузный и с большим выпирающим из-под одежды животом. Голова его сидела на толстой морщинистой шее и блистала лысой макушкой, а лицо окаймляла густая рыжая борода. Мясистый нос с сизым отливом выдавал в нем завсегдатая наших винных погребов. Он всегда пребывал в радостном настроении и жевал какую-то траву, чтобы убрать винный запах, разивший за версту, если не положить ее в рот, и потому походил на жвачную корову, не перестающую что-то перемалывать челюстями и катать языком поверх зубов.

Когда я вглядывалась в его лицо, то старые маленькие глазки сверкали, как угольки, и полные губы расплывались в улыбке, словно он уже находился рядом с бочкой вина. Лицо лоснилось, а щеки краснели. Он забавно пыхтел, когда злился на нас за непослушание. Или плевался своей травой, в сердцах восклицая: «Господи, прости мою душу грешную!» Мы чувствовали, что наш наставник весел, добродушен от природы и знает светлую тайну, которую нам очень хотелось разгадать. Поэтому часы занятий с ним никогда не пропускались, ведь нас ждали всегда новые поучительные притчи и внезапные духовные озарения.

Помню одну, что запала мне и Фридриху в душу: «Шел некий монах и вдруг видит: на заборе сидит бес, болтает ногами. Монах давай его крестом отгонять, а на того не действует. Удивился монах, бес же возьми ему да и скажи человеческим голосом: „Ты, монах, живешь по-скотски, не держишься за крест свой и не следуешь за Богом. Нет уж в нем силы Христовой!“»

– Так-то, дети мои. Запомните, если живете без Христа в душе, то и дела ваши будут бесовские!

Домашняя библиотека в родительском замке постоянно пополнялась книгами и рукописями. Время за чтением пролетало незаметно, мы с Фридрихом пропадали здесь часами, забывая обо всем, пока наша няня Грета не начинала искать нас к семейному ужину.

Сколько помню, придворная дама Грета была со мной всегда. Она занимала должность старшей королевской няни. Женщина маленького роста, не выше десятилетнего ребенка, малообразованная, но свято верившая в Христа, и очень добрая, ласковая. Скромна в быту и не привередлива в еде.

Фридрих обожал ее, как и я.

Единственный сын Греты служил священником в дальнем саксонском приходе. Они редко виделись, поэтому вся материнская любовь и забота изливалась на нас.

Грета была наивна, и мы, детьми, часто озорничали и подшучивали над ней. Она никогда не обижалась, а только махала руками и нежно прижимала наши головки к сердцу, смотрела на нас с большой любовью. От нее приятно пахло чистотой и сладостями, которые она припрятывала для нас в фартуке.

Грета часто пела мне колыбельную, мою любимую:

Пила поет нам так: «Жик-жик!»

А колыбель поет нам так: «Скрип-скрип!»

А ветер во дворе свистит: «Ссссс»,

Малютка Кристя в колыбели спит.

Более преданного королевской семье подданного, чем Грета, не было никого на свете. Она скорее умерла бы, чем совершила подлость. Когда я подросла, то ценила это превыше всего. Предательства, интриги и козни при королевском дворе – самое обычное дело. Грета никогда не принимала в них участие. Ее и не вовлекали в эти дела, так как по своей наивности, она сразу все передавала мне. Моя верная Грета служила мне до последнего дня своей жизни.

Глава 7. Первая встреча с Хансом, 1477 г.

После моего пятнадцатилетия датская королевская семья пригласила меня погостить у них в Копенгагене. Грета, несмотря на свой возраст, а ей исполнилось уже семьдесят шесть, сопровождала меня. Я ожидала только самого приятного от встречи с датским принцем.

По дороге то и дело я доставала зеркало и пристально вглядывалась в него. Там на меня смотрела девушка, чьи бездонные голубые глаза напоминали озера Саксонии, а в густых огненных косах змеились атласные ленты. Как будто златовласая Лореляй оживала из легенд, рожденных на берегах Рейна.

Наш кортеж находился в пути вот уже девять часов кряду, не останавливаясь нигде, чтобы перевести дух. Леса кишели разбойниками. Добраться до постоя на ночлег хотелось засветло. Когда начало темнеть, и в небе появился рожок серебристого месяца, ганзейский город Росток распахнул перед нами свои врата.

Ночлег нам организовали в аббатстве Святого Креста, у монахинь-цистерцианок. Они любезно приняли и мужчин, и женщин. Заранее зная о нашем прибытии, служительницы приготовили скромный ужин.

Меня удостоили лепешкой из белого хлеба, мясной похлебкой, жареной морской рыбой и настойкой из сочных лесных ягод. Остальные придворные насытились ржаным хлебом из муки грубого помола, пшеничной кашей на молоке с медом и вином, хорошенько разбавленным водой.

Рано утром наш кортеж отбыл в рыбацкую деревню Варнемюнде, морской порт на краю Ростока. В порту уже ждала присланная из Дании каравелла, чтобы немедля отправиться в путь.

В холодном, сыром утреннем воздухе посадка на корабль прошла очень быстро. Когда же заводили лошадей, поднялась суматоха. Кони в отчаянии ржали, звали на помощь: почуяв большую воду, которой не видели никогда раньше, стали буйствовать. Веселые матросы успокаивали их, тихо и размеренно повторяя: «все хорошо», «успокойся», «тише». Наконец погрузка завершилась, корабль отчалил и вскоре растворился в темной дали пролива.

Три фонаря, по одному на каждой мачте, освещали только середину палубы. Факела охватывали края корабля. Возле мачт, под фонарями, сгрудились кони и, фыркая от страха, косили глазами. Вся палуба была уставлена сундуками, пивными бочками и корабельными снастями.

Каравелла плыла в открытом море. Вдали остались утренние огни Варнемюнде. Я вспомнила родную Саксонию, нарисовала в воображении пока еще чужую Данию: земли, лежащие среди морей, как пестрые пятна, скалистые берега и просторные поля, то одетые душистыми травами, то раздетые северными ветрами… Вдруг мое внимание переключилось на крикливых чаек, кружащих над морем, на утреннее солнце и клубы тумана – это Дания. Теперь и моя земля тоже!

С моря тянуло сыростью, туманом и запахом рыбы. Спустя долгие часы корабль вошел в пролив Эресунн. Вдали показалась Зеландия. Зрелище твердой земли манило после долгого, мучительного плаванья. Я жаждала ощутить твердь под ногами, чтобы жестокая дурнота, преследовавшая меня в морских путешествиях, поскорее прошла.

Вскоре корабль остановился в самом узком месте пролива, у крепости Кроген. С борта корабля спустили деревянный трап. Четыре его нижние ступеньки погрузились в воду. Самый сладостный момент – сход по трапу на берег. Я спускалась первой, как полагалось принцессе, медленно и с достоинством, но в душе царила растерянность, ведь впереди все непонятно. Голова разрывалась от мыслей: «Вдруг не понравлюсь Хансу?» «Кронпринц давно не юноша безбородый, наверняка у него есть фаворитка. А я не могу быть ни второй, ни первой – только единственной!»

В полном смятении я смотрела по сторонам, ища глазами кронпринца Ханса, словно только он мог рассеять мои сомнения. Растерянным взором я наткнулась на королевскую карету, запряженную породистыми вороными скакунами. Снаружи карета была обита кожей, покрыта позолотой и украшена родовыми гербами датского королевского дома. На дверцах кареты красовались три лазурных коронованных льва, окруженных сердцами, и три золотых короны – символ Кальмарского союза.

Внутри кареты, обитой синим бархатом и обложенной подушками, дабы смягчить дорожную тряску, сидела королева. Доротея Бранденбургская была одета как жительница северной страны: многослойные бархатные одежды, шерстяные платки, не считая головного убора. Поверх всего помогала сохранять тепло меховая накидка с широким капюшоном и муфта из горностая, в которую она прятала свои узловатые пальцы.

«Боже, как же в этой карете, должно быть, укачивает», – подумала я, невольно проникаясь уважением к королеве-матери за то, что она проделала такой длинный путь ради встречи.

Кристиан I находился рядом с каретой и о чем-то переговаривался с супругой. Оба поглядывали в мою сторону. Король гарцевал на скакуне вороной масти с бархатистым отливом. Что за редчайшая порода с таким пышным длинным хвостом и с такой роскошной гривой? За королевской каретой следовала дюжина конных рыцарей из числа приближенных дворян.

Неожиданно вдалеке появился кронпринц, приближавшийся к королевскому кортежу в окружении друзей. Он красовался на великолепном вороном жеребце, украшенном попоной с гербами. Бросалось в глаза, что он отличный наездник. С царственным обликом резко контрастировали легкость и простота поведения молодого королевича. Ханс и его свита младых дворян отпускали шуточки между собой и громко смеялись. Это смутило меня, я опустила глаза вниз, делая вид, что что-то обронила.

Вдруг смех умолк, и все почтительно расступились перед Кристианом I. Король подъехал к Хансу, что-то тихо говорил.

– Взгляни на принцессу: в свои пятнадцать она очень мила, но до чего робкая! Стоит мужчине на нее взглянуть, тут же розовеет от стыда. Смею тебя уверить, сын мой, это прекрасный знак. Потому мы с матушкой и выбрали принцессу Саксонскую, самую добродетельную и одну из красивейших девушек во всей Германии. Немецкие принцессы благонравные, хорошо воспитаны. Твоя мать, Доротея Бранденбургская, тоже немка, и я счастлив с ней в браке.

Ханс неожиданно обернулся и пронзил меня пристальным взглядом своих темно-карих глаз. Мои щеки предательски порозовели, я уже готовилась упасть в обморок.

Но Ханс, подмигнув мне, ускакал со своей свитой вперед. Его желание лично увидеть юную огненноволосую саксонскую принцессу исполнилось, и впечатление сложилось самое благоприятное.

Королева пригласила меня пересесть в свою карету, дала один из своих пледов, чтобы я не мерзла: Доротея хотела первой поближе познакомиться с невесткой и сразу же приступила к расспросам.

Король подал знак, и вся процессия двинулась в Копенгаген, в замок на Слотсхольмене, главную резиденцию датских королей. На улицах, по которым двигался наш кортеж, толпились горожане. Они встречали нас громкими радостными криками и закидывали карету первыми весенними цветами.

Через несколько часов мы прибыли в копенгагенский замок, в эту цитадель с высокими стенами и большой массивной башней в качестве ворот. Замок окружал внушительный ров с внутренним диаметром около восьмидесяти аленов5[1].

«Взять эту крепость нелегко», – подумалось мне. Раньше замок принадлежал епископу Роскилле, да что там замок, весь Копенгаген считался его вотчиной. Король Эрик VII узурпировал права на замок в 1417 году, и с тех пор он стал главной резиденцией датских королей и их центром управления.

Освежившись с дороги, я спустилась к первому официальному ужину в мою честь. Ханса посадили напротив меня, во главе той стороны праздничного стола, занимавшего в длину почти половину залы. Счастью моему не было предела, когда я вновь увидела будущего супруга. Правда, нас так далеко рассадили!..

За пиршеством мы не смогли обменяться даже парой слов. Ханс зачарованно весь вечер не сводил с меня глаз, пристально изучал каждый сантиметр кожи на моем лице. Его взгляд то и дело медленно сползал вниз и прожигал мою трепещущую грудь…

После великолепного ужина все разошлись по разным залам для светских бесед. Ханс, тяжело вздохнув, покинул стол и пошел составить партию в шахматы с отцом. Доротея же, устав с дороги, совсем удалилась отдыхать в свои покои.

Нам с няней выделили спальню с окнами, выходящими на запад. Там нас ждали прекрасные виды датских закатов. Высокая резная деревянная кровать с бархатным балдахином предназначалась для принцессы, на это указывало панно с тремя золотыми коронами на резной спинке и лесенка из трех ступенек, чтобы изящно взбираться на высокое ложе. Помимо кровати, обстановку спальни составляли лишь несколько сундуков для одежды и пара табуретов. Грета, по обыкновению, легла спать на сундуке.

Когда мы приготовились упасть в объятия Морфея, неожиданно заглянул кронпринц.

– Godnat, принцесса! Желаю Вам присниться этой ночью! – посмотрел горящими глазами на меня, подмигнул и скрылся в ночи.

– Вот ведь охальник, прости, Господи, мою душу грешную! – всплеснула руками Грета и с жаром перекрестилась.

Я прыснула со смеху, и звон серебряных колокольчиков, сладких, как ангельское пение, разлился по комнате. Но я тут же опомнилась, уловив недоумевающий взгляд няни. И сладко зажмурила глаза, чтобы не потерять образ Ханса, который обещал посетить меня в моих снах. Грета еще долго ворочалась в кровати, что-то недовольно шепча себе под нос, пока сон не сморил ее.

В мою первую ночь в датском замке я преисполнилась девичьими волнующими грезами, которые будили меня, и лицо заливалось краской. О, как чиста и наивна была я тогда.

К слову сказать, для свадьбы я еще не доросла: замуж у нас выдавали в полных шестнадцать, не раньше. Поэтому, пробыв около двух месяцев в гостях у датского короля, я отбыла домой готовиться к предстоящей помолвке с Хансом.

Два месяца в Копенгагене пролетели незаметно. Регулярные молитвы, мессы, посты – я вела обычную размеренную жизнь, как будто и не покидала родной дом.

Большую часть времени, свободного от обязанностей и изучения этикета датского двора, я проводила в библиотеке Копенгагенского замка. Книги всегда были моей страстью. Я обожала читать их, держать в руках, переворачивать страницы и нюхать запах кожаного переплета. В личной библиотеке датского короля мне открылись редкие рукописи, о которых ранее я даже подумать не могла. Тексты, описывающие события древних времен, требовали серьезного осмысления. Мне остро не хватало дискуссий с братом. Мастер слова, Фридрих, умел мгновенно развеять все сомнения, осветить темные места умелым толкованием. Но, увы, я была без него.

Доротея Бранденбургская, благочестивая и очень религиозная женщина, к моменту нашего знакомства уже совершила свое знаменитое паломничество 1475 года – в Ватикан к Папе Сиксту IV.

Королева давно обзавелась в Европе и в папской курии связями, которые давали ей защиту. Ее интересы в Риме представлял кардинал-племянник Франческо Гонзага. Его мать, родная сестра Доротеи, курфюрстина Барбара Бранденбургская, была одной из самых образованных женщин своего времени. За твердость характера и умение достигать поставленных целей ее прозвали «железной леди».

Паломничество королевы Доротеи в Рим происходило при скромных обстоятельствах, подчеркивающих религиозный характер визита. Она была одета в монашеское платье, а в Риме так увлекалась посещением церквей и монастырей, что забывала соблюдать время трапезы.

При встрече с Сикстом IV официально подала прошение об отлучении регента Швеции Стена Стуре Старшего, своего давнего врага, от церкви и попросила разрешение на открытие Копенгагенского университета.

После ее визита в Рим Сикст IV издал буллу, разрешающую королю Кристиану I создание университета в Дании.

Римское путешествие Доротеи стало для меня примером самоотверженности и веры в успех. Ведь Доротея, королева Дании, Норвегии и Швеции, рано потеряла первого мужа: с момента ее брака с королем Кристофером III в 1445 году и до его смерти прошло всего три года, он скончался в январе 1448-го.

Король Кристофер умер бездетным, что привело к кризису престолонаследия. Вдовствующая восемнадцатилетняя Доротея, будучи единственной королевской особой в Дании, была провозглашена временным регентом Дании до тех пор, пока не изберут нового монарха.

Молодая королева сразу же проявила исключительный ум и энергию, оказывая влияние на дела королевства.

В сентябре 1448 года Кристиана Ольденбургского избрали монархом Дании и нарекли Кристианом I. Доротея передала ему власть, блестяще просчитав все политические ходы: через год она вышла замуж именно за него, несмотря на то, что вдову звал замуж и король Польши Казимир IV, и эрцгерцог Австрии Альберт VI.

Говорят, что Доротея любила дворянина Кнуда Хенриксена Гильденстьерне. По мне, так подобные слухи не заслуживают доверия, нет тому никаких подтверждений. Я сомневаюсь, что она была бы счастлива, выйдя замуж за него… и оставим это.

Отныне Доротея стояла на страже интересов супруга и детей, но прежде всего там, где они совпадали с ее личными. Мать Ханса блюла паритет с королем и благоразумно не затмевала его.

Невестку сыну королева подобрала неамбициозную, религиозную, скромную и нравственную. В том, что сделан правильный выбор, она убедилась, проводя время со мной.

По вечерам Доротея с удовольствием слушала мое вдохновенное чтение фолианта «Жития святых». Я заливалась слезами, когда встречала описание мытарств – тех препятствий, которые чинят силы тьмы человеку, вставшему на путь любви к Богу. Злоба и жестокость людская по отношению к святым великомученикам вызывали во мне отвращение, горечь за людской род. Только щит веры был прочен и лучше панциря меня охранял. Моя любовь к Богу была совершенно бескорыстной, я ничего не просила взамен. В дальнейшем только помощь Бога во всех моих бренных и суетных делах помогала пройти через испытания, уготованные жизнью.

С Хансом я встречалась не так часто, как хотела. Эти встречи случались в обществе фрейлин и никогда один на один. По-видимому, он еле сдерживал себя при виде маленькой прелестницы, которая скоро станет его женой. Он уже был состоявшимся мужчиной, познавшим всю силу женских ласк. Его глаза пылали страстью, останавливаясь на мне. Волна влечения вскипала в нем столь сильно, что он торопливо покидал мое общество. Будущий монарх обладал железной волей и не хотел совершать глупых ошибок. Королевские принципы превыше всего!

После моего возвращения домой в замке Хартенфельс отпраздновали мое шестнадцатилетие в то самое Рождество 1477 года, после которого состоялось мое обручение с Хансом. Обряд прошел по доверенности, что было обычным делом. Мы с Хансом стали мужем и женой. Самое главное для нас, как официальных особ, уже состоялось. Но оставалось пройти нечто сокровенное – обряд полного телесного соединения, тогда королевский брак признают существующим, нерасторжимым и завершенным. Моментом завершения брака станет супружеский акт, предназначенный самой своей природой к порождению потомства.

Фридрих после церемонии обручения был страшно расстроен, но старался не показывать виду. До этого момента он лелеял надежду, что датский двор не примет меня в качестве невесты. Он мечтал, что я придусь не по душе Хансу, и тот отвергнет меня. Или королева Доротея, с ее решительным характером, усомнится в правильности выбора будущей супруги для сына. Или, наконец, я сама откажусь от этого брака, разочаровавшись в кронпринце. Но ничего такого не случилось, все остались довольны. Я же вообще светилась от счастья и совсем не выглядела грустной.

Вечером Фридрих удалился в каминный зал и попросил его не тревожить. Отец и мать ничуть не удивились, зная, что сын любит проводить время за священными текстами.

Фридрих уединился со своими тоскливыми мыслями. Закрыв глаза, стал чернее неба, готовый извергать из себя гром и молнии. Только Бог знал, что за огонь испепелял его сердце. Сжигались все мосты, раз и навсегда.

«Но неужели, правда?! – воскликнул он про себя. – Неужели это божественно прекрасное создание, сохранившее чистоту духа, будет отдано этому молодому конунгу6[1]?!»

Он так погрузился в свои мысли, что не услышал скрипа двери. Фридрих насторожился от шуршания платья. «Я же просил не беспокоить меня», – с досадой подумал он. Кто-то остановился у кресла, и на него повеяло любимыми духами сестры. Легкий аромат ириса еще сильнее опечалил его сердце.

Немного приоткрыв глаза, он стал разглядывать Кристину сквозь ресницы. Зеленое бархатное платье, отделанное горностаем; руки, упрятанные в широкие рукава; ореол огненных волос, перетянутых обручем с драгоценным камнем, – она показалась ему богиней.

Я стояла и смотрела на брата таким пристальным взглядом, что он невольно встревожился и нехотя распахнул глаза. Затем исподлобья поглядел на меня, словно хотел, чтобы я сгорела вместе с ним в его адовых муках.

– Фридрих! Не смей мне мешать! – уловив его губительное настроение, твердо произнесла я.

«Так и есть! Так и есть! Она уже влюбилась в него! – повторял Фридрих про себя. – Уповаю на Господа, что моей боли есть разумное объяснение».

– Сестра, не волнуйтесь, – произнес он вслух. – Сатана искушает меня похотью плоти, но только слабая и немощная плоть может не выдержать нападения сатаны. Дьявол искушал Христа, и он выстоял. Быть искушаемым не грех. Искушения бывают у всех. Дьявол искушает нас, а Бог испытывает. Есть путь, который я должен пройти в этой жизни. Да будет воля Твоя, а не моя! – и Фридрих истово перекрестился.

Почувствовав всю силу боли брата, я оставила его бороться с его же бесами. Это его духовная война, и мне там не место.

Глава 8. Пыль воспоминаний, 1478 г., 2019 г.

В июне 1478 года я окончательно отправилась из Саксонии в Данию, чтобы начать новую жизнь. Мой отец Эрнст выполнил все, что обещал в свадебном договоре. Он отправил меня «в красивой одежде и со всеми великолепными драгоценностями, как подобает принцессе и королеве Дании и нашей чести».

В Ростоке нас встретила величественная датская свита и сопровождала до места назначения. Из Варнемюнда мы отплыли в направлении Копенгагена. Недалеко от Копенгагена нас встретил король Кристиан I с конной свитой из 500 человек, одетых в коричневое. Король сердечно приветствовал меня: «Добро пожаловать, мисс Кристина», и поручил меня Хансу. До замка кронпринц сопровождал меня со своей свитой из 700 всадников, одетых в зеленое.

Началась подготовка к торжеству, намеченному на сентябрь. Свадебный договор, заключенный нашими родителями, определял мое личное содержание в 4000 гульденов. Это, конечно, не 40 000, как у королевы Доротеи, но тоже очень большая сумма. Если приноровиться, то на один гульден человек может прокормить себя целый месяц или купить две пары кожаной обуви. Кроме того, в договоре четко распределили имущество между мной и Хансом: за мной закрепили земли и налоги, которые будут поступать в мою личную казну. Я могла не заботиться о будущем, условия договора гарантировали мне обеспеченную жизнь при любом развитии событий.

Свадьбу решили праздновать осенью, в «высокое время». Когда закончены полевые работы, житницы и погреба полны, а у селян время покоя. По традиции таинство должно было состояться утром в пятницу, после обедни.

6 сентября 1478 года поднялось солнце радостного, желанного утра. Пришло мое время насладиться каждым моментом свадебного дня, но с еще большим волнением я ждала ночи.

Брачная церемония началась. По свадебному королевскому обычаю две пышные процессии выдвинулись из замка в кафедральный собор Копенгагена: одна следовала за невестой, другая – за женихом.

Я торжественно подъехала к собору Фру Кирке в золотой колеснице с гербами датского королевского дома, запряженной четверкой белых мраморных лошадей. Тех самых лошадей, что прибыли на корабле со мной в качестве приданного. Придворные дамы из моей свиты разоделись в праздничные одежды, блистали драгоценностями, поражали прическами.

Мое вышитое золотом красное бархатное платье сияло в прямом смысле слова. Золотые нити шитья складывались в цветочный орнамент. По всему платью, а также на поясе и шнурках – жемчуг и драгоценные камни; на краях лент и декоративных бантов – рубины и золото – вся эта красота делала платье необыкновенно тяжелым.

Корсет с прилегающим лифом, широкими рукавами и пышной юбкой подчеркивали тонкий стан. Сзади платье застегивалось на пуговицы – от горловины к поясу, а на рукавах – от локтя к запястью. Серебряные пуговицы напоминали фруктовые косточки. Пояс свисал чуть ниже талии и притягивал лучи солнечного света, которые играли на гранях его драгоценных камней и ласкали жемчужины. Сияние одежд отражало внутреннее сияние моего сердца.

Шлейф платья растянулся на шесть ален.

Под платье я надела мягкое белье из штанишек и сорочки, покрытых нежнейшей юбкой из шелка.

Наряд дополняли фамильные кольца, любимый браслет с надписью «Единственная», подаренный Хансом в честь обручения.

На груди замерла подвеска из крупного грушевидного жемчуга. А диадема, осыпанная драгоценными камнями, наоборот, норовила сползти и разрушить свадебную прическу. Башмачки с золотым шитьем и жемчугом соскальзывали с ног: то ли торопили к венцу, то ли напоминали, что свадьба, пусть даже и королевская, дело земное, несмотря на то, что браки заключаются на небесах.

Камила перестала говорить и повела плечами, как бы освобождая их от тяжкого груза.

– Словно это платье на мне, – произнесла она с легкой улыбкой.

Роберт с недоумением посмотрел на невесомый летний сарафан девушки.

– Какое платье?

– Свадебное. О-о-очень тяжелое платье. Будто двадцатикилограммовый рюкзак на спине, – Камила вновь сделала движение, словно у нее затекли плечи от невидимой ноши. – Да еще неподъемный длинный шлейф, и корсет давит. Что-то тяжело дышать.

– Камила, тебе душно? Открыть окно?

– Да, пожалуйста. Может, свежий ветер сдует с меня пыль воспоминаний.

Из приоткрытого окна повеял прохладный ветерок. Донесся мелодичный перелив колоколов. Камила молча слушала колокольный звон, уносивший ее вновь в тот свадебный день. К Кристине, стоявшей у собора, приближалась свадебная кавалькада с кронпринцем во главе.

Ханс и его свита прибыли верхом на лошадях в попонах с гербами датского королевского дома. Все сопровождавшие были одеты в синий бархат, расшитый серебром. Мужчины бряцали оружием, отделанным золотом и драгоценными камнями.

Во главе обеих процессий двигались музыканты с флейтами, трубами и барабанами. Музыка, разноцветные одежды, веселые лица, говор, смех. Серебристо-синяя вуаль теплого осеннего неба и яркое солнце озаряли праздничное шествие золотым небесным светом.

Наконец обе процессии слились воедино. Звонарь поприветствовал нас оглушительным колокольным звоном. Колокола ближайших церквей радостно подхватили его и зазвонили, передавая благую весть от колокольни к колокольне по всему городу. Перезвон то затихал, то становился громче, подобно рокоту волн, накатывающих на берег.

Перед нами торжественно распахнули врата главного входа. Свадебная процессия прошествовала внутрь храма. Мраморные статуи святых в одеяниях из каменных кружев оживали в лучах солнца и милостиво смотрели на нас.

Мы медленно направились к главному алтарю. Звуки органа наполняли весь собор музыкой божественных сфер. Началось священнодействие, вскоре зазвенели слова епископа: «Я соединяю вас в супружество во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Снова запел орган, унося душу в поднебесье.

После торжественной мессы и церемонии венчания все вернулись в Копенгагенский замок. В замке давали свадебный обед, его готовил повар, специально выписанный из королевского двора Франции. Около трех сотен человек услуживали гостям, подавая яства и вина.

Ханс сопроводил меня к праздничному столу, к месту напротив своего, как это положено на свадебном пиру, после которого последует первая брачная ночь. Собираясь сесть, я застыла от удивления, боялась даже дышать. Рядом с фруктовой вазой красовалась ажурная китайская фарфоровая шкатулка, с диковинными цветами и порхающими бабочками. В Европе как раз пошла мода на «все китайское», и заполучить такую изящную вещицу могла только королевская особа.

Супруг внимательно наблюдал за мной, а, увидев мой восторг, хитро подмигнул и знаком предложил открыть. Я аккуратно сдвинула крышку набок, мои глаза широко раскрылись от удивления. На подушечке из красного бархата лежала массивная драгоценная брошь. В это мгновение в шкатулку пробрался солнечный луч, блеснула пульсирующая молния, и вспыхнул разноцветный огонь. Брильянты с изумрудами сверкали и переливались, поражая роскошью оттенков. Я насчитала шестнадцать крупных изумрудов и шестнадцать чистейших брильянтов, ровно по числу моих лет.

Ханс, заметив мое неподдельное восхищение, просиял в улыбке, так как желал покорить меня своим подарком. Я же хотела обернуться пташкой, чтобы улететь в нашу опочивальню и ждать моего принца под балдахином ночи; а дождавшись, крепко к нему прижаться и сказать: «Я твоя перед Богом и людьми! Возьми меня в свои сильные руки, ибо наше время пришло!» Но время словно остановилось…

Царство Небесное можно было сравнить с этим свадебным пиром. Вино лилось рекой, столы ломились от угощений, веселый дух праздника разливался в пространстве. Шум, гам, острое словцо за свадебным столом не мешали нам любоваться друг другом и предчувствовать.

Прошли уже шесть экстравагантных театрализованных представлений в датском стиле. Декламировались стихи, звучали похвальные речи, песни и аллегории. Попеременно к нам обращались персонажи по имени Патриотизм, Честь, Наука, Музыка, Эрато, Гармония. Их послания были полны исторического, морального и политического смыслов.

После обеда устроили танцы, продолжавшиеся до самой полуночи. Во время отдыха подавались различные печенья, конфеты, сыры, напитки. Возбужденные придворные радостно что-то обсуждали, жестикулируя между собой. И вот на небе проступили звезды, засветился местами застилаемый дымкой молодой улыбающийся месяц.

С наступлением полуночи составили новую процессию: пришло время вести невесту в брачный покой. Впереди несли свечи, играли музыканты, танцевала прислуга. Я, в сопровождении свиты фрейлин, шла и с каждым шагом бросала серебряные монеты на счастье.

Примерно через час приготовлений к брачной ночи я услышала шумные звуки, двигающиеся в сторону нашей опочивальни. По дикому хохоту, раздававшемуся в узких коридорах замка, я поняла, что кронпринц в игривом настроении, окруженный своими друзьями, приближается.

Еще несколько томительных церемониальных минут, и мы остались одни в королевской спальне. Здесь предусмотрительно горели голубые свечи, отбрасывая тень на мое пышное ночное платье. Ханс медленно подошел ко мне и наклонился с нежным поцелуем, от которого я чуть не лишилась чувств. Слегка прикасаясь ко мне, он медленно снял с меня ожерелье, затем браслет и положил их на столик у кровати. Развязал на мне пояс, кинул его через свое мощное плечо на бархатное кресло. Потом стал расстегивать одну за другой серебряные пуговицы, осыпая поцелуями мою шею и волосы. Я уже давно мечтала поскорее избавиться от этого жуткого корсета, сдавившего мою грудь. Сначала упало на пол воздушное платье, потом нижняя юбка из шелка, за ней полетели сорочка и разорванные пополам кружевные штанишки.

Вот я уже стою перед Хансом во всем белоснежном великолепии, с огненными волосами, рассыпавшимися по плечам, которые прикрывают меня.

Он не торопился, не спеша смаковал мой вид, стоя в расслабленной позе. Его томный прищур заставляла меня краснеть и одновременно дрожать от неизведанного.

– Ты знаешь, как делаются наследники?

От смущения у меня порозовели щеки, и начала бить мелкая дрожь. Последовала долгая пауза. В тишине слышался только треск свечей.

– Отныне я принадлежу тебе, как и ты – мне, Кристина. Разве тебе не интересно коснуться меня? – Он расстегнул рубашку, обнажив свою грудь. Его слова звучали разумно и убедительно, так что я не могла не следовать им. Пару раз я провела пальцами по тугим мышцам Ханса, восторгаясь их крепостью и ощущая бархатистость кожи.

Он наклонился ко мне и начал медленно осыпать мою шею страстными поцелуями, прокладывая дорожку по направлению к ушку. Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди. Я крепко прижалась к нему, полностью вверяя себя ему. Не давая мне вздохнуть, он подхватил меня на руки и унес на кровать.

Срывая с себя одежду, он рычал от предстоящего удовольствия, словно лев перед трапезой. Еще мгновение, и я увидела его полностью обнаженным с восхитительным рельефом мышц и со шрамом под ребрами. Его язык, облизав мои губы, впился мне в рот.

Он оказался умелым любовником и играл со мной в свое удовольствие, сдерживаясь, когда нарастало желание. Я сходила с ума от собственных ощущений и, казалось, была готова ко всему греховному, что бы он ни предложил в этот момент. Удовольствие волнами прокатывалось по моему телу, наполняя неведомыми ранее ощущениями.

Когда он глубоко овладел мной, я издала громкий крик. Ханс понял, что у этой маленькой саксонки он первый мужчина.

– Ты девственна! Ты воплощение красоты и невинности! Я буду любить тебя всю жизнь.

Моей первой ночи любви, казалось, не будет конца. В объятиях Ханса я испытывала неведомое доселе наслаждение.

Наутро торжественно объявили, что наш семейный союз стал полноценным и полноправным перед самим Богом. Ни о каком предохранении от беременности не могло быть и речи. Рождение наследников – обязанность королевских семей.

Глава 9. По Дании летают разъяренные пчелы, 1479—1481 гг.

Ханса я любила appassionato7[1] и преданно. Вскоре я оказалась в интересном положении. Наш первый ребенок, Иоганн Датский, родился в мае 1479, как и положено, через девять месяцев после свадьбы. Немного прожив, умер в младенчестве. Бог дал и сразу забрал его, что ж, обычное дело, даже в королевских семьях. Следующей весной 1480 года родился мальчик Эрнст Датский и, не дожив до двух месяцев, умер от неизвестной болезни.

Мы не собирались останавливаться. Чем больше детей, тем больше шансов продолжить ольденбургскую королевскую линию. Наши игры в постели стали более искусными и горячими. Ханс обращался со мной то как с Евой в райском саду, то как с куртизанкой на поле битвы. Драконы и феи в наших постельных играх внезапно сменялись сатирами и нимфами. Любовник он был огненный и полный страсти. Мы радостно отбрасывали все условности и табу. Резвились в постели до изнеможения, до полной потери времени и пространства. Водоворот удовольствий кружил нас, открывал тайны наших тел, раздвигал границы во имя любви и продолжения королевского рода.

– Боже! – воскликнул Ханс. – Мне достаточно тебя увидеть – и я готов в бой! Я готов услаждать тебя без передышки восемь, нет, десять раз.

– Какой чудесный ребенок родится у нас в таком упоении любовью, – бросила я томный взгляд на Ханса.

– Моя драгоценная принцесса, я стараюсь делать будущего короля!

– Дайте, ну дайте же мне продышаться, а то будущий король будет слишком любвеобильным и горячим, – со смехом ответила я.

Он тут же набросился на меня, как матерый волк, и заглушил мои крики жаркими поцелуями, не давая произнести ни слова.

Когда все закончилось, я походила на растрепанную куртизанку, публичную женщину, Еву после грехопадения. Это нас развеселило еще больше, но я выразила опасение, что, зайдя сюда, слуги увидят то, что не предназначено для их глаз.

– Да ну? – воскликнул Ханс, и набросил на меня свой плащ, подбитый горностаем. – А то, что они слышали, предназначено для их ушей? – и резко открыл дверь нашей опочивальни.

Я лицезрела, как несколько придворных от неожиданности повалились на пол, и поняла, что никакой личной жизни у королей просто нет.

– Вон! – прогрохотал Ханс и раздал сочных тумаков всем подряд.

Все бросились врассыпную по разным углам, спотыкаясь, наталкиваясь друг на друга, бранясь, как какие-то простолюдины в базарный день.

– Мне бы хотелось избежать нескромных взглядов, мой августейший супруг.

– Принцесса, обещаю, – Ханс торжественно посмотрел на меня, – я укрою Вас от похотливых взоров моей свиты. Эти дуболомы привыкли все вынюхивать в угоду моей матушке и докладывать ей. Мы переедем в другой замок, на мой любимый остров Фюн. Там нам будет гораздо проще и приятнее.

С этого дня Ханс установил новые порядки в нашем, западном, крыле замка. Вход в коридор в сторону моей спальни стал охраняться стражей с обеих сторон. Никто не мог нарушить наш покой во время визита кронпринца ко мне.

После этого события на семейном совете мы приняли решение переехать из Копенгагена в Нюборгский замок. Выбор пал на Нюборг из-за его центрального расположения в датском королевстве и укреплений, самых лучших среди всех городов Дании. Старинный замок-крепость располагался в центре города и был обнесен мощной квадратной каменной стеной с башнями. Со всех сторон его окружали широкие рвы, куда вода поступала по каналу из реки Виндинг.

В этом замке король Эрик Глиппинг в 1282 году провозгласил первый коронационный устав. В давние времена здесь постоянно жили короли, и Хансу это, определенно, нравилось. Он решил сделать эту цитадель нашим основным местом жительства. В замке начались ремонтные работы к нашему приезду.

В декабре 1480 года я поняла, что опять понесла, о чем оповестила короля Кристиана I и королеву Доротею. Они безмерно обрадовались. Королева Доротея заказала мессы за благополучную беременность и роды до самого рождения младенца.

Следующим утром королева пригласила меня позавтракать с ней, чтобы сообщить о своем решении:

– Моя дорогая Кристина, я хочу, чтобы Вы провели оставшееся время до родов в тишине и спокойствии. Переезжайте побыстрее в Нюборгский замок. Я переговорю с Хансом, чтобы ускорить ваш отъезд.

– Благодарю, Ваше Величество. Я тронута такой заботой о нашей семье и буду беспрестанно молиться о Вас и короле.

Через две недели мы отбыли в королевскую резиденцию на остров Фюн.

Ситуация сложилась благоприятная для замыслов Доротеи, чтобы под благовидным предлогом отослать Ханса подальше из Копенгагена. Я догадывалась, что королева обожает своего младшего сына Фредерика и интригует в его пользу. Она мечтала передать престол Фредерику в случае смерти мужа. Но пока Фредерику исполнилось только девять полных лет.

Далее произошло событие, которое поменяло нашу размеренно текущую жизнь. Король Кристиан I в возрасте пятидесяти пяти лет, не дожив до рождения внука всего полтора месяца, неожиданно умер 21 мая 1481 года.

Когда гонец прибыл к нам из Копенгагенского замка, он выглядел как побитая собака.

– Принес какие новости, гонец? – спросил Ханс.

– По всей Дании летают разъяренные пчелы, – ответил тот.

Я ничего не поняла, но Ханс, хорошо знавший датские поговорки, сразу понял, о чем речь. Когда пчелиная королева умирает, у обитателей улья возникает необходимость выбора новой матки. Пчелы начинают летать, обезумев в поисках новой королевы улья.

– Что?! Мой отец умер?!! – горестно воскликнул Ханс.

– Это произнесли Вы, а не я, – ответил гонец.

Глава 10. Дания. Нюборгский замок, 1481 г.

Когда гонец принес нам весть о смерти короля Кристиана I, мы уже обжились на острове Фюн, в Нюборге.

С Нюборгским замком у меня связано много воспоминаний, радостных и печальных. Это было наше любимое место, где мы с Хансом провели много времени.

Все помещения старого замка отремонтировали. На первом этаже располагался зал с невысоким потолком, рядом – кухня и подвал; на втором этаже – другие залы и гардеробная рядом с нашими покоями. Мебель изготовили по эскизам, разработанным лично Хансом, из дуба, кедра и ароматического дерева, равно как и длинные столы. Закупили новые гобелены из Франции и Германии; приобрели серебряную посуду для благородных приемов.

В первые месяцы в Нюборге я занималась обустройством жилища. Моей главной обязанностью, как хозяйки дома, стал учет всех припасов и расчет продуктов на год. В прохладных подземельях замка складировались свежие овощи, зерно для выпечки и для пивоварения. Здесь висела сушеная свинина. Бочонки с соленой сельдью стояли бок о бок. Бочки с вином и солониной, связки лука, мешки картошки – все это нуждалось в правильном хранении и в постоянном пополнении запасов.

Изобилие пищи привлекало в замок полчища огромных крыс, которые бегали под ногами и попискивали, когда им наступали на хвост. Не спасали даже специально разведенные кошки, так что грызуны, переносящие чуму, обитали во множестве.

В первый месяц у меня состоялся неприятный разговор с нашим поваром Огюстом. Как говорила моя матушка: «Не придумал бог воров, бог придумал поваров».

– Огюст, почему к обеду подали омерзительные вареные бобы? Говядина была жесткой и невкусной. Что за отвратительное масло, которым вы заправили всю нашу пищу?

Повар открыл рот, собираясь что-то сказать, но что на это скажешь?

– Почему не подали мой любимый десерт: сушеные фрукты и мед? Куда делись запасы сухофруктов?

– Госпожа Кристина, я весь дрожу до кончиков моих усов. В погребе изрядно похозяйничали крысы, – кося своими глазами по сторонам, залепетал повар. – В бочку с оливковым маслом упала мышь и утонула. Я не посмел подать оскверненный продукт к вашему столу. Пришлось заменить на льняное масло. Телятину не успели доставить вовремя, пришлось готовить из говядины.

– Хватит! – рассердилась я. – Здесь вам не кабак. Итак, либо вы замолчите и наведете порядок, либо уйдете!

На трясущихся ногах Огюст помчался в погреб, пиная попадающихся под ноги мышей. Досталось даже рыжему коту, который с жалобным мяуканьем полетел по длинному коридору.

Прибежав в погреб, повар первым делом припал к бочке с королевским вином. Жадно хлебая большими глотками, он старался запить свое ужасное невезение и окончание сладкой жизни. Теперь у него появилась строгая госпожа, которая не даст ему больше поживиться. Выпив еще кружку и закрыв глаза, он вспомнил прекрасные старые времена, когда замок пустовал, и королевская семья здесь бывала только наездами.

Особое мое беспокойство вызывала вездесущая грязь. Замок просто утопал в грязи, словно это была улица. Я ввела правило: подметание полов в королевских покоях обязательно каждый день. В остальных помещениях это случалось редко.

Слуги спали на полу всей семьей, на тюфяках с сеном или соломой. Солома привлекала насекомых, и все бесконечно чесались от их укусов. Для королевского сна предназначалась деревянная кровать с перьевой или шерстяной периной, в которой тоже заводились паразиты.

Быть чистым и хорошо пахнущим – привилегия членов королевской семьи. Чистая вода в замке – большая редкость. Никто не мыл руки после туалета, грязных работ, после ухода за животными. А уж позволить себе роскошь – принимать ванну раз в месяц или даже реже – никто и подумать не мог, кроме меня. Я заботилась о купании и детей, и мужа, и себя.

Отхожее место устроили в небольшой специальной комнате, пристроив ее к стене замка на достаточной высоте от земли. Еще одна роскошь нашего замка, потому что комната обеспечивала уединение. Пол выступал за основную стену замка, благодаря чему все сбрасывалось в ров, не касаясь каменной кладки. Наверху проделали небольшую щель для проветривания и попадания дневного света. Внутри соорудили высокую ступень с дырой, куда можно присесть и опорожниться. А подтирались, как и все, листьями салата.

Слуги пользовались замковым рвом с проточной водой. Это мало спасало, в летнее время вокруг замка стояла невыносимая вонь.

Зимой в замке отапливался только первый этаж, где был камин из камня. Тепло от него распространялось лишь на несколько метров. Дальние углы зала согревали железными корзинами с раскаленными углями, дававшими лишь скудное тепло. Такие корзины ставили на ночь в комнату Ханса, мою и детскую.

Я занималась хозяйственными делами, и время пролетело быстро. На последних двух месяцах я не выходила из замка из-за боязни, как бы чего ни случилось. А чтобы я не сошла с ума от скуки, меня развлекали чтением Писания. Хорошо, что в нем хватало будоражащих сюжетов о любви и пороках, войнах и предательствах. Фрейлины, по приказу королевы-матери, пели молитвы подле меня утром и вечером. Мессы я посещала в придомовой церкви. Дни тянулись монотонной чередой. Этот период затворничества я посвятила служению Богу и молитвам. Молитвам о Хансе, взошедшем на престол, о даровании ему праведной жизни, избавлении нас от всякого прельщения, злаго обстояния и власти антихристовой.

1 июля 1481 года родился наш третий ребенок – Кристиан II Датский, которому было предначертано стать королем по праву рождения.

Малыш родился крепким и здоровым. Милый карапуз унаследовал мой огненно-рыжий цвет волос и глубину карих глаз Ханса. Его сразу же стали звать «огонь огненный» за неспокойный характер и излишнюю требовательность. Словом, вся его натура проявилась еще в младенчестве.

В Нюборгском замке малыш Кристиан едва не погиб. Ханс, чтобы развлечь меня, подарил мне ручную обезьяну. Вполне мирная обезьянка, немного озорная, но она забавляла меня, как некая диковинка. Я и подумать не могла, какой страшный сюрприз приготовило нам это четвероногое.

Однажды сумасбродное животное играючи вытащило малыша Кристиана из кроватки и утащило на замковую крышу. Эта тварь скакала с ним по крыше, словно с тряпичной куклой. Его ручки, ножки болтались в разные стороны, маленькая головка билась по черепице. Мой малыш сначала тихонько плакал, а потом стал рыдать навзрыд. Кровь так приливала ему в голову, что он стал пунцовый, а потом посинел от натуги. Обезьяна не успокаивалась и галопировала, как бешеная, по крыше, норовя в любую секунду спрыгнуть вместе с Кристианом. Я стояла внизу и могла только безостановочно молиться, беззвучно шевеля губами: «Господи, Дева Мария и все Пресвятые, спасите его!»

Так Господь испытывал мою веру. Я искренне надеялась на чудо, которое посильно только Всевышнему. Бог всегда с нами, слышит все наши молитвы и отвечает на них, если они во благо не только нам, но и другим.

Наконец, зверюга успокоилась и села, точно с усмешкой поглядывая на людей. Через несколько часов обезьянку лакомством сманили вниз. Слава Богу, Кристиан остался жив и отделался ушибами головы и несколькими глубокими царапинами. Провидение Господне оставило его жить, ибо на все воля божья.

Бог сказал: «И сыны твои будут научены Господом, и великий мир будет у детей твоих». Я смотрела на своего спасенного маленького сына и безустанно благодарила Господа за проявленное чудо.

Ханс без сожаления отдал обезьяну на растерзание цепным медведям, охранявшим замок.

Боже, насколько же животная природа сильна в зве́рях: ни домашнее воспитание, ни ласка не убирают хищнических инстинктов. Я размышляла: инстинкты у людей слабее, чем у животных, или мы просто лучше контролируем их? Инстинкты животных куда проще наших желаний. Но иногда кажется, что инстинкты и желание суть одно. Желание отомстить – древний инстинкт, дающий возможность держать в узде врагов своих, чтобы они впредь не причиняли нам зла.

Глава 11. Ханс, король Дании, 1481 г.

Королевская позиция Ханса была неоспоримой в Дании. Датский риксрод безоговорочно признал кронпринца Ханса своим монархом.

В Норвегии Королевский совет настроился против Ханса, и последовало два года междуцарствия. Норвежский риксрод, превратился из советников короля в представителей магнатов и дворян, которые стали постоянными противниками королевской власти. Хотя никаких серьезных кандидатов на норвежский престол не существовало, они не торопились признавать Ханса своим королем.

Роль совета заключалась в том, чтобы править вместе с королем и управлять государственными делами. Советники всегда выступали гарантами для дворянства и народа в том, что все делается по закону и во благо Норвегии.

Норвегия все еще оставалась страной избранной монархии, как и ее северные соседи. Подтверждением тому в 1450 году стало избрание Кристиана I монархом норвежского трона.

Главным духовным лицом в Норвегии считался архиепископ Гауте Иварссон, опытный политик, возглавлявший епархию в Нидаросе. Он выстроил отличные взаимоотношения с римской курией и благодаря своим связям добился от Ватикана значительных уступок. Нидаросская епархия располагала большими деньгами. Иварссон тратил их на приобретение земель для престола. Гауте оказался самым наглым и проворным архиепископом.

После смерти Кристиана I в 1481 году норвежский парламент во главе с Иварссоном обратился за помощью к Швеции, чтобы заручиться поддержкой за суверенитет Норвегии от датской короны.

Письма короля Ханса, которые Иварссон получал регулярно, архиепископ никому из участников риксрода не показывал. И, как человек сведущий в делах церковных, тянул время. Потому ответил двум посланцам короля, принесшим очередное письмо: «Дай бог, что когда-нибудь исполнится то, чего желает его Королевская милость, но я не смею и слова молвить о таких вещах, ибо риксрод не расположен к возвращению монархии».

На протяжении двух лет архиепископ Иварссон и регент Йон Свалесон Смор участвовали во встречах риксорда и делали все, чтобы Норвегия получила независимость и перешла под их полное управление.

В письме, тайно переданном королю Хансу от норвежских дворян, говорилось: «Извещаем Вас, что архиепископ, епископы и весь церковный клир из нужд своих не дают нам возможности доказать всю нашу преданность, ибо чинят здесь превышение власти в церковных делах.

Непрестанными бедами томит нас Гауте Иварссон, архиепископ Нидаросский: дворянство разделил, заповедал всем под клятвою – священникам и мирянам – отвращаться от Вас.

Йон Смор, который еще против вашего отца, короля Кристиана I, вел небогоугодные дела, в риксроде стоит вместе Иварссоном против Вас.

Признаем справедливою мысль, чтобы епископов посылали своих. А когда достигните согласия, дайте нам тихонько знать, а мы уже не только Вас поддержим, но и верно служить Вам будем».

Хансу пришлось вести тонкую дипломатическую игру. Пред ним стояли сложные задачи: восстановление Кальмарской унии, борьба против Ганзы, укрепление королевской власти. Необходимо было ослабить позиции шведского регента Стена Стуре и найти новых политических союзников.

Ханс оказался сильным политиком и добился, чтобы скандинавские страны инициировали переговоры о восстановлении Кальмарского союза.

Летом 1482 года в Кальмаре собрались высокопоставленные дворяне из Дании и Швеции. Норвежские аристократы умышленно не прибыли, сославшись на то, что это место им не подходит для встречи. Главным противником встречи выступил регент Йон Смор, пользующийся моментом междуцарствия.

Встреча прошла без них, и было вынесено решение о восстановлении Кальмарской унии. Составили новый союзный договор с учетом требований, выдвинутых еще отцом Ханса.

Восстановление унии требовало участия представителей всех трех королевств. В соответствии с протоколом назначили новую встречу в Хальмстаде на январь 1483 года. Вопрос же о возведении Ханса на шведский престол остался открытым.

Доротея Бранденбургская уже апеллировала в 1471 году к Святому престолу об отлучении Стена Стуре от церкви за несоблюдение законности. Это случилось, когда дворянское сословие Швеции признало королем Карла VIII, и Доротея снова лишилась своих законных владений в Швеции. Тогда Папа Сикст IV издал буллу, в которой потребовал от регента Стена Стуре удовлетворить все притязания королевы Доротеи.

С момента, как Ханс стал королем, Доротея не изменила своей привычке, и, как когда-то влияла на мужа, продолжила оказывать влияние на короля-сына. Для этого она переехала жить к нам в Нюборгский замок. Ханс, испытывая сильное давление матери в политических вопросах, отказался жить с ней в одном замке. Король не мог допустить слухов о том, что он слаб и не может сам принимать решения.

Резиденцией вдовствующей королевы был определен замок Калуннборг. Доротее все также принадлежало герцогство Шлезвиг-Гольштейн, за которое она заплатила, одолжив супругу Кристиану I сумму, необходимую для покупки этих владений и включения их в состав Дании. После восшествия на престол Ханса она подарила герцогство Шлезвиг-Гольштейн своему несовершеннолетнему сыну Фредерику, которого все еще надеялась видеть королем, и стала править этими территориями от его имени. Это вызвало конфликт с Хансом.

Совет и рыцарство Шлезвиг-Гольштейна вынужденно признали, что Ханс, как и его младший брат Фредерик, имел законное право наследования, и оба были избраны герцогами.

Мой супруг был волевым человеком и не позволял обстоятельствам брать верх над собой. Но пока Ханс не стал настаивать на разделе герцогства между братьями. Не время для конфликта с матушкой, решившей этот вопрос по-своему. Я знала, что позже Ханс обязательно вернется к нему.

Доротея продолжала стремиться к воссоединению Кальмара. Союз северных королевств, теперь из-за того, что королем Швеции должен был стать ее сын, а не ее супруг, распадался на глазах. Она изложила свой план Хансу о верном средстве изгнания шведского регента путем официального отлучения от церкви за кражу ее шведских приданных земель. Доротея вынашивала план о второй поездке к своей сестре Барбаре в Мантую и посещении Святого престола в Риме.

Ханс не любил ждать. Он решил незамедлительно отправиться в Швецию и лично разобраться с регентом. Король исполнился решимости закончить игру со Стеном Стуре в свою пользу.

Стуре был хитер как лис и внимательно следил за ходом переговоров с новым датским королем. Королевская шахматная игра шла не по правилам. Каждый игрок скрывал свой собственный замысел. Ханс знал, в каком месте доски будет происходить самая жаркая борьба, какую позицию занять и какие фигуры привести в нужное место.

Стуре, мечтавший стать правителем Швеции, затеял собственную игру. Будучи хорошим оратором, он часто ездил по стране и разговаривал со шведскими крестьянами. Его любимая тактика – заявить о готовности отказаться от управления страной. Обычно он произносил речь подобно этой: «Если Бог и даст нам победу, война на этом не кончится. Если же вы потерпите поражение, от чего Боже избави, то погибло все наше шведское государство. Поэтому сначала хорошенько подумайте. Я готов передать правление страной датскому королю. Ибо шведский народ и добрые люди имеются и на той, и на другой стороне. Когда меч обнажен, победа решается на небе».

Тут же его начинали упрашивать остаться регентом. Матерый лис знал, когда надо быть светлым и кротким.

В этот раз на переговоры не явилась шведская делегация. Стен Стуре сослался на болезнь глаз и не пришел на заседание унии. Тянул время как мог.

В 1483 году ситуация в Норвегии неожиданно переломилась в пользу Ханса. Регента Норвегии Йона, последнего мужчину в прямой мужской линии семьи Смор, утопили неизвестные разбойники в Джерсее, недалеко от Тенсберга.

Узнав о смерти регента, архиепископ Иварссон припомнил старую поговорку: «Даже коровы знают, когда им следует вернуться домой и оставить поля, но неразумный человек не знает меры своего аппетита».

– Ах, Йон, Йон, говорил я тебе, не лезь на рожон, а то попадешь на колокольный звон.

На следующий вечер Иварссону было доставлено письмо от короля Дании: «Кто дает очам нашим источник слез, чтобы мы оплакивали угасание веры и закона в Норвегии? Со всех сторон скорбь и беда, и бог весть, что с Вами будет. Я со своей стороны прошу: Бога ради, и по вашей архиерейской обязанности, и из страха мести Божией постарайтесь положить добрый начаток в нашем деле». К этому письму Ханс приложил собственноручную записку о тех условиях, какие считал необходимыми при заключении унии.

Иварссон тяжко вздохнул, ибо понял, что проиграл схватку за власть, и быстро согласился вступить в переговоры с датским королевским домом. Повторить участь Йона ему не хотелось.

1 февраля 1483 года подписали договор об условиях признания короля Ханса норвежским монархом. Ханс дал клятву, что обеспечит норвежцам полное равенство с датчанами.

На очередной встрече в Кальмаре против воли Стена Стуре произошло утверждение Ханса королем Швеции и Норвегии.

Спустя время архиепископ сам рассказал мне последний тактический прием Стена, предпринятый им в риксорде. Регент громогласно заявил: «Того и гляди могут подняться двадцать или тридцать тысяч крестьян – и на голову государства свалится новый Энгельбрект8[1]!»

Потом Стен Стуре оправдывался, что говорил «не более, чем о семи – восьми тысячах крестьян». Государственный совет Швеции не поддался на эту уловку Стена и проголосовал за короля Ханса.

18 мая 1483 года состоялась наша торжественная коронация в Копенгагене в соборе Богоматери.

Через два месяца, 20 июля 1483 года, нас короновали в Норвегии в соборе Нидарос в Тронхейме. Процесс коронации возглавил архиепископ Иварссон. В обмен на согласие признать Ханса королем Норвегии, он получил право снова чеканить собственные монеты. Указ короля гласил: «Точно так же мы позволим, следуя совету Совета в Норвегии, чеканить и использовать монеты в Тронхейме в соответствии с привилегиями собора Нидарос».

За два последних года правления страной у Иварссона появился собственный герб: два скрещенных красных топора, покрытых красной перекладиной. «Сочетание топоров и распятия, – как он мне объяснил, – это церковные мотивы. Крест – знак достоинства архиепископа, а топоры – знак национального святого: святой Олаф был убит топором». Но, возможно, Гауте подразумевал немного другое толкование своего герба, а именно изображение духовной и светской власти, к которым он так стремился.

Вспомнив наставление Фридриха: «Делай врагов друзьями!», я сочла правильным подружиться с Иварссоном. И уговорила Ханса дать право архиепископу первому торжественно объявить на утренней мессе в Нидаросском соборе, что королевская чета ждет ребенка. По этому поводу устроили народное гуляние и торжественный ужин во дворце архиепископа в Тронхейме.

Суровые норвежцы приняли нас радостно и ликующе. Народ был счастлив снова обрести короля и королеву. Для простого люда король – посланник Бога на земле. Подданные – слуги короля, король – слуга Бога и народа. Служа королю, каждый служит Богу.

Глава 12. Норвегия. Святой Олаф, 995 г., 1483 г.

Природа Норвегии удивила меня с первых минут знакомства: изумрудно-зеленые холмы и голубые фьорды украли мое сердце. Я сразу влюбилась в эту северную суровую страну. Она заворожила меня своими сказками и мифами, очаровала открытыми душами. А как вкусно норвежцы готовили креветки с зеленью!.. Ммм…

После коронации я, как обычно, отправилась на утреннюю мессу в кафедральном соборе. Нидаросский собор по красоте интерьеров многократно превосходил и Кафедральный собор Мейсена, и собор Святого Кнуда в городе Оденсе, и собор Роскилле на острове Зеландия. Даже величественный Лундский собор с башнями пятидесяти пяти метров высотой явно уступал по мощности Нидаросскому собору. Возможно, он был равен только французскому Нотр-Дам-де-Пари.

В Нидаросском соборе короновались все норвежские короли, начиная с первого Олафа Харальдсона, ставшего впоследствии покровителем Норвегии – святым Олафом.

Святой Олаф родился в 995 году в Норвегии. В юности он вел жизнь простого викинга-язычника. В двенадцать лет отправился в поход с викингами. Побывал на службе у английского короля Этельреда II Неразумного и герцога Нормандии Ричарда II Доброго, проявил себя как смелый воин и талантливый предводитель. В восемнадцать лет крестился во Франции и решил отправиться с паломниками в Иерусалим.

«И когда Олаф конунг стоял в Карлсаре9[1] и ждал попутного ветра, чтобы плыть в Нервасунд10[2], а оттуда в Йор-салахейм11[3], ему приснился замечательный сон, будто подошел к нему статный и видный, но внушающий ужас муж и заговорил с ним. Он просил Олафа отказаться от своего намерения плыть в дальние страны: „Возвратись в свою отчину, потому что навеки будешь конунгом Норвегии“».

Этот статный муж был его предшественник – король Олаф. Не раз еще он являлся в сонных видениях своему сородичу, тоже Олафу, наставляя в христианстве и благословляя на подвиги.

Юноша вернулся в Норвегию и вступил в борьбу за трон. Через несколько лет он стал королем страны, которого почитали как национального героя. Тринадцать лет Олаф правил Норвегией справедливо и мудро. При нем Норвегия постепенно становилась христианской страной.

Ушли в прошлое воровство, взяточничество и разбой: «Раньше в Норвегии было заведено, что сыновья лендрманов и бондов отправлялись добывать себе добро на боевых кораблях и грабили как в других странах, так и внутри страны. Олаф установил мир в своей стране и запретил грабежи. Те, кто нарушал этот порядок, подвергались наказанию. Конунг приказывал убивать виновных или калечить их, и здесь уже не помогали ни просьбы, ни выкупы».

К тому же Олафу неизменно сопутствовала удача. Однажды он поспорил с королем Швеции по поводу пограничного района. Согласились решить спор жребием, бросив кости. Конунг шведов выбросил две шестерки и сказал, что Олафу конунгу уже незачем бросать. Тот ответил, встряхивая кости в руках:

– На костях есть еще две шестерки, и моему Господу Богу ничего не стоит сделать так, чтобы я их выбросил.

Он метнул кости и выбросил две шестерки. Тогда метнул кости конунг шведов и снова выбросил две шестерки. Тут снова бросил кости Олаф конунг Норвегии, и на одной из костяшек было шесть, а другая раскололась, на ней оказалось семь, и он выиграл. Конунги тогда расстались с миром.

Главным противником Олафа Харальдсона был Кнут Могучий, король Дании и Англии. Он воспользовался тем, что многие в Норвегии тяготились необходимостью выполнять христианские законы. Посылая большие суммы золота и серебра некоторым из них, Кнут Могучий добился согласия принять его, как своего короля.

Трон был потерян, и Олаф решил покинуть страну. В изгнании он много молился и однажды вновь увидел сон, призывавший его к очередной борьбе за Норвегию.

Свергнутый король вновь отправился в поход, окончившийся для него смертью 29 июля 1030 года. Олафа с почестями захоронили около песчаной отмели в Нидаросе.

Спустя год после смерти Олафа норвежцы решили перезахоронить его останки. Когда вскрыли могилу, то увидели, что тело короля не истлело. Местный епископ возвел его в ранг святых.

На месте захоронения соорудили небольшую часовенку из дерева. Простой люд хотел своими глазами видеть могилу легендарного короля, поэтому началось паломничество к ней. Многие излечивались от тяжких болезней, проведя в часовне несколько дней. Слава о проявленной святости разнеслась по всей стране с быстротой молнии. И на месте скромной часовни выстроили Нидаросский собор.

Зная историю святого Олафа, я мечтала преклонить колени и помолиться там, где он нашел вечное успокоение. Но об истинном месте нахождения гробницы внутри собора знал только архиепископ Иварссон. Ибо с момента смерти Олафа в город к его раке с мощами, украшенной жемчужинами и драгоценными камнями, хлынули страждущие со всей Европы, чтобы приложиться и испросить благословения.

После невообразимых толп паломников, которые ежедневно посещали Нидаросский собор, громких скандалов о пропаже нескольких камней и жемчужин с раки, решили перенести гробницу и сокрыть место. Тайна захоронения мощей передавалась от архиепископа к архиепископу. Иварссон последние восемь лет был главой норвежской церкви.

Когда закончилась утренняя месса в соборе, на которой присутствовал и король, мы подошли к архиепископу с просьбой указать истинное место нахождения раки святого Олафа. Иварссон, надувшись, как гусь, аж щеки от удовольствия запылали, немного поважничав, открыл нам святую тайну.

Златая рака с нетленными останками святого Олафа находилась за главным алтарем собора. Милостью божьей мне и Хансу представилась возможность поклониться Крестителю Норвегии и испросить благословления на помощь в управлении землями королевства.

После завершения молитвы у раки Олафа Ханс ускакал в расположение военно-походной канцелярии. Я со своими фрейлинами осталась послушать органную музыку, которую очень любила. А в соборе Нидароса и пение, и орган звучали совершенно особым образом.

В ожидании концерта я вышла прогуляться на свежем воздухе вдоль стен собора. Архиепископ увязался за мной, словно боялся потерять репутацию из-за не вовремя сказанного кем-то слова о делах, творимых здесь еще недавно.

Глубокое впечатление на меня произвел фасад собора, декорированный фигурами монархов, святых и изображениями Христа. Я долго рассматривала рельефы и статуи в нишах с живописными фигурами. По обе стороны от распятия располагался ряд архангелов и апостолов. Такой же ряд праотцов и пророков, затем шли общие и местночтимые святые, епископы и норвежские короли.

Созерцание галереи изящно выполненных скульптур натолкнуло меня на мысль о создании иконы для алтаря в виде золотого триптиха. Эта идея, возникшая так внезапно, долго ждала своего мастера. Когда дело дошло до воплощения, я вложила в икону еще одно очень большое значение, касающееся только меня. Но сам смысл физического выражения моей веры и представления об идеальной семье остался неизменным.

После коронации у меня установились достаточно хорошие отношения с норвежским архиепископом.

– Мне нужно подняться на башню, – решительно сказала я Иварссону. – Я хочу полюбоваться городом с высоты.

– К Вашим услугам, моя королева! – радостно запел он, и, семеня, как куропатка, повел меня к пешему подъему на башню.

Подъем по чрезвычайно узкой винтовой лестнице из 172 ступеней дался мне тяжело. Лестница была настолько узкой, что подниматься приходилось боком. Одной из моих фрейлин пришлось отказаться от подъема, так как она безнадежно застряла бедрами в узком лестничном проходе. Толстенький капеллан тут же бросился на помощь бедняжке, которая не могла даже шевельнуться.

Капеллан изо всех сил потянул ее за низ пышного платья. Ему удалось немного столкнуть ее с места, как вдруг платье с треском порвалось, открыв нижние кружевные юбки. От неожиданности священнослужитель с грохотом повалился на пол с куском завоеванной ткани в руках. Фрейлина из-за такого рвения выскочила из простенка, как пробка из бутылки, и, неприлично задрав ноги, приземлилась на огромное пузо капеллана.

Капеллан быстро поднялся и сказал весело:

– Фу, черт! Счастливо отделалась! – и протянул кусок парчи придворной даме.

Фрейлина со словами: «Отчипись, сатана!» – отвесила ему смачную оплеуху.

Мы с архиепископом не стали ждать окончания щепетильной сцены и решительно двинулись наверх. Узкая винтовая лестница привела на балкон внутри собора, затем еще одна вывела нас на внешний парапет. Ничто не действовало на меня более успокаивающе, чем вид сверху на Тронхейм и фьорды. Божественная красота во всем ее величии простиралась, покуда хватало глаз. Здесь появлялось чувство, будто душа покидает тело, вылетая маленькой птичкой. Тело оставалось здесь, а душа парила высоко над землей.

Красота природы ослепила меня, очнувшись, я вспомнила о просьбе Фридриха. Когда брат узнал о предстоящей коронации в Норвегии, то прислал поздравительное письмо с одной фразой: «Во имя Бога!» и небольшой припиской с личной просьбой: «Сестра, попросите архиепископа сделать окно-розу в западном фасаде Нидаросского собора. Чертеж прилагаю. Безмерно Ваш Фридрих».

Гауте с восторгом принял эту новомодную идею. Будучи архиепископом, он активно совал нос во все строительные работы собора, принимал решения о любых изменениях, поэтому легко согласовал вставку в фасад собора, руководствуясь чертежом, присланным мне братом. Чертеж содержал образец окна-розы в фасаде французского собора Нотр-Дам-де-Пари.

Ни я, ни архиепископ даже не догадывались об истинном назначении этого элемента, мы просто сочли его удачным архитектурным решением во французском стиле.

Фридрих же знал, о чем просит. Его просьбы никогда не были пустыми или простой прихотью. Окно-роза помогало отличать свои соборы от других – так ориентировались рыцари, верные ордену Розы и Креста12[1].

Глава 13. Кронпринц Кристиан, 1483—1484 гг.

Незаметно минуло три года с рождения кронпринца Кристиана. Любовь с новой силой вошла в сердце Ханса, и он то и дело оставался ночевать у меня. Ночи вновь стали непрозрачными, как марево, и нежно-тягучими, как рассвет. Он по-прежнему любил меня и относился ко мне с особым трепетом – лучшее время нашей жизни с ним. Я тогда еще не знала, что мы медленно пересекаем экватор этих отношений. Он был тем, кто открыл розу и нежно лелеял ее, не давая даже малейшему ветерку коснуться нежных лепестков. «На мой цветок не должен дуть никакой ветерок», – частенько повторял он.

В декабре 1483 родился наш следующий мальчик – Эрнст, принц Датский и Норвежский.

Я была счастлива, да я переполнялась счастьем! Меня интересовало только благополучие семьи и посещение очередной мессы для вознесения благодарности Господу. Молитвы, любовь к Богу, к мужу и детям занимали все мое время. Иногда я получала письма от Фридриха с последними новостями из Саксонии. Он писал, что занят изучением библейских текстов и богословскими спорами, исследованием политики разных земель Германии и Ватикана.

Я поддерживала моего коронованного супруга во всех начинаниях на благо Дании. При этом никогда не вмешивалась в политику, проводимую королем. Даже не знаю, что должно было произойти, чтобы я взяла на себя управление. Достаточно было стареющей королевы-матери Доротеи, которая никак не успокаивалась, вынашивала свои планы и не оставляла попыток руководить делами сына. Как говорят у нас в Саксонии, кто ржавеет, тот ржавеет.

Неожиданно белая полоса жизни сменилась черной. Из Саксонии стали приходить печальные вести одна за другой.

5 марта 1484 года после затяжной болезни скончалась моя мать, Елизавета Баварская, ей был всего лишь 41 год. Мать умерла почти что в одно время с моим братом Альбрехтом, архиепископом Майнцским. Следом покинула этот мир моя бабушка по линии отца Маргарита Австрийская, курфюрстина Саксонии.

Фридрих писал мне, что ездит с одних похорон на другие.

И наконец, наступила передышка между столь печальными событиями, настоящая радость в нашем доме. В 1484 году в Копенгагенском замке у нас с Хансом родился наш четвертый – Якоб Датский, богом данный ребенок, пришедший с молитвенной душой, посланной на радость людям.

Время шло, дети взрослели. Престолонаследник Кристиан подрос, и пришло время дать ему серьезное многостороннее воспитание. Нрав у него оставался неугомонный и вспыльчивый. В 1487 году, шести лет от роду, кронпринц Кристиан был отдан по решению Ханса в дом именитого копенгагенского бюргера Ханса Переплетчика. Его жена слыла одной из самых достойнейших женщин Дании. Кристиан пребывал в обществе двух сыновей почитаемой пары. Шалостям их не было предела. И спустя время супруги перестали справляться с безумными выходками Кристиана, поэтому взмолились, чтобы мы забрали его домой.

Король решил отдать сына на воспитание к дворянину Юргену Гинце. Юрген для укрощения необузданного нрава принца брал его с собой в церковь. Там Кристиан пел на клиросе с мальчиками-певчими. Но больше безобразничал, чем вел себя пристойно и благочестиво.

Помню чудовищное происшествие, после чего пришлось забрать сына и от Юргена. В церкви, куда Юрген привел Кристиана на утреннюю мессу, молились монашки. Когда затворницы начали класть земные поклоны, Кристиан, поймав подходящий момент, вскочил аббатисе на спину. Заставил катать себя по церкви, пришпоривая священнослужительницу ногами и сумасшедше хохоча. А между взрывами хохота громко орал: «Покайся, Марта, тебе лучше будет!»

Не выдержав такого позора, Гинце подал прошение, чтобы Кристиана забрали. Он признал, что не в силах совладать с юным взбалмошным кронпринцем. Кристиан снова вернулся в замок.

У меня состоялся нелегкий разговор с сыном:

– Ты повзрослеешь или нет?!

– Я имею право делать что хочу. Мне не стыдно, – он упрямо посмотрел на меня.

Кристиан, который нарушил кучу правил, разгневал отца, знатно потрепал нервы мне, подмочил репутацию немалого количества народа, стоит и говорит, что ему не стыдно. Сказать, что он меня огорчил, – ничего не сказать. И ведь он даже не стал притворяться.

– Если не будете пускать, опять сбегу. Хотите – наказывайте. Я готов.

Я ужасно расстроилась: сын готов подставить меня, слуг, учителей, потому что ему хочется бежать и разбойничать.

– Кристиан, из-за тебя лишатся должности твой учитель и начальник дворцовой стражи – тебя это не огорчает?

Кронпринц смотрел на меня так, как будто не знал, что невольные виновники его побега будут изгнаны из дворца.

– Кристиан, мой храбрый и бесстрашный принц, всем известно о твоих прекрасных способностях, которыми ты радуешь нас. Но твое непослушание и своеволие сводят на нет все заслуги. Ты горделив и вспыльчив. Тебе надо научиться терпению и смирению. Иначе станешь расплачиваться всю свою жизнь.

Мои наставления помогали ненадолго. Кристиан не мог себя долго сдерживать и продолжал показывать дикий, необузданный нрав. Мы так намучились с ним. Ничего не помогало: ни принудительные походы в церковь, ни усиленные занятия с учителями, ни отлучение от занятий с оружием.

Зная взрывной характер сына, на этот раз я нашла немецкого дворянина, Конрада Бранденбурга, и поручила воспитание наследника престола ему. Конрад таки сумел благотворно повлиять на Кристиана, хотя был человеком очень гуманным. Принц, конечно, чувствовал всю безнаказанность своего высокого положения. Впрочем, и этот воспитатель не смог удержать юного принца от пьянства и бесшабашных ночных прогулок по городу, во время которых тот часто дрался с городской стражей.

Когда мне докладывали о безобразиях Кристиана, каждый раз я вспоминала слова Спасителя: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, а все остальное, в чем имеете нужду, приложится вам» (Мф. 6:33). Моим долгом было подготовить будущего короля к новому жизненному этапу в христианских нравственных традициях. Все свои силы я положила на то, чтобы зерно любви к Богу дало свои ростки в его душе.

Ханс тоже не раз разговоривал с ним:

– Мне доложили, что ты вновь был задержан стражей за творимые тобой беспорядки в ночном городе.

– Отец, я только вышел прогуляться с друзьями и подышать свежим ночным воздухом. Мне не спалось. Густав ввязался в драку, а я пытался его остановить.

– Ладно, допустим, виноват Густав. А ты разве безгрешен? Ты думаешь, я не вижу? Ты как будто получаешь удовольствие каждый раз, когда влезаешь в очередной мордобой.

– Но, отец, я…

– Молчи! Мухи не входят в закрытый рот! Смотри за собой прежде всего! Каждый поступает согласно тому, какой имеет характер. Обуздай свои дурные, желчные привычки и не будешь совершать ошибок!

Кристиан слушал молча, покусывая губу.

– Ты дорог мне. Если бы ты умел держать себя в руках и не давать волю гневу, я бы сказал, что из тебя выйдет славный король. Почему ты вырос таким? Доброе семя, брошенное на благодатную почву, приносит добрые плоды. Ты же, как семя, залетевшее в заросли сорняка. Ответственность за твои поступки лежит на мне, Кристиан. Ведь получается, что мне не удалось научить тебя чему-то доброму и разумному. А ты будущий король.

– Простите меня, отец!

– Можешь идти, Кристиан.

Кристиан был моим первенцем, и всю нежность, всю материнскую любовь в начале его жизни я отдала ему сполна. Потом, лишенный возможности воспитываться в семье, быть рядом со мной, он выкинул меня из своего сердца, и на протяжении всей моей жизни наши отношения оставались довольно прохладными.

При каждом удобном случае я старалась разбудить в нем доброту и любовь к Богу. Откуда в нем столько дьявольской натуры, мне было непонятно. Если сложить характеры добродушного Якоба и дурного Кристиана, и поделить их пополам, то получилось бы два хороших сына. Но у каждого перевешивала одна сторона. Эти два антипода уравновешивали бы друг друга, если бы слышали один другого. Но одному было суждено править и казнить, другому – прощать и замаливать чужие грехи.

Необузданно своевольный нрав Кристиана, однако, не смягчился с годами – все должно было склоняться перед его волей. При встрече с затруднениями, которые нельзя было сломить сразу, Кристиан часто изменял свои планы; ему недоставало настойчивости и выдержки. Главной его целью была неограниченная власть, и он стремился к ней, не разбирая путей. Он был нашей главной надеждой, но только если обуздает свой бешеный нрав.

А что делал Кристиан? Ничего. Он продолжал идти на поводу у своего гнева, не желал усмирить свое честолюбие, которое мешало ему добиться настоящего успеха.

Якоб же радовал своим тихим и мягким характером. Он был рядом со мной на мессах и смотрел на меня глазами, полными счастья. В церкви он словно зачарованный слушал слово божье и затихал. Этот ребенок наполнял мое сердце тихой материнской радостью. А Кристиан приносил только боль и волнения.

Рождение мальчиков сделало Ханса счастливым. Это неоспоримо доказало его мужскую силу. Вопрос с престолонаследием был решен. Но я мечтала о дочери. У матери никого нет ближе дочери. Бог и здесь не обошел меня своей милостью: вскоре я снова была на сносях.

По сложившейся традиции мы переехали на лето в нашу любимую резиденцию в Нюборге. В ночь с 23 на 24 июня 1485 года я проснулась от сильных схваток, которые мучили меня уже больше суток. Схватки стали более явными и короткими по времени. Я хотела было встать, но рухнула на подушки от острой боли. Услышав мои стоны, спавшая рядом фрейлина Сесиль вскочила и, осветив свечой мое изнеможденное лицо, испуганно пролепетала:

– Ваше Величество, у Вас начались родовые схватки. Я посылаю за повитухой!

Повитуху не пришлось долго ждать. Осмотрев меня, она возгласила:

– Ваше Величество, Вы скоро родите. Можно готовиться. Но ребенок появится только через несколько часов…

Я лежала неподвижно. Очередная схватка вымотала меня до предела. Боль туманила разум. Сначала схватки происходили с промежутком в десять минут, потом участились и вскоре стали нестерпимыми. Я превратилась в комок боли и беззвучно шептала молитву Господу о спасении меня и ребенка. Время тянулось бесконечной лентой мучений.

Неожиданно отошли воды, и вся кровать стала мокрая, но ребенок не желал появляться. Казалось, что этому аду не будет конца. Луч утреннего солнца пробился в маленькое окно и вспыхнул огнем в моих волосах. Я подумала, что умираю. Палач с топором был сейчас милее бесконечной мучительной боли, что не отпускала меня.

Вдруг сквозь боль донесся голос повитухи:

– Потерпите еще немножко, Ваше Величество. Еще чуть-чуть…

Через секунду:

– Неправильное положение ребенка. Он не может сам развернуться.

Я застонала в очередном приступе. Тут же в рот влили ложку какого-то горького зелья, которое пришлось машинально проглотить.

Рука повитухи исчезла внутри меня, вызвав очередной болезненный стон. Женщина осторожно принялась разворачивать плод. Очень медленно, очень аккуратно, но мешала петля из пуповины на ножке. Пуповина тихонько поддалась…

Из моей груди вырвался душераздирающий крик, и на руки повитухе выскользнул ребенок. Небольшой… весь в слизи… но зато живой.

Я провела руками по опавшему животу и облегченно вздохнула. В поле зрения возникла фрейлина Сесиль, которая все время была рядом.

– Как Вы себя чувствуете?

– Уже хорошо. Вот только сил нет…

– Неудивительно – после таких тяжелых родов! Но, поверьте, оно того стоило! Ваше Величество, у Вас родилась маленькая принцесса!

– Значит, все-таки девочка? Покажите!

– Вот она!

Я приложила кроху к груди, и она начала ротиком искать сосок.

– Который час?

– Десять утра.

– Значит, дата ее рождения – двадцать четвертое июня тысяча четыреста восемьдесят пятого года. Надеюсь, Господь укроет ее своим покрывалом и дарует ей долгую жизнь.

После осмотра повитуха печально промолвила:

– Ваше Величество, возможно, Вы больше не сможете иметь детей.

Слышать это было невыносимо, но на все воля Господа: настало время служить Всевышнему чисто и преданно.

Летом наша королевская семья всегда переезжала на остров Фюн в Нюборгский замок, который мы обустроили по своему вкусу. Здесь родились наши сыновья и дарованная Господом дочь Елизавета Датская. Король и я часто гуляли по острову, наведываясь с небольшими визитами к местной знати. Везде нам были искренне рады. Я называла это место «улыбающийся остров».

И вот мне 23 года. Я жена, мать и королева. Моя размеренная жизнь приносит радость и счастье. С рождением дочери я совсем успокоилась и могла больше прежнего посвящать себя служению Господу.

С Фридрихом мы почти не виделись, но постоянно переписывались. Все свое время он проводил в общении с учеными умами и за чтением священных текстов, отличался редким знанием произведений древних писателей. Максимилиан I и все имперские князья относились с большим уважением к Фридриху, признавая его ученость и мудрость.

Фридрих шел по своему пути.

Часть II. Посланник судьбы

Глава 14. Фридрих и Кристина, 1484—1485 гг., 2019 г.

И я шла по своему пути. Сколько себя помню, всегда верила в Христа. Крещение – только первый шаг к Богу. Человек без Бога, что пушинка: куда ветер дунет, туда и летит. Мне же Господь послал замечательного духовника Нестера.

Под его любящим и строгим взором прошли мое детство и юность. Духовный отец имел необыкновенное доверие Богу и умел видеть лучшее в людях. Для наставника, посланного самим Господом, не существовало слов «не могу» и «невозможно». Нестер молился и действовал с надеждой на помощь Божию, которая приходила по его молитвам. В этом отражалась мудрость его души. Присутствие нашего духовного отца всех умиротворяло и настраивало на добрый лад без слов.

Нестер дал мне совет: «Научись следить за тем, что происходит внутри. Мы привыкли жить внешним, а нужно постараться войти в самого себя». Благодаря мудрому наставлению я поняла: какие бы страсти ни беспокоили, нужно уметь извлечь урок и стараться на следующий день быть внимательнее, постепенно привыкая сдерживать себя от злых и греховных дел. Я старалась следовать этому правилу всю свою жизнь. Чувство нравственной ответственности перед Богом за свой народ обязывало меня заниматься духовными делами.

На днях ко двору прибыл монах-проповедник из нищенствующего ордена францисканцев и рассказывал неслыханные вещи, творящиеся в монастырях Дании.

В Йоринге настоятельница женского монастыря сурово обращается с монахинями. Обычное для нее дело – набрасываться на монашек с кулаками, бить их ногами и морить голодом. Особо неугодных заковывает в кандалы на неделю или месяцы. При этом сама сожительствует с местным феодалом и даже прижила от него ребенка.

В другом месте священник приезжает в монастырь отслужить мессу, причастить монашек и заодно живет с аббатисой как муж и жена. Родившихся от плотского греха троих детишек подкинули монашкам, чтобы те с ними нянчились. Финансы монастыря находятся в плачевном состоянии – большая часть земель и богатств заложена. Аббатиса продает все припасы монастыря, а также постепенно распродает церковную утварь, медные и серебряные подсвечники, горшки, одежду и даже мебель. Монахини голодают и нуждаются в одежде. Самые легкомысленные платят собой за продукты крестьянам из ближайших деревень.

Недалеко от Ольборга13[1] в мужском монастыре на острове Ютландия аббат окромя того, что имеет ребенка от местной замужней дамы, еще проводит время в оргиях и пьяных пирушках, сожительствует с монахами, овладевает насильно девственницами и травит неугодных. Распутные монахи под нарочным попустительством главного греховодника затаскивают в свою постель местных девок и распивают с ними вино.

Через месяц я получила письмо от монаха-францисканца Лауридса Брандсена. Слава о нем, как обличителе скверны, как о борце за введение строгой дисциплины в монастырях, гремела на всю Данию: он уже много лет выступал за возвращение старых правил в датские монастыри.

Во время вечерней трапезы, улучив момент, я зачитала Хансу отрывок из письма: «…скажу теперь о безумных празднествах, где возносят adams arsenal14[1].

По правде говоря, не был я на них и не видел, но от тех, кто достоин доверия, немало наслышался о многих безобразиях, в которых принимали активное участие монахи и монахини.

Многие священнослужители и не посвященные в церковный сан имеют обыкновение входить в женские монастыри и предаваться с монашками разнузданнейшим пляскам и оргиям – и это днем и ночью. Монашки богохульствуют по недомыслию, молитву придумали: «Матерь Божья, зачатая без греха! Помоги мне согрешить без зачатия!» Молчу об остальном, чтобы не оскорбить благочестивую нашу королеву.

Только рассчитываю на нашу родительницу в этом сложном деле по очищению монастырей от гнусностей и возвращению к старым порядкам».

Король молча внимал, нервно постукивая костяшками пальцев по краю деревянного стола. Выслушав, он посмотрел на главного королевского казначея. Браге, присутствовавший за столом, закатил глаза и начал громко вздыхать. В его голове замелькали мысли, которые появлялись обрывками, тут же рвались, быстро проскакивали одна за другой, будто горох сыпался из дырявого мешка: «Расходы на наемников превысили больше половины дохода королевской казны за предыдущий год. Деньги нужны на личные расходы короля и содержание двора. Нужно иметь финансы на случай, если король будет взят в плен и за него потребуется платить выкуп. Еще монастыри…». Наконец в затуманенном вином мозгу, блеснула главная ускользающая мысль: «Грабят!!! Деньги ненасытным монахам подавай!» Победоносно посмотрев на королеву, казначей сосредоточился и со скрытой радостью выпалил:

– Ваше Величество, казна почти пуста, денег едва хватает на содержание войска, двора и провизию. Взять деньги на благотворительность неоткуда!

За столом воцарилась тишина. Стало слышно, как дождь еле плачет за окнами. Я бросила умоляющий взгляд на Ханса. Только он мог приказать скаредному сварливому казначею, чтобы тот выделил деньги. Король пристально посмотрел на меня так, словно до этого и не видел. В его взгляде была решимость, но на что, я не знала, оттого сердце отчаянно стучало. Тянулись долгие минуты ожидания. Браге перебирал пальцами край рукава и нервно морщил нос.

– Я и Ее Величество, королева Кристина, с сего дня берем под свое покровительство монашеский орден святого Франциска. Такова наша воля! – промолвил король густым низким голосом.

Браге оцепенел. Королевское решение твердо. Я облегченно вздохнула, слезы сами потекли из глаз, на этот раз от счастья.

– Вы забыли, Браге, – Ханс бросил властный взгляд на казначея, – мой отец, Кристиан I, не отказал в помощи Брандсену и всячески способствовал ему в этом богоугодном деле. Я продолжу помогать датским монастырям. В этом мое «тихое служение» Господу!

– «Монахи и куры сыты не бывают, – прошипел Браге, проклиная про себя королеву и чертова монаха.

Я благодарно улыбнулась Хансу, и его взгляд стал мягким и нежным, глаза засветились озорством. Впереди нас ждала ночь любви…

Наутро я написала письмо брату, где изложила все свои мысли по преобразованию монастырей в Дании. И вскоре получила его ответ: «Монашество, его идеалы остались теми же, что и прежде. Дух Божий действует в Церкви. Недостаток решимости жить по Евангельским заповедям и правилам святых отцов является камнем преткновения для монахов.

Люди приходят в монастырь из того круга, в котором они воспитывались и живут. Наставникам надо быть в какой-то степени милосердными самарянами. Всякая душа по природе христианка. В любые времена важно желание человека идти по пути Божьему, и Бог, видя это желание, помогает.

Мне известно о рвении монаха Брандсена, который, следуя французскому образцу, требует уважения к старым, строгим правилам в монастырях. Это Глашатай Божий, сестра. Советую Вам оказывать поддержку в его благочестивых начинаниях.

Дай Бог мне такого праведного человека, и я проведу обновление церкви в Германии!

Вы всегда в моих мыслях, сестра!

Безмерно Ваш Фридрих».

Получив финансовую поддержку короля и моральную поддержку брата, я взялась за восстановление старых правил в монастырях с помощью Брандсена. В моем представлении в идеальном монастыре братья и сестры, земные ангелы, должны неустанно славить Творца и упражняться в самодисциплине. В реальности этот идеал разбился о непреодолимые препятствия. Со всех сторон встречалось противодействие духовенства. Многие монахи говорили прямо: «Ничего не получится». Многие из братии не смирились с таким положением дел и старались не подпускать к себе назойливого монаха, рушащего их нечестивую жизнь. Уж слишком они привыкли к распущенности и вседозволенности.

О мужском монастыре близ Роскилле ходили странные слухи про аббата. Он создал безудержный, доходящий до приторности восторг вокруг себя. Говорил всем, что родился, как Христос в рождественскую ночь, может исцелять и творить чудеса. Про монастырь говорили, что, кроме пьянства и ереси, там процветало пышным цветом скотоложество.

По слухам, некоторые из прихожан отдавали в монастырь на воспитание своих непослушных детей. С ними настоятель проводил дни и ночи, причем иногда к блуду привлекались высокопоставленные гости, скрывающие свои лица. Со слов беглого монаха, через настоятеля монастыря прошли десятки мальчиков. Аббат встречался с детьми в кельях и даже водил их на скотный двор к козам.

Брандсен испросил у короля разрешения проверить этот мужской монастырь изнутри. Я решила, что это подходящий случай наведаться в женский монастырь, расположенный неподалеку от тех мест. Хотела узнать, как происходит жизнь внутри монастыря. Есть ли необходимость монахиням выходить за стены? Всего ли у них в достатке? Служат ли они на пользу наших душ?

Переодевшись в знатную даму, путешествующую как паломница, вместе с Брандсеном и фрейлиной Сесиль, мы отправились в Роскилле. Король выделил небольшой воинский отряд для нашего сопровождения по лесным дорогам, наводненным всякими злодеями. Я же уповала на святую молитву и волю Господа.

К полудню мы прибыли в город. Брандсен остановился на постоялом дворе, как странствующий паломник, послушать, что горожане говорят о монахах и нравах в близлежащих монастырях.

Я остановилась на ночлег в женском монастыре под видом богатой дворянки со своей якобы служанкой Сесиль. Я попросила самое тихое место в монастыре, чтобы никто не мешал молиться. За хорошую плату нам выделили две кельи: одну для меня – на третьем этаже, под крышей, с видом на монастырский огород; другую для Сесиль – на первом этаже, в проходном коридоре, рядом с другими монашками.

Настоятельница пригласила нас отужинать монастырской едой. Мы благосклонно приняли предложение. Из-за монашеской лености молитва перед вечерней трапезой была скомкана, словно ее вообще не было. За столом аббатиса, охочая до сплетен, щедро наливала монастырского вина себе, попутно подливала Сесиль, узнавая у нее последние новости королевского двора. Сесиль не могла устоять перед натиском аббатисы и для поддержания разговора выпила бокал кислющего вина, перекривившись на оба глаза.

Я лишь слегка пригубила и, сославшись на слабость здоровья, к вину больше не притронулась на удивление настоятельницы. Аббатиса похлеще сельского пахаря в праздничный день пила вино неразбавленным. Сказать, что пойло из монастырского погребка было отвратительным, – слукавить. На вкус вино напоминало подкрашенный уксус, перемешанный с морской водой и чем-то еще. «Воистину, характер винодела передается его напитку», – подумала я.

Отужинав отвратительным ячменным варевом с монастырским темным хлебом, мы, полуголодные, отправились спать пораньше. Что вино, что трапеза оказались убогими и паршивыми. Хорошо, что с собой я взяла лепешку белого хлеба, которую и разделила с Сесиль. Помолившись на ночь, она помогла мне раздеться, затем ушла в свою келью. Проворочавшись полночи, я еле заснула и плохо спала оставшуюся часть ночи: от непривычно жесткой лавки, покрытой тюфяком, заболела спина. Тюфяк, хоть и набили свежей соломой, сделали тощим, как раз для худого сна.

Утром Сесиль прибежала ко мне перепуганная и рассказала, что в полночь в ее келью ломился неизвестный и кричал мужским голосом: «Открывай, Марта, коли хочешь! Свеча горит, и у меня нутро все жжет от желания». Дубовая дверь сотрясалась и чуть не слетела с петель. Видно, греховодник перепутал в темноте кельи и требовал то, что привык получать в другом месте. Потом кто-то его завлек к себе со словами: «Да что ж это за несносное животное такое? Вечно путаешь двери!» Всю ночь пьяный грубый мужской смех из соседней кельи разносился по коридору. Похоже, он был не один, так как звучание голосов разнилось: то кто-то заходился слабым и неровным смехом, то в неподвижном ночном воздухе слышались громкие раскаты баса. Безумие продолжалось, пока бледно-серое небо не посветлело. К заутрене все стихло.

Настоятельница, изрядно опьяневшая после вечернего возлияния, всю ночь проспала мертвецким сном. Монашки, похоже, постоянно пользовались пьянством аббатисы и в такие ночи беспутствовали, пиршествуя срамно. Монахини были в основном из знатных семей, да и сама настоятельница принадлежала к старому датскому роду. Греховные мысли водятся и у крестьянки, и у дворянки. То, что они самовольно обрекли себя на заточение в монастыре, ничего не значило. От себя никуда не спрячешься. Вспомнилась поговорка Нестера: «В монастыре, что в омуте: сверху гладко, внутри гадко».

Одного дня мне хватило увидеть весь блуд и бесславие, творящиеся в стенах святой обители. Я не хотела привлекать внимание к себе, было достаточно того, что я увидела и услышала. Мое имя могло быть опорочено даже одной ночью, проведенной в этом прибежище дьявольских наваждений.

Наскоро собравшись, мы покинули пристанище греха, а монах Брандсен остался в городе для выяснения всех обстоятельств, наказания виновных и наведения порядка в монастырях.

Самый быстрый путь в Копенгаген проходил через старый лес. Опасным считался небольшой участок тропы шириной в одну повозку. Огромные деревья и валуны вдоль узкой дороги – отличное место для разбойничьей засады. Тропу в народе называли «Пронеси, Господи!» Зато, если проедешь, можно быстро добраться до Копенгагена. Дальше дорога широкая и ровная, с хорошим обзором.

Воинский отряд уже ждал нас на опушке леса, около города. Въехав на опасный участок дороги, половина королевского отряда поскакала вперед, проверяя безопасность пути. Как только они удалились из вида и смолкло цоканье копыт, на нас напали лиходеи, прятавшиеся за валунами. Завязалась кровавая битва, продолжавшаяся недолго. Перевес сил был на стороне негодяев: они хорошо подготовили засаду.

Сидя рядом с Сесиль, творя молитву и дрожа от страха, я вслушивалась в звон мечей и предсмертные крики. Вдруг чья-то грязная рожа заглянула в карету со стороны, где притулилась фрейлина. Сесиль тут же вскрикнула и упала в обморок.

Вскоре все стихло. Послышались шаги, кто-то распахнул дверь кареты настежь. Тощий разбойник, неожиданно одетый в дорогую вышитую на груди шелковую рубашку, из-под которой торчали простецкие штаны, грязно-серого цвета, заглянул в карету:

– Ого!.. Ваше Величество?! Простите, ради Бога, вашего верного и покорного слугу! – он сделал изящный поклон.

– Кто Вы?

– Неважно. Теперь не граф и не барон. Кличут меня Фицель. Видел несколько раз Вас издалека на службе в Копенгагенском соборе. Слухи о вашем благочестии полнят землю датскую.

Я с удивлением смотрела на внезапно просветлевшее лицо разбойника с манерами дворянина.

– Отходим! – раздался его зычный голос. – Святых не трогаем!

Я поняла, что спасло меня только божье Провидение. Если бы не этот странный главарь шайки, то я попала бы в плен к грабителям. Из всего королевского отряда в живых остались лишь двое, оба тяжелораненые. Кучера не тронули, так как он сразу залез на крышу кареты и лег ничком.

– Ваше Величество, разрешите сопровождать Вас до пределов Копенгагена? В этих лесах много зверья, кроме нас.

Я бессильно кивнула, и карета с полумертвым от страха кучером, тронулась вперед.

Когда мы вернулись в замок в ужасном состоянии и без сопровождения, Хансу немедленно доложили о посягательстве разбойников на жизнь королевы. Страшно перепугавшись, что мог лишиться любимой супруги, он строго запретил мне ездить по отдаленным монастырям.

Преступников не нашли, поскольку фрейлина была в обмороке и ничего не могла сказать о каких-нибудь их приметах, кучер забыл все от страха и стал придурковатым, а я не слишком хотела, чтобы поймали человека, который совершил странный, но все же благородный поступок. Я помолилась о Фицеле, чтобы тот встал на путь добра, не все в нем потеряно. Господь принимает покаяние, и да засияет свет в его душе, словно взошло пасхальное солнышко!

Слухи о злодеянии дошли до Фридриха. Он пришел в неописуемую ярость от возможных последствий и задумался об усилении моей охраны из состава личных рыцарей в его услужении.

Сквозь препятствия, творимые дьяволом, святое дело потихоньку двигалось. Брандсен нашел подтверждение слухам о настоятеле мужского монастыря и вершащихся там бесовских делах. Аббата казнили, его голову насадили на пику и с большим удовольствием водрузили на главной площади. Приор, главный помощник настоятеля, исчез, так что найти его не смогли.

Начав борьбу со скотоложеством, процветающим и в других мужских монастырях, Брандсен разослал письмо со следующим указанием: «В монастыре не только женского полу быть не должно, но также и скотов женского полу держать запрещено».

Поездки по монастырям из-за их невозможности я заменила неустанной молитвой обо всех заблудших душах и старалась не пропускать ни одной мессы. Каждый раз, когда не получалось пойти, расстраивалась так, что горькие слезы сами собой текли по щекам. По Дании расползались нелепые слухи, что разбойники отпустили меня, увидев нимб над моей головой. Скоро в народе меня называли «благочестивая королева Кристина».

История жизни святой Франциски Римской15[1] служила мне примером того, как можно обрести святость, живя обычной мирской жизнью. Наличие семейных обязательств и неимение возможности уйти в монастырь, не помешало Франциске посвятить свою жизнь служению Господу в миру.

Франциска была глубоко верующей женщиной. Заниматься благотворительностью, помогать несчастным и нуждающимся, навещать бедных и больных, а также жертвовать средства и церковную утварь храмам она начала сразу, как вышла замуж. Во время молитвы она часто впадала в состояние экстаза и наблюдала сцены, где являлись святые, Богоматерь, Иисус Христос. Воочию узрела своего ангела-хранителя, посетила рай и ад. Семейная жизнь и рождение детей не воспрепятствовали святому служению.

Камила замолчала. Где-то далеко пели птички, вдали снова зазвонил колокол.

Роберт пристально посмотрел на девушку, вдруг принял сосредоточенный вид и неожиданно спросил:

– Камила, а какая связь между орденом францисканцев и орденом Розы и Креста?

– Удивительно, что тебя интересует орден розенкрейцеров. Ну, – с явным сомнением протянула девушка, – связь одна – оба Ордена боролись за очищение Церкви от скверны. Они выполняли одну задачу разными путями.

Роберт слушал, стараясь не упустить ни одного слова. Орден розенкрейцеров его давно интересовал. Современная версия А. М. О.Р.К.16[1] не владеет и тысячной долей тех знаний, которые находились в распоряжении мистического ордена Розы и Креста.

– Кристина, будучи покровительницей ордена францисканцев, вступила в эту борьбу немногим раньше Фридриха, при полном одобрении брата. Фридрих же, продолжая борьбу, был более успешен, ибо Господь по молитвам его послал ему Мартина Лютера, когда Фридриху неожиданно скоро пришлось взять управление Саксонией в свои руки.

Камила некоторое время созерцала даль, словно наблюдая события тех лет.

Незадолго до смерти, в 1485 году, курфюрст Эрнст произвел раздел Веттинских владений со своим братом Альбрехтом. Эрнст забрал герцогство Саксонское и основную часть Тюрингии. Альбрехт получил маркграфство Мейсен вместе с новым замком и утешительный титул «герцог Саксонии».

Когда в конце лета 1486 года из Кольдица пришла печальная весть о внезапной кончине курфюрста Эрнста Саксонского, Фридриху едва исполнилось двадцать три года. Брат в одночасье стал важным человеком в Священной Римской империи: курфюрстом Саксонии и одним из князей, имеющих право выбирать императора, к тому же унаследовал территории, ранее подвластные его отцу.

Срочным гонцом брат прислал мне письмо с вестью о том, что ангел смерти забрал нашего отца. Фридрих просил приехать в Саксонию. Писал, что, если я не успею на сами похороны, он все равно меня дождется в Мейсенском соборе, где похоронят курфюрста Эрнста.

«Сестра, этот печальный повод не лучший для нашей встречи. Но и этому я рад, потому что увижу Вас. Мне многое Вам надо сказать.

Безмерно Ваш Фридрих».

Обычно Ханс, дети и служение Господу занимали все мое время и позволяли быть в стороне от хитросплетений политики. Но события выстроились так, как было задумано не нами. Я всегда выполняла волю Бога на земле и оставалась верной, преданной ему.

Курфюрста Эрнста торжественно похоронили, как и планировалось, в Мейсенском соборе. По разным причинам многие опоздали на погребение, и я тоже. Кто-то долго добирался из своего родного города, кто-то не получил вовремя извещение, кого-то задержали неотложные дела. Спустя две недели я прибыла в Саксонию и осталась на несколько дней в замке Мейсена.

Мейсенский замок чаще всего пустовал, но считался родовым гнездом. Отец и дядя трепетно относились к нему и следили за тем, чтобы здание оставалось в целости и сохранности. В любое время каждый член нашей семьи мог посещать замок и проводить там время. После раздела Саксонии между братьями резиденция Эрнста была устроена в Виттенберге, а Альберта – в Дрездене.

Фридрих после похорон уехал по делам в Виттенберг и вернулся в Мейсен за день до меня, чтобы распорядиться о моем приеме. Обстоятельства сложились так, что он не смог лично встретить меня. Мы увиделись за вечерней трапезой, но нам не удавалось поговорить, так как родственники и приближенные дворяне, не разъехавшиеся после похорон, собрались за одним столом. Разговор шел общий, приходилось поддерживать пустую беседу с многочисленными тетушками-дядюшками и принимать многочисленные соболезнования.

Фридрих тайно условился встретиться со мной после ужина в малом каминном зале, где нам никто не помешает. Я пришла раньше брата и с интересом разглядывала гобелены «Охота на Единорога». Гобелены, сотканные из шерстяных и шелковых нитей с серебром и золотом, словно светились изнутри. По безупречному качеству и технике исполнения шпалер узнавался почерк первоклассной мастерской.

Меня заворожил гобелен с единорогом, которого приручает желающая дева. Она ведет единорога в закрытый розарий навстречу жертвенной судьбе. Единорог символизирует христианство, бессмертие, мудрость, любовников и брак. Я старалась разгадать, какой образ нес в себе этот единорог.

Фридрих прервал мои размышления, войдя стремительной походкой.

– Нравится? Я приобрел по счастливой случайности. Вижу, что прервал Ваши размышления, сестра. Обратите внимание на золотую цепочку, связывающую единорога с девой – это символ настоящей любви.

– Брат, мне непостижима тайна единорога.

– Кристина, возможно, я вкладываю другой смысл в это произведение, нежели художник. У этого гобелена есть продолжение в нескольких сюжетах, которое мне пока не удалось приобрести. Единорог воскреснет в финальном гобелене. Он там пасется в цветущем райском саду.

Я поняла, что мистический смысл вещей и ход событий, складывающийся в голове Фридриха, мне порой совсем не ясен.

– Как ты, мой величественный курфюрст?

– Устал и злой… – проворчал Фридрих и с маху упал в кресло. – Слишком много пришлось пережить, решить и поставить сразу кое-кого на место. Государственные дела требуют молниеносного решения. Организация похорон тоже оказалась непростым делом. Вроде справляюсь, но скачу как взмыленная лошадь. Если кто-то невзначай подкосит, то расшибусь оземь прямо головой.

– Фридрих, ты все преодолеешь! – я подошла и обняла брата сзади за плечи и заглянула ему в глаза. Он сразу расслабился, словно внутренняя пружина ослабла. Его глаза встретились с моими, и я увидела, как чувство нежности заливает его душу. Мои щеки тоже загорелись от радости, от того, что долгожданная встреча с братом свершилась.

Мы молча смотрели друг на друга. Не проронив ни слова, мы тонко чувствовали друг друга. Наши глаза говорили все то, что хотелось сказать.

«Почему? Почему она?» – мысль билась в голове Фридриха в такт стучащей в висках крови.

В воздухе повисла тишина: кто же первый скажет слово? Кто разрушит волшебную пелену грез? Но реальность не мир грез, ее не изменить простым желанием.

– Фридрих, расскажи, как умер отец… как это произошло?

– Кристина, только Вы близки моей душе, – его карие с золотыми искорками глаза подернулись пеленой слез, но брат сдержал себя. – Отец умер в Кольдице. Произошел ужасный несчастный случай. Со свитой он охотился в дальних лесах и, когда вдалеке заметил рысь, редкую в наших местах, бешеным аллюром помчался за ней. Уже темнело, и свита быстро потеряла Эрнста из виду. Никто не ожидал беды, ведь для курфюрста не впервой гнаться за добычей без сопровождения.

Когда дворяне подъехали к месту охоты, все замерли в ужасе. Жеребец короля с выдранными кишками всем своим весом придавил Эрнста. Рысь хищно вытягивала внутренности из вспоротого ею живота, а увидев людей, бросила добычу и молнией метнулась в соседние кусты вместо того, чтобы умчаться вглубь леса.

Затаившись и сверкая желтыми глазищами, дикая тварь готовилась вновь напасть. Вкус крови дурманил ее: в предчувствии пира рысь потеряла бдительность. Подъехавший с подветренной стороны рыцарь разрубил хищника пополам. Раздался жуткий хряск. Отца это не спасло, он уже не дышал: слабое сердце курфюрста остановилось чуть раньше рысьего. Никто не ожидал такого конца. Да ничего уже не поделаешь!..

– Да, судьбы не избежишь. Я в крайней печали. Отец всегда был нам поддержкой и опорой, мудрым советчиком и просто любил нас. Надеюсь, Господь ему уже улыбается в раю.

Мы замолчали. Каждый думал о своем. Я закрыла глаза и постаралась отвлечься от грустных мыслей о бренности бытия.

– Кристина, – тихонько позвал Фридрих.

Я открыла глаза. Фридрих с полной серьезностью смотрел на меня.

– Есть кое-что, что я хочу тебе рассказать.

– Тайна? – в моих глазах заиграл огонек любознательности, как в детстве. Я знала своего брата хорошо, но то, что я услышала, поразило даже меня.

– Да, только это должно остаться между нами. Я член одного крайне закрытого Ордена. Цель нашего братства – преобразование церкви и духовное возрождение человека. Помнишь, мы читали Евангелие: «Когда увидите признаки мерзости запустения, стоящей на святом месте…», то скоро наступит последний час. В нашей Церкви заправляют фарисеи, враги Христовы – куда уж мерзостнее!

Тяжко вздохнув, Фридрих начал не спеша рассказывать.

– Шесть лет назад я познакомился с удивительным старцем, чья жизнь окутана тайной. Его имя – Христиан Розенкрейцер. Он основал орден Розы и Креста. Случайных людей в Ордене нет. Быть посвященным в тайны Жизни и Смерти, могут только те, кто добился совершенства духа и разума.

Христиан Розенкрейцер обращался ко многим европейским ученым с предложением заняться исследованием тайных знаний Востока, которые он постиг в своих путешествиях. Это могло бы изменить мир в лучшую сторону. Но его призыв был отвергнут. По счастливой случайности я вошел в его близкий круг. Но два года назад, в возрасте ста шести лет, Христиан Розенкрейцер решил покинуть землю. Он оставил нам очень понятное учение, как жить и поступать. Главной идеей ордена розенкрейцеров стало служение высшим идеалам и справедливости.

Брат замолчал и пытливо посмотрел на меня, пытаясь понять, насколько мне близко то, что он только что сообщил. Видя мое молчание, он продолжил с жаром:

– Сейчас наступил момент, когда вся ответственность за наш саксонский народ легла на меня. Пора разобраться с врагами Христа! Примазавшиеся лицемеры, пытающиеся сделать продажу индульгенций17[1] на моей земле выгодным делом, тем самым свидетельствуют о Царстве Небесном как о чем-то таком, на чем можно делать деньги. Мне, как и прежде, и даже сильнее, нужна Ваша благословенная поддержка, сестра.

– Фридрих, ты уже Курфюрст и всевластен на своих землях! Полагайся на Бога, и он не оставит тебя в твоих чаяниях. Пусть Господь тебе укажет путь. Ты во всех моих молитвах, брат.

– Помните, сестра, – Фридрих задумчиво улыбнулся, – я всегда говорил Вам, что буду править нашей землей. Время неумолимо приближалось, и момент настал. Я хочу дать возможность народу подняться над невежеством. В моих планах открыть университеты. У истоков преобразования общества будем стоять мы, Саксонские. Необратимое изменение, затеянное мной в Церкви, принесет перемены и в умах простых людей, даст народу знания и свободу. Христос с нами!

– Пусть будет благословенен твой путь!

Немного помолчав, Фридрих по-особенному взглянул на меня. В его взгляде читалась нежность и тайная печаль.

– Кристина, Богом данная мне сестра, Вы всегда в моих мыслях. Я дал обет помогать Вам. Не пренебрегайте моей помощью и заботой о Вас. Позвольте мне сделать то, что я считаю нужным для Вас.

– Почему? – едва слышно прошептала я.

– Потому что Вы – моя любимая сестра.

– Фридрих, я верю тебе! Как никому в этом мире, верю тебе!

Я чувствовала, что брат – мой единственный верный друг, который, не раздумывая, шагнет за мной в бездонную пропасть.

Потом мы вспомнили о прекрасном времени под крылом отца, о наших проказах и шутках над няней Гретой и Нестером. Наговорившись обо всем, мы, счастливые, заснули прямо в одежде на огромной медвежьей шкуре у тлеющего камина, подложив под головы подушки с кресел. Уже светало, и солнце нового дня благоволило нам.

Глава 15. Тайны Вормского собора, 1485 г.

Через два дня Фридрих сказал, что пришло время отправляться в Вормс. Там меня ждет важное событие.

– Князь-епископ Вормского собора Иоганн фон Дальберг – мой хороший друг. Дальберг открыл первую кафедру греческого языка в Гейдельбергском университете. Возглавил кафедру его друг Рудольфус Агрикола. Вы же помните, как я был увлечен изучением греческого языка и иврита. Я учился у Агриколы. Это был замечательный, тонко чувствующий учитель. Талантливый музыкант, писал стихи на латыни и слыл большим знатоком иврита.

Фридрих тяжко вздохнул.

– К несчастью, год назад он покинул нас. Дальберг поехал послом к папе Иннокентию VIII в Рим. В сопровождавшие он взял Агриколу, который тяжело заболел во время их путешествия и вскоре умер после их возвращения в Гейдельберг. Смерть моего учителя еще больше сблизила меня с Дальбергом. Епископ поддерживает идеи ордена Розы и Креста, хотя и не является его членом. Лучшего места для проведения церемонии без привлечения лишнего внимания, чем Вормский собор, не найти.

– Что за церемония?

– Невероятно прекрасная церемония! Вы там – главная!

Я задумалась, какую насыщенную, полную тайн жизнь ведет мой брат. Мое время целиком отдано служению Господу и моей семье. Но Господь указывает мне через брата, чтобы я не останавливалась и продолжала начатое дело: очищать Церковь от скверны и божьей милостью заботиться о духовном образовании вверенного мне народа.

Фридрих тихо подошел ко мне и снял с головы обруч в драгоценных камнях. Потом нежно провел рукой по моим рассыпавшимся волосам.

– Вы словно дева Лореляй из легенды, с дивными огненно-золотыми локонами и голубыми глазами. Такая прекрасная и опасная для мужчин.

Я немного растерялась от сравнения, сама об этом иногда думала.

– Прошу, – он придвинул ко мне резное кресло с мягкой бархатной подушкой на сиденье. – Помните «Песнь о Нибелунгах», которую нам запрещал читать Нестер? Я ее тайно добыл и прочитал, – улыбнулся Фридрих. – Завтра мы отправляемся в путь и посетим место встречи соперничающих королев Брюнхильды и Кримхильды. Там решался спор: кто из их мужей, Зигфрид или Гюнтер, имеет более высокий ранг, а значит, кто из дам может войти в Вормский собор первой. Мы войдем в собор одновременно, вопрос первенства у нас не стоит. – В его карих глазах засверкали золотые искорки, а губы тронула ироничная улыбка, вызвав у глаз намечающиеся лучи морщинок.

– Расскажи эту легенду, Фридрих. Ты утаил ее от меня! – слегка капризно потребовала я. – Уже заинтриговал, так что рассказывай.

Фридрих сидел в глубине комнаты и слегка улыбался, держа паузу, как умел только он. От его пристального изучающего взгляда, который я чувствовала всей кожей, замирало сердце.

«Кристина, девочка моя, какая же ты красивая».

Тишину оборвал завораживающий бархатный голос, от которого у меня мурашки побежали по коже.

– Легенда минувших дней говорит, что в городе Вормс жила девушка необыкновенной красоты – Кримхильда.

Все рыцари мечтали о ней. У короля Нидерландов, Зигмунда, был сын Зигфрид, смелый и прекрасный молодой воин. Прослышав о дивной красоте Кримхильды, Зигфрид вознамерился добиться ее руки и отправился в далекий путь, взяв с собой двенадцать воинов.

Когда чужеземцы появились в Вормсе, король Тронье, Хаген, сразу узнал прославленного Зигфрида, который в честном поединке завоевал клад карликов Нибелунгов18[1], меч Бальмунг и плащ-невидимку. В этом проклятом кладе Нибелунгов хранилось магическое кольцо, которое было способно не только умножать богатство и приносить удачу, но и несло гибель его обладателю, одновременно сделав рыцаря неуязвимым. Зигфрид убил страшного дракона Фафнира, омылся в его крови и ороговел так, что никакое оружие его не брало. Нибелунги стали вассалами Зигфрида.

Брат Кримхильды, бургундский король Гунтер, с почетом принял прославленного героя. Зигфрид сразу предложил Гунтеру поединок в заклад на владения. Король Хаген успокоил пылкого воина ласковыми словами, и Зигфрид, опасаясь лишиться Кримхильды, принял приглашение погостить в Вормсе.

Год прошел в турнирах и состязаниях: Зигфрид неизменно брал верх, однако ему так и не удалось увидеться с Кримхильдой. Внезапно саксы и датчане объявили войну королю Гунтеру. Гунтер попросил помощи Зигфрида. Герой обещал отразить угрозу со своими двенадцатью вассалами. В помощь попросил лишь дружину бойцов из Тронье. Саксы и датчане получили сокрушительный отпор.

Гунтер мечтал взять в жены королеву Исландии – Брюнхильду. Зигфрид решил помочь Гунтеру взамен на руку Кримхильды. Когда Гунтер прибыл свататься в Исландию, Брюнхильда сразу выделила среди всех рыцарей доблестного Зигфрида. Но тот сказал, что он всего лишь вассал бургундского короля Гунтера.

Брюнхильда согласилась выйти замуж за Гунтера, если он пройдет испытания. По уговору вместо Гунтера все испытания проходил Зигфрид, что и помогло бургундцу жениться на Брюнхильде. Когда воины с торжеством вернулись в Вормс, Зигфрид напомнил Гунтеру об их договоре: две свадьбы сыграли в один день. Зигфрид вернулся с молодой женой в Нидерланды, где его с ликованием встретили вассалы и родня.

Брюнхильда часто задавалась вопросом: отчего золовка так гордится, ведь в мужья ей достался хоть и знатный, но вассал? Королева стала просить Гунтера пригласить Зигфрида с супругой в гости. Зигфрид с радостью принял приглашение. В празднествах и забавах пролетели десять дней, а на одиннадцатый королевы затеяли спор о том, в чьем муже больше доблести.

Сначала Кримхильда сказала, что Зигфрид без труда мог бы овладеть королевством Гунтера. Брюнхильда возразила: Зигфрид – всего лишь слуга ее мужа. Кримхильда пришла в ярость, и, чтобы доказать, что ее муж главнее, она сказала, что первой войдет в собор.

У врат Вормского собора Брюнхильда надменно приказала уступить ей дорогу: жена вассала не должна перечить своей Госпоже. Тогда Кримхильда предъявила пояс и кольцо из клада Нибелунгов, подаренные ей Зигфридом в качестве свадебного подарка. Так Брюнхильда узнала, что испытания проходил не Гунтер. Она пришла в ярость и решила погубить Зигфрида.

Брюнхильда уговаривала Гунтера отомстить Зигфриду. После долгих колебаний Гунтер согласился. Супруги пошли на хитрость, чтобы выведать секрет несокрушимости Зигфрида: в Вормс подослали гонцов с известием, что на бургундов вновь идут войной саксы и датчане. Разъяренный Зигфрид отправился на бой с изменниками.

А к Кримхильде явился хитрый король Хаген и просил открыть уязвимое место на теле Зигфрида, чтобы он мог прикрывать его в бою. Любящая жена доверилась Хагену и выдала секрет мужа: когда Зигфрид купался в крови дракона, на спину ему упал липовый лист – там и располагалось то самое место. Хаген попросил нашить крохотный крестик на кафтан Зигфрида – якобы для того, чтобы знать, где особенно Зигфриду нужна защита во время боя.

После боя объявили, что датчане с саксами позорно отступили, и Гунтер предложил Зигфриду поохотиться. Когда усталый Зигфрид склонился над родником, чтобы напиться, Хаген нанес ему предательский удар в спину. Мертвого воина положили к порогу Кримхильды. Кримхильда не сомневалась, что месть свершил Хаген по наущению Брюнхильды и с согласия Гунтера.

Король Хаген осуществил свой давний замысел: отобрал у вдовы клад Нибелунгов. С согласия бургундских королей, братьев Кримхильды, Хаген утопил несметные сокровища в Рейне. Все четверо дали клятву не открывать, где таится клад, пока жив хоть один из них.

Через тринадцать лет к Кримхильде посватался маркграф Рюдегер. Чтобы склонить Кримхильду к браку, Рюдегер дал обет защищать ее от всех врагов. Вдова, помышлявшая только о мести, согласилась. Прошло еще тринадцать лет. Кримхильда попросила мужа пригласить в гости братьев, чтобы люди не называли ее безродной. С братьями приехал ее заклятый враг, король Хаген, вместе с войском из девяти сотен витязей-нибелунгов и девяти тысяч слуг. Вещие девы-русалки предупредили Хагена, что все они погибнут в чужом краю.

Дорогих гостей ждали с нетерпением. Особенно людям хотелось поглядеть на того, кто убил великого героя Зигфрида. Кримхильда тоже ждала, когда пробьет час ее мести.

Коварная Кримхильда вместо пира потребовала от мужа голову короля Хагена. Началась битва. Нибелунги перебили семь тысяч подданных Рюдегера. Когда в кровавое побоище бросились датчане с саксами, нибелунги перебили и их.

Рюдегер попробовал прекратить сражение, но Кримхильда потребовала, чтобы Рюдегер исполнил данный ей обет. Тщетно несчастный маркграф умолял не губить его душу. В этом последнем сражении пали все нибелунги, а у бургундов в живых осталось только двое – Гунтер и Хаген. Их взяли в плен и бросили в темницу.

Кримхильда пришла в темницу к Хагену с требованием вернуть клад. Хаген ответил на это, что поклялся не раскрывать тайну, пока жив хоть один из бургундских королей. Кримхильда приказала убить Гунтера и принесла Хагену отрубленную голову.

Для владетеля Тронье наступил миг торжества: он объявил «ведьме», что теперь клад не достанется ей никогда. Кримхильда собственноручно отрубила Хагену голову. Кримхильду же сразил мечом старик Хильдебранд, пришедший в негодование от убийства храбрейшего из воинов. Всем владельцам обладание магическим кольцом стоило жизни.

Фридрих замолчал и покачал головой, то ли размышляя, то ли припоминая что-то.

– Что здесь правда, а что выдумка, остается только гадать, – наконец, он улыбнулся и поглядел на меня, словно сравнивая с кем-то. Кольцо навек утеряно, но собор обладает исключительной духовной силой.

– Легенды Рейна притягивали меня с детства. Они трогают потаенные струны моей души.

«Ах, Фридрих, ясны как день твои уловки, – подумалось мне. – Ты выбрал место подальше, чтобы побыть подольше со мной. Ну так тому и быть, брат!»

– Это наш собор, – добавил Фридрих. – На центральном нефе Вы увидите окно-розу, тайный знак розенкрейцеров. Чтобы вмонтировать вставку окно-розу, епископ Дальберг реконструировал западный хор собора.

– Так вот для чего ты просил меня, чтобы в Нидаросском соборе появилось окно-роза. Епископ Иварссон имеет какое-то отношение к ордену розенкрейцеров?

– Охо-хо-хо! Ну Вы рассмешили меня, сестра! – отирая пот со лба, громко расхохотался Фридрих, словно вернулся в наше детство.

Потом, немного отдышавшись, продолжил:

– Иварссон, старый толстый бурундук, набивающий свои щеки золотом. Вспомните, как он выторговал у Ханса право чеканить свои собственные монеты. Таким недалеким людям не дано прикоснуться к истине. В соборе есть преданный нам слуга, но епископу знать об этом не обязательно.

Брат подмигнул мне и снова схватился за бока, сотрясаясь от смеха. Фридрих смеялся так заразительно, что мне тоже стало весело. С братом я чувствовала себя счастливой и спокойной, словно мы давно уже перемешались нашими жизнями.

Утром мы отправились в дорогу и к концу недели прибыли в Вормс. Остановились в епископской резиденции Дальберга, которую он нам любезно предоставил. Его самого не было в Вормсе. Епископ, как тайный советник Филиппа, курфюрста Палатинского, находился в поездке по его поручению.

Славно отобедавши, я и Фридрих уединились в пурпурной зале. Я села в кресло, а Фридрих разлегся у моих ног на мягкой шкуре кабана.

– Сегодня на закате состоится тайный обряд посвящения двенадцати рыцарей в служение Вам. Они приняли обет безбрачия и готовы выполнять любые Ваши поручения. Отныне Вы станете их Госпожой навек.

– Почему двенадцать рыцарей?

– Ответ прост. По числу рыцарей Круглого стола. Круглый стол19[1], на котором появился святой Грааль20[2], сначала хранимый рыцарями Грааля, затем рыцарями-тамплиерами и сейчас утерянный.

Наступили сумерки. Я, Фридрих и рыцари собрались в Вормском соборе. Двери были надежно закрыты. Ни одной живой души не было в храме, кроме нас.

Фридрих вновь и вновь восхищался сестрой, отдавая должное ее красоте и изяществу. Одетая в синее бархатное платье, расшитое золотыми нитями и украшенное крупным белым жемчугом, она являла собой ослепительный образ чистоты и грации. Ее лицо светилось внутренним светом, глаза под бахромой длинных ресниц сияли так ярко, что затмевали даже сияние изумительных сапфиров на шее и в ушах. Сапфиров, которые он подарил накануне. Перед такой Госпожой не ущербно на коленях стоять.

В обряде принимали участие двенадцать рыцарей. Среди них выделялся статный белокурый воин с немного надменным взглядом. На вид около двадцати пяти – -двадцати семи лет. Рыцарь был правильно сложен: высокий, с широкими плечами, красивой спиной и узкими бедрами; высокий лоб и прямой нос подтверждали в нем благородную кровь. У него была светлая кожа, свежий румянец играл на щеках, брови практически ровные. Густые золотисто-пшеничного цвета волосы небрежно лежали на голове. Волевой подбородок выступал вперед, ярко-голубые глаза пленяли. Идеальная осанка выдавала в нем искусного воина. Выглядел он строго и сосредоточенно.

Я подошла к Фридриху и произнесла шепотом:

– Кто этот белокурый рыцарь рядом с рыжеволосым?

– Благородный немецкий дворянин, граф Отто фон Порсфельд. По правую руку от него, с рыжими кудрями, барон Бертрам фон Дитрихштейн, по прозвищу Рыжий пес. В нем течет кровь крестоносцев Тевтонского ордена21[1]. А по левую – граф Ансельм Хаванген из Швабии, отважный молодой человек, но дерзновенный.

Рассмотрев получше графа Порсфельда, я узнала рыцаря, стоявшего рядом с братом на коронации в Копенгагенском соборе.

Началась церемония. По знаку Фридриха я встала внутрь магического круга, очерченного ритуальным мечом. В границах обведенного пространства зажгли свечи. Я рассыпала золотые монеты как символ божественного промысла, бессмертия и мистического знания. Подобно пентаклю, я являлась звездой, заключенной в великую окружность жизни. Создалось сакральное пространство, и начался отсчет священного времени. У меня возникло ощущение, что «мир остановился».

Двенадцать рыцарей преклонили предо мной колено и склонили свои мечи к моим ногам. Началась церемония принесения рыцарской клятвы верности своей Госпоже.

Гулко и отчетливо звучал голос Фридриха, проводившего эту церемонию. Каждому рыцарю было сказано: «…ты вверяешься в руки Госпожи, чтобы стать ее человеком в любом деле…»

Затем рыцарь произносил клятву: «Я клянусь в моей верности быть преданным с этого мгновения Госпоже и хранить ей перед всеми и полностью свое почтение по совести и без обмана. Сражаться за свою Госпожу против всех мужчин и женщин. Не причинять вреда своей Госпоже, не покушаться ни на ее жизнь, ни на ее честь, ни на ее семейство, ни на ее имущество. Отныне и до последнего вдоха мой меч будет служить Госпоже!

Если я нарушу эту торжественную клятву, пусть меня сурово покарает Господь!»

После клятвы Фридрих наносил символический удар ритуальным мечом по затылку рыцаря, поднимал его с колен, и рыцарь целовал край подола моего платья.

Потом Фридрих обратился ко мне:

– Отныне забудьте обо всем сказанном здесь и выполняйте свое предназначение быть Преданной Отцу Небесному! Впереди много трудных дней. Пусть путь Ваш будет легок и благословен!

Этот обряд мистическим образом закрыл меня от всех и всего. Отныне и навек эти двенадцать рыцарей соединены со мной священными узами и преданы мне во всех моих делах.

Ночью мне приснился сон. Ко мне явился ангел и заповедовал жить в миру, и именно так прославлять Имя Господне. Не сходить с пути очищения Церкви от скверны, велел помогать сирым и убогим, оказывать покровительство храмам и монастырям.

– Христос желает нашего очищения, чтобы у нас не было сокровенного греха, чтобы мы не носили в себе яд, который разъедает дух, – сказав это, ангел набросил на меня тончайшее покрывало и исчез.

Сон был как явь. Я проснулась в радостном волнении, что Бог меня благословил! Я решила отказаться от всех пусть и невинных, но бесполезных светских развлечений и постараться углубить свою молитвенную жизнь и больше совершать дел милосердия.

На утренней мессе я воздала благодарение Отцу Небесному и раздала милостыню обездоленным, калекам, монахам, всем, кто явился на утреннюю службу в Вормский собор. Пожертвовала монастырю при храме пятьдесят рейнских гульденов годовых для служения непрекращающейся мессы во Славу Господа.

Глава 16. Неспокойные времена, 1485—1490 гг.

Через несколько дней я отбыла в Данию в сопровождении шести посвященных мне рыцарей. Один из них был доблестный барон Бертрам фон Дитрихштейн, прославившийся участием в особо жестоких боях. «Где сражение, там и я!» – любил повторять барон.

Воюя на стороне эрцгерцога Максимилиана, он покрыл себя славой бесстрашного и непобедимого воина. В бою барон стремился сойтись в рукопашной с равным себе. Так он лишал отряд противника командира, ну и, что немаловажно, получал выкуп от побежденного за свободу.

От рыцаря к рыцарю передавались захватывающие истории про Рыжего пса. Как он вступил в бой с могучим швабским графом Оттоном фон Рейнфельден, равным ему по силе или как спас с риском для жизни графа Отто фон Порсфельда.

«Соскочил с коня барон Дитрихштейн, спешился и граф Рейнфельден, загородился щитом, обнажил меч, и сошлись они. Яростно осыпали друг друга бранными словами, неустанно нанося удары. Копья свистели над ними, топоры впивались в их щиты, но они бились, так что подойти к ним на десять шагов нельзя было. Рыцари по силе и доблести были равны друг другу: взять верх не мог ни один из них. По шлему барона текла ручьями кровь, щит графа был разбит в щепки… И вот они схватились в рукопашном бою, обагрив кровью землю. Граф демонически хорош в рукопашной схватке и знает хитрые приемы, которые его спасали не раз. Дождавшись, когда соперник утомится, Рейнфельден начал со всей дури лупить по шлему противника. Когда того наконец зашатало, бросился на него, надеясь сшибить могучего Рыжего пса.

Барон отчаянно сопротивлялся, тяжело и шумно дыша всей могучей грудью, но тщетно. Он был повален на землю, и противник, наскочив на него, намеревался перегрызть ему горло зубами. Когда страшный оскал графа возник перед лицом барона, Бертрам исхитрился, схватил графа за горло и стал душить. Против стальной руки барона, все крепче и крепче сжимавшей ему горло, граф ничего уже поделать не мог. В глазах Рейнфельдена совсем потемнело, теперь он не мог сделать ни вздоха. Захрипев, павший духом граф запросил пощады».

«В битве при Гинегате22[1], увидев лежащего на земле белокурого молодого юношу со страшной кровавой раной на шее, он не раздумывая спрыгнул с коня. После чего, бросившись на вражеские копья и мечи, орудуя мечом как серпом, так что головы летели как колосья в жатву, старался своим телом прикрыть рыцаря. Подоспевшие соратники набросились на пеших французов и полностью их уничтожили».

О бароне Фридрих отзывался особо: «Могуч, бесстрашен и предан. Он предпочтет позору смерть в бою!»

С собой рыцари везли рекомендательное письмо от Фридриха к королю Хансу. В письме содержалась просьба принять их на службу «во имя спокойствия саксонского владетельного дома Веттинов». Король принял их благосклонно, ибо рекомендации Фридриха имели высокую ценность.

Отныне Брандсен ездил по монастырям в сопровождении шести рыцарей во главе с бароном Дитрихштейном, направленных мной в помощь ему. При виде этих непреклонных воинов с мечами монахи становились смиренными и в наведении порядка препятствий в монастырях не чинили. Аббаты теряли заносчивость и пренебрежение к новым правилам, становились щитом и мечом нового порядка. Выполняя поручения, иной аббат сам прислуживал за столом во время еды рыцарям, показывая свое смирение и покорность.

В женском монастыре на севере Ютландии был пойман духовник, исполнявший роль супруга для всех монашек. Он внушил мысль всему женскому монастырю, что все они жены Иисуса, поэтому принадлежат и ему, священнику, наместнику Иисуса. У него были расписаны все дни, по которым он предавался плотскому греху с каждой из них. Свободным было только воскресенье. Кто-то его боялся, а многих охватила плотская любовь. Был точно установлен факт, что монахини Кирстен и Магда родили от него детей.

Поймав распутного священника в исподнем в келье монашки, Брандсен задал единственный вопрос:

– Есть ли в тебе что-нибудь, кроме безбожия?

– Что ты имеешь в виду, брат во Христе? – ехидно парировал духовник.

Видя, что священник не внемлет голосу разума и игнорирует слово Божье, Бертрам не раздумывая вытащил голого греховодника за врата обители и одним ударом снес голову с плеч. После молниеносной казни распутного духовника плотские страсти улеглись, и жизнь монастыря вошла в обычное русло.

Прослышав о жестком наведении порядков и безжалостном Рыжем псе Господнем, в некоторых монастырях, не дожидаясь визита монаха Брандсена, сами монастырские служители восстанавливали праведное житье.

Прошло еще несколько размеренных лет. В датских монастырях постепенно уклад приходил в порядок. Я продолжала усердно молиться, посещала все мессы и возносила хвалу Господу за мою счастливую жизнь, в которой я могу неустанно служить Ему.

Немощные, калеки и нищие – все находили приют в моем сердце.

– Помяни, Господи, души сирых и убогих, нищих и младенцев некрещеных, небрежением отца и матери умерших… – твердила я беспрерывно. С благоволения короля и злобного шипения королевского казначея я продолжала открывать при монастырях обители для всех обездоленных. Как им пристанища не дать? Ведь у них одно пристанище – могила.

Там собирались слепые, хромые, а то и вовсе без ног, а иной раз и младенчиков подкидывали – поневоле все сирые. Я утешалась, что там они пригреты и успокоены. Там им монахи объясняли, что подлинное убежище – это Сама Царица Небесная, лишь в объятиях которой можно обрести истинное пристанище для мятущейся души.

Помню, захожу в Копенгагенский собор на мессу, прохожу мимо рядов… вижу мальчонку в драной рубахе, шепчу Сесиль: «Узнай, кто это? Выдай две новых рубахи по моему приказу».

Иду с мессы в городском соборе, смотрю: валяется в канаве калека без ноги. Свалился спьяну, выбраться сам не может. Шибко вид у него безобразный и воняет, словно протух уже. Фрейлины носы платками позакрывали и шаг прибавили. Калека лежит тихо, видно, помирать собрался. Того и гляди христианская душа останется без покаяния. Видно, сам Господь меня направил этой дорогой. Остановилась, приказала вытащить и спрашиваю:

– Кто ты такой? Как звать?

– Питер, из Голландии, кожевник, Ваше Сиятельство!

– Ваше Величество, – одернула его Сесиль, ставшая моим доверенным лицом и сопровождавшая меня везде.

Питер изумленно вылупил глаза, пытаясь понять суть происходящего. Осознав, хотел встать на колено передо мной, да рухнул, сил совсем не осталось.

– Отнесите его в аббатство и разместите в Доме Святого Духа23[1]. Выдайте монаху Кнуду два гульдена. Пусть позаботится о нем во Славу Божию.

Питер потом мне красивые подушки из вышитой кожи прислал в благодарность, что жизнь ему спасла. А сколько сундуков, шкатулок и ларцов обтянул кожей во дворце, так не счесть.

Королю постоянно докладывал о моих денежных расходах на благотворительность королевский казначей Якоб Браге.

– Ваше Величество, опять королева Кристина ввела нас в непомерные траты. Вот список:

– Саймон, мальчик при королевском амбаре, две рубашки по приказу королевы, – саркастическая улыбка исказила лицо государственного казначея.

– На Рождество для францисканского монастыря, Нюкебинг, закуплены для украшения стола еловые ветки, мох и свечи. Отдельно сто штук беркемайер24[1].

– 20 рейнских гульденов25[1] для приобретения богослужебных книг, украшений и прочих нужд монастырю Грейфрайарс, Оденсе.

– 40 рейнских гульденов на строительство монастыря Святой Клары в Копенгагене, – Браге вознес руку к небу, и на большом пальце кроваво сверкнул рубин.

– Остановитесь, Браге, – резко прервал Ханс, – сколько добрых дел сделает наша благочестивая королева, столько ударов будет нанесено сатане!

Посрамленный Браге вылетел от короля, словно его преследовал сам дьявол. С бурчанием под нос и взбешенным видом он несся по коридорам замка, прокручивая в голове новый злобный план против королевы, чьи добрые дела встали ему поперек горла, ибо напоминали о бесчестно проживаемой собственной жизни и душе, давно проданной дьяволу за золотые монеты.

Ханс не обратил внимания, что Браге хитро пытается вбить клин между нами. Он списал это на излишнюю бережливость казначея, пекущегося о королевской казне.

Не успел простыть след Браге, как явилась дорогая матушка, гневно шелестя платьем. Ей не терпелось обсудить с сыном ситуацию с герцогствами Шлезвига и Гольштейна.

Войдя, королева-мать смотрела на сына долго и пристально, но он был совершенно спокоен. Доротея отметила, что у него был такой благородный вид – прямо портрет на стене. Она все смотрела на него и думала: «Несколько лет назад надо было решать этот вопрос, пока был жив Кристиан. А сейчас еще немного, и мои слова вообще не будут иметь никакого значения. Как это я так маху дала!» Вдовствующая королева все еще мечтала увидеть младшего сына Фредерика на троне Дании.

– Правда, у меня вас только двое, – сказала она внезапно благодушным голосом. – Ты, Ханс, являешься законным королем Дании. Фредерик, твой брат, получил лишь титул герцога Шлезвиг-Гольштейна. Сейчас, когда Фредерик достиг совершеннолетия, я хотела бы обеспечить ему будущее и подарить мои земли Шлезвиг и Гольштейн26[1].

Ханс, не мигая, смотрел на ту, которую звал своей дорогой матушкой, которую еще совсем недавно ставил надо всеми за ее ум и прозорливость, за дальновидные планы по удержанию власти в Швеции и Норвегии.

Сейчас перед ним стояла уставшая женщина, которая плыла на корабле старости и смерти к богине Хель27[1]. И вместо поддержки сына-короля в его начинаниях по расширению земель под датской короной, затеяла ожесточенную борьбу за земли герцогства, не задумываясь над тем, что эта война не может принести ничего, кроме раздора в семье.

– Дорогая матушка, здесь король – я! Мое решение неизменно. Шлезвиг и Гольштейн будут поделены между мной и братом.

Ни с чем ушла королева-мать от сына. Раз здесь не получилось против сына пойти, то решила возвратить назад принадлежавшие ей лично шведские земли Эребру, Нярке и Вермланд, подаренные еще первым супругом Кристофером и незаконно отнятые у нее королем Карлом VIII Шведским, ее бывшим подданным, лорд-констеблем.

Не побоявшись своего приличного возраста, она решительно отправилась во вторую поездку к своей сестре Барбаре в Мантую. Встретилась с императором Священной Римской империи Фридрихом III в Инсбрюке и посетила Папу Иннокентия VIII в Риме. В Ватикане вновь подняла вопрос об отлучении шведского регента и помещение королевства Швеции под интердикт28[1].

С большим трудом шведский посланник в Риме, епископ Хемминг Гад, сумел предотвратить это, став навек заклятым врагом Доротеи и короля Ханса.

В Дании наступило неспокойное время. Поднялись со всех сторон крестьянские бунты… слишком много развелось в стране всякого сброда. Простолюдины стали переделывать крестьянское орудие на боевое. Хорошенько затачивали вилы и топоры. На древко косы насаживали специально выкованный нож или разгибали в месте соединения косу и затачивали с двух сторон. Боевая коса позволяла держать противника на расстоянии. Существовал даже особый стиль боя, когда один крестьянин обычной косой подсекал ноги лошади, а второй быстро убивал падающего с коня всадника боевой косой.

Стали собираться мужицкие войска и устраиваться поджоги помещичьих усадьб и замков. Со всех сторон неслись вести, что то здесь, то там полетели «красные петухи». У всех было такое чувство, словно война должна нагрянуть. Никто толком не понимал, откуда она начнется. Крестьяне перестали работать и ничего не делали по хозяйству, кроме самого необходимого: все равно придут лиходеи и отберут.

Весной 1490 года до Фридриха стали долетать тревожные вести из Дании. Помня о нападении на сестру в лесу разбойников, Фридрих принял решение усилить охрану Кристины.

Глава 17. Граф Отто фон Порсфельд, 1490 г.

Семь лет назад, когда Отто впервые увидел королеву Кристину на коронации в Копенгагене, куда его взял с собой Фридрих, он обомлел.

«Разве она не прекрасна?» – предался мыслям он, внимательно разглядывая саксонскую королеву. Роскошные волосы с огненным отливом, голубая лазурь глаз, нежная кожа. Стройная фигура и женственные формы угадывались под строгим королевским платьем. Глаза столь же прекрасны, как и глубоки. Спокойствие и сдержанность во взгляде, что выдавало истинную королеву. Чувственность сквозила в ее движениях и чертах лица, которые делали ее такой божественно прекрасной. Чувственность читалась даже в небрежном повороте головы и движении рук.

Вся она, с головы до пят, была создана для любви, для утоления страсти короля Ханса, и понимание этого неожиданно вызвало у Отто приступ ревности. У него защемило сердце, но он призвал себя к благоразумию. Уже с первых мгновений он влюбился в это неземное создание, сразу и бесповоротно, чего с ним раньше никогда не случалось. Отто почувствовал свое предназначение: только рядом с ней он должен быть. От осознания этого факта безмерная радость наполнила его душу и сердце. Он, как потерянная собака, вновь обрел хозяйку и готов был служить ей до конца дней своих: «Она моя девочка!»

В очередной раз, когда граф Порсфельд предложил курфюрсту отправить его в услужение королеве Кристине, Фридрих задумался. Отто, неоднократно проверенный в сложных ситуациях, доказал, что лучше рыцаря не найти. Раньше Фридрих игнорировал его просьбы, поскольку сам нуждался в доблестном защитнике. Но сейчас все резко изменилось. Сейчас гораздо важнее, чтобы верный и сильный воин находился рядом с сестрой.

– Отто, Вы не первый раз просите меня о службе у королевы Кристины. С чего вдруг такая неколебимая уверенность?

– Сам не знаю, Ваше Королевское Высочество. Но чувствую, что мне так диктует сама судьба.

Фридрих вновь внимательно взглянул на рыцаря. Лицо Порсфельда было бесхитростно и искренне. Он высказал только то, что было для него несомненной истиной. Что мог возразить курфюрст? Собираясь уходить, он сказал на прощание:

– Завтра собирайтесь в дорогу. Вы будете приняты на службу к моей сестре. Я напишу рекомендательное письмо королю Хансу. Утром Вы найдете его у меня на столе.

Лицо рыцаря просветлело. Назначение Отто принял с глубокой благодарностью и заверил Фридриха, что отныне ни один волос не упадет с головы королевы, если на то не будет воля Бога.

Возвратившись к себе в комнату, Порсфельд стал неустанно возносить молитвы Господу о той великой милости, какой он удостоился. Тайно, в душе, он восторгался чувственной красотой королевы Кристины и не желал себе лучшей участи, если даже придется умереть за свою Госпожу.

Ранним утром, едва рассвело, он отправился в путь. Через несколько дней бешеной скачки и половины дня по морю он наконец увидел берег пролива Эресунн. Солнце клонилось к закату и уже задевало верхушки отдельных деревьев на другом берегу, отчего стройные и рослые ели золотились и казались слегка оплавленными по верхам. До Копенгагена на быстром скакуне было меньше часа. Жеребец отдохнул и готов был скакать хоть сутки без остановки.

Вечерело. Последние лучи солнца, еще желтее и гуще, уходили из города, когда Отто въехал в Копенгаген. Не останавливаясь отдохнуть на постоялом дворе, он сразу направился в королевский замок. Ему не терпелось вновь увидеть королеву Кристину.

* * *

Во время вечерней трапезы королю доложили о прибытии какого-то рыцаря с письмом от курфюрста Фридриха. Король кивком, из уважения к моему брату, разрешил принять гостя. Отто не спеша вошел в обеденную залу с горящими факелами по кругу и высокими стрельчатыми окнами, куда заглядывали последние лучи вечернего солнца. Облаченный в рыцарские одежды, в полностью закрывавший голову шлем с узкой смотровой щелью, с военной выправкой он был неотразим.

Медленно, выверено рыцарь поднял руки к шлему, и мое сердце вдруг сильно забилось. Рыцарь снял шлем. Это был Отто фон Порсфельд. Он стоял у королевского обеденного стола, держа шлем с черным плюмажем левой рукой, выпрямившись во весь рост, и каждая линия его фигуры выражала суровость и отвагу.

Его серьезный и гордый взор смело встретился со взглядом короля, и рыцарь учтиво произнес:

– Ангела вам за трапезой!

Королева-мать, сидевшая за столом по правую руку от Ханса, едва заметно кисло поморщилась.

– Что вас привело к нашему двору? – досадливо спросил король, занятый поеданием кабана, недавно убитого им на охоте.

Король показался Отто высокомерным и неприветливым.

– Курфюст Фридрих выражает всяческое почтение Вашему Величеству. Беспокоясь о своей сестре, Его Курфюрсткая Светлость направила меня к Вам с сопроводительным письмом.

Ханс, оторвавшись от вкусной кабаньей ножки, с которой капал густой жир, знаком попросил передать письмо ему. Мессир Порсфельд с поклоном вручил послание королю. Внимательно читая рекомендацию от Фридриха, король иногда поднимал глаза на рыцаря. С достоинством императора перед ним стоял хладнокровный воин, всю свою жизнь проведший в сражениях.

– Фридрих, мудрый правитель и хороший брат, заботящийся о нашей безопасности, – не показывая, что знакома с Отто, произнесла я как можно безразличнее. – Почему именно вы присланы ко двору?

– Это решение курфюрста, Ваше Величество! Я только подчиняюсь, – спокойно ответил Отто.

Ханс, дочитав до последней строки, задал единственный вопрос, волновавший его больше других:

– Курфюрст Фридрих пишет, что вы доблестный рыцарь, и никому не придет в голову усомниться в вашей храбрости. Для меня важно, что вы рыцарь-монах. Вы приняли обет безбрачия, мессир Порсфельд?

– Да, Ваше Величество.

– Это делает вам честь! Помните, вы берете ответственность, которая под силу не каждому рыцарю, – ответствовал король. – Мне очень дорога моя супруга, мать моих детей.

Расслабившись, Ханс налил себе в кубок вина и продолжил диспут с Нильсом Глобом, епископом Выборга, по богословским вопросам о соотношении дел и веры. Будучи католическим прелатом, Глоб уделял особое внимание воспитанию духовенства и поддерживал идеи обновления церкви в Дании.

– Зная Ваши рекомендации, я могу смело с Вами говорить о делах, – продолжила я разговор, глядя на Отто. – Курфюрст Фридрих начал преобразование церкви в своих землях, и мы здесь поддерживаем его. Дания, как и Германия, страдает от произвола князей церкви и поборов в пользу Папы Римского.

При упоминании Святого престола королева-мать недовольно хмыкнула и зловеще посмотрела в мою сторону. Имея хорошие связи в Римской курии, Доротея не одобряла выпады в сторону Ватикана. Королева-мать и так была не слишком рада видеть Ханса на престоле, да еще потакающего моим прихотям по изменению в монастырских укладах и утекающим деньгам на благотворительность. Зато она хорошо ладила с королевским казначеем и ни в чем не имела отказа для своих личных дел.

Не обращая внимания на недовольство Доротеи, я продолжила излагать свои мысли:

– Многие священнослужители забыли, что такое любить Бога. Они погрязли в грехе стяжательства и распутстве, в роскоши и обжорстве. Служители церкви больше заботятся об улучшении своего земного существования, а не о спасении душ верующих. Князья, горожане, крестьяне возмущены тем, что церковь выкачивает деньги из страны. Рыцари с завистью смотрят на церковные богатства.

Наша королевская семья покровительствует францисканскому ордену. Единственное наше желание – положить конец беспорядкам и злоупотреблениям в датских монастырях. Ведь обитель монахов и монашек – последний приют спасения, где человек за счет молитв, покаяния и воздержания может очистить свою душу. Смута, затеваемая ненасытной братией во главе с епископами, никак не угасает. Идет непрерывная война внутри францисканского ордена.

Я испытующе посмотрела на рыцаря, но тот оставался невозмутим и абсолютно спокоен.

– Мессир Порсфельд, мне понадобится ваша помощь в этом деле. Сейчас монаха Брандсена, который занимается преобразованием монастырей, отстранили от должности. Нужно вновь восстановить его.

Отто медленно перевел взгляд с королевы-матери на меня, и я, всматриваясь в его глаза, увидела что-то вроде беспокойства.

– Мне хочется довести эти обители до возможно высшей степени совершенства. Брандсен, кому я доверяю, видя результаты его тяжких трудов, постоянно передвигается с охраной. Я тоже хотела бы посещать вместе с ним монастыри, но обстановка на дорогах неспокойная. Мне нужен рядом опытный воин, лично отвечающий за мою безопасность.

После этих слов Ханс поднял взгляд на рыцаря и миролюбиво произнес:

– Я полностью вверяю вашим заботам королеву, мессир Порсфельд. Ваша преданность курфюрсту Фридриху и нашей семье вне сомнений, а ваши рекомендации говорят сами за себя.

Почувствовав желание пройтись, король встал из-за стола. Вдруг Ханс схватился за горло и ощутил нехватку воздуха. Не успев сделать несколько шагов, упал на пол, корчась в страшных судорогах, хватаясь за живот, и вскоре затих.

Я подбежала к королю, он был без сознания. Я не понимала, дышит он или нет. В ужасе я начала кричать:

– Лекаря! Скорей!

Мессир Порсфельд опрометью бросился из залы и скоро вернулся с походной сумкой, из которой достал тоненькую коричневую палочку. Быстро зажег ее от факела, и по зале пополз резкий зловонный дым.

– Что вы делаете? – со страхом закричала я.

– Это сильное рвотное средство! – быстро произнес рыцарь.

Отто поднес дымящуюся палочку к носу короля. От едкого дыма король сильно закашлялся и пришел в себя. Рыцарь немного приподнял его голову, и через несколько секунд началась страшная рвота, с которой вышло все содержимое желудка с желчью.

– О, Господь Всемогущий, – по моим щекам текли слезы, – благодарю Тебя!

Наконец прибежал королевский лекарь, осмотрел пришедшего в себя монарха. Ханс пожаловался на сильную боль в области живота и онемение в руках и ногах.

– Отравление ядом, – важно сделал заключение лекарь.

– Ваше Величество, – обратился рыцарь к королю, – судя по проявившимся симптомам – отравление мышьяком. Этот яд не имеет ни запаха, ни вкуса, и очень силен. В вине он особенно опасен, и его трудно обнаружить.

Порсфельд стремительно подошел к столу и резко взял бокал, из которого пил король.

– Скорее всего, Ваше Величество, яд был подмешан в Ваш кубок с вином.

При этом епископ Глоб испуганно вытер пот со лба и с опаской покосился на свой бокал на высокой тонкой ножке, зловеще стоящий рядом с ним. Умирать он сегодня явно не хотел.

Королева-мать сидела мертвенно-бледная, не произнося ни слова.

Отто, не раздумывая, взял недопитый кубок и плеснул остатки вина в воду канарейкам в клетке. Одна канарейка шустро подскочила к блюдцу с водой, сделала несколько глотков. Вдруг птица издала хрипящие и кашляющие звуки, а через мгновение упала бездыханная.

Король с ужасом посмотрел на мертвую желтую тушку, подарок испанского короля. Я подбежала и выпустила вторую канарейку, чтобы не дать ей случайно напиться отравы. Канарейка с жалобным чириканьем взвилась вверх и нервно заметалась под потолком.

Королева-мать, сцепив под столом руки, чтобы не выдать волнения, про себя прошипела: «Забери дьявол этого рыцаря! Как некстати он появился сегодня».

Лекарь стоял обескураженный, поскольку он слышал о «яде Борджиа» и отравлениях этим ядом в Италии, но никогда не встречался с этим воочию.

– Срочно дайте королю теплого молока. Это обезвредит остатки яда в желудке, – распорядился рыцарь тоном, не терпящим возражений. – В течение пяти дней необходимо выпивать сырое куриное яйцо по утрам и съедать несколько яблок в день.

– Мессир Порсфельд, – вкрадчиво поинтересовался лекарь, – как Вы поняли, что нужно делать?

– В свое время я изучал труды Ибн Сина29[1], врача врачей. Особое внимание я уделил книге «Канон врачебной науки», где описаны многие болезни и лекарственные средства. Шестая часть труда посвящена ядам и противоядиям.

Перепуганные до смерти слуги немедленно вызвали охрану. На носилках, чтобы не причинять лишних страданий, перенесли короля в его покои. Перед тем как покинуть обеденную залу, Ханс приподнялся на носилках и торжественно произнес:

– Благодарю Вас, мессир Порсфельд! Вы спасли мне жизнь!

– Не стоит благодарности, Ваше Величество! Я спас бы любого на Вашем месте.

– Но разница все же есть, – сказал король.

Ужин был омрачен вероломным отравлением монарха. Казалось, что теперь жизнь каждого не стоила и единого пеннинга30[1].

Королева-мать незамедлительно покинула трапезную залу, сославшись на нервное потрясение.

«Ты даже не знаешь, как вовремя ты прислал этого рыцаря», – подумала я с благодарностью.

Я направилась в свои покои в сопровождении фрейлин и мессира Порсфельда. Перед тем как я вошла в свою опочивальню, Отто передал мне личную записку от брата: «Сестра, я бы хотел видеть рыцаря Отто фон Порсфельда среди воинов Вашей личной охраны. Этот один двенадцати стоит!

Безмерно Ваш Фридрих».

Я отпустила Порсфельда отдохнуть, привести себя в порядок с долгой дороги, чтобы завтра с утра он мог приступить к службе. Ему подготовили личную комнату на одном этаже со мной в дальнем конце коридора.

Я не могла уснуть, меня мучили сомнения. Убийца был в замке, рядом с нами. Вначале мое подозрение пало на епископа Глоба, но он выглядел таким перепуганным и так дрожал от страха, что совершенно не подходил под образ хладнокровного убийцы. Мотивов у него не было, он полностью разделял политику короля.

Возможно, Доротея могла подсыпать яд в бокал, очень быстро и незаметно. Вернувшись из поездки в Рим, она вела себя подозрительно и часто проводила, закрывшись в комнате, время в беседах с младшим сыном Фредериком. Я вспомнила ее уничтожающий взгляд на меня при упоминании о Ватикане, где грех не считается грехом. Холодная дрожь пробежала по моей спине. Я почувствовала, что могу стать следующей жертвой.

– Да, – размышляла я, – за столом королева-мать сидела рядом с Хансом, а ее любимый сын после смерти короля мог бы автоматически стать наследником престола. По понятным причинам я не могла высказать свои подозрения о вероломной матери, любившей власть больше жизни, Хансу.

Доротея спешно отбыла из Копенгагена, не дожидаясь выздоровления сына, в свой замок Калуннборг, находящийся на противоположной стороне острова. С ней уехал Фредерик, который был послушен матушке и не смел перечить ей ни в чем.

Король окончательно поправился через месяц. Рези в желудке, которые были похлеще жгучего перца, и сильные головокружения перестали его беспокоить.

Глава 18. Нюкебинг. Важный гость короля, 1490 г.

Наступило лето, а с ним пришло время посещения резиденции в Нюкебинге, на острове Фальстер. Нюкебингский замок был благородным свидетелем многих политических событий. Здесь объявляли войну, заключали мир, подписывали договора о совместных действиях под прикрытием праздника и всеобщего веселья.

Ханс любил охоту в окрестностях замка, а я – посещать францисканский монастырь. На территории францисканского аббатства находилась монастырская церковь Нюкебинг. У меня сложились прекрасные отношения с аббатом, тонко чувствующим и не замеченным в стяжательстве и чревоугодии.

Мессир Порсфельд, как тень, сопровождал меня везде. Поймав пару раз его горячий взгляд на себе, я запретила ему выражать любые эмоции в мою сторону, особенно при короле. Вот и сейчас он безмолвно скакал рядом с дверцей моей кареты. Отто был очарователен той мужской красотой и уверенностью в себе, которая захватывает внимание юных дев. Статный, красивый и сильный, он, несомненно, привлекал их внимание без всяких слов. Шрамы свидетельствовали об испытаниях, выпавших на его долю. Таинственный глубокий шрам на шее ничуть не портил его. Рыцарь выглядел спокойным и слегка отстраненным. Я видела, как молоденькие девушки и дамы из свиты украдкой бросают на него призывные взгляды, но гордый граф фон Порсфельд смотрел на них с пренебрежением. «Похоже, никто в мире не может растопить лед его сердца», – шептались разочарованные фрейлины.

Замкнутый мирок городка Нюкебинг сотрясался, как от удара грома, от известия о прибытии королевской четы. Местность вокруг замка манила богатой охотой: в лесах было полно всякой дичи, птиц, а Ханс, заядлый охотник, никогда не упускал возможности дать волю своему охотничьему инстинкту. Охота была еще одной его страстью.

В Нюкебинге содержалась великолепная королевская псарня с гончими. Когда Ханс со свитой выезжал на охоту, то громкий звук рога смешивался с оглушительным лаем своры. Знать, еще окончательно не отошедшая от попойки накануне, устраивала такой шум, что перепуганные звери разбегались в разные стороны. Носились собаки, били барабаны, ревели кабаны, загнанные в ловушку, а девицы и дворяне радостно резвились на опушке леса.

По окончании охоты король сходил с коня, остальные спешивались и доставали из корзин цыплят, куропаток, холодное мясо, фрукты. Каждый наедался, а после расходились в разные стороны и обсуждали политические события. На этих пирушках присутствовали представители дворянских семей, настоятели богатых приходов и люди, занимавшие важные посты.

После ужина почтенная публика отправлялась разгуливать по острову дотемна. При факелах возвращались в замок, и все танцевали, пока не начинал звонить колокол к заутрене. Тогда же приносили фрукты и вино, и после, откланявшись, каждый уходил спать.

Я уже давно не предавалась праздному времяпрепровождению. Зная мой набожный характер и отношение к разгульному образу жизни, король, из уважения ко мне, не настаивал на моем участии в увеселениях.

Я спокойно занималась домашними и богоугодными делами. Этим летом я ждала приезд Фридриха, приглашенного королем в Нюкебингский замок по моей просьбе.

Фридрих прибыл на остров Фальстер с небольшим воинским отрядом ближе к вечеру. Мой брат не любил помпезности. Скромность в быту была одной из его отличительных черт, поэтому ему выделили только часть этажа в королевских покоях Нюкебингского замка.

Усталый с дороги Фридрих царственной походкой зашел в мою комнату и стал по обыкновению целовать мои руки. Так он выражал свое почтение, показывал безграничное уважение и признательность.

– Кристина! Моя любимая сестра, как долго я Вас не видел! – сердечно восклицал Фридрих.

– Брат, я ждала тебя с нетерпением! Словно время остановилось, а вечность отдыхает у себя дома.

– Ваше Величество, Вы так прекрасны и свежи, словно весна, переходящая в знойное лето, – церемониально поклонился Фридрих, улыбаясь уголками глаз.

– Милый брат, ты стал выглядеть только лучше. Мудрость твоих глаз говорит о том, что ты хороший правитель. Уже четыре года ты управляешь Саксонией, и я слышала, что народ чтит и любит тебя.

– Возможно, возможно. Я стараюсь облегчить жизнь простого народа. У меня был серьезный повод приехать. Есть важный разговор к королю. Жаль, что государственные дела всегда бременят наши встречи.

Величественная осанка Фридриха и уверенный взгляд сбивали с толку, придавая ему неопределенный возраст. Он казался старше меня, хотя был младше. Слегка волнистые волосы, черная борода и усы, орлиный нос и пронзительный взгляд сражали женщин наповал, но он не проявлял к ним явного интереса. Только ко мне у него было особое отношение, и он всегда подчеркивал, что я в его мыслях.

У двери стояла Сесиль и с удивлением взирала на всемогущего сдержанного курфюрста Саксонского, который был изысканно любезен со мной и неумолимо строг с другими. Ее белокурые волосы колыхал ветерок из приоткрытого окна, и румянец чуть заметно играл на щеках, а глаза стали немного грустные. Видно, что Фридрих произвел на нее сильное впечатление.

– Сесиль, – приказала я, – оставьте нас. Когда будет нужно, я вас позову.

Фрейлина умоляюще посмотрела на меня и, не получив ответа, с явной неохотой покинула комнату. Фридрих коротко проводил ее взглядом и обратил свой полный любви взор на меня.

Долго смотрел, словно пытаясь запомнить каждую черточку моего лица. Его ярко-карие глаза с золотыми искорками светились теплотой и нежностью. Улыбнувшись своим мыслям, в очередной раз подумал: «Моя девочка, посланная небесами».

Мою голову венчали огненные косы, убранные под тонкую сетку с драгоценными камнями. Бархатное зеленое платье, расшитое золотыми нитками, оттеняло светлую кожу и гармонировало с розовым румянцем на щеках. Сапфировые сережки и ожерелье, подаренные братом накануне той священной ночи в Вормсе, я надела, чтобы сделать ему приятное.

Ничто не укрылось от внимательного взгляда Фридриха. Помедлив, он вздохнул, словно поняв, что невозможно остановить ускользающую красоту, и спросил:

– Каково мнение Ханса по поводу реформации монастырей и церкви в целом?

– Я веду с ним бесконечные беседы. Мой супруг одобряет начавшиеся перемены в монастырях и не препятствует этому процессу. Теперь Ваша очередь, Курфюрсткая Светлость, убедить его в правильности выбора и продолжении начатого дела. Но помните, он хочет увидеть прямой резон. Ему интересна политическая поддержка со стороны Саксонии в его государственных планах.

– Да, несомненно, он получит мою поддержку. Предлагаю партию в шахматы, – хитро улыбнулся брат.

Я принесла шахматную доску. Мы разыграли пешки, мне выпало играть за белых. Фридрих дал мне, как обычно, фору, и убрал ферзя со своей половины доски.

Началась партия. Фридрих применил излюбленную атаку двумя конями. Я попробовала поставить «вилку», но он уводил свои фигуры, и мне никак не удавалось. Ситуация на шахматной доске складывалась не в мою пользу. Будучи не в силах отразить натиск черных пешек, направляемых решительной рукой моего брата, я готовилась к постепенной сдаче позиций. Брат не любил тянуть время, все решения он принимал молниеносно, эта же манера отражалась в его игре.

– Я ферзь в большой шахматной партии, – продолжил Фридрих – и в то же время я пешка, сестра. Я невидимая фигура, которой нет, которая не принимает участия в игре. Но если я захочу занять место самого короля и даже всю шахматную доску, я смогу это сделать, хотя и ценой многих жертв. Я уже сделал важный ход на доске дипломатии. Необязательно ставить шах той фигурой, которой ходишь. Я просто открываю шлюз.

Последним своим ходом Фридрих превратил пешку в ферзя, взяв мою белую ладью. Мой король встал под угрозу захвата, без возможности бежать.

– Шах и мат, сестра!

– Вам нет равных, брат! Без ферзя Вы легко победили меня!

– Эта партия показала, что сила в народе, а не в короле. Король без народа ничтожен. Сестра, не пренебрегайте умением играть в шахматы, ибо никогда не известно, при каких обстоятельствах это умение может пригодиться. Прощаюсь с Вами до вечера, и встретимся за общей трапезой.

* * *

Фридрих вышел, явно размышляя о чем-то. Взгляд задержался на мужчине, стоявшем во внутреннем дворе. По выправке и оружию он узнал графа Порсфельда. Глядя на рыцаря сверху из галереи, Фридрих наконец понял, почему он тут стоит. Ему стало ясно: он любит королеву. Это нетрудно было заметить: его лицо, его раздуваемые ветром волосы – все в нем дышало любовью. И еще он понял, что рыцарю не на что надеяться, и он будет страдать, поскольку королева недостижима.

Вернувшись в отведенные покои, он вызвал мессира Порсфельда. Тот явился на зов незамедлительно. Курфюрст пристально посмотрел на рыцаря. Отто почувствовал, что бледнеет. Фридрих, наделенный особой душевной тонкостью, сразу понял, что он не ошибся.

– Отто, вы влюблены в королеву Кристину? – внезапно спросил Фридрих.

Рыцарь отпрянул в изумлении. Смущенный пронзительным взглядом курфюрста, он понес какую-то околесицу.

– Да! Влюблен и люблю! Люблю с тех пор, как увидел ее в первый раз. Мне нет дела до короля, этого подлого изменника. Королева Кристина святая, но и она скоро прозреет. Мне нет дела до других, которые перед ней ничто! – с вызовом бросил он. – Ее образ никогда не покидал моей памяти. Я с ума схожу, думая о том, как она дивно прекрасна. Ради нее я дойду до края земли!

Почувствовав укол ревности, Фридрих сурово посмотрел на этого мужественного и далеко не юного мужчину, отчаянно влюбленного в королеву, и заставил строгим взглядом замолчать. Фридрих спокойно относился к тому, что кто-то влюблен в его сестру, но про себя решил, что нужно отправить Отто подальше, пока сам он здесь.

– Отто, у меня есть для тебя неотложное поручение. Вначале следует поехать в Майнц, разыскать архиепископа Бертольда фон Хеннеберга и передать ему Библию с личным письмом от меня.

– Это тот епископ, которого называют негласным главой княжеской партии Священной Римской империи?

– Да, важный для нас человек… Чуть было не забыл, – добавил Фридрих, и его глаза засветились хитринкой. – Затем в Вормсе нужно встретиться с принцем-епископом Дальбергом и передать ему в подарок от меня второй образец Библии с запиской. Строго лично в руки.

– Как же моя служба при датском дворе?

– Ничего не опасайся. Королю я сам объясню причину твоего вынужденного отъезда. Тебя, я думаю, сумею отблагодарить. Что ты желаешь?

– Ничего… Только служить моей Госпоже, как я поклялся!

– Прекрасно! Завтра, как только рассветет, отправляйся в путь. Храни тебя Бог!

* * *

Вечером Ханс, Фридрих, я и гости собрались на званый ужин в честь приезда курфюрста. Огуречный салат, белая рыба с мидиями, капустой и сливками, судак с протертыми грибами, маслом и хреном и жареные гуси, фаршированные яблоками и черносливом, доброе белое вино из нашего погреба – уже ожидали на столе.

Все гости накинулись на еду с таким рвением, словно голодали по меньшей мере неделю. Я подивилась их прожорливости, но виду не подала.

Когда гости немного насытились, слуги, шествуя величаво, внесли на серебряном подносе кабана, зажаренного целиком, и поставили его на специальный стол рядом с королем. Граф Ханс фон Алефельдт попросил разрешения у Его Величества разделать кабана. Это была забава – «казнь кабана».

Граф медленно подошел к жареной туше и встал в величественную позу. Дворяне замерли в ожидании с бокалами вина в руках. Алефельдт простер руки к сидящим за столами и торжественно произнес:

– Именем короля вы все теперь осуждены есть кабана!

Торжественно вынув меч, граф резко отсек кабанью голову одним ударом. Показал ее гостям со всех сторон, после чего положил на стол короля. Затем одним ударом меча распорол кабану брюхо. Запахло жареным мясом. Граф наколол на острие меча свиную печень, нашпигованную кусочками копченого сала, и метнул на блюдо короля, услужливо подставленное поваренком.

Ханс откинул голову и радостно расхохотался. В юности возле костра он любил с графом отведать кабанью печень с красным вином, и Алефельдт не забыл этого. Юность ушла, а верный друг остался. Не останавливаясь, искусно орудуя мечом, граф распластал кабана на шесть больших кусков по горизонтальным и вертикальным полосам. Затем молниеносно порубил на более мелкие куски.

Первым захлопал в ладоши король, следом вся знать устроила графу фон Алефельдту бурные рукоплескания. Слуги разнесли по гостям куски кабаньего мяса.

Фридрих с легкой улыбкой посмотрел на меня, подмигнул, дав понять, что забава не в его вкусе. Я ему улыбнулась лишь уголками рта.

Архиепископ Йенс Броструп31[1] приговорил все блюда, стоявшие на столе перед ним. Запихнув в себя огромный кусок кабаньей ляжки, хрюкнул от радости, когда подали жареных устриц. Ловко орудуя толстыми крючковатыми пальцами, он лихо отдирал устриц от раковины и глотал, почти не жуя. От жадности он чуть не подавился жемчужиной, попавшейся ему в одной из них.

Броструп вскочил со стула и начал метаться из стороны в сторону, выпучив глаза, постепенно синея. Фиолетовая дзуккетто32[1] слетела, обнажив плешивую голову архиепископа.

– Ваше Преосвященство! Ваше Преосвященство! – орали слуги, боясь дотронуться до святого отца.

Я глазами дала понять Отто, что архиепископу надо срочно оказать помощь. Мне не хотелось, чтобы праздник превратился в похороны, это было бы слишком зловеще. Капитан Порсфельд молча встал из-за стола и со всей силы дал Брострупу по спине так, что жемчужина вылетела со свистом из его глотки, а вместе с ней и непристойные выражения. Архиепископ моментально порозовел и закашлялся, благословляя капитана бессильной рукой.

Король рассмеялся, толкнув в плечо Фридриха, сидевшего по правую сторону от него, и громогласно заявил:

– Хорош слуга Божий, плюется жемчугом, как Крез, сквернословит, как тамплиер.

Под оглушительный смех архиепископ спешно покинул пиршественную залу, путаясь в тяжелой шелковой накидке. Викарий, проворно нырнув под стол за потерянной епископской дзуккетто, посеменил за архиепископом, бранившимся самыми грязными словами и отпускающим проклятия атане.

Король в тайне ненавидел Брострупа за то, что он после смерти короля Кристиана I всячески затягивал время с коронацией и не позволял Хансу управлять страной.

Громче всех смеялся Биргер Гуннерсен, сын дьячка из Халланда, возглавлявший около десяти лет королевскую канцелярию и архив вдовствующей королевы Доротеи. Почет, какой он уже снискал при королеве Доротее, и уважение, которым пользовался при дворе, позволяли ему мечтать о месте архиепископа Лунда.

Биргер Гуннерсен при каждом удобном случае всячески высказывал свое почтение, покорность и глубокое уважение к королю. Король не оставил это незамеченным, но пока не торопился возвышать канцлера, происходившего из низов.

Слуги принесли вторую смену блюд: куриное рагу с пивом, овощи в меду, белую вареную марь, блинчики с ягодами и скир, дополнив их белой плетенкой с маком и кунжутом.

Завершал пир жареный павлин, поданный во всей красе, словно живой. Повар был мастером своего дела и сохранил кожу с оперением, голову и хвостовую часть. Клюв покрасил золотой краской, хвост же раскрыл веером.

Король с удовольствием разорвал павлина руками на части и лучший кусок положил себе, второй – Фридриху, третий предложил мне. Я отказалась, зная, что мясо павлина жесткое и грубое, с ужасным вкусом, у него только вид впечатляющий.

Десерт начался с дурманящего аромата свежеиспеченной сдобы, который источали восхитительные булочки, облитые молочно-миндальным кремом, а продолжился – сухими и свежими фруктами, чудными вареньями.

После десерта накатила блаженная истома. Король зазвал курфюрста отведать новый сорт красного вина из королевского погреба в охотничьем зале. Я ненавидела это место из-за зловонного сладковатого запаха гниющих останков животных, который бил в нос сразу же при входе. Для меня этот смрад невыносим. Я сослалась на позднее время и отправилась в свою опочивальню.

Перед тем как на сон грядущий почитать Божественное Писание, я велела Сесиль позвать рыцаря Порсфельда ко мне. Я желала обсудить с ним план завтрашней прогулки по острову. Сесиль сообщила, что рыцаря видели последний раз на пиру, и после он куда-то пропал. Вздохнув, что не успела увидеть его перед сном, я неожиданно для себя заснула.

* * *

Ханс и Фридрих торжественно проследовали в залу с трофеями, добытыми королем. Сводчатый потолок в комнате украшала декоративная роспись. Все стены занимала добыча: чучела кабарги, кабана, волка, лисы. Справа висела голова оленя с огромными ветвистыми рогами. С особой гордостью Ханс показал шкуру большого волка, которого удалось затравить намедни. За несколько лет охотничьих трофеев появилось немало. Налюбовавшись на королевскую добычу и наслушавшись рассказов об удачной охоте, Фридрих начал разговор, ради которого он, как дипломат и политик, проделал этот неблизкий путь.

– Ваше Величество, наступают тяжелые времена. Во всех подвластных нам землях назревают бунты. Надо, чтобы рыцарская и крестьянская смута не коснулись ни северной Германии, ни Дании. Иначе не удастся провести планируемые изменения в Церкви.

Святой престол уже не может спокойно пользоваться своим достоянием: повсеместно высказывается недовольство вымогательствами денег, которые производятся повсюду от имени Церкви. Князья жалуются на конкуренцию духовных судов со светскими. Города – на поборы монастырей, расположенных в городском округе или в области. Крестьяне – на разрастание духовных имений.

Безнравственный образ жизни многих духовных лиц уже всех пугает. Император Священной Римской империи спорит из-за каждого гроша, в то время как громадные суммы ежегодно, без малейших трудов, поступают в Рим.

Ханс медленно пил холодное вино и размышлял над произнесенными словами. Он, как никто другой, понимал важность сказанного. Перед ним стояла задача сохранить мир в Дании и Кальмарской унии. Нужно было непрерывно лавировать и выбирать правильный политический курс, участвовать в политических играх, налаживать сложные отношения с Норвегией и Швецией. Подавлять восстания, разбираться с беспорядками, которые устраивали его войска в городах. Выгод от союза с Саксонией было не мало, но и сильно ворошить осиное гнездо – дело опасное.

– Ваше Величество, – продолжил Фридрих, видя тень сомнения в глазах короля, – я пользуюсь большим уважением Максимилиана I и всех имперских князей. Вместе с архиепископом Хеннебергом и епископом Дальбергом мы хотим ускорить реформы государственных и церковных учреждений.

У нас есть серьезный враг, набирающий силу – братья Фуггеры, которым я слишком поспешно разрешил в Лейпциге открыть свою контору. Фуггеры, чем больше богатеют, тем больше стараются подмять под себя духовенство и светскую власть.

Ханс оживился, вспомнив, что недавно королевский казначей предлагал вариант займа денег на войну у торгового дома Фуггеров.

– Фридрих, расскажите мне об этих братьях-ростовщиках. Я слышал, что в сфере финансов они добились огромных успехов.

– Братья Фуггеры превзошли всех хитростью и ловкостью в проворачивании денежных дел. Якоб Фуггер обжился в Венеции. А Венеция славится тем, что собирает самых жадных, богатых и удачливых, но даже среди них, в этой полноводной реке с хищными рыбами, Якоб пожирает мелких рыбешек, как судак.

Сначала Фуггеры наладили контакты с Габсбургами. Когда король Фридрих III пожелал одеть свою многочисленную свиту, по случаю сватовства сына Максимилиана, в одежду определенного цвета, Ульрих Фуггер незамедлительно поставил необходимую ткань. Угодил сиятельному заказчику и был пожалован щитом с лилиями.

Якоб Фуггер, воспользовавшись тем, что папский указ на запрет ростовщичества утратил силу, занялся финансовыми операциями. Его девиз: «Чем больше денег, тем лучше!» Сейчас Фуггеры прибрали к рукам всю добычу серебра и меди в Европе.

Эти торговцы сделали ставку на Габсбургов, полагая, что они будут определять политику не только Германии, но и всей Европы, и ставка выиграла. Сейчас, когда запутавшийся в долгах Сигизмунд отрекся от трона в пользу короля Максимилиана, ему пришлось перенять часть долга Фуггерам на себя.

Эти выскочки-простолюдины добрались и до Ватикана. На занятые у Якоба деньги строится базилика Святого Петра, Сикстинская капелла и множество зданий. Через Фуггеров текут полноводной рекой деньги за продажу индульгенций и бенефиций33[1].

Якоб Фуггер женился на дочери мастера монетного двора, и мастер вдруг обанкротился, а Фуггер внезапно поднялся. Фуггеры арендуют папский монетный двор, где штампуют монеты из серебра с собственных рудников.

– Вот где они делают свои нечестивые деньги! – поморщился Ханс.

– Главное, Ваше Величество, что нам надо знать об этих торговцах, это то, что Якоб Фуггер тайный враг папского банкира Агостино Киджи. Святой престол высоко ценит Киджи как банкира и дипломата. Киджи кровно заинтересован в сокрушении могущества Фуггеров. Я слышал о связях Вашего казначея Браге с финансовым домом Фуггеров. Хочу вас предупредить о последствиях для короны. При нынешних раскладах Фуггеров легко можно влезть к ним в долговые обязательства, а отдавать придется унижением собственного достоинства.

Ханс снова налил себе полный бокал темного красного вина и залпом выпил почти половину, после чего принялся за печенье. Мысли о Браге и Фуггерах мучили его, он не хотел попасть в западню к этим хищникам.

Фридрих озабоченно посмотрел на короля. Тот сегодня слишком налегал на вино и явно был чем-то обеспокоен. Чутье подсказывало Фридриху, что беседу пора закруглять.

– Император Фридрих III уже постарел и сильно сдал. Фридрих III всегда проявлял крайне слабое участие в церковных делах. Он избегает решительных преобразований и не пытается проводить сколь-либо значимых улучшений в государстве. Императору куда больше нравится заниматься астрологией, магией, добыванием золота из различных металлов и коллекционированием книг.

В феврале 1486 года, когда мой отец еще был жив, Фридрих III во Франкфурте собрал шесть курфюрстов (отсутствовал только король Чехии), которые избрали его сына, Максимилиана, королем Германии. Я хорошо знаю Максимилиана, он самого благородного происхождения. Поскольку его старший брат умер еще в младенчестве, он прямой наследник отца. Я возлагаю большие надежды на Максимилиана, как будущего императора, в проведении реформации Церкви и освобождении от влияния Папы Римского.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Собор Богоматери.

Вернуться

1

Ален – базовая единица измерения длины. Один метр равен 1,5931177314004 датского алена.

Вернуться

2

Норвежский Государственный совет.

Вернуться

3

Фраза на арабском, означает нечто вроде: «О, Аллах, огради меня от козней сатаны проклятого!»

Вернуться

4

Восемьдесят аленов примерно равны пятидесяти метрам.

Вернуться

5

Конунг – древнегерманский термин для обозначения верховного правителя или его юного отпрыска.

Вернуться

6

Appassionato – итал. – страстно, с большим чувством.

Вернуться

7

Энгельбрект – вождь крупнейшего в средневековой Швеции народного восстания, регент Швеции с 1435 года.

Вернуться

8

Карлсар – Кадикс, город в Испании.

Вернуться

9

Нервасунд – Гибралтарский пролив.

Вернуться

10

Йор-салахейм – Иерусалим.

Вернуться

11

Орден Розы и Креста или орден розенкрейцеров – теологическое и тайное мистическое общество, основанное в период позднего Средневековья в Германии Христианом Розенкрейцем.

Вернуться

12

Ольборг – город в Дании, в центре Северной Ютландии.

Вернуться

13

Adams arsenal – мужское достоинство, называемое «адамовым арсеналом».

Вернуться

14

Франциска Римская (1384 – 9 марта 1440, Рим) – католическая святая, монахиня, мистик. Вышла замуж в возрасте 12 лет против своей воли.

Вернуться

15

А.М.О.Р.К. – античный мистический орден Розы и Креста (англ. Ancient Mystical Order Rosae Crucis) – крупнейшая розенкрейцерская организация в мире, созданная Харви Спенсером Льюисом в 1915 году в США.

Вернуться

16

Индульгенция – в католической церкви способ уменьшить количество наказаний за грехи.

Вернуться

17

Нибелунги – мифический древний род карликов, владетелей и хранителей древних сокровищ на землях по реке Рейн.

Вернуться

18

Круглый Стол – знаменитый стол короля Артура в легенде об Артуре, вокруг которого он и его рыцари собираются.

Вернуться

19

Святой Грааль – чаша, из которой апостолы совершали первое причастие и куда собрали кровь Спасителя.

Вернуться

20

Тевтонский орден – католический военно-монашеский орден, основанный немецкими крестоносцами в конце XII в.

Вернуться

21

Битва при Гинегате 1479 год – сражение между нидерландско-габсбургскими и французскими войсками в ходе войны за бургундское наследство.

Вернуться

22

Дом Святого Духа – приют, в котором заботились о больных, инвалидах, бедных и старых.

Вернуться

23

Беркемайер – бокал для вина с цилиндрическим основанием и конусообразной чашей.

Вернуться

24

Рейнский гульден – золотая стандартная денежная монета в XIV—XV веках. Она весила от 3,4 до 3,8 граммов (0,12—0,13 унции)

Вернуться

25

Герцогства Шлезвиг и Гольштейн – в 1479 году король Кристиан I подарил Доротеи Бранденбургской в ленное владение герцогство Гольштейн, а в 1480 году – герцогство Шлезвиг.

Вернуться

26

Богиня Хель – повелительница мира мертвых в германо-скандинавской мифологии.

Вернуться

27

Интердикт – запрещение всех церковных действий и треб (например, крещения, исповеди, бракосочетаний, евхаристии), налагавшееся Римским папой в виде наказания.

Вернуться

28

Ибн Сина (Авиценна), 980—1037 гг. – средневековый персидский ученый, философ и врач. Написал «Канон медицины» – медицинскую энциклопедию из пяти книг.

Вернуться

29

Пеннинг – мелкая серебряная монета, имевшая хождение у скандинавских народов.

Вернуться

30

Йенс Броструп – архиепископ Лунда, председатель Государственного совета Дании. Управлял государством в период с 22 мая 1481 по 3 февраля 1483.

Вернуться

31

Дзуккетто – головной убор, шапочка католического священника.

Вернуться

32

Бенефиции – доходная должность при храме, пожалованная за заслуги перед церковью.

Вернуться