Карина Римская
В начале было слово. Книга I. Мот

Пролог.

Пища для чрева, и чрево для пищи; но Бог уничтожит и то и другое

Первое послание к Коринфянам 6:13-14

Пролог.

Тишина. Слышно только ночных животных, сверчков и других существ, которые обитали на этой земле. Город спит. Но это только так кажется на первый взгляд. Если присмотреться, в бледно-желтом, почти белой замке, который окружают дикие красные розы и ров чистейшей ключевой воды, почти у самого неба горит лишь одно окно.

И в эту страшную безлунную ночь в королевском зале было четверо. Король, командующий армией, монах. И женщина. Небесной красоты.

И трое были приближенными короля.

– И так, Люрд, – король последний раз посмотрел в настежь открытое окно, сверху вниз, на еще спавший город его страны, отпив красного вина из украшенного драгоценными камнями латунного кубка. – Что говорят наши разведчики?

Он медленно развернулся, а золотой плащ, вышитый черными узорами, зашумел у него под кожаными сапогами. Зеленые глаза воззрились на молодого, безбородого мужчину, который сидел за шахматным столом из красного дерева, облаченный в доспехи из темной стали со звездной гравюрой на груди. Брови его были сосредоточенно сдвинуты. Взгляд изучал последние фигуры, темневшие на шахматной доске. Это был его брат.

– Все тихо, Ваше Величество, – он даже не поднял глаза, только тер двумя пальцами подбородок. – Север выбрал себе короля из простых вояк, но тот не смог подготовить своих солдат к бою. Он потихоньку отступает. И скоро совсем сдаться.

– Хорошо, – король ухмыльнулся, но тут же вернул серьезность лица. – А на счет?..

Не договорил. Но все присутствующие поняли. Люрд наконец встретился глазами с твердым взглядом короля.

– Ничего. Северяне даже и не слышали о Нем. Я думаю, волноваться нам не о чем.

Он снова глянул на шахматную доску и переместил слона.

Король улыбался и тут же скользнул взором с брата, на монаха, который стоял у узорчатой двери, смотрел вниз, на подол своей грубой серой рясы, смиренно сложив руки в узел на животе. От лысой головы нимбом отражался пляшущий огонь ближайших свечей.

– Ты ошибся, Или́я, – Монах казалось вздрогнул от глубины его голоса. – Ты говорил, что Он хватится своих любимых земель! Война почти закончена, а Его все еще нет. Где он, твой разгневанный Создатель?

Под черной бородой короля скрывалась презрительная улыбка, которую он вновь испачкал в вине.

– Ваше Величество, при всем моем уважении к вам, Вы ошибаетесь, – он поднял глаза на короля. – Вы думаете, что Создатель – человек, но это не так. Создатель есть единство. А как мы знаем, вера может сплотить человечество, сплотить Север и тогда нам, неподготовленным, расслабленным и ничего не ожидающим, настанет конец. И Север выиграет войну. Нужно быть к этому готовыми и этого не допустить.

Говорил он тихо, но твердо. И ничего не говорило о том, что Илия хоть как-то робел перед королем. Его синий взгляд добрых, но каких-то тяжелых, усталых глаз смотрели на этого величественного и гордого человека без утайки и стеснения.

Король хмыкнул.

– За это я тебя и уважаю, – он снова подошел к Люрду и посмотрел на шахматную доску. – Другие побоялись бы мне открыто указать на мою же ошибку. Но не ты. Это похвально. И это глупо.

Монах не отрываясь наблюдал за шагами короля. Он покорно ждал, когда тот договорит.

– Но я не ошибся. Создатель – миф, придуманный людьми лишь для того, чтобы поддерживать законы и порядок в нашем мире. Так что, даже если он и есть, пусть будет мне благодарен за объединение народов и за будущее поддержание установленного мной мира на Севере. Шах и мат.

Одним ловким движением пальцев слон был срублен конем. Партия закончена. Или же война?..

Люрд поднялся с места, поклонился королю и ушел за массивную деревянную белую дверь. Вслед за ним удалился и монах, легонько склонив голову к груди. Осталась лишь женщина, которая сидела за письменным столом и слушала, не влезая, в разговор мужчин.

Она задержала взгляд на монахе. Подождала, пока он закроет дверь, а затем гордо встала и посмотрела на короля.

– Мой король, – она нежно улыбнулась и склонила голову перед ним, а ее голубое платье зашуршало почти прозрачной, но скрывающей все женские прелести тканью.

Он поставил вино на шахматный стол. Подошел к ней и заглянул в ее удивительные фиалковые глаза. Мягко улыбнулся, теряя в лице всю ту твердость, что была с ним во время разговора с мужчинами. Женщина поднялась на носочки босых ног и едва ощутимо поцеловала его в колючую щеку.

Он убрал локон ее коралловых волос за аккуратное ушко.

– Эли, душа моя, когда мы одни, называй меня по имени.

– Хорошо, Энрик, любовь моя, – Эли прижалась к его горячей груди и прикрыла глаза.

Он бережно и осторожно, словно та хрупкий, стеклянный цветок, обнял ее за плечи, уткнувшись носом в шелковые волосы. Закрыл глаза, утопая в аромате. Уже при первой встрече ее запах поразил его, но он так и не смог его определить. Что-то до безумия знакомое. Что-то ускользающее в памяти. Что-то, что вертелось на кончике языка. Вот и сейчас этот запах, так сильно дразнивший память.

Эли дрожала. Как бабочка.

– Ты боишься?

– Да.

– Не нужно, – Энрик отстранился от нее и снова посмотрел ей к глаза. – Отбрось страх свой, душа моя. Победа будет за мной. И за тобой.

Он прикоснулся пальцем к ее носику.

– Я не боюсь за жизнь твою, – лицо ее как-то посерьезнело, но это сделало его еще краше. – Я знаю, что мы близки к победе. Но ты уверен, что слова Илии – неправда? Что если Север сплотиться и пойдет на нас всем народом? Их больше нас. И они выносливее нас.

Она закрыла личико ладошками. Король молчал.

– Сегодня мне снился сон, – шептала она. – Что мы убиваем их. Колем, режем. А им все равно. Они поднимаются и идут в наступление. И мы проигрываем.

Она оторвала длинные пальцы от лица и снова вскинула голову. И сердце Энрика пропустило удар.

Выглядела Эли испуганной ланью. Брови домиком. Большие сводящие с ума фиалковые глаза. Рыжие локоны ее спускались вниз по лицу, очерчивая и так хорошенькую светлую грудь.

Ее страх вызывал у короля желание. Пока что только слабое покалывание где-то в области груди.

– Глупенькая, – взгляд Энрика скользнул по ее губам. – Вы, женщины, всегда боитесь немыслимых и глупых вещей. А мы, мужчины, теряем голову из-за вас.

Она улыбнулась. Его рука скользнула по ее талии, вниз, к бедрам. Пальцы сжали платье. Прильнул к ее губам. Эли ответила на поцелуй. Но лишь на мгновение.

– Не сегодня, – она отстранилась. – Сегодня ты должен быть с холодной головой, и горячим сердцем, любовь моя. Может быть после.

Эли вновь поцеловала его, легонько прикоснувшись к губам и ушла, оставив его один на один со своими мыслями и уже ярой жаждой внизу живота.

Он медленно и глубоко вздохнул, а потом снова подошел к шахматному столу, взял бокал. Отпил вина и посмотрел в окно. Солнце уже поднимается из-за горизонта.

– Ну что ж, – говорил он сам себе. – Последняя битва. И все тени исчезнут в полдень.

Солдаты юга стояли у северных гор и ждали своего короля. Лил дождь. Казалось, что каждая тварь на земле в этот момент забыла, как дышать. Только лошади фырчали и били копытом грязь, разбрызгивая ее по золотым латам всадников. Их доспехи поблескивали в редких просветах свинцового неба. Капли дождя стекали по острым краям шлемов, напоминая слезы, окропившие еще не начавшуюся битву.

Всадники сидели неподвижно. Их лица скрыты под забралами. Лишь ветер, пронизывающий до костей, развевал короткие плащи и черные вымпелы, все еще отдающий желтым и гордо изображавшие коронованного уробороса.

Напряжение висело в воздухе. Бремя густое и ощутимое.

Среди мужей юга выделялся один. Высокий широкоплечий воин в доспехах, украшенных сложным гравированным орнаментом. Его шлем венчало черное воронье перо, ниспадающее на плечи. Его огромный вороной жеребец нервно переступал с ноги на ногу. Разбрызгивал грязь и слякоть. Тяжело фырчал. И ржал, словно беспокоился о чем-то. Под забралом был Люрд. Его взгляд, пронзительный и холодный, скользил по рядам северян, оценивая их численность и боевую готовность.

Северяне же, в свою очередь, не уступали южанам ни в мощи, ни в выдержке. Их доспехи были простыми, функциональными. Но не менее надежными. Преобладали темные цвета. Черный, серый, бурый. Цвета скал и лесов, из которых они пришли. Многие воины носили звериные шкуры поверх кожаных доспехов, что придавало им дикий и устрашающий, но тем не менее в такую погоду неудобный вид. Впереди их стоял большой человек с огромной секирой в руках. Его рыжая борода развевалась на ветру, а глаза горели яростным огнем. Люрд догадался, что этот человек командует армией севера. Выглядел он закаленным в боях, гордым, бесстрашным, а волчья шкура поверх головы, выдавала его звериную натуру.

Оба ждали своих королей.

И вот, вдалеке, сквозь пелену дождя, показались они.

Знаменосцы, смуглые южные мальчишки, несли желтые штандарты. Сначала появился королевский авангард, затем, в самом центре, окруженный рыцарями в золотых доспехах, Его Величество, Король Юга. Он восседал на белом коне, и его латы сияли даже под серым дождем. Его лицо было суровым и решительным, и был готов отдать приказ к атаке.

Почти одновременно с ним, со стороны Севера, появилась вторая группа всадников. В центре, на огромном мамонте, восседал лидер, выбранный людьми. Черная маска и мокрый капюшон скрывали его лицо. Он был одет в кожу и меха, а голову покрывала голова белого медведя, и в одной руке он держал огромный молот, а в другой – череп поверженного врага.

Вот она. Встреча королей. Предвестников великой битвы.

Король юга поднял руку, приказывая остановиться. Люрд тут же подъехал ближе.

– Чего они хотят? – голос Энрика отдавал льдом, и он не сводил глаз с остановившегося мамонта.

– Мира, мой король, – покачал головой Люрд.

– Но они его не получат, – король ухмыльнулся.

Мамонт остановился всего в нескольких десятках метров от королевской свиты юга. Король севера, восседающий на спине гигантского зверя, окинул взглядом вражеское войско. Он поднял вверх череп поверженного врага и бросил его к ногам коней Энрика.

Кони испуганно заржали, но всадники тут же их успокоили.

– Король Энрик, – он сверкал глазами из-под маски. – Война, дело неблагородное. Столько крови пролитой зря. Мы с тобой можем все решить миром. Придти к взаимным уступкам. Что скажешь?

Энрик брезгливо сжал губы. Но не выдал себя лицом.

Он повернул голову. Посмотрел на скалу позади него, на самый верх, где стояла и ждала единственная любимая женщина, которая командовала лучниками. Это было легко. Единственное серебряное пятно из всего золота юга. Только волосы, рыжие, распущенные, но тем не менее мокрые от дождя сливались с окружением.

Король ожидал увидеть ее фиалковые глаза, столь нежные и столь страстные, но Эли, в серебряных латах лишь гордо смотрела вдаль. Холодно. Бесстрастно. И как-то мрачно. Что-то в ней было такое, от чего у короля пробежали холодные мурашки по коже.

Показалось?

Энрик вновь повернулся к северянину, стараясь выбросить из памяти это видение.

– Мне не нужен мир, – был громогласен он. – Мне нужен твой народ.

– Тогда мы будем биться, – северянин поднял молот вверх.

– Я и не ожидал другого, – король вынул меч из ножен.

– А атаку!

– В бой!

В ответ на клич короля севера, ряды северян пришли в движение. Воины обнажили мечи и топоры, готовясь к битве. Южане не отставали, выстраиваясь в боевой порядок, готовые отразить любую атаку. Люрд выхватил свой меч и поднял его над головой, призывая южных мужей к храбрости.

Но бой не успел начаться.

Земля задрожала. Словно от пореза, она разверзлась между королями. Конь заржал, встал на дыбы и сбросил Энрика. Испуганный, обезумевший от грохота и страха, он умчался прочь, не разбирая дороги, прочь от этого кошмара. Король, оглушенный падением, пытался подняться, его латы покрылись грязью, а корона аккуратно скатилась в бездну.

Тишина, воцарившаяся после грохота разлома, давила на перепонки. Перед Энриком зияла трещина, черная пасть земли, разделяющая не только два войска, но и две судьбы.

Ему послышался шепот, переросший в ропот. Заколебались ряды воинов, почувствовав зыбкость почвы под ногами. А он смотрел вниз, в пропасть. В тьму. Трещина расширялась, из ее глубин веяло ледяным холодом, заставляющим его содрогнуться, то ли от того самого холода, то ли от страха.

А затем словно по зову неведомой силы, из этой бездны начали вытягиваться тончайшие нити света, сплетаясь в причудливые узоры. Они напоминали то ли небесную голубизну, то ли сияющие зеленые крылья маленьких южных созданий. Его свет проникал в души, вызывая у одних благоговейный трепет, у других – необъяснимый страх.

Мгновение.

И разразился страшный гул. Паника. Страх. А потом людской душераздирающий вой и крики. Южане и северяне падали на колени, затыкая ладонями уши, из которых струилась багряная жидкость. Жмурили глаза. Каждый вдох – хрип и кашель, сквозь зубы пробивалась кровь. Все оружие стало прахом.

Но короля не тронула эта боль. И северянина тоже.

Удар!

Эли! Что с Эли?

Энрик оглянулся, глазами бегая по бившихся в припадках северянам. Он чувствовал страх на собственной шкуре. Необъятный. Всепоглощающий. Бесконечный ужас. Только бы не она. Только бы не она…

И вот она. Нет. Эли не дрогнула. Не согнулась. Не упала на колени. Лишь презрительно смотрела на него, а ее глаза налились холодом.

Мгновение.

И свет погас. Гул прекратился. И вновь настала тишина. Но воины, те, которые выжили в этой агонии, не спешили подниматься.

– Энрик, вставай, – северянин каким-то образом оказался рядом и тянул ему руку.

И Энрик принял эту руку.

– Что произошло? – Голос короля дрожал, и он оглядывался по сторонам.

– Понятия не имею, – Северянин фривольно пожал плечами, но его большое тело было напряжено. – Смотри! Кто-то идет сюда.

И он указал пальцем куда-то за горизонт.

Энрик повернулся и замер. Он знал, кто это.

Илия, молодой монах в серой рясе, медленно и гордо подходил к ним. Руки у него все так же смиренно лежали на животе, но взгляд сейчас не был направлен вниз. Напротив. Голова твердо направлена на королей. Энрик невольно вздрогнул.

Вслед за монахом возникли четыре всадника в черных латах, чьи кони казались сотканными из самой тьмы. Первый сжимал лук. Второй – обагренный кровью меч. Третий держал в руках меру, которая медленно покачивалась из стороны в сторону. Четвертый – косу.

И четыре тени, четыре грани смерти, остановились. Замерли в безмолвном согласии единым черным монолитом. И лишь монах, не обращая на них внимания, продолжал свой путь к королям.

Только сейчас Энрик заметил, что дождь закончился.

«Я есть и путь, и истина, и жизнь», он молчал, но эти слова плясали в сознании королей, отзываясь эхом в их мыслях. «Я есть Создатель мира сея, Отец ваш. И вы сыны мои».

Он остановился перед королями. Северянин упал на колени рядом с божественным созданием, не в силах поднять свой взор, однако, король южных земель смотрел в его синие добрые, но усталые не по возрасту глаза твердо и немного удивленно.

«Сын Мой. Ты прогневал Меня, Создателя своего. Не войной сей, а неверием в Меня. Я есть единство. И я есть народ. И я существую, пока есть народ».

Он улыбнулся. Тяжело, по старчески вздохнул и посмотрел на всех людей, припавших головой к земле.

«Слушайте же мое слово! И слово мое такого. Мир расколот на Север и Юг. Отныне и вовек они будет носить названия Зардия и Лар-Солис. И люди не смогут пересекать границы своего королевства без разрешения правителя другого. Энрик не может больше носить корону, ибо король есть Я, но Я не этот король. На престол взойдет его брат Люрд, ибо он справедливый и всеведущий. И лучше монарха югу не найти».

Бывшего короля словно пронзило разрядом. Он слышал слова, но разум отказывался их принять. Отшатнувшись, он замер, словно прикованный к месту. Ярость раскаленным железом застилала глаза. Безумие и первобытный ужас оплетали сознание, лишая его власти над собой. Он больше не принадлежал себе. И уж тем более – не принадлежал им, тем людям, которым клялся в верности. Это конец.

Нет!

Это не могло так закончится. Только не сегодня, когда он почти выиграл войну.

И взяв камень, кинулся на монаха, но… Замер. Лицо его дрогнуло.

Ноги его стали покрываться таким же камнем, каким был булыжник в его руке.

Леденящий ужас сковал сердце в тиски. В памяти всплыли древние легенды, шепот о каре, ниспосланной с небес. Говорили, будто Создатель обращает грешную плоть в камень, заточая душу в вечном, безмолвном плену ледяной глыбы. Наказание… Не знающее прощения.

Он смотрел на Создателя. Теперь он верил. В Него.

На лице Его не отразилось ни одной новой эмоции. Все та же доброта и все то же сочувствие.

«Статуя из плоти, но покрытая камнем будет стоять на Ничейных Землях, территории, которая не принадлежит ни одному королевству, чтобы люди помнили, что он сотворил».

Камень поднимался выше, медленно, но неумолимо захватывая его тело. Пальцы, сжимавшие булыжник, превратились в безжизненные изваяния. Он пытался закричать, позвать на помощь, но из его каменеющего горла не вырвалось ни звука. Лишь в глазах, полных ужаса и отчаяния, еще теплилась жизнь, смотрящая на мир, который стремительно исчезал.

Лицо Энрика почти полностью окаменело. Лишь последний отблеск разума мелькнул в его глазах, когда камень достиг груди. Он осознал, что вся его власть, вся его слава, все его завоевания – все это бессмысленно перед лицом вечности. Он уйдёт в небытие, оставив после себя лишь холодную каменную статую, напоминающую о тщетности человеческих амбиций.

Создатель продолжал.

«Юг и Север должны научится жить в мире. Если же нет, в мир придет великое Зло. И я ничего не смогу сделать».

Пока Он говорил, с гор спускалась женщина небесной красоты, а когда подошла Создатель взял ее за руку и нежно подвел к себе. И она ласково улыбнулась Ему.

Камень добрался до лица бывшего короля. Он смотрел на них, хотел закричать, забиться, заплакать, но единственное, что он смог сказать, пока тьма поглотила все:

– Зачем?..

Часть I. Зардия – королевство севера.

Глава I. Бе́рнир значит медведь.

Он въехал в город тихо, как тень. Весь шум вокруг казался ему чужой музыкой. Его олень ступал ровно, копыта шуршали по припорошенным снегом улочкам.

Лица мужчина не показывал. Капюшон с обильным серым мехом закрывал его, маска прикрывала рот и нос, а взгляд его был направлен вниз, на шнуры узды, на шершавую шерсть оленя, на паутину троп, что вела обратно в лес. Но в том, что это был воин, не было сомнений. Это выдавали топор на поясе у левой руки и круглый щит с другой стороны.

– Это тебе за сестру! – слышался веселый голос мальчишки. – Получай!

– Это ты получай! Йенс! Нужны еще!

Дети осыпали друг друга снежками, и звонкий смех, словно белые пузыри, лопался в морозном воздухе. Они резвились, счастливые и беззаботные, в вихре зимы.

–Слышала, – засмеялась женщина. – Хильда-то замуж вышла!

– Да ты что? – ответила ей другая. – А говорили, что она ни с одним мужиком не уживется!

– Повезло-то, ее мужику!

А это женщины шли размеренной поступью, покачивая большими бедрами. Коромысла на их плечах вторили этому танцу, и в ведрах, звеня, плескалась тяжесть домашнего труда. Молоко. Вода. И сама жизнь.

– А ну-ка! Еще-раз! Взя-ли! – как песня раздался мужской бас.

Кузнец у наковальни бил молотом красную сталь и каждая искра летела, словно маленькое солнце.

– Бей его! Бей!

– Что как баба-то! По морде бей!

Мужики с голыми торсами, румяные от мороза, сцепились в кулачном бою, и их удары разносились эхом по дворам. Холод щипал щеки, пар изо рта висел серой вуалью. Но в их сердцах пылал неугасимый жар, разгоняя самую злую стужу.

Воин не участвовал в этих радостях жизни. Голова его устало покачивалась в такт шагам оленя. Мимо пролетевший снежок задел край капюшона и задержался в меху. Мальчишка, заметив странную фигуру на олене, захихикал и потянул за рукав друга. На эту искру любопытства что‑то отозвалось внутри воина. Не улыбкой, но лёгким, почти непроизвольным движением плеча. Олень дернул ухом, словно услышав зов, и двинулся медленнее, внимательнее.

Воин натянул поводья, и олень, повинуясь, замер, лишь коротко тряхнул головой, словно сбрасывая остатки дремы. Мужчина спрыгнул на белый наст снега, а топор его глухо звякнул о ножны. А остановились они у трактира «Сказы Вороньего Глаза». Давно забытый, но все такой же любимый. Из дверей доносились густые запахи жареного мяса и хлеба, смех и теплое гудение разговоров. Музыка и задорный топот ног. Все то, что город умел складывать в одно место, чтобы согреть себя.

– Дяденька! – откуда ни возьмись перед ним возник мальчик, схвативший его за рукав. – Дай монетку! А я оленя накормлю!

Воин молча полез в кошель. Достал из него медяк и положил в красные руки мальчишке, который сразу же исчез.

Он не спешил. Медленно, размеренно, как тот, кто считает каждый метр пути, направился к крыльцу. К двери. Опустил массивную руку на круглую ручку. И распахнул.

Его сразу обдало жаром. Снег таял, оставляя за собой пар. Он спустил капюшон и стянул маску с лица. В нос тут же ударил запах пота, крови и эля. Бард в зеленых ярких одеждах что-то пел, помогая себе барабаном, а несколько девиц танцевали, подобрав синие льняные юбки и смеялись. Особого желания прислушиваться не было.

Он поднял голову.

Воин оказался довольно привлекательным мужчиной. Не молодым, но и не старым. Волосы заплетены. У висков две маленькие косички с вплетенными какими-то чудными деревянными бусинами с узорами с одной и с другой стороны, змеились к затылку, где сливались в рыжую, тугую, длинную косу. Густые темные брови, усталые черные глаза, у уголков которых уже пролегли первые морщинки. Рыжая щетина густо обрамляла губы, почти скрывая их, но не заслоняла волевой подбородок. Лишь глубокий, безобразный шрам, пересекавший прямой нос чуть ниже переносицы, нарушал гармонию этого сурового облика.

– Бернир, дружище! Сколько лун, сколько зим! Заходи же! Чего встал как не родной?

Его заметил хозяин трактира, высокий и бородатый мужчина средних лет, который стоял за барной стойкой и вытирал сухой салфеткой деревянную пивную кружку.

Воин скупо улыбнулся и, склонив голову, словно крадущийся зверь, осторожно проскользнул сквозь толпу, стараясь никого и ничего не задеть, к вышедшему из-за стойки мужчине.

– Здравствуй, Ансгар, – Бернир протянул ему руку. – Давненько не виделись.

– Это уж точно! – мужчина пожал мощную руку, но не удержался и крепко обнял его, а после пригласил к стойке. – Сколько лет прошло? Пять? Десять?

– Двенадцать, – воин сел на высокий стул, оперившись о стол локтями.

– Ужас! А мы все гадали, куда же ты делся. Ходили слухи, что ты умер. Многие даже ставили на это.

– И проиграли, – он коротко кивнул, когда Ансгар показал ему на кружку.

– Ну так расскажешь, где был?

– Путешествовал. Обошел всю Зардию туда и обратно.

– Хорошее дело, – хозяин протянул к нему полную кружку добротного эля. – А на Юг не ходил?

– Хотел, но не пустили. А в Ничейных Землях был.

– Прошу пршения, – подал голос пьяный мужик, сидевший, а точнее лежавший через два стула от воина. – Хозяин, пива!

И Ансгар скрылся, давая Берниру рассмотреть трактир.

Он отпил эля. Осмотрелся.

Таверна словно застыла во времени. Двенадцать лет минуло, а она все так же встречала путников своим неизменным уютом. В самом сердце зала пылал очаг, окруженный грубым камнем, над раскаленными углями которого аппетитно шкворчал, подрумяниваясь, бок кабана. Вокруг, словно рассыпанные щедрой рукой, стояли крепкие дубовые столы. Небольшая сцена, предназначенная для увеселения гостей музыкой, сейчас была занята бардом, а рядом теснился скромный танцпол, манящий в пляс. И гости. Много гостей.

Бернир легонько ухмыльнулся.

– Эй, хей! – пел бард.

– Северный народ! – сразу подхватили остальные, гордо подняв кружки вверх.

– Забудь про снег, забудь про лед! – певун расплылся в улыбке на отклик.

– Здесь крепкий эль рекой течёт! – не отставал хор.

– Да дух свободы в нас живет!

«Какая дурацкая песня», покачал головой Бернир и вернулся к хозяину, который только что освободился.

– Друг мой, – воин глотнул эля. – И давно у тебя испортился музыкальный вкус?

– Ты про барда? – Ансгар ухмыльнулся. – А что тебе не нравится? Видишь, как заводит толпу? А мне и на руку. Прибыльно.

– Эй, хей! Северный народ!..

Бернир сначала зажмурил глаза, словно его мучает сильная головная боль, а потом страдальчески посмотрел на старого друга. Тот лишь засмеялся.

Воин улыбнулся. Несмотря на долгую разлуку, Ансгар оставался прежним. Лишь тонкие морщинки начали обживать его лицо. Но в его глазах всё ещё горела та же практичность, которая делала его настоящим дельцом.

Они встретились, когда были совсем мальчишками. Время для дружбы выдалось суровое. Оба сироты. Два осколка разбитой судьбы. Но их сплотил общий голод. В отличие от Бернира, Ансгар цеплялся за любую возможность заработать. Первым делом он продавал рыбу, ради нее вставал с первыми лучами, крадучись уходил на скованное льдом Мерзлое Озеро, чтобы к вечеру вернуться с целой серебряной горой трепещущей добычи. Когда стал старше, лес стал его кормильцем. Он расставлял хитроумные ловушки на пушных зверьков, надеясь поймать соболя или лисицу, чтобы выручить за их шкурки хоть немного монет. И вот, однажды, он увидел Бернира, копающегося в отбросах.

С тех самых пор они всегда были вместе.

– Ингрид будет рада, – оторвал от мыслей Бернира Ансгар. – Она ж, после того, как ты ушел, так замуж и не вышла. Ждет.

– Ансгар, – у воина заходили желваки. – Не надо. Я не хочу, чтобы она знала.

– Че это?

– Пожалуйста. Я вернулся не на долго. Заказ с Ничейных Земель, сам понимаешь. Нужно вернуться как можно скорее.

– Понимаю, – хозяин кивнул. – Но жаль ее. Хорошая девчонка.

Бернир хмыкнул. Отпил эля и вновь посмотрел на зал.

Взгляд задержался на мальчишке. Том самом, что пристал к нему у входа. Он казался сотканным из мелких, привычных движений. Протирал стол робко и тщательно. Относил на кухню грязную посуду, осторожно балансируя её в руках. Приносил мужикам еду, ставил поднос и опускал взгляд, не решаясь смотреть в их глаза. Иногда выбегал во двор, на мгновение растворяясь в свете и шуме, то возвращался уже с полным ведром расплескивающийся воды.

– Работящий, – Бернир все еще наблюдал за светловолосым мальчишкой. – Сын твой?

– Не, что ты? – засмеялся хозяин. – У меня дочка. Мальва назвали.

Он достал медальон из-под одежды и распахнул его. Внутри хранились снимки маленькой девчушки и светловолосой женщины.

– Велма? – скорее утвердительно улыбнулся воин.

– Мои красавицы, – Ансгар любовно погладил большим пальцем медальон. – Ни на кого их не променяю. А что до мальца…

Он как-то жалостливо посмотрел на мальчишку. Бернир молча наблюдал за ним.

– Он такой же как и мы, Бернир. Сирота. Рано потерял родителей. Я нашел его и как-то жалко стало. Понимаешь, не должны дети оставаться без родителей.

Бернир коротко кивнул, только туман воспоминаний застелил ему глаза. И это были печальные воспоминания.

– Так что там по заказу? – Ансгар поднял бровь вверх.

– Да. Из Ничейных Земель. Взял заказ в Конклаве Трех Звезд, у одного из монахов.

– Много платят?

– Прилично.

– Что хоть делать надо?

– Да вот, помнишь пещеру? Мы ее еще называли Утроба Матери?

– Ну помню.

– В нее мне и надо спуститься. Там есть что-то вроде грибов. Помнишь?

– Помню. Светящиеся такие.

– Мне их собрать надо. Штук тридцать-сорок. Но я думаю, набрать все сто.

– Неплохо. Только непонятно, зачем в такую даль переться. Можно же и у себя набрать.

– А потому что эти грибы есть только в здесь, в Зардии. Ты знал? Вот и я не знал. А они там какую-то целебную силу имеют. За один пять медяков.

Ансгар затих, считая про себя. Мысли словно вырисовывали на его лице мимолётные картины: то хмурился лоб, то губы изогнулись в лёгкой кривизне.

– Неплохо, – он одобрительно кивнул. – Даже в плюс уйдешь. А я смотрю, все же есть в тебе эта жилка. Может быть мне тоже податься в наемники?

Бернир звонко засмеялся.

– А зачем? Ты и здесь неплохо справляешься.

– И то верно, – хозяин вдруг серьезно посмотрел на него. – И на сколько ты приехал? Мне уже стоит задумываться о покупке новой кровати? А то ты в мои стандартные не поместишься. Вон какой вымахал-то. Еще чего сломаешь. Зачем мне эти расходы?

– Ненадолго, – улыбка спала с лица воина. – Если быть точнее, меня уже ждут.

Ангар едва заметно сжал губы. На мгновение, но Бернир заметил это. Эта его гримаса читалась безошибочно. Они оба понимали, что эта встреча последняя.

– Бернир, – Ангар вдруг наклонился через стойку и глянул в черные глаза воина. – Ты же знаешь, тебе здесь всегда рады. Если тебе что-то потребуется, обращайся. Я всегда помогу, чем смогу.

– Я знаю.

Больше Бернир ничего не сказал. Лишь залпом допил эль, с шумом встал и зашел за бар. Ансгар не помешал этому. Они крепко обнялись. И каждый знал – это прощание.

Ансгар похлопал по плечу воина и тот ушел из трактира «Сказы Вороньего Глаза», не оборачиваясь, хотя чувствовал всем своим нутром, что старый друг провожает его взглядом.

На улице его сразу обдало холодом. Он быстро натянул маску, накинул капюшон и захрустел снегом под ногами. Его олень стоял на постое, накормленный и отдохнувший, а шерсть его блестела на зимнем солнце.

– Как жизнь, Тунгус? – он погладил его по морде. – Вижу, не зря я вручил тебя мальчонке.

Тунгус уткнулся ему в руку и согласно покивал головой.

Бернир, словно тень, взмыл на спину оленя. Сапог уверенно нашел стремя, взгляд скользнул вниз, поправляя равновесие, и руки крепко сжали поводья. Тунгус, повинуясь, плавно двинул из города, монотонно кивая головой. Хруст снега под копытами становился все отчетливее и отчетливее. Уже не слышен детский смех, стихли разговоры женщин, затих гул кузницы и брани мужиков. Растворился в тумане и трактир.

Ансгар…

Он единственный, кто не смотрел на него с презрением. И он единственный, кто помог ему. Кто делил все радости и невзгоды. Кто был хорошим и верным другом. А сейчас он оставался позади. Как и все прошлое, с которым Бернир хотел покончить.

Он поморщился. На сердце остался неприятный осадок.

Лучше бы не приезжал вовсе.

– Белый мир, да лед кругом… Север наш родимый дом…

А за городом разыгралась снежная метель. Крупные, словно пуховые перья, хлопья летели с небес, обволакивая землю теплым, мягким покрывалом. Белый, искрящийся ковер снега простирался до самого горизонта. Среди величавых сосен, устремленных ввысь, Бернир и Тунгус казался крошечной точкой, растворяясь в их монументальном величии. И вновь тишина, нарушаемая лишь тихим хрустом снега под копытами и мерным сопением оленя.

– Стойте! Дяденька! Стойте! Подождите меня!

Голос мальчишки раздался из-за спины. Бернир легонько натянул поводья. Тунгус притормозил, но не остановился до конца.

– Фух! – мальчишка остановился рядом с оленем и заглянул в глаза Берниру. – Я краем уха слыхал, что ты много путешествуешь. Можно мне с тобой?

– Возвращайся. Я не беру попутчиков.

– Дяденька! Устал я в «Сказах»! Там меня за человека не держат! Возьми, а? Возьми, не пожалеешь! Я готовить умею! И удить! И охотиться! Кормить оленя буду! Возьми меня, а?

Тунгус вновь зашагал в полный шаг, но мальчишка не отставал. Он схватил Бернира красной рукой за штанину и потянул ее вниз.

– Ансгар сказал, что с тобой безопасно.

Бернир резко затормозил. Мир вокруг вдруг затих. Хруст снега затаился под копытом Тунгуса. Воздух стал плотным, как сцена перед занавесом. Он обернулся на мальчонку и задержал взгляд. Глаза холодные, пронзительные, напоминающие черную льдину. Прозрачную и безжалостную. В этом черном взгляде отражалась даль, где ледовые столбы и рунические камни хранят старые. В этом молчании были и вопрос, и решение. Каждое движение мальчика казалось важным. Каждое дыхание – приметой.

Тем временем мальчик съежился под этим взглядом, словно воробей в лютые морозы.

Воин пристален и бесстрастен. Он не ищет мягкости, а собирает факты. Черты лица, позу, тень под глазами, мелкую нервную дрожь в губах. Казалось, он не просто смотрит. Он измеряет, раскладывает на части, осматривает, словно впервые встретив редкий образец, который нужно изучить до последней трещинки.

Вокруг все оставалось на паузе. Шорох одежды. Отдаленный гул города. Едва слышный ритм сердца мальчонка. И в этом контрасте Бернир казался еще более беспощадным. Он не улыбался. Его лицо оставалось неподвижным, как печать на документе, подтверждающая приговор или милость. Трудно было сразу понять, что именно он ищет в мальчонке.

Волосы ребенка были светлыми и коротко пострижеными, лицо гладкое, пока что без следов прошлого. Без шрамов. Глаза большие, ледяного голубого цвета, почти прозрачные и испуганные, как у зверька, застигнутого в ловушке. Невысокий. Ему лет десять, а может быть и все двенадцать. В черных мехах. Простые, не богато сшитые, но аккуратные. Ансгар заботился о мальчишке.

– Жопу подтирать я за тобой не буду.

– Я не ребенок, – нахмурился мальчишка. – Я умею о себе позаботиться.

– Это хорошо, – Бернир двинул дальше. – Меньше хлопот. Говорю только один раз. Идешь позади. Не лезешь под ноги Тунгусу. И во всем будешь меня слушаться. Скажу приготовиться к ночлегу, сделаешь все и не будешь задавать лишних вопросов. Скажу, не мешать, ты не будешь мешать. Даже если я скажу не дышать и замереть, ты беспрекословно выполнишь. Не хочу еще перед Ансгаром отвечать, если с тобой что случиться. Понял меня?

– Да.

– Отлично, – он снова посмотрел на мальчика. – Как звать-то тебя?

– Не знаю, – как-то неловко пожал плечами мальчонка. – Родителей у меня не стало в очень раннем возрасте, поэтому имени я своего не помню. Ансгар звал меня Вороненок.

– Потому что из Сказов?

– Ага.

– Ну что ж, Вороненок, – Бернир уже не смотрел на него. – Меня зовут Бернир. Добро пожаловать, что ли.

– Благодарю. А куда мы идем?

– Уже недалеко. Знаешь пещеру, как заворачивать за Большой Родник? Вон туда нам.

– Утробу Матери? Да, знаю. В нее уже лет сто никто не спускался. А ты откуда знаешь про нее?

– Я по детству жил в Нордвальде и знаю о нем практически все. Ну знаешь, как говорится. Корнями в землю, взглядом к звездам.

– А ты знаешь, что старый камень, который стоял в центре города, решили сносить?

– Да? – Бернир повел бровью.–И зачем?

– Это приказ королевы Каисы. На месте него будет какая-то школа или что-то вроде.

– Бред, – нахмурился Бернир. – Этот камень священен!

Он рефлекторно положил руку на седельную сумку, но Вороненок был слишком далеко, чтобы это заметить.

– Смотри, вот она! – Мальчишка воскликнул от радости и, забыв Берниров запрет не мешаться под ногами, кинулся к пещере.

Тунгус остановился. Бернир спешился. Кожаные сапоги, окантованные мехом, погрузились в рыхлый снег у входа в пещеру. И заглянул в самую тьму.

Воздух здесь был другим. Из глубины пещеры доносился легкий шорох. Не ветер, а что‑то, что казалось отголоском прошлого. Свет от заходящего солнца не попадал внутрь, только сталактиты давали на стены редкие блики.

– Ага. Утроба Матери, – воин сделал два шага вперед и замер.

Он чувствовал, как по шее и между лопаток пробежали холодные мурашки. Страх? Паника? Нет. Тут что-то другое. Бернир делал медленный вдох, считая до трёх, пытаясь заглушить в себе то напряжение, что нарастало, словно предвестник бури. И входить он не спешил.

– Ты чего? – мальчишка подошел в плотную к Берниру, заглядывая в его хмурое лицо.

– Не чувствуешь? – Бернир не смотрел на него. – Чем разит?

– Нет, не чувствую, – Вороненок хлопнул глазами. – Чем?

– Смертью, – в голосе воина прогремела сталь.

Он развернулся. Подошёл к Тунгусу и провёл рукой по его морде. Олень фыркнул теплым дыханием в холодный воздух. Затем сунул руку в седельную сумку. Недолго копошился в ее темной, слегка пыльной ткани, пока пальцы не нащупали прохладу бумаги, и вскоре вынул маленькую, но толстую старую тетрадь. Обложка была жесткая и почти черная, а листы пожелтели. Кое‑где обожженные, кое‑где по краям разлохмаченные временем. От них шел слабый запах гари и старых чернил.

Бернир любовно погладил обложку.

– Что это? – спросил Вороненок, выглянув из под руки Бернира.

– Ключ.

Воин стал листать тетрадь. Казалось, прошла вечность. Его зрачки быстро скользили по строкам. Он бегло читал и снова перелистывал страницы, снова и снова, пока взгляд не изменился. Брови едва приподнялись, и лицо обрело спокойствие.

Он положил тетрадь в карман и обернулся к Вороненку.

– Видишь, вон те камни? – он указал рукой в сторону. – Отлично. Бери Тунгуса и ждите меня около них. Ни в коем случае не спускайся. Можешь сходить в лес, собрать хвороста. Развести огонь. Может даже что-нибудь приготовить. Можешь заниматься всем, чем захочешь, но ни в коем случае не спускайся, понял меня?

Вороненок кивнул.

– Отлично, – он достал карманные часы из-за пазухи. – Умеешь этим пользоваться?

Вороненок снова кивнул.

– Если меня не будет через два часа, – он вложил часы в руки мальчишки. – Можешь забирать Тунгуса и возвращаться к Ансгару, понял?

– Но…

– Никаких но.

Мужчина вздохнул. Сорвал с сосны толстую ветку. Достал из седельной сумки рюкзак, огниво, тряпку и флягу. Обернул палку тряпкой и щедро пропитал её содержимым фляги с горьким, едким запахом. Зажег огниво. Искра съела ткань, и в воздухе вспыхнул резкий налет гари. Поднял с земли полупустой рюкзак, повесив его на плечи.

Бернир не спешил. Медленно шагнул к входу и вошёл в пещеру, где тьма, казалось, тянула к себе свет и шевелилась чужими тенями.

– И кто из храбрых и достойных воинов снова полезет в какую-то дыру? – ругался он сам с собой, вытаскивая из ножен топор. – Правильно. Я.

И он скрылся в темноте.

В этой тьме воняло сыростью с примесью тухлого мяса. Запах будто въелся в камни. Зеленые светящиеся грибы по стенам, но них толку мало. Свет от факела выхватывал лишь узкий круг и оставлял прочее в непроглядной глубине. Берниру не удавалось охватить взглядом весь простор. А то, что попадало в круг света от факела, было ужасно. Скелеты. Сотни костяных остовов, раскиданных по полу, замороженных во льде сталагмитов. Странно, что черепов не было. Как будто их кто‑то намеренно унес. Или сожрал, но эту мысль мужчина быстро отбросил.

Он вслушивался в каждый шорох, в каждое едва слышное дыхание. Топор в его руке сжимался так крепко, что побелели сухожилия. Он боялся даже дышать. Боялся встретить его.

Он шел все глубже и глубже в пещеру, все дальше от входа, теряя ориентиры. Ступал осторожно. И… Хруст. Под подошевой скрипнула кость. Людская ли? Он не решался думать об этом. Почва скрипнула и засопела.

«Слышит он через множество ног, поэтому ступать следует очень осторожно…». Мысль пронеслась и повисла в воздухе, как предупреждение, что не принадлежит ему самому. Бернир застыл в панике. Медленно поднял глаза. На лбу образовались испарины. Сердце колотилось. Зрачки раздулись до черного, почти бездонного блеска. Прислушался. Услышал откуда-то сверху стрекотание и тихий, прерывистый рык. Звуки, которые не обещали ничего хорошего. Мужчина медленно поднял топор и замер, готовый к тому, что мрак ответит.

И он ответил.

Рык стих, словно оборвался. Из непроглядной тьмы, в жуткой близости, возникло мерзкое подобие лица. Безглазое, но отдаленно напоминающее человеческое. Пасть существа разверзлась, обнажая частокол острых, словно обсидиан, клыков, и Бернир захлебнулся тошнотворным смрадом. От этой вони глаза невольно наполнились слезами, а сердце заколотилось с бешеной скоростью. Книжные иллюстрации не шли ни в какое сравнение с той первобытной, всепоглощающей мерзостью, что источала эта живая копия гигантской многоножки.

Но Бернир быстро пришел в себя, уставившись на его лапы. Их и впрямь было немыслимое множество, кошмарное кружево переплетающихся конечностей. «Слабое место – ноги. Переруби хоть одну, и тварь теряется, мечется вслепую, перестает слышать…». Всего одну. Рубануть всего одну. Молниеносным движением Бернир швырнул факел в морду существа, и чудовищный вопль разорвал тишину пещеры. Но отступать было поздно. Пригнувшись, выставив вперед левую ногу, он перехватил топор и со свистом обрушил сталь на одну из лап существа. Оно взвыло, скрючившись от боли, но тут же бросилось на воина. Бернир ушел в кувырок, но одна из лап все же задела его по бедру. Резкая, обжигающая боль пронзила его, и почему-то отголоском ударила в пах, но времени на крик не было. Нужно было действовать, и действовать быстро.

Ослепленное яростью чудовище, потеряв ориентир, мотало головой из стороны в сторону в тщетных попытках отыскать нанесшего рану дерзкого смертного. «…а затем рассечь брюхо…». Бернир, словно вихрь, пронесся в кувырке между его многочисленных ног, и топор, ведомый твердой рукой, вонзился в брюхо. Тварь издала душераздирающий вопль, пытаясь отчаянно сбросить с себя смертоносный металл, но Бернир, превозмогая острую боль в ноге и стиснув зубы, с победным кличем вспорол мерзкую утробу. Внутренности, с влажным хлюпаньем, обрушились на Бернира, облепив его лицо трупной массой, от которой он скривился в отвращении. Зловоние нечистот ударило в нос, вызывая тошноту.

Но он сдержался.

Существо рухнуло наземь. Предсмертные конвульсии еще терзали его тело. Ноги судорожно пытались задеть мужчину. И одна все же достала. Когти полоснули лицо Бернира, прочертив багровую борозду поперек щеки. Глубокую, но, к счастью, не смертельную. Еще один шрам.

Бернир взвыл, инстинктивно прижал ладонь к рассеченной коже. Глаза, полные безумной ярости, впились в чудовище. Рука неистово жаждала нанести последний, сокрушительный удар, но существо, выдохнув остатки жизни, обмякло и затихло.

Умерло.

Бернир еще с полминуты, не отрываясь, изучал поверженного врага, словно не веря в свою победу. Затем, болезненно поморщившись из-за острой боли в ноге, он поднялся. С трудом выпрямившись, он отер окровавленный топор о мерзкую плоть и поднял факел, сослуживший ему хорошую службу.

Ну вот и все. Запах смерти из этой пещеры ушел.

Глубокий вдох… И выдох.

Он снял рюкзак. Открыл его. И хромая, подошел к одной из стен. Потянулся рукой к зеленому грибу.

– Тупые грибы! – сплюнул он. – Больше никаких грибов!

Глава II. Жизненные обстоятельства терпят.

Она зажмурилась. Ослепительный свет обжег веки. Прикрыв глаза ладонью, она сквозь ресницы попыталась рассмотреть силуэт, маячивший за железной дверью. Высокий. Крупный. Темный. Но ей не нужно видеть лица, чтобы понять, кто это. Пьянящий запах. Терпкий табак, приправленный прохладной мятой.

Альмод.

– Вставай, – от его сухого голоса по венам пробежал лед.

Она приложила ладонь к каменной стене, и по пальцам сразу пробежали стылые мурашки. Холод проник глубоко, до самых костей. Затем, собрав все силы, тяжело поднялась на ноги. Пошатнулась, мир поплыл перед глазами, чуть не упала, но удержалась. И встала. Распрямила спину, подняла голову.

Альмод ждал.

Она посмотрела на него. С ненавистью. Как загнанный зверек, которым она и являлась.

– И нечего на меня так смотреть, – огрызнулся Альмод. – Сама виновата.

Он потянулся к ней. Схватил за худое предплечье, а она позволила ему это сделать. Не потому что хотела, а потому что не могла по другому. Сил больше не осталось. Только пустота, черная и бездонная, как омут.

Его цепкие пальцы отдали жаром.

– Ступай, – он вытолкнул ее из темной комнаты. – Она хочет тебя видеть.

Девушка не обернулась. Только покорно, все еще превозмогая себя, так как ноги ее почти не слушались, повиновалась.

Она не думала, пока поднималась по лестнице. Не думала, что за ней шел Альмод. Не думала, когда открывала тяжелую дверь непослушными пальцами. Сейчас она хотела лишь одного. Есть. И сделала бы все, что угодно, лишь бы утолить свой голод.

Когда девушка оказалась в теплом помещении, ее тело содрогнулось. Но уже не от холода. Она достаточно натряслась в том карцере, куда ее поместили. Теперь вся та буря, что клокотала внутри, вернулась с удвоенной силой, разрывая и без того потрескавшуюся душу на части.

Она снова в этом чертовом доме.

Подъем по винтовой лестнице показался ей вечностью. Каждый шаг отдавался эхом в каменном колодце, каждый поворот открывал новый отрезок пути, такой же, как предыдущий. Но прошло всего несколько минут.

На площадках лестницы стояли другие девушки. Молодые, красивые, одетые в легкие полупрозрачные ткани. Почти обнаженные. Они молча наблюдали за ее подъемом, прислонившись к стенам или сидя на деревянных ступенях. В одних глазах читалось тихое сочувствие, в других – безмолвный укор, в третьих простое любопытство. Некоторые перешептывались между собой, но замолкали, когда она приближалась.

Она проходила мимо них, не оборачиваясь и не обращая внимания. Слишком много чести. Ее мысли заняты совсем другим. Внимание направлено вперед, к тому, что ждало в конце подъема.

И вот он закончился. Она стояла на небольшой площадке перед массивной дубовой дверью и спиралью вниз. В бездну. Дверь старинная, с тяжелыми железными петлями и простым, но тяжелым замком. От нее веяло холодом. И властью.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить себя. Но руки ее предательски дрожали. Легкая, почти незаметная дрожь, которую она чувствовала каждой клеткой. Пальцы слегка подрагивали, ладони влажные. Она сжала кулаки, но это не помогло. Это шло изнутри и это ей неподвластно.

Сбежать. Надо сбежать.

Но не сбежала.

Она посмотрела на дверь, затем на свои руки, снова на дверь. Мгновение колебания, и она медленно подняла руку, чтобы постучать. Но замерла в нескольких сантиметрах от темного дерева, не решаясь завершить движение. Воздух вокруг казался густым, тяжелым, наполненным ожиданием.

Где-то внизу, далеко за спиной, слышались приглушенные голоса. Смех, шепот. С другой стороны только тишина. Глубокая, пронизывающая, нарушаемая лишь собственным судорожным дыханием и стуком сердца в ушах.

И все же она постучала и вошла внутрь.

Свет был. Но не настоящий. Десятки свечей на темных стенах создавали жалкую имитацию освещения. Пламя трепетало, отбрасывая уродливые тени, которые ползали по стенам, как нечто живое и больное.

Воздух тяжелый. Неподвижный. Он впитал всю грязь этого места. Запах мускуса, смешанную с табачным перегаром, и сладковатую, тошнотворную вонь опиума из кальяна в углу. Иногда пробивались женские духи. Цветочные, приторные. Дешевые.

Окна забиты красной тканью. Не занавешены. Именно забиты. Плотно, без щелей. Чтобы никто не увидел, что происходит внутри. Чтобы никто внутри не вспомнил, что есть что-то за этими стенами.

Потолок. Резной, с какой-то росписью людей. И в них одна пошлость. Сделано наспех, для вида. Если не всматриваться сойдет. А кто здесь не всматривается?

Стол посреди комнаты. Массивный, темный. На нем – карты, грязные бокалы, какая-то шкатулка. Все липкое, засаленное.

Кажется, даже воздух здесь липкий.

Ложе слева. Красное, как свежая рана. Полупрозрачный балдахин, дешевый шелк. Подушки в беспорядке. Не в художественном, а в настоящем, грязном. Кто-то только что был здесь.

А справа кресло. Вычурное, с орнаментом, пытающееся выглядеть дорого. Трон. Смешная попытка создать видимость власти. Золото на нем имитация, уже облезшая местами.

И на этом кресле сидела она.

Женщина. Лет сорока, но выглядевшая старше. Темные волосы, уложенные слишком тщательно, чтобы скрыть седину. Пустые скользящие глаза. Красные губы.

Платье бархатное, темное. Облегающее, подчеркивающее то, что уже не стоит подчеркивать. Перстни на больших на пальцах. Показные. Как и все здесь.

В ее руке мундштук. Дымит медленно, размеренно. Каждое движение выверено, отрепетировано. Игра.

Ее называли маман.

Не мать. Не мама. Маман. Это слово звучало как насмешка. Забота? Понимание? Нет. Расчет. Холодный, точный расчет. Власть? Какая власть в этом дерьме? Власть над такими же опустившимися, над такими же потерянными.

Она сидела неподвижно. Смотрела на девушку, которая сразу поняла грязь этого места, его пошлость, фальшь. Все стало ясно за миг.

«Вульгарщина», хотелось плюнуть на пол. Выплюнуть отвращение откуда-то из желудка.

Но не могла.

Силы хватило только стоять. Ноги дрожали, руки сжались, в глазах темнело. Двигаться было нельзя.

Из-за ее взгляда. И смотрела она не отрываясь. Из-под накрашенных ресниц. Этот взгляд прожигал душу насквозь, и девушка на мгновение забыла о холоде, царившем внизу, в той каморке. Забыла, что промерзла до самых костей. Захотелось спрятаться. Забиться в угол. Исчезнуть.

Не спряталась.

Она знала. Если сделает еще шаг, скажет еще хоть одно слово или жест, и конец. То, что девушка еще стоит уже много. То, что дышит и того больше.

– Ну что стоишь? – маман откинулась на кресле и прислонила к губам мундштук. – Садись.

Это не просьба. Это приказ.

И девушка, пересиливая себя, села на табурет. Специально для таких, как она.

– Не хочешь ничего сказать?

– Пр.. Я сожалею, мадам Скврёна, – девушке потребовались долгие месяцы, чтобы научиться выговаривать ее невероятно сложное имя без запинки. – Этого больше не повториться…

Ложь.

– Ну? – женщина расплылась в улыбке, оголяя желтые зубы. – Чего не повторится?

– Я оставлю все свои попытки сбежать…

Снова ложь.

– Дальше. Дальше! – маман вцепилась острыми ногтями в обивку кресла.

– Меня наказали, потому что по-другому со мной нельзя… Я эгоистка. Без вас и этого дома я бы пропала. Я поняла, что больше никому не нужна, что мне не на что жить. Я не проживу и дня без вас. Только здесь меня истинно любят…

Ложь! Ложь! Ложь!

– Хорошо, Виви. Очень хорошо, – женщина расслабилась. – Поешь, приведи себя в порядок. К обеду ты должна быть готова к работе. Ты меня услышала?

Девушка кивнула.

– Отлично! Теперь уходи прочь.

Виви медленно поднялась, и мир закружился. Она ухватилась за спинку табурета, пальцы скользнули по гладкому дереву. «Главное не упасть здесь. При ней». Шаг. Еще шаг. Каждый давался как восхождение на гору.

– И, Виви! – окликнула ее женщина. – Оставь дверь открытой.

Не проронив ни слова, девушка вышла, не оглядываясь, ускользая из поля зрения женщины.

Теперь главное не упасть и дойти до кухни. Голод с каждой секундой напоминал о себе. Она хотела бы усмехнуться, но не могла. Каждый шаг давался ей с большим трудом и нет времени на эмоции. Ее держала на ногах ненависть к этому злачному месту.

Она ненавидела здесь все. И местных девчонок, которые сами сюда пришли. И охрану, которая следила за каждым ее шагом, а ночью многие из них пользовались ее телом. И маман, которая что бы девушка ни делала, как бы ни боролась с этой системой – дралась, кусалась, плакала и ругалась – ничего не помогало. Ее все равно наказывали. Жестоко. Голодом. Там, внизу, в одиночной камере в подземелье.

Оставалось только полное равнодушие, тихо храня всю эту ненависть, что все еще теплилась в ее сердце.

Виви ненавидела все в этом доме, но особенно главный зал. Пространство, где происходили вещи, от которых у нее до сих пор сжималось сердце и холодели пальцы. Свет здесь всегда приглушен. Старуха в кой-то веке раскошелилась на магические артефакты, которые отбрасывали на стены мерцающие тени, превращая реальность в кошмарный театр теней. Большие окна, которые могли бы впустить дневной свет, наглухо занавешены тяжелыми красными шторами. Багровый бархат поглощал звуки. И надежды на бегство.

Воздух был густым, тяжелым. Пахло потом липким, чужим. Пахло похотливым весельем. И это приводило в ужас. Крепкий эль, пролитый на ковры, и табак, въевшийся в обивку кресел, создавали удушливый коктейль, от которого першило в горле.

Там всегда были мужчины. Молодые, с еще не загрубевшими лицами, но уже с глазами, полными алчности. Старые, с морщинами, в которых застряли годы разврата. Все они пожирали девушек глазами. Оценивающе, жадно, как товар. Оно и понятно. Они платили большие деньги за посещение этого борделя, и каждый хотел получить свой максимум.

А ей, Виви, как самой молоденькой, доставались худшие. Мужчины не щадили ее. Ни ее тела, хрупкого и не успевшего окрепнуть, ни ее души, которую они методично дробили на мелкие осколки. Они пользовались ею, воплощая свои самые потаенные, самые грязные фантазии. Каждый прикосновение оставляло не только синяк на коже, но и шрам где-то глубоко внутри.

После таких ночей Виви либо тихонько плакала в углу своей комнаты, поглаживая пальцами очередные синяки на запястьях. Фиолетовые, желтые, синие, как карта ее страданий. Либо часами сидела на кровати, уставившись в одну точку на стене. Без эмоций. Без сожалений. Даже без ненависти. Та выгорела, оставив после себя лишь пепел.

В эти минуты, когда сознание отключалось, а тело становилось чужим, хотелось только одного. Спокойствия. Тишины. Пустоты. Чтобы ничего не чувствовать, ничего не помнить. Чтобы стать призраком в этом доме призраков, невидимой тенью, которую больше никто не сможет коснуться.

Она открыла дверь на кухню.

И еле заметно улыбнулась.

Кухарка Зоя, полная женщина средних лет, нравилась Виви. Она смотрела на девушку с тихим, сочувствующим взглядом и всегда, когда была возможность, подкармливала то куском еще теплого хлеба, то миской густого супа. С ней Виви чувствовала себя тепло и уютно, будто на мгновение возвращалась в то время, когда мир был безопасным.

Так было и на сей раз.

Она суетилось около камина, когда девушка вошла.

– Святые небеса! – взмахнула она руками и подбежала к Виви. – Одни кожа, да кости! Она совсем тебя хочет голодом заморить. Садись, вот так. Сейчас я тебе что-нибудь жиденького дам. Подожди.

Пока она бегала по кухне из стороны в сторону, Виви смотрела в стол, не в силах поднять глаз.

– В прошлый раз тебя заперли на неделю, в этот на две. Сколько можно издеваться над таким лучиком света? Была б моя воля, отравила бы ее.

– Так почему до сих пор не отравила? – подала голос девушка, взяв ложку.

– Ты же знаешь, что не могу.

Зоя не могла уйти. Готовить ее единственный навык, а учиться новому в ее годы уже поздно. К тому же, они находились слишком далеко от городов. Здесь она не только работала, но и жила. Уже очень много лет.

Зоя продолжала ругаться, ее голос гудел где-то на фоне, а Виви ела суп. На самом деле она была настолько голодна, что готова была наброситься на еду, как дикий зверь, но сдерживалась из последних сил. Она помнила последствия. Первый раз было именно так. Больше она не хотела через это проходить.

Поэтому медленно, почти механически пережевывала каждый попадающийся кусок картошки, запивая молоком.

– Я все равно сбегу, – сухо произнесла Виви, а Зои резко остановилась и строго посмотрела на нее.

– И куда ты пойдешь? Ты себя давно в зеркало видела? Волосы сухие, глаза впалые, щеки худющие. Вот-вот и свалишься где-нибудь. А тебя снова поймают и снова накажут.

– Все равно, – Виви сверкнула глазами. – Я ее ненавижу. И это место тоже. И я сделаю все, чтобы уйти отсюда. Даже если мне грозит смерть.

Зоя лишь пожала плечами. Ответить ей было нечего. Вернулась к работе. Виви убрала ложку, встала, кивнула в знак благодарности и вышла из кухни. Поднялась в свою комнату, чтобы помыться и переодеться.

Комната была маленькой и пустой. Голые стены, дешевая кровать. Прикроватная тумба со всеми вещами Виви и шкаф с рабочими нарядами. Он стоял здесь еще с тех пор, как она сюда пришла.

Напротив была дверь. Виви открыла ее. За ней находилось нечто, что с натяжкой можно было назвать ванной комнатой. Дыра в полу вместо туалета. Большой таз, в который она могла бы поместиться целиком, если бы не длинные ноги. Маленькая железная печка для подогрева воды, которая хранилась в маленьких тазах. Холодная и талая. Эту воду Виви натаскала еще до своего наказания, точнее, наложила в эти тазы снег, который растаял к ее освобождению. И маленькое грязное зеркальце на стене.

Она поставила железный таз на печку, забросила сухие дрова, подожгла. Села на пол рядом, стараясь отогреться и ни о чем не думать. Дрова скоро разгорелись. Языки пламени лизали поленья, а в ее глазах горел огонь ненависти.

И в эту минуту ее ненависть не уходила.

Вода в тазу закипела, и она сняла его с огня. Перелив кипяток в деревянный таз, разбавила холодной водой до приемлемой температуры. Новый таз уже стоял на огне, ожидая своей очереди.

Она разделась, освобождаясь от тряпок, которые лишь притворялись одеждой, и бросила их в печь. Затем медленно, поджав под себя ноги, погрузилась в теплую воду.

Расслабилась и утонула в мыслях.

Грязь, собравшаяся на ее теле за две недели отсутствия водных процедур, медленно расплывалась в теплой воде, создавая причудливые, мутные узоры. Каждый развод, каждая расплывающаяся полоса казалась ей не просто скопившейся грязью, а чем-то более глубоким. Осколками собственной души, вымываемыми из самых потаенных уголков ее существа.

А иногда так и казалось. Что она существо.

Она задумчиво наблюдала за этим процессом, пытаясь сосчитать, сколько времени уже прошло. Три года… Да, уже три долгих года она находилась здесь, в этом месте, которое постепенно превращалось из временного пристанища в постоянную тюрьму для ее сознания.

И с каждым новым днем, с каждым часом и минутой, ее рассудок разрушался. Медленно. Неотвратимо. Подобно тому, как эта грязная вода теряла свою определенность, растворяясь в чистоте и становясь частью чего-то большего. Разрушение шло не рывками, а плавно, почти незаметно, как эрозия стали под воздействием времени и стихий. Виви чувствовала, как границы мышления становятся все более размытыми, как четкие мысли превращаются в образы, как логика уступает место интуитивным, почти животным импульсам.

Вода в тазу постепенно становилась мутной. Она понимала, что это не просто физическая грязь смывается с ее тела. Это было нечто большее. Слой за слоем сходила не только телесная скверна, но и душевная накипь, накопленная за годы выживания в этих условиях. И в этом процессе очищения было что-то одновременно болезненное и освобождающее, как вскрытие старой раны, которая наконец-то может зажить.

Перед зеркалом Виви замерла, изучая свое отражение, и в этот момент ненависть пробудилась новой волной. Она клокотала в ее груди, как нечто первозданное и дикое, подобно кипящей воде в тазу на печи. Та же неукротимая энергия, та же угроза вырваться наружу.

Порченная.

Виви порченая.

Все, как и говорила Зои.

Когда-то ее локоны были густым водопадом черных волос, гладких и блестящих. Теперь они превратились в ломкие, тонкие нити. Лицо, лишенное былой полноты, стало худым и пустым. Глубокие синяки под глазами, бледные губы, словно выцветшие от времени. И в этот момент она готова была отдать все, абсолютно все, лишь бы почувствовать рядом тепло родителей.

Она злилась.

Она взяла тупые ножницы, почувствовав холод металла в ладонях. И рубанула. Резко. Свои черные, мокрые волосы, срезая их до самых плеч. В этот момент слезы, которые она сдерживала так долго, потому что не могла позволить себе плакать, наконец прорвались наружу.

Они скатывались по ее впалым щекам в унисон с каждым локоном, летевшим вниз, с каждым отчаянным рыком, который вырывался будто из самых глубин ее нутра.

А когда все закончилось, когда последняя прядь упала на пол, она повернулась спиной к стене, медленно скатилась по ней на пол, обхватила свои угловатые коленки и замерла. Она просидела так очень-очень долго, пока слезы не высохли на ее лице, оставив после себя лишь соленые дорожки и пустоту, которая была теперь полнее, чем когда-либо.

Потом встала, умылась.

Осторожно, почти ритуально, она открыла черную краску для глаз и тонкой кисточкой провела стрелки. От внутреннего уголка глаза к внешнему, создавая идеальные линии поверх серых глаз. Затем взяла алую помаду и накрасила губы, делая их ярким акцентом на бледном лице.

Надела кружевное черное белье, такое изысканное, что им могла бы похвастаться лишь самая богатая женщина. Поверх него накинула прозрачную розовую накидку, отороченную по вороту, рукавам и подолу красивым белым мехом песца. Мягким. Пушистым. Роскошным.

Виви еще раз окинула себя оценивающим взглядом в зеркало, печально улыбнулась своему отражению.

Три глубоких вдоха. «Не здесь. Не мое. Уже умерла». Левая рука потянулась к запястью, нащупала шрам. «Я еще здесь». Она поправила накидку, провела ладонью по меху. Мягкому, нежному, такому несовместимому с тем, что сейчас произойдет. Последний взгляд в зеркало.

– Пора работать, – сквозь зубы прошептала она и сплюнула на пол.

Спускаясь в ту часть дома, где царила показная роскошь, большие комнаты, дорогая мебель, шелковые балдахины, Виви чувствовала, как сжимается желудок. Именно здесь, в этом искусственном уюте, каждый день продавали ее подруг. Желание свернуться калачиком, вонзить ногти в ладони было почти физическим, но здесь такие проявления слабости были запрещены. Здесь ей предстояло стать товаром для очередного ночного покупателя.

Она прислонилась к стене, чуть оголила плечи, и осмотрелась.

Виви была подобна фарфоровой кукле, затерянной среди жестоких взглядов и узловатых рук. Хрупкая. Растерянная. Не находящая себе места.

– Обрезала волосы? – к ней подпорхнула девушка, чей голос она узнала моментально.

Шарлотта, милая худенькая девушка, со светлыми волосами, которая не перестала общаться с ней, когда она первый раз попыталась сбежать, улыбалась ей. Виви тоже улыбнулась.

– Ага, только что.

– Тебе идет. Ищешь нового кавалера?

– Ага. Типа того.

– Как тебе эти?

Шарлотта кивком головы бросила в сторону. Виви подняла глаза. Двое мужчин плели паутину из сладких слов и пустых обещаний другой девушке, сидевшей на диване. Она хихикала. Развлекалась.

Ее звали Виерна. Самая красивая из всех жриц любви.

– Нет, они уже заняты.

– А вот этот?

В противоположном конце комнаты, наслаждаясь чужими телами в их греховном движении, сидел мужчина с густой черной бородой и такими же темными волосами. Его глаза, затянутые пеленой бесконечного вожделения, пристально следили за другой девушкой, исполнявшей танец.

Да, Ляля красиво двигается, поэтому ее желают.

Виви покачала головой.

– О! Смотри! А этот молодой парень прям пожирает тебя глазами!

Виви направила взор на парня, который стоял около противоположной стороны и тут же ухмыльнулась.

– Он смотрит не на меня, а на тебя. Иди. Я сама разберусь.

Виви легонько подтолкнула Шарлотту рукой, а та, хихикнув, упорхнула к нему, помахав ей рукой.

Виви прислонилась к стене. Мир поплыл. Мужчины. Молодой и пьяный. Нет. Старый с жирными руками. Нет. В богатых одеждах с холодными глазами. Нет… И тут она увидела его. Рыжего. Не смотрящего ни на кого.

«Что?».

Задержала взгляд. Он сидел за столом. Рыжий, огромный, как медведь. Мимо него проходили девушки, зазывая, предлагая себя, но он даже не смотрел в их сторону. Его взгляд был прикован только к кружке пива, словно в этом напитке он искал спасения от того же ада, в котором существовали они все.

«Почему не смотрит?».

И Виви сделала то, чего не делала никогда в этом зале. Включилась. Вернулась в свое тело. Почувствовала холод стены за спиной, тяжесть накидки на плечах, сухость во рту.

Он, видимо почувствовал ее взгляд, поднял глаза, не поднимая голову. Они встретились глазами и только Виви захотела улыбнуться, мужчина снова вернулся к кружке пива.

«Вот он! Это точно он!».

Она откинулась от стены, медленным лаконичным шагом подошла к столу, оперлась на него ладонями и приблизилась к мужчине. Нарушая правила. Рискуя всем.

– Вы купите меня, – почти прошептала Виви и на мгновение ей показалось, что мужчина не услышал.

– Нет, – он не смотрел на нее, лишь отпил из кружки.

– Это был не вопрос, – она была решительна, как никогда. – Вы меня купите.

Он резко поднял глаза, готовый возразить, но слова застряли в горле. Виви не заигрывала с ним, даже не пыталась улыбаться. Ее рот был сжат в тонкую, напряженную линию, а глаза, полные немой мольбы.

Девушка внимательно изучала его лицо. Шрам на переносице, уже зарубцевавшаяся рана на щеке, рыжая борода, маленькие косы по бокам головы. И с каждым новым замеченным элементом ее ладони сжимались все сильнее, превращаясь в белые от напряжения кулаки.

– Сколько? – сухо произнес он и девушка внутренне возликовала.

– Не здесь, – она улыбнулась, расслабилась, взяла его на мощную руку бережно, как будто боясь разрушит нечто новое, что она никогда не видела в мужчинах. – Пойдем.

Он допил залпом пиво, и подчинился.

Виви повела его в дальнюю комнату, где роскошное ложе занимало почти все помещение.

Легким жестом она впустила его, затем закрыла дверь, повернув ключ. Щелчок, отрезавший их от остального мира. Обернувшись, Виви погрузила взгляд в его черные, бездонные глаза, словно заглядывая в глубины океана, где таились неведомые тайны.

Мужчина стоял на месте. Изучал ее взглядом.

– Хочешь выпить?

Виви дрогнула.

Она подошла к столику с едой и элем для гостей. Налила, скорее, для себя, чем для него. Тело тряслось, но не от холода. Руки перестали слушаться.

– Сколько тебе? – спросил мужчина, не ответив на ее вопрос.

– Три луны назад достигла совершеннолетия, – она отпила из бокала и сморщилась от крепости.

– Это ложь. Сколько тебе лет на самом деле?

Сухой голос мужчины заставил ее замереть. Бокал чуть не выпал из руки.

Она медленно повернулась и наткнулась на его взгляд. Твердый. Решительный.

И в них упрек.

– Думаешь, если я скажу, что-то измениться? – отвечать вопросом на вопрос в этой ситуации уже входило в привычку. – Хорошо! Ладно! Мне четырнадцать, доволен?

Мужчина скривился в гримасе так, что как будто от ее слов, ему стало физически больно.

– Думаешь, что знаешь меня? – она продолжала, а в горле пересохло. – Думаешь, раз я здесь, то мне нравится все, что в этом убогом месте происходит? Ты ошибаешься.

– Тогда почему не пыталась бежать?

– Знаешь, как долго я здесь? – она стала ходить из стороны в сторону заламывая руки. – Три года. И три года я пыталась. Три этих треклятых года меня ловили, жестоко наказывали. Били. Морили голодом. Я ненавижу это место. Я ненавижу то, чем мне приходится заниматься.

Мужчина молчал, а Виви, поглубже вздохнув, продолжила.

– Ты даже представить себе не можешь, насколько мне страшно! Страшно просить помощи у абсолютно незнакомого человека. Но… Помоги мне… Помоги мне сбежать…

Слезы вновь проступили в глазах, но она и не думала их останавливать.

– Почему ты доверилась именно мне?

Виви вечность молчала, а потом снова отпила эль. Уже не морщилась. И тут же отставила кружку.

– Потому что ты отвел глаза.

Мужчина тоже замолчал. Лишь внимательно изучал ее шаги по всей комнате и то и дело поправлял топор на поясе.

– Хорошо, если не веришь мне, тогда смотри!

Она резко остановилась и сбросила с плеч накидку. Мужчина хотел было отвести глаза, то ли от смущения, то ли от неожиданности, но не отвел.

Виви медленно расставила руки в стороны и повернулась спиной. Мозаика из темных полос, фиолетовых и желтых, покрывала ее хрупкую спину. Бернир замер, его пальцы непроизвольно сжались. Он провел рукой по лицу, затем потер виски, словно пытаясь стереть увиденное.

В этот момент за дверью раздался особенно громкий хохот – несколько мужчин что-то праздновали. Потом звон бокалов.

– За здоровье! За красоток! – донеслось сквозь дерево.

Она слышала прерывистое тяжелое дыхание из-за спины.

– У меня просто нет выбора, – почти шепотом произнесла она.

Он отвернулся, подошел к окну, хотя знал, что оно забито. Долгие секунды стоял молча, уставившись в красную ткань. Кулаки то сжимались до бела, то разжимал.

Потом провел рукой по лицу, медленно, как будто стирая усталость многих лет.

– Я не беру попутчиков, – голос глухой, без эмоций.

Когда Виви повернулась, то увидела, что мужчина двумя пальцами потирает виски. Символ большой сосредоточенности, от которой начала гудеть голова.

«Он не согласиться!», Виви инстинктивно поднесла руки к губам, боясь произнести эти слова в слух.

Нет!

А затем, мгновение, и она подлетела к нему и схватила за руки.

– Помоги мне… Прошу… Я больше так не могу! Если ты мне не поможешь, то больше никто не поможет… И я окончательно сломаюсь. Помоги мне, пожалуйста!.. Я сделаю все, что угодно! Дам тебе денег, своего тела, все! Все что попросишь! Но, пожалуйста, помоги мне…

Она плакала, заглядывая ему в глаза с немой мольбой, все сильнее сжимая его руки в своих. А он смотрел на нее и в его взгляде читалось странное смешение безразличия и сочувствия, как будто две противоположные эмоции боролись в нем одновременно.

– Пожалуйста… – ее голос сорвался на шепот.

Виви опустилась на колени, ее руки дрожали, когда она потянулась к его рукам.

– Я сделаю все… все что угодно… только помоги мне выбраться отсюда. Умоляю…

– Что ты делаешь? – он попытался ее поднять ее, но она вцепилась в его плащ.

– Я знаю… я понимаю… но посмотри на меня! – Виви прижалась к краю его плаща. – Я не прошу многого… просто вывези меня отсюда… до первого города… я сама потом…

Мужчина посмотрел. его челюсть напряглась. Он потянулся к шее, потирая ее, будто пытаясь снять тяжесть принятия решения.

Он повернулся к ней. Его глаза, когда-то холодные и отстраненные, теперь отражали настоящую борьбу.

А Виви продолжила шептать, произнося слова так тихо, что сама едва могла различить их. Все смешалось в сознании. Страх. Надежда. Отчаяние. Виви боялась этого мужчину. Боялась, что ошиблась в нем, что он воспользуется ею, как и все остальные. И бросит. Но одновременно он не был похож на других. Он первый за долгое время, кто действительно встал и пошел за ней, когда она попросила. Этот простой жест нарушал все установленные правила мира, вносил диссонанс в привычную схему унижений и разочарований.

– Мне страшно…

Долгая пауза повисла в комнате. Бернир отвернулся, провел ладонью по бороде, глубоко вздохнул. Когда он снова посмотрел на Виви, все еще стоявшую на коленях, в его взгляде появилась решимость.

– Черт возьми, – выдохнул он сквозь зубы. – Хорошо.

– Правда? – Виви замерла, не веря своим ушам.

– Да, – Бернир кивнул, но в его голосе не было радости, только тяжелая решимость. – Но слушай внимательно. Я нарушаю свое правило впервые за… неважно. Если мы сделаем это, ты будешь делать все точно, как я скажу. Никаких вопросов. Никаких отклонений.

– Поняла.

Он присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо было серьезным, почти суровым.

–Ты понимаешь, что я делаю? Если это пойдет не так… Это будет на твоей совести. Навсегда.

Виви кивнула, слезы текли по ее щекам, но теперь это были слезы облегчения.

– Я буду идеальной. Обещаю. Я сделаю все, что скажешь.

Виви кивнула, слезы текли по ее щекам, но теперь это были слезы облегчения.

– Я буду идеальной. Обещаю. Я сделаю все, что скажешь.

Бернир встал, потянулся, разминая затекшие плечи, а затем кивнул. За стеной кто-то запел колыбельную. Пьяно, невпопад. Женский голос. Одна из девушек. Песня о доме, о матери, о чистом небе. Такая нелепая здесь, в этой тьме.

– Утром выйдешь первой… Но не раньше, чем через час после рассвета. Охрана в это время меняется, они будут невнимательны. Скажешь, что я приказал покормить оленя. Если спросят почему так рано, скажешь, что он болен.

Он помолчал, оценивая ее реакцию.

– Если не поверят… Есть запасной вариант. Но о нем позже. Сначала должен убедиться, что ты запомнила основное. И поспать. Завтра будет тяжелый день.

Она легла на край кровати, отвернувшись к стене. Песня за дверью оборвалась на полуслове. Кто-то крикнул: «Заткнись!». Тишина.

– Как мне тебя называть? – она закрыла глаза.

– Бернир. Называй меня Бернир.

Глава III. Рожденный в огне.

– Сольден! – послышалось откуда-то из далека.

Глаза открылись с выражением глубокой личной обиды. Зевок. Такой, что, кажется, можно проглотить собственную голову. Потягивание, больше похожее на попытку собрать рассыпавшееся тело.

Он встал. Мир тут же напомнил, что он недружелюбное место. Холод севера обдал с ног до головы. «Ага, спасибо, помню», он съежился. И традиционный вопрос. «Какой гениальный ум вообще решил, что люди должны вставать?». Он же только прилег, чтобы отдохнуть после охоты.

Сольден сделал несколько шагов к умывальнику. Движения механические, без участия сознания. Холодная вода обожгла кожу. Заставила вздрогнуть. Но не смыла тяжесть, давившую на веки.

Он замер. Ладони уперлись в холодный металл.

Зеркало висело перед ним. Молчаливый шутник. Смотреть туда не хотелось. Страх, знакомый и липкий, подполз к горлу. Несколько секунд он стоял, борясь с собой. Дыхание стало прерывистым. Потом все же медленно поднял глаза.

И встретился взглядом с тем, кем стал.

На него смотрел незнакомец. Чужой. Волосы черные, жесткие, спадающие до плеч неопрятными прядями. Лицо жилистое, бледное, с резкими чертами, будто высеченными из мрамора усталым скульптором. Глаза… Впалые окна в пустую комнату. Голубые, но без неба внутри. Мутные, чужие, будто принадлежащие другому человеку.

И ожог. Старый, давний, захвативший половину лица. Он полз от виска, перебирался через скулу, цеплялся за уголок губы, искажая в вечной презрительной улыбке. Дальше – на кожу головы, под волосы. Там, где когда-то давно прошел огонь остался лысый, блестящий участок кожи, похожий на шрам на шраме.

– Сольден! – женский голос стал строже.

– Иду! – крикнул он и быстро натянул серую рубаху.

Он открыл дверь и прислонился к косяку. Скрестил руки. Улыбка сама появилась на лице. А в глазах тот самый огонь, который зажигался только когда он смотрел на нее.

Далия. Его Далия. Спиной, в зеленом платье, которое облегало хрупкую фигуру и струилось до самого пола. Кудри, золотистые и непослушные, рассыпались по плечам. Она напевала что-то легкое, бессловесное, и двигалась по кухне как заводная игрушка.

На мгновение она замирала. Поднимала палец вверх, кивала, будто подтверждая какую-то внутреннюю мысль, и снова пускалась в свой танец по кухне. От шкафа к шкафу, от полки к полке. Платье колыхалось, волосы взлетали, и вся она была похожа на солнце в бескрайнем голубом северном небе.

Сольден не мог оторвать глаз. Эта ее беготня, эта суета. Она завораживала. Казалось, в этом движении была вся ее суть. Живая, энергичная, непоседливая. И он мог бы смотреть на это вечно.

Но не сейчас.

Он приблизился без звука, ступая так мягко, что даже пол не скрипнул под его ногами. Далия стояла у стола. Ее пальцы ловко заворачивали что-то в белоснежное полотенце. Его руки обняли ее сзади. Ладони легли на узкую талию, пальцы ощутили ткань платья, а под ней теплое, живое тело.

Она не вздрогнула. Не испугалась. Наоборот. Ее тело ответило мгновенно. Расслабилось, прижалось к нему. И тогда он услышал. Нет! Почувствовал! Тихое мурлыканье, вибрацию, которая прошла от ее горла через спину прямо в его грудь. Она улыбалась. Он не видел ее лица, но знал. Знал по тому, как ее плечи опустились, по тому, как голова наклонилась, по тому, как ее руки замедлили свое движение.

Он вжался в нее, зажмурил глаза, как будто пытаясь спрятаться от мира. Глубокий вдох. И ее запах ворвался в него, как глоток свежего воздуха в затхлой комнате.

Далия пахла… жизнью. Сначала травы. Зеленые, свежие, как утро в поле Ничейных Земель. Потом детали. Вербена, с ее горьковато-терпким оттенком. Мелисса. Нежная, цитрусовая. И фоном. Теплым и уютным. Корица. Сладкая пряность, которая превращала простой травяной букет во что-то домашнее, безопасное.

– Будешь ужинать? – голос Далии был нежен.

Она положила ладонь на его руки.

– Нет, – пробубнил Сольден сквозь ее плечо.

– Тогда пойдем.

– Еще пара минут…

– Сольден! – она улыбалась.

Пришлось оторваться. Но каждая клетка его тела протестовала. Руки разжались, отпуская ее, и в этот момент Далия повернулась. Лицом к лицу. Глаза зеленые. Глубокие, как ее душа. У Сольдена перехватило дыхание. Буквально. Физически. Будто кто-то сжал грудь.

Эти глаза, зеленые с золотистыми крапинками, смотрели на него. Не просто смотрели. Они видели. Видели его всего. И шрамы, и страх, и ту любовь, которую он носил в себе, как драгоценный, хрупкий сосуд. В них была нежность, которая могла бы растопить лед. Любовь, которая могла бы воскресить мертвого.

А улыбка… Она заставляла его хотеть целовать эти губы снова и снова, до потери сознания, до исчезновения мира вокруг.

Он наклонился и нежно, почти благоговейно, поцеловал ее в лоб. Потом прислонился к ней лбом, закрыв глаза, чувствуя тепло ее кожи, ее дыхание, ее присутствие.

– Ладно, – наконец, он оторвался от нее полностью.

Далия аккуратно уложила сверток в корзину. Последний штрих их сбора. В это же время Сольден накидывал на черный дублон. Ткань тяжелая, теплая, знакомая до каждой складки.

Потом он подошел к ней. Помог надеть светлую шубку. Мех мягкий, пушистый, контрастирующий с темной грубостью его собственной одежды. Его руки осторожно провели по ее плечам, поправляя воротник. Далия в ответ поправила кудри. Легкое движение пальцев, и золотисто-каштановые волны упали на плечи, обрамляя лицо. Она улыбнулась ему. Благодарно, тепло.

Сольден открыл дверь. Жест, который он освоил не сразу. Сначала боялся, что его обожженные руки все испортят. Теперь делал бессознательно. Для нее. Всегда для нее.

Их встретил идущий снег. Крупные, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, застилая мир мягким белым покрывалом. Далия улыбнулась. Ее лицо озарилось той детской радостью, которая всегда появлялась при виде этого чуда. Она вскинула голову, подставив лицо падающим снежинкам, и закрыла глаза, полностью погружаясь в этот момент магии Зардии.

Сольден в это время занимался практическими делами. Он повернул ключ в замке, щелкнул засовом, убедившись, что дверь надежно заперта. Кто-то же должен был быть взрослым и ответственным, пока его Далия наслаждалась моментом.

Потом они пошли. По знакомой тропинке, которая вела от их дома в мир. Далия шла грациозно. Ее легкие шаги почти не оставляли следов на свежем снегу. Сольден двигался тяжелее, с той характерной основательностью, с которой он делал все в жизни. Шли они молча, слушая только хруст снега под ногами и тихий шелест падающих хлопьев. Дом постепенно отдалялся, превращаясь в теплое пятно света в белой дымке.

И тогда раздался лай. Сначала далекий, приглушенный, потом все ближе и ближе, настойчивее и радостнее. Сольден почувствовал, как уголки его губ сами собой потянулись вверх. Он улыбнулся, хотя и неохотно.

– Опять…

Он тяжело вздохнул, скосился на хихикающую женщину, но все же подошел к калитке, отворил ее скрипучую створку и приготовился к неизбежному.

И был немедленно атакован.

Навстречу ему кинулось нечто, что с трудом можно было назвать просто собакой. Это было живое воплощение радости, упакованное в двести килограммов мышц, костей и пушистой черной шерсти. Ездовой пес, настоящий гигант, достигавший двух метров в холке, двигался с удивительной для своих размеров скоростью.

Первым был прыжок. Мощный толчок задних лап, и огромное тело взмыло в воздух. Потом столкновение. Сольден, несмотря на свою немалую силу, не устоял на ногах. Он рухнул в снег с глухим стоном, который тут же превратился в смех.

– Хрольф, прекрати! Фу! Фу, я сказал! Плохой мальчик! Да что это такое?..

Пес навалился на него всем своим весом чистой любви. Грудь животного придавила грудь человека, горячее дыхание обдало лицо. А потом Хрольф высунул язык.

Огромный, шершавый язык прошелся по щеке Сольдена, потом по шрамам на другой щеке, не делая различий между старой и новой кожей. Язык скользнул по носу, по лбу, попытался залезть в ухо.

– Да ладно, прекрати! – пробормотал Сольден, но в его голосе не было ни капли раздражения.

Он лежал в снегу, зажатый под пушистой горой, и пытался отодвинуть от своего лица огромную морду. Морду размером с тарелку, с темными, умными глазами, которые светились безграничной преданностью.

– Нет, серьезно, хватит! – продолжал он, обхватив голову Хрольфа. – Мы не виделись всего лишь несколько часов!

Он не отталкивал, а скорее направлял, пытаясь найти компромисс между своим желанием дышать и желанием пса выразить любовь.

Далия засмеялась. Звонко, заразительно, от всего сердца. Она стояла рядом, наблюдая за этой сценой, и ее смех был музыкой, которая наполняла морозный воздух теплом.

– Он скучал по тебе.

– Я заметил, – ответил Сольден, наконец сумев отодвинуть морду на безопасное расстояние. – Но мог бы скучать поменьше.

Но пес не сдавался. Он просто переключился на другие методы выражения чувств. Начал тыкаться мокрым носом в шею, потом в бок, потом снова попытался лизнуть лицо.

Сольден лежал в снегу, зажатый под тушей пушистой преданности, и смеялся. Настоящим, глубинным смехом, который шел из самой груди. Смехом, который редко можно было услышать от него. Смехом человека, который позволил себе быть живым.

Далия улыбнулась. И не торопила.

– Ладно, ладно, я тоже по тебе скучал, – Сольден прошептал в шерсть, а Хрольф, словно понял и наконец успокоился.

Просто лег на него. Тяжелый и теплый, и замер, довольный тем, что наконец увидел своего человека.

Далия подошла ближе, наклонилась и почесала собаку за ухом.

– Хрольф, прошу… Мне нечем дышать!

Только после этих слов пес вскочил на лапы. Сольден поднялся, отряхивая снег с одежды. Хрольф стоял рядом, виляя хвостом размером с метлу, его темные глаза следили за каждым движением мужчины.

– Теперь мы от него не отделаемся? – Далия смеялась.

– Нет, – Сольден похлопал пса по задней лапе. – Не отделаемся. Вниз!

Хрольф тут же припал к земле, опустив массивное тело в белый наст. Его пушистый хвост, трепыхался в нетерпении, выбивая из снега мелкие брызги.

Сольден действовал по отработанной схеме. Сначала помог Далии залезть на собаку. Обхватил ее за талию, почувствовал легкость ее тела, аккуратно усадил на широкую спину Хрольфа. Потом запрыгнул сам, устроившись позади нее, обняв ссади. Прижал к себе.

Пес поднялся на лапы. Медленно, плавно, с достоинством настоящего ездового животного. Размеренным шагом он двинулся по тропинке, мимо домов спящей деревни, мимо заснеженных заборов и дымящихся труб.

И тогда в груди Сольдена полыхнул жар. Не просто тепло. Жар, который растекался по всему телу, согревая даже те места, которые давно забыли, что такое тепло. Бедра Далии, сидевшей так близко к нему, терлись о его штаны. Ее спина льнула к его груди с каждым шагом Хрольфа. Легко. Ритмично. Желанно.

Он не удержался. Его рука поднялась, погладила ее бедро через шубу. Потом залезла под толстый мех, и нашла то же бедро, но уже без преград. Теплую, упругую кожу под тонкой тканью. Его пальцы сжались, ощущая форму, тепло, жизнь.

– Мы могли бы этим заняться дома.

– Да… – Сольден склонился над ее ухом.

Далия засмеялась. Чисто, звонко, как первый утренний колокол.

Сольден убрал руку, улыбаясь.

Ее слово – закон.

Он намотал шерсть Хрольфа на руки. Густую, мягкую, теплую. И стал осматривать окрестности. Не как вор, боящийся быть пойманным. Как человек, впервые видящий мир после долгого сна.

Солнце уже опустилось за горизонт. Деревня спала. Дома стояли тихо, с закрытыми ставнями. Кое-где в окнах еще горел свет. Желтые квадратики в темных стенах. Островки бодрствования в море сна. Из дымоходов поднимался дым. Тонкие, прямые столбики, уходящие в холодное звездное небо. Признак тепла.

Мимо таверны «Грезы Тролля» они проходили под звуки бодрой, зажигательной музыки. Из распахнутых дверей вырывались волны смеха и дробный стук подошв по деревянному полу. Внутри царило настоящее веселье. Народ отплясывал, шутил и пил до дна.

– Зайдем ненадолго? – загорелись глаза у Далии.

– Ты же куда-то торопишься, – Сольден хмыкнул.

– Ой, да брось! Слышишь? Моя любимая песня!

Сольдену не оставалось выбора. Он скомандовал Хрольфу остановиться. Пес послушно замер. Мужчина спрыгнул на землю и привычным движением помог Далии слезть с его спины.

Далия хихикнула, схватила его за руку и потянула к таверне. Сольден невольно улыбнулся. Хотя он терпеть не мог появляться на людях, отказать ей было выше его сил.

Внутри царил такой же гомон, что и на улице. Таверна мало чем отличалась от обычного жилого дома. Тесная, с низкими потолками и барной стойкой, втиснутой прямо у входа. Но это не мешало веселью. Бард выводил зажигательные мелодии, а гости кружились в безудержном танце, забыв о тесноте.

– Пойдем! – Далия тянула его за руку.

И он пошел, позволив себе увлечься ее энергией. Далия, смеясь, вывела его на самую середину танцпола, где под низкими потолками витал запах пива, пота и дерева. И тут же начала кружиться вокруг него. Не просто танцевать, а вращаться, словно легкое пламя, пойманное в этот вихрь.

Она смеялась. Звонко, беззаботно, и этот смех был музыкой поверх музыки. Ее ноги, прекрасные и изящные, летали по полу, выбивая суетливый, замысловатый ритм, который казался хаотичным, но на самом деле был полон скрытой грации. Каждый шаг, каждый поворот, все было естественно и вместе с тем ослепительно.

Сольдену это нравилось. Больше чем нравилось. Он любил наблюдать за ней. Любил видеть, как ее глаза блестят от восторга, как кудрявые золотые волосы развеваются в такт движениям, как вся она растворяется в этом моменте чистого, ничем не омраченного счастья. Существовала только она, танцующая под звуки флейты барда.

И тогда, почти неосознанно, он сам начал двигаться. Сначала осторожно, потом увереннее. Его тело, привыкшее к сдержанности и контролю, постепенно оттаивало под ее смехом, под этой заразительной радостью. И ему стало неважно. Совершенно, абсолютно неважно, как смотрят на него другие. На его уродливое лицо, на шрамы, которые рассказывали истории, о которых лучше не вспоминать. На его руки, обожженные и грубые. В этот миг он был не воином, не путником, не тем, кем его видел мир. Он был просто человеком, танцующим с женщиной, которая заставила его улыбнуться.

«Я люблю ее», прошептал его же голос и он улыбнулся своим мыслям.

В конечном счете Далия выдохлась. Оперлась ему на руки, все еще весело смеясь.

Он поцеловал ее в рыжую голову.

Они вышли под звездное небо. Хрольф, встретив их, забил хвостом по снегу и улегся, подставляя спину. Далия, улыбаясь, позволила Сольдену помочь ей сесть первой. Затем устроился и он. Пес, вздохнув, тронулся вперед, унося их в морозную темноту.

– Скажи, куда мы идем на ночь глядя? – Сольден посмотрел на девушку и обнял ее.

– Это секрет, – Далия лишь мельком посмотрела на него.

Нежность, прозвучавшая в голосе, была подобна первому лучу солнца, пробивающемуся сквозь стужу Зардии. Теплая, золотистая, неожиданная. И от этой неожиданности что-то сжалось внутри Сольдена. Замерло, затаилось, приготовилось к боли. Потому что с такой нежностью она никогда не говорила. Ни с кем. Даже с ним.

А сейчас нет. Сейчас ее голос был как мед, стекающий с ложки. Густой, теплый, сладкий. И этот мед был отравой. Потому что был не для него. Потому что стекал не в его чашу. Потому что…

Он ничего не сказал. Слова застряли где-то глубоко в горле, тяжелые, неудобные, чужие. Вместо них движение. Едва уловимое смещение веса тела.

Хрольф почувствовал команду и ушел с дороги. С утоптанной снежной тропы в чащу.

Лес принял их сразу, без церемоний, без вопросов. Как принимает своих. Как принимает тех, кто пришел не просто погулять, а спрятаться. Убежать. Забыться.

Опушка. Молодые елочки, еще невысокие, но уже густые. Их ветви, отягощенные снегом, протянулись к ним, как руки, предлагающие укрытие. Сольден почувствовал, как первый холодный воздух леса ударил ему в лицо. Какой-то другой. Насыщенный запахами, которых нет на дороге. Запахом хвои, свежей и резкой. Запахом снега, но не того утоптанного снега дороги, а чистого, нетронутого, хранящего в себе тайны Зардии.

Хрольф углублялся в чащу, не замедляя шага. Огромные лапы проваливались в снег, оставляя глубокие отпечатки. Сольден смотрел на спину Далии. Чувствовал ее дыхание на своей груди. Чувствовал ее присутствие как дополнительную тяжесть, как дополнительное тепло, как эту нежность, что висела между ними, невидимая, но осязаемая, как туман.

Лес углублялся вокруг них. Молодые елочки сменились взрослыми соснами. Высокими, могучими, их стволы темные и шершавые, их ветви, образуя плотный полог, почти не пропускали звезды. Здесь было темнее. Холоднее. Тише. И тишина была особенной.

Сольден смотрел на изгиб ее плеч под шубой. На то, как ее вьющиеся волосы колыхались в такт движению Хрольфа. На то, как она сидела. Прямо, но не напряженно. Спокойно. Как будто для нее это было естественно. Как дыхание. Как этот лес. Как снег под лапами пса.

Они миновали полянку, где снег лежал нетронутым белым покрывалом, где его следы нарушали эту девственную чистоту. Проехали мимо старой сосны. Кора потрескалась. Ветви, как руки, застывшие в вечном жесте приветствия или прощания.

Сольден сжал шерсть Хрольфа. Пес остановился. Мужчина спрыгнул, оставив следы в снегу. Помог Далии слезть. Рука на талии, мгновение близости. И страх где-то в области живота.

Далия сделала шаг. Звездный свет, пробиваясь сквозь хвойные лапы, выхватывал из темноты ее фигуру, направлявшуюся к старой сосне. Она приложила ладонь к холодной, шершавой коре, будто прислушиваясь к биению древесного сердца. Потом обернулась. Улыбка, рожденная в уголках губ, медленно расплылась по всему лицу.

– Ты помнишь это место?

– Да, помню.

Голос дрогнул. Глаза в сторону. Смущение. Память.

Далия протянула руку. Как приговор.

Ее рука протянулась к нему – не приглашение, а скорее приговор, вынесенный самой судьбой. Он подошел, каждый шаг давался с усилием, будто ноги вросли в мерзлую землю и теперь отрывались с кровью.

Ее пальцы сомкнулись вокруг его ладони. Холодные. Или это его рука была холодной от предчувствия? Она притянула его к себе. Ближе. Слишком близко. Так близко, что он чувствовал тепло ее дыхания на своей коже, слышал тихий ритм ее сердца.

– Смотри…

Голос ее был тихим. Грустным. Сердце резануло кинжалом.

Она присела на корточки. Шуба сползла к снегу. Рука, красная от мороза, начала расчищать снег. Медленно. Тщательно. Как будто искала что-то важное. Что-то, что нужно показать ему.

Сольден тоже сел. Не потому что хотел. Потому что ноги подкосились. От страха. От ожидания. От этой мучительной неизвестности.

И что-то появилось. Из-под ее руки. Из-под снега. Нечто. Маленькое. Хрупкое. Стеклянное. С лучиками.

Он посмотрел на нее непонимающе. В глазах Далии стояли слезы.

Сердце сжалось. Замерло. Перестало биться на мгновение.

– Знаешь, кто я?

Вопрос застал его врасплох. «Что? Кто она? Она – Далия. Его Далия». Или же…

Голос сорвался. Застрял в горле. Он вынул его оттуда с трудом.

– Далия… Моя ворожея…

«Моя…». По привычке.

Она улыбнулась. Улыбка была странной. И грустной, и счастливой одновременно.

– Правильно, родной…

«Родной…». Резануло до физической боли.

– А это что?

Она показала на то, что лежало на ее ладони. На этот хрупкий, стеклянный…

«Что это вообще?..».

Сольден покачал головой.

– Нет…

– Это цветок.

Она осторожно дотронулась до лучика.

– Растет только в Зардии… Только там, где земля хочет благословить новую жизнь…

Слова были странными. Непонятными. Он нахмурился.

– Не понимаю, к чему…

Он действительно не понимал. И не хотел понимать. Потому что понимание требовало надежды. А надеяться слишком больно. Слишком опасно.

Далия посмотрела ему в глаза.

– У нас будет ребенок, Сольден…

Тишина.

Не тишина леса. Тишина в его голове.

Он не понял сразу. Мозг отказывался верить.

Ребенок.

Их ребенок.

Он посмотрел на нее. В ее зеленые глубокие глаза, в которых стояли слезы. И в этих слезах были счастье, любовь, надежда.

Он посмотрел на цветок. На этот хрупкий, стеклянный цветок, проросший сквозь снег и холод. И только тогда понял. Понял метафору, понял символ, понял чудо.

Горло перехватило. От эмоций. От облегчения, смывшего годы страха. От стыда за мысли, за низкие подозрения. Вместо слов действие. Единственное, что могло выразить невыразимое.

Он наклонился и поцеловал ее. В губы. Нежно, как первое прикосновение. Страстно, как последнее дыхание. Благодарно, как молитва. Затем поцелуи рассыпались по ее лицу. По щекам, по которым текли слезы, по шее, по носу, по лбу. Каждый поцелуй был словом. Каждое прикосновение – клятвой.

– Святые небеса! – шептал он между поцелуями. – Я уже думал… Я уже думал, что ты… Что мы… Никогда так не пугай меня…

Он плакал. Или это она плакала? Или оба? Сольден не знал.

– Ты не злишься? – голос тихий, дрожащий.

Вопрос детский. Уязвимый. И от этого еще более разбивающий сердце. Она боялась, что он разозлится. А он боялся, что она уйдет. Какая ирония.

Сольден отстранился, посмотрел ей в глаза. И улыбнулся. Улыбкой, в которой не было ни капли злости. Только любовь. Только облегчение. Только бесконечная благодарность.

– Да я счастлив, Далия! – сказал он.

И в его голосе не было сомнений. Не было страха. Была только правда.

– Я так счастлив, что, кажется, сойду с ума! Что, кажется, весь этот лес закричит от радости вместе со мной. Все наконец-то правильно. Так, как должно быть. Понимаешь?

И он снова обнял ее. Крепко. Сильно. Как будто боялся, что она исчезнет. Хотя теперь боялся другого. Ни что она уйдет, а что это сон. Что он проснется, и окажется, что она действительно уходит, а беременность всего лишь плод его отчаянного воображения.

Но нет. Она была здесь. В его объятиях. И в ней ребенок. Его ребенок.

Далия прильнула к его губам. Сквозь слезы.

Хрольф фыркнул. Они совершенно забыли про него.

Сольден пришел в себя первым. Он встал с земли, протянул руку Далии. Она аккуратно ее взяла, встала. И улыбнулась.

– Теперь мне нужно, чтобы ты остался здесь.

– Зачем? – мужчина снова нахмурился.

– Поблагодарить Создателя, конечно же.

Она улыбнулась. Он вздохнул. Но был слишком счастлив, чтобы перечить. Слишком благодарен, чтобы спорить.

– Хорошо. Хрольф пойдет с тобой.

– Нет, не нужно. Я справлюсь.

– Не заблудишься? – он беспокойно погладил ее по руке.

– Сольден. Я ворожея. Я знаю этот лес, как свои пять пальцев. Все будет хорошо.

Мужчина кивнул. Снова поцеловал Далию в губы.

– Я тебе тут кое-что приготовила, – она указала на корзину. – Для Создателя вот здесь, в полотенце. Обязательно закопай его и помолись, понял?

– Понял, – он улыбнулся.

– И… Вот еще… Я… Я люблю тебя, Сольден…

Его губы снова нашли ее губы. Жадно, безоглядно. Это был первый раз. Первый раз, когда она призналась. Он и так все понимал, читал в ее взглядах, чувствовал в прикосновениях, но теперь счастье стало почти осязаемым. Оно пронизывало его насквозь, искрилось в кончиках пальцев, билось в груди, наполняло его.

А потом она ушла. И он остался один. В месте с Хрольфом, разумеется.

На лице Сольдена играла улыбка, когда пес подошел и, сделав вид, что случайно, толкнул его мощной лапой. Мужчина едва удержал равновесие и бросил на него гневный взгляд. Но Хрольф уже смотрел куда-то вдаль с таким хитрым и невинным выражением, что оставалось только развести руками.

«Неблагодарное создание», подумал Сольден беззлобно. Вслух он лишь фыркнул и повернулся к тому месту у сосны, к углублению, теперь пустому, ведь цветок оттуда забрала Далия.

– И так, – Сольден вытащил из корзины что-то в белом полотенце. – Если я не верю в эту хрень, то это не значит, что я не должен помолится, верно?

Он опустил предмет в углубление. Медленно, почти благоговейно, как будто совершал не просто действие, а некий обряд. По сути, это и был обряд. Из плетеной корзины достал травы. Несколько пучков полыни с горьковатым, терпким ароматом, веточки можжевельника и темные листья каких-то лесных растений Ничейных Земель, о которых знала только Далия. Разложил их вокруг предмета, образуя не просто круг, а нечто вроде защитного барьера. Каждый пучок лег на свое место, создавая симметричный узор.

Потом закопал. Не просто засыпал снегом, а сделал это тщательно. Сначала прикрыл предмет и травы слоем твердой почвы, потом снегом пока место не сравнялось с окружением. Утрамбовал ладонью, проверил, чтобы ничего не выделялось.

И тогда сел на мерзлую землю. Не просто опустился. Сольден поджал под себя ноги, скрестив их в лодыжках, выпрямил спину. Сложил руки в молитве особым образом, чтобы большие пальцы были прижаты к середине груди. Его фигура застыла в тишине ночной Зардии. Неподвижная, сосредоточенная.

Вокруг только сосны, снег и тишина, нарушаемая лишь редким шелестом ветра в ветвях. Он не шевелился, не дышал громко. Только легкий пар вырывался из его губ и растворялся в холодном воздухе.

Хрольф приблизился. Лег около хозяина, обернув его хвостом. Сольден почувствовал тепло. Улыбнулся сквозь молитву.

Он не знал, сколько времени так просидел. Минуты? Часы? Время в лесу текло иначе. Луна сместилась с востока на юг. Значит, прошло не меньше трех часов. Скорее всего, под тяжелым хвостом Хрольфа, Сольден просто уснул, а когда открыл глаза, луна стояла в зените.

Он поднялся на ноги. Пес тут же встал и покрутился вокруг него. А он, еще раз посмотрев на ту самую сосну, запрыгнул на него и приказал идти.

Они медленно двигались к деревне, где ждала его женщина, беременная его ребенком. Сольден представлял Далию в том тонком платье, в котором она, наверняка, ждет его возвращения, чтобы отметить это событие. Мысль об этом вызывала в нем такое нетерпение, что приходилось сдерживаться, чтобы не подгонять Хрольфа.

Он взъерошивал черные волосы и улыбался с непривычной для него легкостью. Хорошо, что дорога была пустынна. Любой случайный старик мог бы решить, что у этого мужчины проблемы с рассудком. Так непривычно счастливо он выглядел.

И тут его сердце сжалось. В ледяной комок от предчувствия, тупого и неумолимого. Хрольф закряхтел, зафыркал, зарычал и прижал уши. В каждом его движении читалось то же животное чутье, но теперь к нему добавилась настороженность бойца. Пес замедлил шаг, его массивное тело напряглось, готовое в любой момент броситься в атаку или защиту.

А потом запах. Сначала едва уловимый, потом навязчивый, горький. Не уютный дымок очага, не запах костра, а нечто иное. Тяжелое, зловещее, пахнущее бедой.

Огонь съедал дерево.

Сольден прижался к мощной шее пса, и тот рванул вперед. Мужчина пытался отогнать злые мысли, заставить ум молчать, но что-то внутри уже знало. Знало и кричало беззвучным криком. Время упущено.

И тогда мужчина увидел дым. Не тонкую струйку, вьющуюся к небу. Густую, черную пелену, что клубилась за поворотом. И в это мгновение испарилось все. Остался лишь голый, дикий страх.

– Хрольф! – вырвалось у него, и в этом слове звучала уже не просьба, а мольба, отчаяние.

Хрольф рванул вперед.

А когда они ворвались в деревню, мир вокруг Сольдена рухнул.

Поселение, еще недавно живое, дышащее, теперь лежало в руинах. Дома горели, и пламя лизало почерневшие бревна. Где-то уже было пепелище. А на земле… На земле лежали они. Мужчины. Женщины. Дети. Уже не люди, а лишь оболочки. Изуродованные. Обезображенные. Кому-то не хватало рук. Кому-то голов. Иные рассечены пополам. Снег, некогда белый и чистый, теперь был пропитан кровью. Темной, почти черной. И ее было так много, что казалось, будто сама земля истекает ею.

Хрольф издал рык. Низкий. Нервный. Полный той же немой ярости, что клокотала и в груди Сольдена. Мужчина, не думая, спрыгнул с его спины и рванул к единственному дому, что еще стоял не тронутый огнем. К дому, где должна ждать Далия. К их дому.

Он едва заметил, что вокруг вороные кони, огромные, с пустыми глазами, что смотрели в никуда, будто видели кошмар, от которого сами немели. Хрольф рванулся вперед, но из-за угла дома выскочила темная фигура с арбалетом. Короткий свист, и тяжелый болт вонзился псу в плечо. Хрольф взвыл. Не от боли, а от ярости. Он развернулся, пытаясь атаковать, но второй болт просвистел мимо уха.

– Хрольф, нет! – кричал Сольден, но было поздно.

Вторая тень ударила пса древком копья по голове. Хрольф пошатнулся, упал на передние лапы. Из раны на плече сочилась темная кровь.

– Не убивать! – крикнул чей-то голос. – С ним позже расправимся.

Сольден увидел, как двое наемников набросили на ослабевшего пса сеть, скрутили лапы. Хрольф боролся, рычал, пытался вырваться, но движения стали вялыми, непослушными. Яд.

– Прости, друг… – прошептал Сольден, прежде чем дверь дома захлопнулась за ним.

– Далия! – крикнул он, врываясь внутрь, и мир взорвался болью.

Удар. Ноги подкосились сами собой, а глаза мгновенно наполнились слезами от чистой, животной боли. Затем другие удары. В живот. По ребрам. В спину. Он согнулся, пытаясь защититься, но они сыпались градом, пока наконец не прекратились.

Сольден кашлял. Выплевывал на пол сгустки крови. Дыхание лихорадочно, прерывисто. Легкие отказывались работать.

И тогда – смех. Женский, злобный, знакомый до боли, до самого нутра. Сердце Сольдена замерло, будто лед пронзил его насквозь.

Нет. Только не она.

Его схватили за волосы. Грубо поставили на колени. На запястьях появились обручи. Холодные, тяжелые. В тот же миг по телу разлилась волна слабости, такой всепоглощающей, что казалось душа покидает тело. Холод проник в каждую клетку, в каждую жилу, лицо залила густая, теплая жидкость, а ярость, слепая, пылающая, застилала глаза, искажая мир в кровавом мареве. Нос сломан. Дышать больно. Каждый вдох отдавался огнем в груди.

Снова смех. Пронзительный, торжествующий. Сольден вновь сплюнул кровь и скривился, пытаясь подавить физическую боль, что казалась теперь ничтожной. Мелочью по сравнению с тем, что у него внутри.

– Здравствуй, – хрипел он. – Сигг.

– Для тебя, Черная Леди.

Сольден разглядел тех, кто его окружал. Он знал, что это наемники. Понял это, когда только зашел в дом. При первом ударе. Их одежда, темная и безликая, лишь подчеркивала суровость лиц. Когда-то и он носил такую же.

Но взгляд мужчины только скользнул по ним. Он смотрел на нее.

Где-то снаружи, за стеной, послышался приглушенный рык. Хриплый, полный боли. Хрольф. Жив. Но в каком состоянии…

– Не бойся, – он слышал улыбку женщины. – Твоя псина жива. Пока.

Ярость. Грудь вздымалась в такт этому внутреннему урагану, и казалось, еще немного и она разорвется от напряжения, выпустив наружу всю накопленную за годы злобу.

Она не изменилась. Совсем. Лицо бледное, как мрамор, холодное, безжизненное. Светлые глаза, два озера ненависти и высокомерия. В них читалось не просто презрение, а нечто более глубокое. И волосы, ужасно седые волосы, стали еще длиннее, ниспадая тяжелыми прядями, будто время, осевшее в облике.

– А ты постарела, – съязвил Сольден, из-за чего вновь получил лицу.

– Ты тоже, – усмехнулась Сигг, поправляя волосы. – Мне кажется или ожог на твоей морде стал еще больше?

– Где Далия? – он пропустил этот яд.

Улыбка сошла с лица Сигг, словно ее стерла невидимая рука. Она медленно приблизилась к Сольдену, и легкий, почти невесомый жест пальцев заставил двух наемников крепче вцепиться в его плечи.

– Одд, приведи ее.

Человек, названный этим именем, послушно кивнул. Движение отточено. Механично. Вышел из комнаты. Тишина, что воцарилась после, длилась всего несколько секунд. Затем – крик. Далии. Пронзительный, полный боли и ужаса.

Сольден рванулся на звук, но новый удар остановил его, заставив согнуться.

– Сидеть, шваль! – прозвучало над ухом.

Но он не слушал. Не мог. Грудь вздымалась в бешеном ритме, а вся та ненависть, что клокотала внутри, рвалась наружу, требовала действия. И все же – ничего. Тело не слушалось, воля была скована чем-то большим, чем просто физической слабостью.

Сольден почувствовал, как холод металла проникает глубже кожи. Не физический холод, а иной. Пустота, расползающаяся по венам. Как будто кто-то выкачивает из него не кровь, а саму суть. Каждая попытка вызвать хоть искру огня отзывалась новой волной слабости, головокружением, тошнотой.

Он посмотрел на Сигг. Немой вопрос в голубых глазах.

– Что? Удивлен? – голос Сигг прозвучал с гордостью алхимика, демонстрирующего свое творение. – Наручники сделаны из лафна. Особый сплав, поглощающий магическую энергию. Чем сильнее ты пытаешься использовать силу, тем больше они высасывают из тебя. Пришлось отдать за них целое состояние, но, как видишь, оно того стоило.

В этот момент вернулся Одд. Он втащил Далию за волосы, и в его глазах светилась настоящая, первобытная жестокость, наслаждение властью над беззащитным.

Далия пыталась вырваться. Слабые, беспомощные движения, больше похожие на конвульсии.

Ее платье, то самое красивое, изысканное, что когда-то радовало глаз своей чистотой и невинностью, теперь было изорвано в клочья, испачкано кровью и грязью. Не осталось ни одного чистого участка на этой ткани. Теперь оно напоминала погребальный саван. Раны на теле кровоточили, а слезы, смешиваясь с кровью, стекали по избитому лицу, оставляя на нем соленые, красные дорожки.

– Что ты с ней сделала?! – прошипел Сольден, и в тот же миг получил удар под ребра, точный, болезненный, выбивающий воздух.

– Что я с ней сделала? – Сигг закипела.

Она схватила его за волосы, притянула к себе так близко, что он почувствовал ее дыхание холодное, как зимний ветер.

– А что ты сделал со мной?!

В голосе звучал яд.

– Она ждет ребенка, – прохрипел Сольден, глядя в разъяренные глаза Сигг.

– Слышали! Нет, слышали, она ждет ребенка! – засмеялась та, отпуская его с таким презрением, будто отбрасывала грязную тряпку. – Да насрать мне! Ты предал меня! Я любила тебя, а ты обошелся со мной, как со шлюхой! Ты убежал! И с кем?! С ней!

– Ты знала, что я тебя никогда не любил…

– Да как ты смеешь! – она пнула его в живот, и Сольден повалился на пол, отхаркиваясь кровью, что горячей волной поднялась к горлу. – Ты отдал меня воинам! Я сидела в заточении в этой гребанной Хоору! Два года! И мне пришлось ой как не сладко!

– Я не мог по-другому… Ты грозилась ее убить…

– Нет, дорогой мой! Я всего лишь хотела получить обратно свои земли! Помнишь, как я обратила внимание на тебя во время нашей битвы? Я не стала тебя убивать. Я пригласила тебя в свой дом! Дала тебе еду и воду! Помнишь наши стычки с бароном? Нам было так весело! Я столько сделала для тебя! Стольким пожертвовала! Именно благодаря мне ты научился управлять своей магией!

– Ты не научила… Ты подавила…

– Да?! И поэтому ты переспал со мной, а на следующий день ушел к ней! К дочери моего врага? А ты рассказал ей, кто убил ее папочку? Да, моя хорошая, твой верный блудливый пес! – она подошла к Далии и смерила ее презрительным взглядом, будто рассматривала насекомое.

– Прошу вас… – хрипло прошептала Далия, но получила кулаком по лицу, резко, безжалостно.

Она закричала. Коротко. Отчаянно. А Одд рванул кудри и шикнул, как на непослушную собаку. Сольден попытался рвануться к ней, но тело не слушалось. Он был скован не только наручниками, но и собственной беспомощностью. От этой мысли на глаза навернулись горячие слезы, что тут же смешались с кровью на его лице.

– Не перебивай, когда старшие говорят.

– Благодарю, Одд.

– Отпусти ее! – закричал Сольден, вырываясь. – Она здесь ни при чем! Она беременна! Тебе нужен только я!

– Да неужели? – голос Сигг вдруг резко похолодел, стал тише, опаснее.

Все сжалось внутри. Он знал, что за этим последует. Почувствовал прилив. Паники, что придала ему последние силы. Он испытывал весь спектр негативных эмоций, уставившись на Сигг. Глаза его говорили за него все. Он ненавидел ее. До глубины души. До последней клетки.

– Пожалуйста! Хочешь, я уйду с тобой?! – рвался к ним Сольден, но руки наемников, державшие его, были сильнее. – Хочешь, брошу ее и уйду с тобой?! Только не трогай ее! Умоляю! Я сделаю все, что ты хочешь, только отпусти…

Сигг ухмыльнулась, а затем засмеялась. В жилах Сольдена заледенела кровь. Сердце пропускало удары, дышать стало совсем нечем. Он боялся. Боялся так, как не боялся никогда.

– И что, что ты пойдешь со мной, Сольден? – мужчину передернуло от ее стального голоса, холодного, как лезвие. – Ничего не изменится. Ты так же будешь пытаться убежать и спасти свою драгоценную ведьмочку. Ты любишь ее, а не меня!

– Я никогда тебя не любил…

– О, я знаю. Ты всегда оставался в стороне, а я столько к этому усилий прилагала. И соблазняла, и зелье тебе подмешивала, и пыталась забеременеть от тебя в ту ночь. Но какая ирония, правда? Беременна она, а не я! Я никогда не получаю того, чего хочу!

Сигг размахнулась и пнула Далию с такой силой, что звук отозвался эхом.

Удар пришелся точно в живот. Туда, где рос ребенок. Далия сложилась, как нож. Тело на мгновение оторвалось от пола, прежде чем рухнуть обратно. Из горла вырвался хрип. Горловой, булькающий, полный ужаса. Она пыталась вдохнуть, но вместо воздуха в легкие залился расплавленный свинец.

– Не трогай ее!

– А не то что? Ты сидишь избитой собакой, закованный лафновыми наручниками, тебя окружают столько наемников. Ты ничего не сможешь мне сделать? Ни-че-го.

При этих словах она подала Одду знак и тот, довольно ухмыляясь, достал из портупеи нож. Длинный, с узким лезвием, блеснувшим в тусклом свете.

А Сольден закричал. Он знал. Помутнело в глазах. Он начал вырываться в очередной раз, хотел все сжечь дотла, особенно ненавистную Сигг. Но эти сранные наручники, оковывающие его запястья. Они отняли последнюю надежду на спасение и на свободу.

– Отпустите ее! Не надо! Прошу! Я сделаю все что угодно, только не трогайте ее!

– Поздно, – присела на корточки женщина и заглянула ему прямо в глаза, так близко, что он видел каждую морщинку, каждый отсвет безумия в ее зрачках. – Я хочу только одного. Чтобы ты страдал так же, как я пять лет назад. Убей ее!

– НЕТ!

Одд вонзил нож. Не резко, не яростно. С холодной, профессиональной точностью. Лезвие вошло между ребер, под нужным углом, чтобы достичь сердца с первого раза. Далия не закричала. Из ее губ вырвался лишь короткий, удивленный выдох. Как будто она не поверила, что это происходит наяву.

Ее глаза встретились с глазами Сольдена. На мгновение. Печаль. Прощание. А потом ничего. Стеклянные глаза, смотрящие в пустоту, но уже не видящие его.

В это мгновение в глазах Сольдена промелькнул пламенный гнев, а на щеках размазалась соленая вода слез. Его голос раскатился по комнате, разрывая воздух на куски. Он отчаянно рвался к ней, словно нитка, соединяющая две судьбы, была резко перерезана.

Он убил ее.

Он с трудом осознал, что Одд вытер оружие об ее платье, не испытывая ни капли сожаления.

Ухмылка в тишине.

Сигг приблизилась к Сольдену. Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Он с яростью. Она холодно.

– Предательство не прощается, Сольден Фалк из рода огненных магов… – шепнула она.

Мир погрузился во тьму. Только фальшь в улыбке. И слова, пронизывающие душу.

– Привяжите его к печи!

– Убить его? – спросил один из наемников.

– Нет, – холодно ответила Сигг. – Пусть сгорит вместе со своим дерьмовым гнездом. Медленно. Осознавая каждую секунду. И зная, что это я оставила ему такой выбор. Умереть в огне или выжить калекой.

Наемники повиновались, несмотря на попытки Сольдена вырваться, а затем ушли, оставив его наедине с телом.

Кровь била в висках.

«Нет, этого не может быть… Они не могли… Она умерла…». .

Услышав конское ржание и топот копыт, он понял. Сигг ушла навсегда.

Ушла.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском горящих домов. Стон повторился. Хриплый, полный боли. Когти по дереву. Слабые, беспомощные звуки.

Хрольф. Хрольф жив.

И он пытался добраться до него. Раненый. Слабый. Связанный. Но живой.

Но сначала она.

Сольден рванул руками. Первый раз. Оковы лишь впились глубже в плоть. Второй. Кости запястий хрустнули. Третий. Кожа на запястьях лопнула, обнажив белое сухожилие, которое тут же окрасилось алым. Кровь хлынула горячей волной, но вместе с ней пришло иное ощущение. Пробуждение. Как будто плотина внутри прорвалась.

Не сила. Сначала боль. Острая, очищающая. Потом тепло. Не огонь, а его предвестие. Искра где-то глубоко внутри, пытающаяся разгореться. Он закричал. Не от боли, а от ярости. От отчаяния. От необходимости.

Четвертый рывок. Металл нагрелся. Зашипел. Покраснел. И лопнул. Не с громким звуком, а с тихим, жалобным звоном. Обломки упали на пол, дымясь.

Магия вернулась. Не потоком, а приливом. Волной, которая сбила с ног, заставила закашляться. Огонь хлынул по венам, обжигая изнутри. Сольден упал на колени, тело сотрясали конвульсии. Возвращение силы было болезненнее, чем ее потеря. Он попытался встать, но правая нога подкосилась. Колено вывихнуто при одном из ударов. Пришлось опереться на стену. Каждый вдох отдавался острой болью в боку. Минимум два ребра сломаны. В глазах плыло. Но боль была ничто. Ничто по сравнению с тем, что она лежала на полу.

Сольден тут же взял в руки цепь и со всей присущей ему на тот момент ненавистью, сжал ее до красноты. Она шипела. Краснела. Белела. Металл стал мягким, как воск. Потек между пальцами. Он освободился.

Он подполз к ней. Дым уже просачивался из-под двери. Пахло гарью. Где-то снаружи трещало горящее дерево. Дом начинал гореть. Медленная смерть.

Ноги не слушались. Ребра с правой стороны отзывались острой болью при каждом движении. Сломаны. В глазах плыло. Дыхание свистело, в горле стоял вкус крови.

Но он дополз. Положил голову на колени. Прижал. Гладил по волосам. Ее лицо было бледным, как снег за окном. Губы посинели. На шее синяки от пальцев. А на животе… На животе темное пятно, расползающееся по зеленой ткани. Там, где был ребенок. Там, где теперь ничего.

– Прости меня… – шептал он, но слова выходили хриплыми, бессвязными.

Губы немели. Язык распух.

– Все будет хорошо…

Ложь. Горькая, бесполезная ложь, которую он шептал в ее уже холодные волосы. Ничего не будет хорошо. Никогда. Мир, который они построили, сгорел. Будущее, которое они планировали, умерло вместе с ней. Остался только пепел. И боль. И обещание, которое он дал сам себе, глядя в ее остекленевшие глаза.

Где-то снаружи Хрольф снова застонал. Настойчиво. Требующе.

Сольден поднял голову. Слез больше не было. Их место заняло нечто иное. Холодное. Твердое. Несгибаемое.

– Подожди, дружище, – прошептал он. – Я скоро…

Он должен был выбраться. Должен был спасти хоть кого-то. Должен был выжить.

Огонь лизал стены. Дым заполнял комнату. Но Сольден уже не чувствовал ни страха, ни боли.

Только ярость.

И желание мстить.

Глава IV. Глас Истории.

Сага сидела в самом дальнем углу спальни, прижавшись спиной к холодной стене. В руках у нее была соломенная кукла Мия. Девятилетняя девочка с огненными волосами аккуратно поправляла льняное платьице, которое сама сшила неделю назад. Швы получились кривыми, нитки торчали в разные стороны, но для девятилетней девочки это было настоящее достижение.

– А сейчас надо сделать тебе платье, – прошептала Сага, проводя пальцем по соломенной головке. – Ты будешь самой красивой. Игис тоже так думает.

Она повернулась, вглядываясь в пустоту, и тихо хихикнула. Другие девочки из приюта даже не оборачивались в ее сторону. И она была этому рада. Пока ее не трогали уже счастье.

Обычно все было иначе. То рыжие волосы привязывали к железным спинкам кроватей так туго, что слезы наворачивались сами собой. То завтрак, который она с таким трудом выпрашивала на кухне, летел в помойное ведро, а ведь именно она, почему-то, должна была кормить тех самых кабанов, за которыми больше никто не хотел ухаживать.

Другие девочки учились шитью, этикету, грамоте. Всему, что могло понравиться будущим родителям. Их выводили в гостиную, когда приходили гости. Им улыбались. Их гладили по голове.

А Сагу никогда не показывали. Ее просто… прятали. Запирали в чулан, когда в приют приходили чужие. Выключали свет и говорили: «Сиди тихо».

И она сидела. В темноте. Прижимая к груди соломенную Мию.

И спрашивала шепотом, обращаясь то ли к кукле, то ли к пустоте.

– Почему?

Но больше всего пугали взрослых глаза Саги. Пугающе синие, как лед на зимнем озере. Когда она смотрела на кого-то, казалось, что девочка видит не просто человека, а что-то за ним. Тени, которых другие не замечали. Воспитательницы отводили взгляд, нянечки торопились прочь.

Сегодня было иначе. Она слишком громко разговаривала с Мией, слишком увлеклась игрой. И этого было достаточно.

– Так-так-так… – раздалось у нее за спиной, но девочка даже не вздрогнула. – Мне кажется, или наша странная опять разговаривает с воздухом?

– Привет, Диктия, – тихо сказала Сага, продолжая смотреть на куклу. – Хочешь поиграть?

Диктия стояла в нескольких шагах, заложив руки за спину. Она была старше Саги на два года, высокая для своих одиннадцати, с прямыми светлыми волосами, заплетенными в тугую косу. Лицо ее было правильным, почти красивым, если бы не постоянное выражение превосходства. Карие глаза смотрели на Сагу с холодным любопытством, будто та была не человеком, а странным насекомым.

– Играть? С тобой? – Диктия фыркнула, и две ее подружки, Аму и Лёлис, тут же подхватили смешок. – Да я лучше помои съем!

Смешки стали громче. Наглее. Сага медленно повернула голову. Синие глаза, обычно такие глубокие, теперь стали холодными, почти прозрачными. Она посмотрела на трех девочек, светловолосых, кареглазых, похожих как сестры, и смех внезапно оборвался. Что-то в ее взгляде заставило их замолчать.

– Почему вы меня обижаете? – спросила Сага тихо, без вызова, будто действительно пыталась понять.

Диктия на секунду замешкалась. Потом скрестила руки на груди, приняв привычную позу превосходства.

– О, слышали? – сказала она, но в голосе уже не было прежней уверенности. – Она еще и спрашивает.

Аму, стоявшая справа, резким движением выхватила у Саги соломенную куклу.

– Эй! Отдай! Это не твое!

– Не отдам! – Аму сжала куклу, что есть силы, и солома затрещала.

– Ты странная, – вступила Лёлис, тыкая Сагу пальцем в грудь. – Вечно говоришь сама с собой, бормочешь в пустоту. У тебя что, воображаемый друг? Потому что настоящих-то у тебя нет.

– Они настоящие, – прошептала Сага, губы задрожали, а в глазах заблестели слезы.

– Настоящие? Значит, их несколько? – Диктия усмехнулась и в улыбке было столько презрения, что даже воздух вокруг словно стал холоднее. – Ты и правда ненормальная. Именно поэтому тебя никто никогда не заберет. Ты никому не нужна. Останешься тут навсегда, убираться за кабанами!

Аму, не дожидаясь команды, дернула изо всех сил. Раздался сухой, резкий хруст. Голова Мии оторвалась и покатилась по полу.

Время для Саги остановилось. Сначала она просто смотрела на обезглавленную куклу в руках Аму. Потом что-то внутри оборвалось. Не крик, а скорее хриплый выдох вырвался из ее горла. Она бросилась вперед, пытаясь выхватить остатки Мии, но Диктия грубо оттолкнула ее.

– На, держи свою дрянь! – Аму швырнула обезглавленную куклу Саге прямо в лицо.

Солома впилась в кожу, но Сага даже не почувствовала боли. Она упала на колени, собирая части, пытаясь слепить их обратно в целое. Слезы не текли. Они хлынули потоком, беззвучно, потому что кричать она разучилась давно.

– Странная!

– Чокнутая!

– Больная!

Девочки, громко хохоча, развернулись и ушли, оставив Сагу одну на полу. Она, пыталась глазами найти кого-то из взрослых. Нянечку, воспитательницу, хоть кого-то.

Но нянечки, мельком взглянув на нее, лишь торопливо отворачивались и спешили прочь, будто девочка с огненными волосами и сломанной куклой была не просто сиротой, а чем-то заразным, чего лучше не касаться.

К лицу девочки что-то прикоснулось. Невесомое, едва ощутимое, будто дуновение ветерка. Слезы на щеках стали прохладными, а потом и вовсе высохли.

– Игис… Почему они смеются надо мной? – прошептала Сага, не поднимая глаз. – Почему никто никогда не приходит на помощь? Почему именно я должна убирать за кабанами, мыть полы в чулане, когда другие девочки учатся вышивать или читать стихи?

В воздухе что-то дрогнуло, будто вздохнуло.

– Они боятся. Всегда боятся того, чего не понимают.

– Но почему именно я? – прошептала Сага, прижимая к груди остатки Мии. – Почему не они?

– Потому что ты видишь, а они слепы. Твой дар… он как свет в темной комнате. Слепые ненавидят свет. Он показывает им их слепоту.

– САГА КРЕ́СКЕНТ! – из коридора донесся резкий, металлический голос старшей няни. – Немедленно иди сюда!

Сага медленно поднялась с пола, глубоко вздохнув. Она уже знала. Наказания не избежать. Хотя никогда толком не понимала, за что именно. Среди всех нянек леди Элспет была не просто строгой. Она была жестокой. В ее твердости не было ни капли справедливости, только холодное удовольствие от власти над беззащитными. И любимой мишенью для этой жестокости была именно Сага.

Девочка отряхнула синее платьице, поправила ленты в двух длинных косах и накинула на плечи рваный мех какого-то неведомого зверя, подарок, вернее, отказ от кого-то из прошлых воспитанниц. На секунду взгляд задержался на новых, пушистых шубках других девочек, которые нянечки любили больше, а к ней относились с открытым презрением, будто она была не ребенком, а досадной помехой.

Мышкой подошла к женщине.

– Я здесь, леди Элспет, – тихо пролепетала Сага, прижимая куклу к груди так крепко, что солома затрещала.

Леди Элспет обернулась. Ее маленькие глаза смотрели на Сагу так, будто видели в ней что-то очень плохое. Холодно и зло. Лицо, изрезанное морщинами, исказилось, словно она наступила на что-то отвратительное. Женщина была непропорционально высокой и тучной, фигура казалась грузной, тяжелой. Весь облик был намеренно неброским, будто она давно решила, что мир не заслуживает ничего яркого. На голове пучок волос, уже седых, собранный так туго, что кожа на лбу и висках натягивалась, придавая лицу еще более жесткое выражение.

– Опять проблемы, Крескент? – Голос леди Элспет был низким, хриплым, будто перетирал слова в пыль.

Сага опустила глаза, чувствуя, как подступает знакомая, леденящая тошнота. Она знала, что сейчас будет. Знакомый ритуал унижения. Придирки. Обвинения. Холодное презрение. Но в этот раз что-то было иначе. В глубине синих глаз вспыхнула не слеза, а искорка того самого упрямства, которое годами помогало ей выживать.

– Не бойся, – прошептал внутри голос Игис. – Она тоже боится. Только не знает чего.

Сага медленно подняла голову и посмотрела леди Элспет прямо в глаза. Взгляд был спокойным, почти отстраненным.

– Нет, – тихо, но чётко сказала девочка. – Никаких проблем.

Леди Элспет на мгновение замерла, будто не ожидала такого ответа. Ее узкие губы поджались еще сильнее. Затем она резко повернулась к столу, взяла листы бумаги и нахмурилась, изучая их.

– К нам скоро придут важные гости проверять приют, – сказала леди Элспет. – Надо, чтобы всё было хорошо. Чтобы они ничего плохого не увидели.

Она помолчала, изучая реакцию Саги.

– Проверка через неделю. Но инспекторы могут приехать и раньше. Неожиданно.

Сага молчала, не понимая, к чему это.

– Если они увидят тебя здесь… – леди Элспет сделала паузу. – Если они увидят, как с тобой обращаются… Зададут вопросы…

Она не договорила. Но Сага поняла. Поняла, почему леди Элспет так странно на нее смотрит.

– Скажи, когда в последний раз ты была в городе? – спросила она, не поднимая глаз от бумаг.

Сага молча хлопнула глазами. Вопрос застал врасплох. Город? Она видела его только из окна чердака. Далекие огни, шпили церквей, дым из труб. Но быть там? Снаружи?

– Что молчишь? – женщина резко подняла голову, и ее глаза сверкнули раздражением. – Отвечай, когда я тебя спрашиваю!

– Я никогда не была в городе, леди Элспет, – голос дрогнул, но Сага заставила себя говорить громче. – Ни разу.

– Вот как? – леди Элспет посмотрела на бумагу, которая, вероятно, была списком воспитанников. – За все восемь лет?

– Да, леди Элспет. Никогда.

Женщина отложила бумаги и пристально посмотрела на девочку. Взгляд скользнул по рыжим косам, синим глазам, поношенному платью. Что-то в этом взгляде не так. Он был изучающим, почти любопытным.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Значит, сегодня поедешь. Нам нужна помощь с покупками. Ты понесешь корзины.

Сага замерла. Сначала она не поняла. Поедет? В город? Сердце забилось так сильно, что она почувствовала его стук в висках.

– Спасибо, леди Элспет, – вырвалось у нее, и на губах появилась робкая, смущенная улыбка.

– Иди, собирайся, – женщина развернулась на каблуках и уже шла к двери, когда бросила через плечо, намеренно громко. – Жалкое отродье…

Но Сага пропустила эти слова мимо ушей. Они растворились в потоке радости, который вдруг заполнил ее целиком. Она побежала в свой угол. Не шла, а именно побежала, забыв о строгих правилах приюта. Упала на колени на промерзлый пол, обняла остатки Мии и прижала куклу к груди.

– Игис, ты видишь? – прошептала она, и в голосе звенело неподдельное счастье. – Меня берут с собой! В город.

– И это замечательно, Сага, – отозвался голос, мягкий и теплый. – Но будь осторожна. Помни, что в городе, среди людей, ни в коем случае не разговаривай со мной вслух. Люди боятся того, чего не понимают. А твой дар… они не поймут его никогда.

– Я помню, – кивнула девочка, уже снимая платье. – Я буду молчать.

Она надела другое платье. Такое же синее, но теплее, с подкладкой. Затем валенки, которые были ей велики, но это были единственная теплая обувь, которая ей досталась. Последней накинула шубку, ту самую, рваную, из меха неведомого зверя.

Взяв Мию, она подошла к выходу. В прихожей уже ждали другие девочки, среди которых были Диктия, Аму и Лёлис. Все в новых шубках, с аккуратными косичками. Они перешептывались, бросая на Сагу насмешливые взгляды.

Девочка проигнорировала их. Она села на лавочку у двери, болтая ногами, которые не доставали до пола. В руках крепко сжимала куклу. За окном мелькали снежинки. Первые в этом году. Город ждал. И впервые за долгие восемь лет Сага чувствовала не страх, а предвкушение.

К ним подошли другие нянечки. леди Надас и леди Ингрит. Они была в разы моложе леди Элспет. Одна с мягкими чертами лица и темными волосами, другая с сединой. Они были сестрами.

Леди Надас окинула взглядом девочек, замерла на Саге, сверилась со списком в руках. Ее губы сжались в тонкую линию.

– Карета уже ждет. Встаньте парами, – сказала она, и голос ее звучал ровно, но где-то на самой грани дрожал. – Сага, ты со мной.

– Леди Надя, а почему с нами едет она? – брезгливо произнесла Диктия.

– Потому что так сказала леди Элспет, – отрезала леди Надас, поправила очки и протянула Саге руку.

Сага слезла с лавочки. Ноги вдруг стали ватными, будто отказывались слушаться. Она неуверенно подошла к девушке, осторожно взяла ее за руку. Пальцы леди Надас были холодными, напряженными. Подняла глаза. Леди Надас смотрела куда-то мимо, но Сага видела. Она боится. Лицо было испуганным, будто она хотела поскорее убежать.

«Она боится меня», поняла Сага. Не просто не любит, как другие. Боится. Как будто в ней есть что-то опасное, заразное.

Девочка прижала куклу к груди.

Леди Надас открыла дверь, и Сагу обдало ледяным ветром. Она съежилась, инстинктивно пытаясь стать меньше, незаметнее. Искоса посмотрела на других девочек. Все стояли парами, ссутулившись от холода, но на их лицах улыбки. Предвкушение поездки, города, может быть, сладостей из лавки. Им было холодно, но не одиноко. Им было страшно, но не так, как ей.

Леди Ингрит замыкала процессию.

Сага не улыбалась. Она смотрела на гнедых лошадей, которые били копытами о замерзшую землю, фыркали, выпуская клубы пара в морозный воздух. Их огромные темные глаза казались бездонными, полными неведомой ей силы. И страх в груди усиливался, сжимая сердце ледяными пальцами.

Они подошли к черной карете, массивной, с потускневшими от времени позолоченными деталями. Леди Надас остановилась. Остановилась и Сага, пропуская всех вперед, как научили за восемь лет. Сначала другие, потом она. Всегда последняя.

Девочки одна за другой забирались внутрь, смеясь, толкаясь, занимая лучшие места. Когда все расселись, Сага сделала шаг внутрь. Воздух в карете пах кожей, древесиной и чужими духами. Она уселась рядом с леди Надас, которая прижалась к противоположной стенке, будто стараясь сохранить максимальное расстояние.

Через проход сидела леди Ингрит. Она сидела очень прямо, а глаза у нее были холодными, как лед. Она не проявляла к Саге никакого внимания, но когда ее взгляд скользил по девочке, в нем читалось тихое осуждение. Как будто само присутствие Саги в карете было нарушением какого-то негласного порядка. груди у Саги стало тяжело и непонятно. Как будто все здесь свои, а она нет.

Сага, стараясь скрыться из виду, вжалась в угол между стенкой повозки и леди Надас. Взглянула из окна на приют. Серое, мрачное здание, которое стало для нее почти родным за восемь лет. Как это странно, тосковать по месту, где тебя никогда не любили.

Другие девочки весело болтали и хохотали, делясь планами, что купят в городе, какие лавки посетят. Их голоса сливались в веселый гул, который обтекал Сагу, не касаясь ее. Все вокруг смеялись и болтали, а Сага сидела тихо. Как будто её отделяла от них невидимая стена

Лошади тронулись. Карета дернулась, заскрипели колеса по замерзшей дороге.

Сага смотрела в окно, как мир ее маленькой жизни медленно уплывал назад. Приют с его высокими решетчатыми окнами, сельские домики с дымящимися трубами, вдали поле, где мальчики пасли кабанов. Все знакомое, привычное, пусть и недоброе. А впереди неведомый город, полный чужих глаз, чужих улиц, чужих правил.

Она медленно погрузилась в мысли, окутанная своим одиночеством, которое было теперь единственным спутником в этой качающейся карете, увозящей ее в неизвестность.

За окном кареты мелькал новый, незнакомый мир. Мимо проносились невысокие каменные башенки с остроконечными крышами, покрытыми инеем, словно сахарной глазурью. Дети в дорогих, отороченных мехом шубках играли в снежки. Их звонкий смех доносился сквозь стекла, но казался каким-то далеким, нереальным. Дома, похожие на маленькие дворцы, выстроились вдоль улиц, из серого камня, с резными ставнями и дымящимися трубами.

Люди на улицах были одеты в изысканные наряды. Женщины в длинных платьях с меховыми пелеринами, мужчины в камзолах с золотым шитьем. Мелькали воины в меховой броне, с двуручными мечами за спинами. Их лица были суровы, а взгляды бдительно скользили по толпе. Все здесь дышало богатством, порядком, жизнью, которая была так непохожа на убогое существование в приюте.

Сага прижалась лбом к холодному стеклу, широко раскрыв глаза. Она никогда не видела ничего подобного. Город был как иллюстрация из книжки, которую ей однажды показали, яркий, живой, пугающий своей чуждой красотой.

Карета замедлила ход, затем остановилась с легким скрипом тормозов. В тот же момент, будто по мановению волшебной палочки, перестал идти снег. Небо прояснилось, и слабый зимний свет упал на мостовую, заставляя снег искриться тысячами крошечных бриллиантов.

Дверь кареты открылась. Холодный воздух ворвался внутрь, смешавшись с запахом кожи и древесины. Няни начали помогать девочкам выходить. Аккуратные движения, легкие касания, тихие указания: «Осторожно, ступенька скользкая», «Держись за поручень».

Сага ждала своей очереди. Когда все девочки уже стояли на мостовой, переминаясь с ноги на ногу и озираясь по сторонам, она сделала шаг к выходу. Протянула руку леди Надас. Маленькую. Худенькую. В поношенной варежке.

Леди Надас вздрогнула. Ее пальцы, уже готовые помочь, дернулись назад. Женщина отвернулась, сделав вид, что поправляет складки на платье.

– Сама слезай, – бросила она через плечо.

Сага замерла на ступеньке, рука все ещё протянута в пустоту. Она медленно опустила ее, почувствовав, как щеки начинают гореть от стыда. Жалобно посмотрела на леди Надас – но та упорно не встречала ее взгляд, будто девочки и не существовало вовсе.

Она слезла сама, неуклюже спустившись по скользким ступенькам, едва не упав на обледеневшую мостовую. Прижала куклу Мию к груди. В глазах заструились слезы, но она сжала веки, не давая им пролиться.

«Что я снова сделала не так?», пронеслось в голове.

Она стояла на краю группы девочек, которые уже строились парами, оживленно перешёптываясь и показывая друг другу на витрины магазинов. Никто не смотрел в ее сторону. Никто не заметил ее унижения. Или заметил, но предпочел сделать вид, что ничего не произошло.

Леди Надас, наконец обернувшись, бросила на нее быстрый, испуганный взгляд, затем резко повернулась к девочкам.

– Девочки, прошу вашего внимания!

Леди Надас произнесла это властным тоном, хлопнув в ладоши. Девочки, которые до этого момента озирались по сторонам в немом восторге, замерли и повернулись к ней. Их глаза еще сияли от впечатлений. Они видели ярмарку вдалеке, слышали музыку, доносящуюся с площади, чувствовали запах жареных каштанов и пряников.

– Мы с леди Ингрит поделим вас на две группы, – продолжила леди Надас, и ее голос прозвучал четко, перекрывая городской шум. – Одна пойдёт со мной на площадь, где сейчас проходит ярмарка. Другая, с леди Ингрит в Конклав Трех Путей, где вы проведете два часа в молитвах и размышлениях. Позже мы поменяемся местами.

Сага затаила дыхание. Сердце забилось так сильно, что она почувствовала его стук в висках. Ярмарка! Та самая ярмарка, о которой другие девочки шептались по ночам, описывая карусели, сладости, фокусников и жонглеров. Возможность увидеть все это своими глазами казалась ей почти чудом. Огромной честью, о которой она не смела даже мечтать.

Она прижала куклу Мию к груди, ощущая под пальцами знакомую шероховатость соломы. «Пожалуйста», мысленно умоляла она. «Пожалуйста, пусть я попаду в группу к леди Надас. Пусть первые два часа будут на ярмарке.»

Конечно, они потом поменяются, и все равно увидят и ярмарку, и Конклав. Но для Саги это имело значение. Первые впечатления, первые два часа в городе, они должны были быть счастливыми. Незабываемыми. Такими, о которых можно будет вспоминать в долгие вечера в приюте.

– Итак, – раздался другой голос, более низкий и твердый.

Все повернулись к леди Ингрит. Серыми глаза пронзительны, которые, казалось, видели все и сразу.

– Я хочу, чтобы вы поняли одно правило, – сказала она, и в ее голосе не было места для возражений. – Никто не смеет говорить, находясь в Конклаве Трех Путей. Это священное место, дом Создателя, и я не потерплю непослушания. Тишина должна быть абсолютной. Это касается всех.

Ее взгляд скользнул по лицам девочек, затем остановился на леди Надас.

– И тебя тоже, леди Надас.

Леди Надас кивнула, слегка покраснев. Было видно, что даже она чувствовала себя немного ребенком под этим взглядом.

– Хорошо, – продолжила леди Ингрит. – А теперь разбейтесь по парам. Сага.

Сага вздрогнула, будто ее толкнули. Сердце упало. Значит, не в группу к леди Надас. Не на ярмарку.

– Ты со мной.

Сага замерла на секунду, чувствуя, как надежда тает. Но, собрав всю волю в кулак, сделала шаг вперед. Подошла к леди Ингрит и протянула руку. Тот самый жест, который ее научили делать в приюте.

Леди Ингрит посмотрела на протянутую ручку. Помолчала. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, не похожее на отвращение. Она колебалась дольше, чем это было необходимо. Достаточно долго, чтобы другие девочки начали перешептываться. Достаточно долго, чтобы Сага почувствовала, как щеки начинают гореть от стыда.

Наконец леди Ингрит взяла ее руку. Не тепло, не ласково. Ее пальцы были сухими, твердыми, безжизненными.

«Наверное, она сделала это только для того, чтобы я не потерялась», подумала Сага, опуская глаза. «Чтобы не пришлось потом искать меня по всему городу».

– Через два часа встретимся здесь, – Леди Ингрит уже поворачивалась, ведя ее за собой, когда бросила через плечо леди Надас. – Не опаздывайте.

Сага шла рядом с ней, все еще сжимая в другой руке куклу Мию. Она не оглядывалась на других девочек, которые уже строились парами, готовясь идти на ярмарку. Не смотрела на их сияющие лица, на их оживлённые перешептывания.

Они шли ровным строем по узкой каменной улице, вымощенной булыжником, отполированным до блеска тысячами ног. Девочки, идущие впереди, весело ахали и восторженно перешептывались, показывая пальчиками на резные балконы, витрины магазинов с мерцающими огнями, на уличных музыкантов, игравших на углу.

– Смотри, какие платья! – воскликнула одна.

– А там продают марципановых зверей! – добавила другая.

– Тише, – одернула их леди Ингрит, но даже в ее голосе не было привычной строгости.

Сага шла молча. Она озиралась по сторонам, но не с восторгом, а с настороженным любопытством. Ведь никто, ни другие девочки, ни даже няня, не хотели с ней разговаривать. Ее присутствие в этой процессии было формальностью, обязанностью, а не желанным сопровождением.

Улица, по которой они проходили, казалась Саге странной и чуждой. Дома стояли вдоль улицы, серые и высокие. Их окна были тёмными, будто дома спали или смотрели на неё недобрыми глазами. Непроницаемый туман, спускавшийся с гор, заволакивал верхние этажи, придавая этому месту ещё больше загадочности. Воздух был влажным, холодным, пахнущим дымом из труб и далеким морем.

Но в глазах других девочек город был сказочным и великолепным, наполненным необыкновенными секретами, которые они с нетерпением ждали разгадать. Для них каждый переулок был обещанием приключения. Каждая дверь, входом в волшебный мир.

Сага чувствовала себя как в чужой сказке. Все знали, куда идти, что делать. А она была лишней. Как будто ее забыли стереть ластиком с страницы. Лишней буквой. Незначительным звеном в этом странном танце жизни, где всё твердо устоялось на своих местах, не отдавая внимания одинокой маленькой девочке с соломенной куклой в руках.

И все же… необъятная тайна, кроющаяся за каждым углом, заставляла ее сердце биться сильнее. Каждая новая улица, каждый новый пейзаж вызывали восхищение и страх одновременно. Ведь именно в этом городе, внешне сером и унылом под покровом тумана, могли скрываться ответы на многие вопросы, которые маленькая Сага задавала самой себе по ночам, глядя в потолок приюта.

Три женщины прошли мимо, мать с двумя дочерьми, судя по сходству. Их лица озаряли улыбки, когда они увидели процессию девочек из приюта. Одна из женщин даже кивнула леди Ингрит, и та ответила почти незаметным наклоном головы.

Сага тоже улыбнулась в ответ. Робко. Неуверенно. Это был жест, выученный за годы. Когда взрослые улыбаются, нужно улыбаться в ответ. Даже если не понимаешь, почему.

Леди Ингрит бросила на нее выразительный взгляд. Не гневный, не раздраженный, который напоминающий о месте девочки, о правилах, о том, что она здесь не для того, чтобы обмениваться улыбками с прохожими.

Сага опустила глаза. Продолжила прогулку, смотря под ноги на каменную мозаику дорожки, сложный узор из темного и светлого камня, который, казалось, рассказывал какую-то древнюю историю. На снег, уже измятый ногами множества прохожих, превращенный в серую кашу.

Они свернули за угол, и перед ними открылась площадь. Не такая шумная и оживленная, как та, где была ярмарка. Тихая, почти пустынная, засыпанная чистым, нетронутым снегом.

А в центре площади стоял Конклав.

Сага замерла. Дыхание перехватило. Она не смогла удержать тихий, почти беззвучный возглас восхищения, который вырвался с ее губ сам собой.

Этот дом был совершенно иным, чем все, что они видели прежде. Белые башни, чистые как первый снег, возвышались вверх, их шпили устремлялись к небу, будто пытаясь проткнуть плотный слой туч. На самых вершинах торжественно вспыхивала золотая кладка, играя лучами солнца, который на мгновение пробился сквозь плотные зардийские тучи.

Вокруг башен расстилался невысокий белоснежный каменный заборчик, словно охраняющий не сад, а саму идею красоты, чистоты, святости. Все здесь, от идеально ровных стен до симметрично расставленных фонарей, вписывалось в картину с такой гармонией, что казалось не творением рук человеческих, а чем-то данным свыше.

Сага стояла, не в силах оторвать взгляд. Впервые в жизни Сага увидела что-то такое красивое, что у нее перехватило дыхание. Не страшно, не стыдно. Хорошо. Как будто она нашла что-то очень важное.

А что-то другое. Что-то, на что у нее ещё не было слов.

Леди Ингрит взяла инициативу в свои руки и уверенно направилась к одной из входных дверей, не к центральной, массивной, а к боковой, более скромной, но от этого не менее впечатляющей. Дверь была вырезана из цельного куска мрамора, холодного на вид, но излучающего странное внутреннее тепло. Его поверхность украшали сложные рельефы. Не просто завитки и выступы, а целые истории, запечатлённые в камне. Переплетения, похожие на корни древних деревьев, символы, значение которых было утрачено для большинства, но не для тех, кто знал, как читать этот язык камня.

Сага внимательно смотрела на дверь, пытаясь разгадать скрытые послания. Ее глаза скользили по линиям, пытаясь уловить смысл, но он ускользал, как сон при пробуждении. И все же. Что-то отзывалось внутри. Смутное узнавание, будто эти символы говорили на языке, который она когда-то знала, но забыла.

Леди Ингрит подняла руку, сложив три пальца правой руки у сердца в почтительном поклоне. Девочки, немного неуверенно, повторили движение. Затем переступили порог.

И оказались в другом мире.

То, что их ожидало внутри, превосходило даже самые смелые ожидания. Воздух здесь был иным. Теплым, сухим, наполненным ароматом старых книг, воска и чего-то еще. Чего-то неуловимого, сладковатого, напоминающего о далеком детстве.

Каждая деталь, каждая поверхность казалась облечённой волшебством. Стены и потолок были покрыты золотыми узорами, которые не просто украшали пространство. Они жили. При свете высоких витражных окон, через которые лились разноцветные лучи, узоры двигались, переливались, рассказывая древние легенды. Сага видела сцены битв и примирений, коронаций и отречений, рождений и смертей. Вся история этого места, сложившаяся веками до ее появления на свет.

И самое странное. Сага почувствовала что-то странное. Как будто она уже была здесь раньше. Как будто эти стены ее ждали. Словно золотые узоры на потолке были написаны специально для ее глаз.

Сага вдруг почувствовала, как слёзы сами подступают к глазам. Она не могла их сдержать, даже если бы очень хотела. Несмотря на все усилия, на годы, приучившие скрывать чувства, слезы выступили на глазах. Они искрились в разноцветном свете витражей, как алмазы, и несли в себе благоговение, трепет, неразрывную связь с этим уникальным местом, которое, она уже знала, навсегда останется в её сердце.

Леди Ингрит не сделала замечания. Просто кивнула, будто понимала. Потом мягко, но уверенно направила девочек к деревянным лавочкам, расставленным полукругом вокруг центра зала.

В центре, на белом мраморном пьедестале, стоял хрустальный шар. Огромный, хрупкий на вид, но излучающий странную силу. Внутри него витала дымка, которая медленно переливалась цветами от глубокого синего, как ночное небо, до изумрудного зеленого, как весенняя листва Лар-Солиса. Иногда мелькали искорки золота, будто далекие звезды.

Сага металась на лавочке, стараясь занять место у стены, чтобы не мешать другим девочкам. Она посмотрела на леди Ингрит, полная надежды, что сейчас произойдет что-то необычное. Что-то волшебное. Что-то, что объяснит, почему она чувствует здесь себя, как дома.

Но леди Ингрит просто села на отдельную скамью впереди, сложила руки на коленях и закрыла глаза. Молитва. Тишина. Созерцание.

Сага почувствовала, как надежда тает, уступая место знакомому разочарованию. Конечно. Ей не хотелось молиться. Ей хотелось… Она украдкой взглянула в сторону, где, как она знала, была ярмарка. Туда, где другие девочки сейчас, наверное, бегали и смеялись, наблюдали за трюкачами и клоунами, пробовали сладости, чувствовали себя частью чего-то весёлого, живого, настоящего.

А ее снова не выбрали. Отвергли. Как всегда. Посадили в угол, велели молчать и молиться, пока другие наслаждаются жизнью.

Она опустила голову, сжимая куклу Мию. Слезы благоговения высохли, оставив после себя горьковатый привкус. Конклав был прекрасен. Но он был еще одной клеткой. Только позолоченной.

Сага сложила руки в замочек. Пальцы переплелись, костяшки побелели от напряжения. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на молитве, на тишине, на чем угодно, только не на мыслях о ярмарке, которая происходила где-то там, без нее.

Тишина длилась недолго.

– Кто это у нас здесь?

Голос. Чистый, ясный, как колокольчик. И знакомый. Такой же, как у Игис. Только… не Игис. Чужой.

Сага замерла, не открывая глаз. Может, показалось? Может, это просто ветер за окном, игра воображения?

– Девочки из приюта. Хорошенькие.

Второй голос. Женский, мягкий, с легкой хрипотцой. Сага медленно открыла глаза. Осмотрелась. Девочки сидели с закрытыми глазами, лица их были спокойны, погружены в молитву или собственные мысли. Леди Ингрит тоже сидела неподвижно. Ее веки опущены.

Никто не слышал. Никто, кроме нее.

– Стоп. Смотрите! – третий голос, молодой, взволнованный. – Эта рыжая девочка. По-моему, она нас слышит.

Сага почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она сжала куклу Мию до треска соломы. Прислушалась. Голоса не были громкими. Они звучали не в ушах, а… внутри головы. Как будто кто-то говорил прямо в сознание.

– Привет?

Голоса обратились к ней. Сага затаила дыхание. Помнила предупреждение Игис: «Не разговаривай с голосами. Люди боятся того, чего не понимают».

Она коротко, почти незаметно кивнула. Минимальное движение головы, которое никто не должен был заметить. Но голоса заметили.

– Она нас слышит! Святые небеса!

– Подождите! – рявкнул мужской голос, грубый, хриплый, будто изрыгаемый годами курения и выпивки.

Сага съежилась, инстинктивно пригнув голову к плечам.

– Эй, девчонка, – продолжил мужской голос, и в нем слышалась не грубость, а отчаяние. – Что в мире происходит? Как там… как там дела?

– Да черт там с твоим миром! – тут же врезался третий голос, высокий, нервный. – Девочка, можешь передать Катерии, что я ее люблю? Скажи ей… скажи, что я прошу прощения. Что я…

– Твоя Катерия, – перебил женский голос, и в нем звучала горькая ирония. – Уже давно спит с другим мужиком и радуется! Двадцать лет прошло, дурак!

– Ой, хватит!

– Девочка, можешь навестить мою маму? Она живёт на улице Вязов, дом семь…

– Нас слышат! Удивительно!

– Передай сыну, что я горжусь им…

– Скажи жене, что деньги зарыты под…

– Дочке моей скажи, что…

Голоса. Их становилось больше. С каждым мгновением больше. Сначала три, потом пять, потом десять. Мужские, женские, молодые, старые, ласковые, отчаянные, злые, умоляющие.

Слишком много голосов. Столько голосов Сага в своей жизни не слышала никогда. Даже в самые шумные дни в приюте, когда все девочки кричали одновременно, это не было похоже на то, что происходило сейчас. Потому что эти голоса звучали не снаружи. Они рождались внутри головы, заполняли каждый уголок сознания, вытесняя собственные мысли.

Вскоре они превратились в хаос. Перекрывали друг друга, спорили, плакали, смеялись, умоляли. Десятки, может, сотни голосов, все сразу, все одновременно.

– Прекратите! – крикнул кто-то из них, пытаясь перекрыть остальных. – Вы не видите, что пугаете ее?!

Но было уже поздно. Голоса сбивались в одно, сливались в чудовищный гул, который не был просто шумом. Это был вихрь чужих жизней, чужих воспоминаний, чужих желаний и сожалений. Сага не могла расслышать всех и в то же время слышала всех. Абсолютно всех. Каждое слово, каждую интонацию, каждую слезу в голосе.

Они заполняли ее, как вода заполняет тонущий корабль. Давили на барабанные перепонки изнутри. Разрывали голову. Сага помнила предупреждение Игис. «Не разговаривай с голосами». Она пыталась молчать, сжимала губы, кусала их до крови. Но голоса становились всё громче, всё настойчивее. Они заполняли ее голову, вытесняли все мысли.

«Нельзя… нельзя говорить…», шептала она себе, но слова уже рвались наружу.

Сага зажмурилась, прижала ладони к ушам со всей силы, пытаясь заглушить звук. Но это не помогало.

– Прекратите… – прошептала она, но ее собственный голос потонул в хаосе.

Это было невыносимо. Казалось, череп вот-вот треснет под давлением. Она задыхалась, хотя воздух вокруг был свежим. Не понимала. Их было слишком много. Слишком много жизней, ворвавшихся в ее маленькую, хрупкую душу.

Девочка в панике встала с места. Деревянная лавочка скрипнула, нарушая священную тишину зала. Она стояла, жмурясь, с прижатыми к ушам руками, и закричала. Негромко сначала, потом громче, пока голос не сорвался в настоящий вопль.

– Прекратите! Хватит! Я не могу! Вас слишком много! Пожалуйста, хватит! ГОЛОСА!

Последнее слово вырвалось как выстрел, эхом отразившись от мраморных стен. В тот же момент сердце забилось так бешено, что Сага почувствовала боль в груди. В глазах начало мутнеть. Сначала края зрения поплыли, потом весь мир превратился в размытое пятно.

Она услышала, как кто-то вскрикнул. Может, одна из девочек, может, леди Ингрит. Услышала шаги, торопящиеся к ней.

– Она кричала про голоса! Слышали? ГОЛОСА!

– В Конклаве! В доме Создателя!

– Это кощунство! Ее надо…

– Молчите! Все молчите!

Но было уже поздно. Темнота накатывала волной, смывая голоса, свет, сознание. Последнее, что она почувствовала перед тем, как погрузиться в пустоту, была тишина.

Абсолютная, благословенная тишина.

Память возвращалась обрывками, как кусочки разбитого зеркала, в котором невозможно увидеть целое отражение.

Она не помнила, кто первый подбежал к ней, леди Ингрит с испуганным лицом или одна из девочек, вскрикнувшая от неожиданности. Не помнила, как ее вывели из Конклава. Ноги не слушались, мир плыл перед глазами, и кто-то держал ее под руки, почти волоча по снегу.

Не помнила дорогу обратно в приют. Только мелькание серых домов за окном кареты, только холодное стекло, к которому она прижалась лбом, пытаясь удержать сознание.

Не помнила, как забыла в Конклаве Мию, которая упала под лавку в момент обморока и осталась там, одинокая, на холодном каменном полу.

Но кое-что помнила отчетливо. Помнила леди Элспет в приюте. Она разговаривала с нянечками, стояла посреди коридора и ее лицо, искаженное не гневом, а чем-то более страшным. Холодным, расчетливым решением. Помнила, как нянечки перешептывались, бросая на нее испуганные взгляды. Помнила, как ее, все еще слабую, полубессознательную, погрузили в повозку. В старую, скрипучую.

И помнила дорогу. Долгую, тряскую, уводящую все дальше от знакомых мест, в совершенно неизвестном направлении. Лес сгущался за окном, дома исчезали, потом исчезли и дороги. Только деревья, снег, темнота.

Помнила, как повозка остановилась. Как дверь открылась. Как чьи-то сильные, безжалостные руки, мужские руки, вытащили ее наружу и просто… бросили в снег. Как дверь захлопнулась. Как лошади тронулись. Как повозка скрылась в лесной чаще, оставив после себя только тишину и следы колес, которые скоро заметет снег.

– Сага, пожалуйста, очнись.

Голос. Знакомый голос. Игис. Но звучащий иначе. С тревогой, с отчаянием, которого Сага никогда раньше в нем не слышала.

Он заставил прийти в себя. С трудом, через боль, через туман, окутывающий сознание. Она открыла глаза. Медленно, будто веки были сделаны из свинца. Голова раскалывалась, каждый удар сердца отдавался в висках молотом.

И холод. Холод, пронизывающий до костей. Он был везде. В промерзшей земле под ней, в воздухе, который обжигал легкие при каждом вдохе, в одежде, которая стала мокрой от снега и теперь леденела на теле.

– Где я? – прошептала она, и голос прозвучал хрипло, чужим.

– Сага, не волнуйся. Приди в себя, пожалуйста.

Девочка, щурясь от боли и яркого отражения снега, осмотрелась. Сначала не поняла. Потом поняла. И ужас, холодный, липкий, заполнил целиком.

Она лежала одна посреди леса. Снежной пустыни, где не было ни дорог, ни домов, ни признаков человеческого присутствия. Только бескрайняя панорама из елей и сосен. Все они стояли, покрытые инеем, как молчаливые стражи этого ледяного царства. Снег вокруг был чистым, нетронутым, кроме того места, где она лежала. Даже следы повозки, которая привезла ее сюда, уже почти исчезли. Снегопад заметал их, стирая последнюю связь с миром, который она знала.

– Милая, тебя оставили здесь, – сказала Игис, и в её голосе была такая боль, что Саге захотелось плакать. – Мужчина… тот, что вел повозку… он просто сбросил тебя и уехал. Я не знаю, куда. Я не видела дорогу. Прости меня. Я ничем не смогла помочь.

Сага молчала несколько секунд, пытаясь осознать. Потом осознала. И паника, дикая, неконтролируемая, вырвалась наружу.

– Но они не могли этого сделать! – вскрикнула она, и голос сорвался на визг. – Они не могли! Здесь же… здесь же волки! Медведи! Они съедят меня! Я не хочу умирать! Я не хочу!

Слезы, которые она годами училась прятать, сдерживать, загонять внутрь, хлынули потоком. Они текли по лицу, смешиваясь со снегом, замерзая на щеках. Она плакала не тихо, не сдержанно, а громко, истерично, как плачут дети, когда понимают, что потерялись навсегда.

– Милая, успокойся, – умоляла Игис, но ее голос тонул в рыданиях. – Мы что-нибудь придумаем. Обязательно… Я не позволю тебе умереть сейчас. Я обещаю.

Но Сага не слушала. Она плакала, прижав руки к лицу. Руки, которые уже почти не чувствовала от холода, пальцы одеревенели, стали чужими. Плакала о приюте, который теперь казался раем. О Конклаве, где она почувствовала себя дома в последний раз. О Мие, оставшейся на холодном полу. О всех, кто предал ее, бросил, выбросил как ненужную вещь.

И тогда она услышала.

Не голос Игис. Не свой собственный плач. А что-то другое.

Шорох в снегу. Тихий, но отчетливый. Потом еще один. Ближе.

Она замерла, слезы внезапно прекратились. Прислушалась. Сердце заколотилось так сильно, что она почувствовала его в горле.

– Игис… – прошептала она, и голос дрожал. – Что-то идет сюда… Я слышу…

Шорохи стали громче. Не один. Несколько. Окружали ее.

– Я не хочу умирать… – выдохнула она, и это была уже не истерика, а тихая, леденящая душу мольба.

В воздухе повисла пауза. Потом голос Игис зазвучал снова. Тихо, но с такой твердостью, какой Сага никогда раньше в нем не слышала:

– Не волнуйся. Я буду с тобой. До конца.

– Эй! Там кто-нибудь есть?

Голос донесся из-за деревьев. Хриплый, грубый, но не злой. Просто усталый. Далекий, будто пришедший из другого мира.

Сага продолжала всхлипывать, прижавшись к земле, пытаясь стать меньше, незаметнее. Может, если она не пошевелится, он пройдет мимо? Может, не заметит?

– Хрольф.

Послышались шаги. Не человеческие. Тяжелые, глухие, будто по снегу шло что-то огромное. Сага вжала голову в плечи, зажмурилась. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь лес.

– Здравствуйте. Что у вас происходит?

Новый голос. Женский. Мягкий, теплый, как мед, как яркое солнце. Он прозвучал как голос Игис. Но это была не Игис.

Сага замерла. Слезы внезапно прекратились. Она прислушалась.

– Здравствуйте, – прошептала она, сбившись от холода и страха.

– Что это? – спросил женский голос, обращаясь, видимо, к кому-то еще.

– Это Сага. Она из приюта. Она слышит нас. Единственная, кто слышит нас. Ее оставили здесь. ОНИ испугались ее ДАРА!

Это был голос Игис – взволнованный, защищающий, полный гнева.

– Не может быть! Но это же ребенок!

– ОНИ боятся всего, чего не понимают. Ее особенно.

– Я не позволю. Она не должна здесь остаться.

Сага медленно подняла голову. Вытерла ладошками лицо, оставляя на щеках грязные полосы от слез и снега.

– Вы поможете мне? – спросила она, и голос ее дрожал.

– Конечно, помогу, – ответил сахарный женский голос. – Сейчас придет мужчина. Он хороший, но потерянный. Ты должна помочь ему. Ты должна заставить его взять тебя с собой.

– Но как?

– С моей помощью, конечно же!

– Не бойся, Сага, – добавила Игис, но в её голосе была странная грустная нота.

Шаги приближались. Теперь Сага слышала их отчетливо. Тяжелые, размеренные. Она повернула голову и замерла.

Из-за деревьев вышел зверь. Огромный, мохнатый, с темными глазами. На его спине сидел мужчина. Такой же огромный, такой же дикий на вид. Его лицо было изуродовано ожогами, один глаз заплыл от синяка, нос сломан и плохо сросся. Запястья были перемотаны окровавленными тряпками.

Солнце, пробиваясь сквозь ветви, било в глаза, отражаясь от снежной равнины. Ветер шуршал сухой травой, создавая напряженную, почти невыносимую тишину. Воздух пах хвоей, снегом и чем-то еще. Опасностью. Дикостью. Свободой.

Мужчина прищурился, изучая девочку. Он выглядел сильным. Будто сама необузданная сила природы была его верным спутником. Но в его глазах, сверкавших неподвижным огнем, была печаль. Глубокая, всепоглощающая. Шрамы на его лице рассказывали историю.

Сага почувствовала, как кровь застывает в жилах. Его взгляд пронзал ее насквозь, видел все. Страх. Одиночество. Дар, который сделал ее изгоем.

Зверь под ним фыркнул, выпуская клубы пара. В его глазах светился интеллект, понимание. Он был партнером, другом, частью этого человека.

– Что ты здесь делаешь одна, да и в такое время? Это опасно.

Голос мужчины был холодным, отстраненным. От этого холода и от ужаса перед ним и его зверем Сага снова заплакала.

– Меня оставили… – выдохнула она. – Помогите… Заберите меня…

– Мне лишние рты не нужны.

Слова ударили как пощечина. Сага зарыдала. Отчаянно. Безнадежно. Боль сжала грудь так сильно, что она не могла дышать. Это конец. Настоящий конец.

И тогда…

– Скажи ему, что я его не виню. Что он не виноват.

Женский голос. Тот самый, что звучал как мед. Но теперь в нём была боль. Невыносимая боль.

Сага, сквозь слезы, заговорила:

– Она… тебя… не… винит… – слова выходили с трудом, прерываясь рыданиями. – Ты не виноват…

Мужчина замер. Застыл, будто превратился в статую. Его рука, уже поднятая, чтобы схватиться за спину зверя, зависла в воздухе.

– Что? – вырвалось у него, тихо, почти беззвучно.

– Скажи, что я любила его и всегда буду любить.

Голос женщины прозвучал с такой горечью, что Саге показалось, будто ее собственное сердце разрывается.

– Она всегда тебя любила и будет любить… – прошептала Сага, опуская глаза.

Мужчина медленно, будто против собственной воли, спрыгнул со зверя. Подошёл ближе. Его лицо было не просто искажено. Оно дрожало. Мелкой, едва заметной дрожью.

– Повтори, – сказал он, и голос его был хриплым, сдавленным. – Что ты сказала?

– Скажи ему, что я всегда буду рядом.

– Она всегда будет рядом…

– Во всем виновата та женщина, которую он назвал Сигг.

Боль в голосе была такой острой, что Сага вскрикнула, прижав руки к ушам.

– Сигг… Это она виновата… Не ты.

Мужчина сделал шаг назад. Потом еще один. Его дыхание стало прерывистым, неровным. Он смотрел на Сагу не как на ребенка, а как на что-то необъяснимое, пугающее, невозможное. Как все.

– Откуда… – начал он, но голос сорвался. – Откуда ты знаешь это имя? Кто тебе рассказал?

– Никто… Никто мне не сказал… Она пришла с тобой. Потому что она рядом. Та, которая тебя любит.

– Кто? – прошептал он, и в этом слове была не злость, но надежда. – Кто рядом?

Сага молчала несколько секунд, слушая.

– Скажи, прошу тебя… – голос женщины дрожал так, что Саге захотелось плакать. – Скажи, что я всегда хотела, чтобы нашего ребенка назвал он.

– Ей хотелось… чтобы ребенка назвал ты…

Мужчина зажмурился. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. Когда он открыл глаза, в них стояли слезы. Прорыв плотины, которая держалась годами.

– Ребенка… – повторил он, и слово вышло хриплым, сломанным. – Какого ребенка? Мы… у нас не было…

Он осекся. Замолчал. Видимо, что-то вспомнил. Что-то ужасное.

– Скажи, что меня убили не из-за него…

– Её убили не из-за тебя… – Слезы из-за чужой боли, которая стала ее собственной.

Мужчина упал на колени. Ноги подкосились. Он сидел в снегу, смотря на Сагу широко раскрытыми глазами.

– Кто… кто ты? – прошептал он. – Что ты такое?

– Назови мое имя. Далия. И скажи ему… скажи, чтобы забрал тебя. Потому что я так хочу.

Сага глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Она назвала свое имя. Далия. И она очень… Она очень хочет, чтобы ты забрал меня…

Наступила тишина. Долгая. Тяжелая. Мужчина сидел в снегу. Не двигался. Потом медленно поднял голову. Слезы текли по его шрамам, оставляя блестящие дорожки на обожженной коже.

– Далия… – прошептал он, и в этом одном слове была вся его жизнь, вся боль, вся любовь. – Это невозможно…

– Она здесь, – тихо сказала Сага. – Рядом с тобой. Всегда была.

Мужчина закрыл лицо руками. Плечи его задрожали. Сначала тихо, потом сильнее. Он не рыдал. Он содрогался, будто из него вытряхивали всю боль.

Прошло несколько минут. Может, больше. Сага сидела, не двигаясь, боясь нарушить этот момент.

Наконец он опустил руки. Поднялся. Медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом. Подошел к Саге. Присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне.

Его лицо было мокрым от слез, но глаза… голубые глаза смотрели иначе. Не с холодом, не с отстраненностью. С чем-то новым. С признанием. С пониманием того, что произошло что-то, что не поддаётся логике.

– Как тебя зовут? – спросил он, и голос его был тихим, но твёрдым.

– Сага… Сага Крескент…

Он кивнул, будто это имя что-то для него значило. Потом спросил то, что должен был спросить с самого начала.

– И она… Далия… Она хочет, чтобы я забрал тебя?

Сага послушала. Кивнула.

– Да.

Он снова закрыл глаза. Вздохнул. Глубоко, как будто впервые за долгие годы дышал полной грудью.

– Хорошо… – сказал он наконец. Открыл глаза. Протянул руку. – Пойдём.

Сага смотрела на его руку. Большую, сильную, покрытую шрамами и свежими ранами. Руку, которая протягивалась к ней не из жалости. Не из долга. А потому что кто-то, кого он любил больше жизни, попросил его об этом.

– Все хорошо… – прошептал женский голос, становясь тише, прозрачнее. – Теперь все будет хорошо… Я ухожу… Скажи ему, что я буду ждать его там. Где мы всегда будем вместе.

Голос растаял. Сага почувствовала пустоту.

– Ещё она сказала… – начала Сага, беря его руку. – Что будет ждать тебя ТАМ… И что надеется, что ТАМ никто не будет мешать вашему счастью… И что… что она уходит.

Мужчина замер. Потом кивнул. Один раз. Коротко. Будто принимая что-то неизбежное.

– Она уходит… – прошептал он. – Значит, наконец-то обрела покой.

Потом ничего не сказав, подошёл к зверю, запрыгнул на него и снова протянул руку.

Сага взяла её. Он легко поднял её, усадив перед собой.

– Меня зовут Солден. Это Хрольф.

– Очень приятно познакомиться. Куда мы едем?

Он посмотрел вперед, в снежную даль.

– В Ничейные Земли.

И больше ничего не сказав, он взял пса за шкуру, и они двинулись вперед.

– Вот время и пришло, Сага…

Голос Игис. Но не такой, как всегда. Тихий. Грустный. Прощальный.

– Мне пора…

– Нет… – прошептала Сага.

– Не говори, что ты не сможешь без меня. Молчи. Теперь у тебя будут друзья. Будет семья. Будут родители. Но дождись этого дня. Когда твои родители поймут, что ты их дочь. И тогда вы вместе обретете счастье.

Слезы снова навернулись на глаза. Но на этот раз не от страха. От понимания.

– А теперь прощай, моя милая Сага. Не попадай в неприятности. Помни мое имя. Меня зовут Игис. Игис Валдис. Я тебя люблю. Прощай…

Голос растаял. Окончательно. Навсегда.

Сага сидела перед Солденом, чувствуя, как по щекам текут слезы. Но в груди было не только горе. Было и что-то другое. Надежда. Благодарность. Любовь, которая останется с ней навсегда.

Она уезжала в неизведанный мир. С чужим человеком. На огромном псе. В Ничейные Земли. Но впервые за долгие восемь лет она не была одна. И впервые за долгие восемь лет в приюте Сага почувствовала, что впереди может быть что-то хорошее.

Хрольф шагал вперед, унося их в снежную даль. А Сага смотрела перед собой, держа в памяти голос, который навсегда останется ее первым другом. Ее хранителем. Ее Игис.

Часть II. Лар-Солис – королевство солнца.

Глава I. Прекраснейшие из живых.

Овации. Восторженные крики «Браво!». Девушка стояла на сцене в облегающем узорчатом синем блестящем купальнике и наслаждалась самозабвенными аплодисментами публики. Сделала почтительный реверанс. И приветливо помахала рукой.

– Наша непревзойденная, неподражаемая Каллисто! – выбежал к ней отец, по совместительству шпрехшталмейстер, ведущий циркового представления, гордо взяв ее за руку и подняв вверх. – В который раз удивляет нас своим гимнастическим мастерством и прекраснейшей улыбкой!

Каллисто еще раз поклонилась и с грацией дикой кошки удалилась со сцены, под рукоплескания зрителей циркового представления. Все это время с лица не сходила обаятельная улыбка, а взгляд оставался открытым и благодарным. Все, как учил отец. Улыбаться, чтобы ни случилось и как бы больно и страшно тебе ни было, и благодарить зрителей взглядом за то, что не увидели твою боль, страх упасть с высоты птичьего полета и разбиться насмерть. Благодарить их за то, что они здесь и сейчас, отложили свои дела и пришли посмотреть на выступление.

Девушка скрылась за кулисами, спокойно выдохнув, и напряжение моментально отразилось на ее лице. Сколько бы она ни выступала там, под куполом цирка, страшно было как в первый раз. Об этом говорил легкий тремор рук.

– Девочка моя! Ты справилась! – подбежала женщина с кудрявыми каштановыми волосами и крепко обняла.

– Ну не в первый же раз, – закатила глаза Каллисто, пытаясь высвободиться из крепкой материнской хватки.

– И надеюсь, не последний, – она отстранилась, взволнованно исследуя морскими глазами девушку. – Ты бледная. Хочешь воды?

– Мам. Все нормально. Где Вита?

– Без понятия, – вздохнула Гретта, обеспокоенно посмотрев на выход. – Его нигде нет.

– Как нет? Его выступление через пару номеров! Он не может его пропустить! Безответственный, непутевый выхухоль!

– Перестань ругаться на брата! – нахмурилась женщина, осторожно смотря по сторонам. – Слава Создателю, отец тебя не слышит. Вита никогда не пропускал своих номеров. Все будет хорошо. Он успеет.

– Очень на это надеюсь, – Каллисто скрестила руки на груди, стараясь скрыть обиду. – Или я ему устрою.

Гретта только пожала плечами, протянула дочери воды и скрылась где-то среди гримёрок, чтобы подготовить следующего выступающего. Девушка вздохнула. Маме досталась самая кропотливая и нервная работа из всех. Она могла бы быть жонглером или акробатом, но стала наставницей всех артистов, выступающих под куполом. В том числе и ее дочери. Цирковые часто срываются на мать, но в итоге все проходит отлично, а ей приходится пить настои из трав.

А что до Виты… Девушка стиснула зубы и презрительно вздернула губу. Если по его вине отец будет краснеть, она точно его убьет. В этом случае попадет и ей. Вчера вечером он ушел из спальни тайком, чтобы никто не заметил, и до сих пор от него нет известий. Где он может шляться в самый ответственный момент, оставив ее отдуваться за них обоих?

Каллисто нервно ходила туда-сюда, взволнованно оглядываясь на выход. Шпагоглотатели уже вышли с арены, весело хохоча, подначивали друг друга. Она холодно зыркнула на них, но ничего не сказала, лишь остановилась и нервно постукивала ногой по полу. Время идет.

– Привет, красавица! – послышался из-за спины голос брата, и девушка резко развернулась к нему на пятках.

Он был как всегда безупречно одет в свободную белую одежду, а на голове черная льняная шляпа с маленькими полями. Вещь, по которой его узнавали.

– Где ты был, оболтус? – она подбежала к нему с укоризненным взглядом, от которого становилось не по себе. – Ты хоть знаешь, что твоё выступление через два номера?

– Знаю, – он был равнодушен. – И поэтому я здесь.

– Мне не нравится твой тон!

– Эй! Сестричка! Будь проще, и люди к тебе потянутся! Ты же хочешь, чтоб тебя замуж взяли, – положил он на плечо девушки руку и подмигнул.

– Я не сложная. Я ответственная!

– Да ну? Правда, что ли? – он подозрительно поднял бровь.

– Как же ты меня достал… – Каллисто обреченно посмотрела вверх и помассировала виски двумя пальцами. – Великая Мать… Зачем ты мне дала такого безответственного братца?

– Знаешь, разговоры сама с собой ведут к болезням души.

– Отстань! Иди переодевайся и на сцену!

– Вита, на сцену! – послышалось из-за кулис, и парень ухмыльнулся.

– Поздно, Каллисто, – он взъерошил ей короткие волосы, а сам горделиво выпучил грудь и высокомерной походкой скрылся за кулисами.

Девушка только прыснула на его поведение. Ну надо же. Всю ночь дома не было, а теперь бесстыдно заявился, когда она места себе не находила. Переживала за него, беспокоилась, а его совесть вообще не мучила. Как можно быть таким эгоистичным, самовлюбленным засранцем, который думает только о себе любимом? Совсем о семье не заботится. Сколько бы отец или мать ни переживали, ему плевать. И на нее, его сестру. Что бы она делала, если бы с ним что-нибудь случилось? Они все-таки близнецы и все должны делать вместе. А ему важно только, чтобы его потребности были удовлетворены.

На арене послышалась заводная музыка, и Каллисто осторожно выглянула из-за кулис. Вита, которого публика любила не меньше, чем ее, упоенно танцевал, ублаженный восторгом зрителей. Глядя на его изящные движения, девушка и сама не заметила, как засмотрелась. Ей нравилось, когда он танцевал. Он был одним из лучших танцоров Лар-Солиса, всегда отдавался целиком и полностью, раскрепощаясь еще больше, чем был на самом деле. Он такой. Всецело поглощенный этим древнейшим искусством. Гармоничные движения. Искусная мимика. Пластика. Все это было в нем. Девушка грустно улыбнулась. Она всегда хотела быть похожей на него. Она мечтала родиться мальчиком.

Вита же думал совсем о другом, когда танцевал. В танце он всегда старался отразить чувства, эмоции, выразить себя через движения, ритм, музыку. То, что он хотел передать зрителю, это необузданная и постыдная страсть, которая заполняла все клетки живого организма. Парень вспоминал ночь, проведенную в деревне эльфов, где он в компании трех фигуристых темнокожих дикарок развлекался до самого рассвета. Да, узнай отец, где он пропадал и чем занимался с ними, устроил бы ему знатную взбучку и позорно выгнал из цирка.

Трудно одновременно испытывать неконтролируемую жажду эльфского тела и отчаянно пытаться сдержать эту самую страсть. А затем страх. За возникшее жаркое желание где-то в области живота. Страх, что вот-вот сойдет с ума. Ему стыдно за предательское сердцебиение. За порочность. За осквернение своей же души и тела в очередной раз. За ярость и агрессию. За их стоны. За прикосновение тел друг к другу. Их пальцы, скользившие по его спине, а потом все ниже и ниже, заставляли сотрясаться от удовольствия все тело. Эмоции зашкаливали. А потом они забывали, что принадлежат разным мирам, отдаваясь желанию. Страсти. Похоти. Вот что он хотел передать публике, не обращая внимания на их взгляды. Был только он и его танец.

Зрители ликовали, когда он, склонив голову, закончил танцевать. Отец вышел на арену, еще раз поблагодарив всех за их присутствие, а Вита ушел, даже не обернувшись. Он никогда не улыбался на публику. Не благодарил их. Не махал рукой, как делала Каллисто. Он уходил молча и красиво. Именно за это его любили. За это же и ненавидели. Но желали увидеть его снова и снова.

Парень остановился, увидев за кулисами сестру, и улыбнулся. Ее глаза говорили о многом.

– Что? Завидуешь, что меня они любят больше? – он снова взъерошил ее волосы, на что получил неодобрительный взгляд.

– Вот еще, – прыснула девушка, поправляя мышистые светлые волосы. – Корону поправь, а то вот-вот упадет.

– Даже не подумает, – рассмеялся парень, но потом устало зевнул во весь рот. – Раз мой номер прошел, пойду-ка я спать. Сегодня была тяжелая ночь.

Каллисто нахмурилась, но ничего не ответила. Лишь смотрела, как брат удаляется из цирка. Слишком людно, чтобы задавать подобные вопросы.

Она, вновь поправив волосы, которые и так были коротки, увидела отца на другом краю тренировочной арены и помахала ему рукой. Он, завидев ее, улыбнулся и вальяжной походкой, которая была присуща всем людям его профессии, подошёл к ней и поцеловал в голову. Девушка чуть ли не заурчала от удовольствия.

– Ты справилась.

– Как и в прошлый раз. И в позапрошлый. И в позапозапрошлый…

– Стоп-стоп-стоп, – рассмеялся мужчина средних лет, погладив девушку по голове. – Я понял тебя. Можешь не продолжать. Твой брат тоже справился на отлично. Где он, кстати?

– Он сказал, что слишком устал и раз его номер закончен, то он пойдет высыпаться, – равнодушно пожала плечами Каллисто, но сердце защемило завистью.

– Что-то он часто устает… – взволнованно нахмурился отец и посмотрел в сторону выхода из цирка. – В любом случае, Вита должен выспаться. Он славно потрудился. Присмотри за ним и надавай по шее, если он вдруг бунтовать начнет, хорошо?

– Хорошо.

– А теперь беги домой. И проследи, чтобы сегодня он точно выспался.

Вновь поцеловав в голову девушку, он ушел, оставив её одну в не очень хорошем настроении. Вита гордость отца. Только ему позволено отдыхать, тогда как Каллисто ежедневно тренировалась, день ото дня нанося себе этими тренировками увечья, растяжения, травмы и синяки. А потом, после всего, ей приходилось делать все по дому и помогать маме с бытом. Мужчины в их семье, как и во всем Лар-Солисе в целом, не знали, что такое готовить еду, убирать за собой со стола или же стирать свое белье. Все это делали женщины.

Каллисто цокнула языком и легла на живот, растягивая спину и шею. Что бы ни делал брат, в какие бы ситуации он ни попадал, ее всегда будут сравнивать с ним. Ему все прощают. Она завидовала, ведь ей отец спуску не дает. Но это не значит, что девушка не любила брата. Ведь он один, кто дает ей свободу выбора, когда они остаются наедине. Его подшучивания, ее грубость. Его смех, когда она хамит ему, потому что знает, что это не со зла. Только он один воспринимал ее всерьез.

Был уже десятый час вечера, когда труппа закончила выступление. Дорога домой была недолгой, но Каллисто шла медленно, наслаждаясь редкими моментами одиночества. Улицы маленького городка Аурео, где находился их цирк, опустели после представления, только где-то вдали слышался смех подвыпивших зрителей. Она смотрела на звезды, которых в городе было видно не так много из-за ярких фонарей, и думала о брате. О том, куда он действительно ходит по ночам. О том, почему отец так слеп к его выходкам. И о том, почему она, зная все это, все равно покрывает его.

Хотя она знала ответ на свой вопрос.

Все просто.

Она его любит.

Дом встретил тишиной. Вита уже спал, растянувшись на своей кровати в их общей комнате. Каллисто осторожно разделась, стараясь не шуметь, и легла на свою кровать. Но сон не шёл. Вместо этого в голове всплывали воспоминания…

Свет приглушен. Бордовый купол темнее обычного. Вита лежал на белом песке арены и смотрел на свои пальцы, выставив руку вверх, а рядом, почти голова к голове, лежала Каллисто, такая маленькая и хрупкая девочка, для которой не существовал мир за пределами цирка. Сейчас она лежала и неровно, нервно дышала, кажется, боясь вставить слово в его монолог.

– Это были три очаровательные эльфы. Странно. Мы живем в разных мирах, говорим на совершенно разных языках, но они сразу поняли, чего я хочу. Это был… незабываемый опыт. Теперь понятно, почему люди уходят в Ничейные Земли. Ради любви с теми, с кем их народ враждует. Жаль только, что потом они не возвращаются…

– Потому что не хотят?

– Нет. Потому что их не пускают обратно. Те, кто когда-либо пересекает эту грань между людьми и эльфами, автоматически становятся предателями крови.

– Но это же нечестно!

– Таковы правила.

– Правила, – девушка прыснула. – Правила созданы, чтобы их нарушать. Разве не так?

– Ты это отцу скажи, – Вита рассмеялся. – Он вмиг тебе на место мозги вправит.

– Если отец узнает… Ну, о том, что ты был с эльфами… Влетит и мне… – она взволнованно теребила подол платья.

– Он не узнает. Я ухожу поздно ночью. Он еще ни разу не заметил. И будем надеяться, что не заметит. Ничего, сестренка, мы сбежим. Когда-нибудь мы точно сбежим навстречу приключениям. Я обещаю тебе.

Каллисто вздохнула и тоже выставила руку вверх, пальцы почти касались пальцев брата. Это была их традиция. Вечером каждого дня выходить на пустую арену и ложиться ровно посередине, взглядом устремленным в купол. Они всегда рассказывали, что с ними приключилось за этот день. Он давал девушке советы, когда она попадала в немилость к отцу. Она выслушивала истории о его любовных похождениях. И не было ничего. Ни зависти к тому, что Вита всегда на хорошем счету у родителей, ни его шуток в сторону сестры, ни споров, ни ругани. Были только они. Здесь и сейчас.

– Вита… – послышалось откуда-то издалека, и они вмиг встали, посмотрев на ту, которая робким девичьим голоском звала парня. – Эранд просил позвать тебя и… Каллисто на ужин.

Девушка, которая подошла к ним, была полненькой, с красивым румянцем на щеках и русыми длинными волосами, сплетенными в тугую косу. Она с явной завистью и агрессией посмотрела на Каллисто и поджала пухлые губы. Каллисто отвернулась, стараясь скрыть презрительно вздернувшуюся губу.

– Да, Иллеса. Мы уже идем, – приветливо улыбнулся Вита, но его тело непроизвольно напряглось.

Каллисто медленно встала, отряхнулась от песка и протянула брату руку. Он посмотрел на нее. Невольно пропустившее удар сердце, его до боли полные печали изумрудные глаза. Ее сочувственный взгляд и легкая улыбка.

– Мне долго еще вас ждать? – девушка, которую Вита назвал Иллесой, начала раздражаться.

– Да идем мы уже, – в голосе Каллисто было столько же раздражения, сколько и в ее.

Первым пошел парень. Он посмотрел на Иллесу, на эту красивую девушку, и прерывисто вздохнул. Их сосватали, когда ему только исполнилось два года. И сыграют свадьбу, когда парню исполнится восемнадцать лет.

Ей было двадцать, немногим старше него, всего на три года, и довольно красивой, несмотря на пухлость, но Вита не любил ее. И никогда бы не смог полюбить. Но слово отца закон. Он не мог перечить ему. Не мог сказать, что не хочет. Что для нее будет лучше, если он не станет ее мужем. Что ей будет с ним плохо. Что она будет плакать ночами, когда он не будет возвращаться домой.

Он не ненавидел ее, но и не любил. Она слишком туповата и зажата. Она понятия не имела, как доставить ему удовольствие, как действовать в тех или иных условиях. Когда надо медленно и осторожно. Когда агрессивно и громче. Когда надо проявлять желание. Когда причинять боль.

Вита снова бросил взгляд на свою будущую жену, которая шла впереди, искусно покачивая бедрами, пытаясь привлечь его внимание. Пыталась соблазнить. Молодой человек грустно усмехнулся. Это было так неуместно. Где-то позади, невидимо и молча, шла сестра, явно стараясь не усугублять уже не радужную обстановку. Иллесе не нравилась его сестра, поскольку он всегда был на ее стороне и не позволял кому-либо обращаться плохо с ней, в то время как к ней он был равнодушен. А Каллисто его будущая жена тоже не нравилась, просто потому что… В общем, просто не нравилась.

Когда они вошли в просторный обеденный зал, в гостеприимной атмосфере цирковых, воздух наполнился аппетитным ароматом жареной рыбы и освежающей рябиновой настойки. Запахи, пропитавшие каждый уголок помещения, сразу же утоляли голод и возбуждали чувства, будто предвкушая утонченные вкусовые впечатления, которые только что приготовленные блюда обещали доставить.

Центром внимания был длинный деревянный стол, на котором разместились цирковые артисты, сидящие в непринужденной обстановке. Они вели дружеские разговоры, излучая радость и весьма оживленное настроение. Стол был буквально загружен самыми свежими и аппетитными блюдами, только что приготовленными в кулинарной мастерской. Вся их сытная и заманчивая выпечка, разнообразные горячие и холодные закуски, а также утонченные десерты легким паром поднимались из тарелок, готовых удовлетворить самый изысканный вкус.

Во главе этого пиршества сидел Эранд, отец Виты и Каллисто, чей взгляд сочетал в себе доброжелательность и великодушие. Широкая, радостная улыбка, игравшая на его лице, едва была скрыта за финальным пунктом этого грандиозного застолья. Эранд был не только известным цирковым артистом, но и настоящим гурманом, чья изысканная кулинарная коллекция собрала признание и восторг не только среди поверенных его искусству, но и в самом цирковом мире в целом.

Гретта сидела напротив, но молча смотрела в тарелку. Как всегда.

Уже с первыми впечатлениями от обстановки, запахов и оживленных разговоров за столом, можно было понять, что цирковая команда, под предводительством Эранда, находилась в состоянии полного подъема, готового поразить свою аудиторию и восхищать ее прекрасной, неповторимой программой.

– Мы вас заждались уже! – помахал рукой Альзур, отец Иллесы, указывая на место рядом с собой. – Вита, мальчик мой, присаживайся рядом с тестем.

Парень с жалобно-отчетливой болью в глазах посмотрел на отца, но тот сделал вид, что этого не заметил, и коротко указал головой на мужчину рядом. Вита обреченно вздохнул, но повиновался беспрекословно. Спорить с ним себе дороже.

Их встреча была быстрой и формальной, словно еще одна повседневная обязанность, о которой не стоит тратить лишние слова и эмоции. Вита знал, что помимо молчаливого укора в глазах отца, тот хранил внутри себя множество ожиданий и надежд. Будущее, которое отец тщательно формировал на протяжении всех лет, заполняло сознание парня. И сейчас, лишаясь последнего кусочка свободы, он погружался в бездну, накладываемую на него человеком, которому обязан всем.

Внутренний бунт парня бушевал, как проливные дожди, размывающие все на своем пути. Он хотел вырваться из уз множества требований, уйти в неизведанное. Но каждый раз, когда его глаза встречались с безжалостными глазами отца, силы покидали его тело, оставляя лишь остатки едва уловимой надежды.

Словно разбитый корабль, сквозь мрачные тучи Вита плыл по реке обязанностей, попутно собирая обломки себя. Он старался угасить горение своего духа, чтобы быть полезным, чтобы оправдывать надежды, возлагаемые на него. Но каждая новая доля его жизни казалась смертельным уколом, лишающим его сил и надежды на лучшее.

Отец был тишиной, которая раздражала и обжигала Виту. В нем скрылось все. Его мечты. Его стремления. Его нетерпение. Имитируя равнодушие, отец наблюдал за своим сыном, тонкими ниточками ведущими его по замысловатой дороге призвания.

Альзур радостно его приобнял и звонко засмеялся, а рядом с Витой примостилась и Иллеса, так близко, что притронулась своим бедром к его ноге. Он напрягся, но виду не подал, лишь с мольбой посмотрел на сестру.

Каллисто вовсе не смотрела на него. Ее взгляд был устремлен в пол. Лишь села между Имой и Адеей, которые только что перешли границу детства, став приятными на вид девушками. Но в душе она ненавидела сложившуюся ситуацию. Ненавидела отца, который замечал ее только тогда, когда она безукоризненно выступала, а в другое время нет. Ненавидела Альзура за то, что не заметил, как брат с надеждой и скорбью посмотрел на отца. Ненавидела Иллесу, что ей все равно, как Вита чувствует себя в ее обществе. Ей не было важно, что он ее не любит. Она же станет его женой, а остальное не имеет значения. Как будто свет на нем клином сошелся и других мужчин нет в цирке. Каллисто принялась медленно жевать рыбу, косо поглядывая на мужчин.

– Вита, съешь это, – Альзур протянул парню тарелку с каким-то салатом из морепродуктов, а у Иллесы румянец на щеках стал еще краснее. – Это приготовила моя дочь.

– Спаси вас Создатель, – парень замялся, ерзая на скамье из белого дуба, но все же взял салат. – Вкусно выглядит.

– Мы все видим, что ты устаешь в последнее время, – пробасил Ван, мощный мужчина, который поднимает тяжести, чем радует публику. – Тебе надо хорошо питаться, чтоб быть сильным, как я.

– Или ты чем-то еще занимаешься ночью? – шутливо спросил отец, и Вита подавился морской капустой. – Ты чего? Держи, запей. Еще не хватало, чтобы ты так глупо ушел из жизни.

Каллисто перестав жевать исподлобья посмотрела на брата, который, продолжая откашливаться, пил воду, а по спине внимательно стучал Альзур. Иллеса взволнованно взяла брата за руку, а у самой же Каллисто перехватило дыхание и совсем не от того, что тот подавился. Она ждала, что он скажет и какая реакция будет у отца.

– Нет, отец. Я ничем противоправным не занимаюсь. Мне часто снятся кошмары, вот и не высыпаюсь. Каллисто может подтвердить.

Соврал. Каллисто неслышно с облегчением выдохнула. Цирковые разом переключили внимание с Виты на Каллисто, а он умоляюще на нее посмотрел. Вот еще. Она же не дура. Если она скажет правду, не только брату попадет, а еще и ей, за то, что так долго утаивала правду, хоть об этом и узнала только сегодня вечером.

– Каллисто?

– Да, отец. Вита прав. Он часто по ночам кричит.

Она лгала. Лгала так, что сама себе удивилась в правдоподобности сказанного.

– Да? – Эранд вопросительно посмотрел на сына. – Вита. Мне нужно, чтобы ты выступал изумительно. Да. Сегодня ты выступил отлично, но я знаю, что ты можешь и лучше. Тебе необходимо высыпаться. Может тебе тогда лучше не спать одному?

– Извини меня, но с сестрой я спать не буду, – заявил Вита, а Каллисто нахмурилась. – Она уже взрослая девочка и я буду ее смущать.

За столом стало тихо. Эранд думал и никто не хотел эти думы прерывать. У Каллисто предательски стучало сердце и ей казалось, что его вот-вот кто-то услышит. Вита все еще равнодушно пил воду, но внутри нервничал и Каллисто это заметила. Одна из всех, кто заметил его скрываемое беспокойство.

– Может… – подал голос Альзур, но миг колебался. – Может ему тогда спать с Иллесой? Все равно через год они сыграют свадьбу. А моя дочь в случае чего успокоит и приголубит Виту.

Эранд строго посмотрел на Альзура, а затем на раскрасневшуюся Иллесу, которая отвела взгляд, сминая свое платье, а после на удивленного Виту. У Каллисто сжалось сердце. Ее брат был потрясен и в панике смотрел на отца.

– Я думаю, ничего плохого не случится, – протянул Эранд, потирая шею. – Если Иллеса не против, даю добро.

– Была бы она против, – засмеялся Альзур, косо поглядывая на смущающуюся дочь.

– Но отец! – воскликнул Вита и с шумом вскочил с места. – Я не могу спать с ней!

– Вита, сядь!

– Но мы даже не женаты! Я не могу! Ты сказал, что только после восемнадцати!

– Вита, сядь! – рявкнул отец и парень, вздрогнув, тихо сел обратно. – Это не обсуждается! С сегодняшней ночи ты будешь спать с Иллесой! Это мое слово!

– Но я даже не люблю ее!

– Придет время полюбишь.

– А как же Каллисто?.. – промямлил Вита.

– Ничего страшного с ней не случится.

Каллисто презрительно взглянула на отца, но тут же отвела глаза в сторону. Сердце стучало, как безумное, производя злобные удары. Она вспыхнула от ярости. Вита со скорбью окинул взглядом свою сестру и прерывисто вздохнул. В его глазах ясно читались слова «прости» и «помоги мне», но она была бессильна. Ей было бесконечно жаль брата, и она желала, чтобы ее родитель услышал все, что она хотела ему сказать. Но, к сожалению, она была просто женщиной. Что она могла сделать? Ничего. Ее не станут слушать.

Остаток времени все сидели молча, иногда переговаривались Ван с Эбером, но только чтобы за столом не была тишина. И только Иллеса явно ликовала от услышанного. Она с желанием заговорщически томно заглядывала в глаза Вите, молча говорила о том, что их ждет сегодня жаркая ночь и одновременно о том, что он у нее будет первым. И скорее всего, надеялась, что и она у Виты будет первой и единственной, но очень многого не знала.

А Вита угрюмо молчал, ковыряя рыбу ложкой. Эта новость… Эта новость, что теперь ему буквально придется жить с этой пухлой девицей, которая наверняка проходу ему давать не будет и от которой не отвязаться, будет преследовать его до конца жизни. Будут скандалы, ругань, слезы, мольбы остаться с ней, но в очередной раз он будет уходить к ним. Если будет… Наверняка, она заметит и нажалуется Альзуру, а он в свою очередь отцу. Он-то точно устроит ему знатную взбучку и все равно останется с ней.

Ужин закончился в гнетущей атмосфере. Каллисто первой выскользнула из-за стола, не прощаясь. Вита видел, как ее плечи напряглись, когда она уходила, но не мог последовать за ней. Его задержал отец. Долгий, тяжелый взгляд, полный невысказанных угроз. Потом Альзур, хлопающий по плечу, радостный и довольный. Иллеса, краснеющая и улыбающаяся, уже считающая его своей собственностью.

Вита шел к ее комнате как на казнь. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Он вспоминал эльфок их свободу, страсть, отсутствие обязательств. Вспоминал обещание, данное Каллисто: «Мы сбежим». Теперь это казалось несбыточной мечтой. Дверь в комнату Иллесы была приоткрыта, из щели лился мягкий свет свечей. Он толкнул ее ногой, не скрывая раздражения.

– Где мое место? – Сухо спросил Вита, оглядывая комнату, где спала Иллеса.

– Вита… Твое место рядом со мной… – Она подошла к нему медленно, расстегивая платье.

Парень холодно смотрел сквозь нее, не двигаясь и почти не дыша, но ей было все равно. Она думала, что теперь он принадлежит ей, что он только ее и никого больше. Вита про себя горько ухмыльнулся. Как бы не так.

Иллеса ступала медленно и осторожно, боясь его спугнуть, а платье падало с нее, оголяя тело, но молодой человек смотрел ей в глаза и ни один мускул на лице предательски не дрогнул.

– Я буду послушной и сделаю все, как скажет мой мужчина… – она смущенно отвела глаза, закрывая руками грудь, продолжала надеяться, что сегодня ночью станет настоящей женщиной.

– Тогда сделай одну вещь, – хладнокровно процедил он.

– Все что угодно, мой любимый.

– Оденься и иди спать.

– В смысле? – удивленно захлопала глазами Иллеса.

– В прямом, – Вита начал раздражаться. – Надевай свою гребанную одежду и ложись спать. Трахать тебя я не буду. Никогда. Так что смирись с этим.

– Но твой отец сказал…

– Он сказал только то, что я должен спать с тобой. Про секс никто ничего не говорил.

Молчание. Глупое молчание, которое нависло над ними, тяжело давило на уши обоим. Вита чувствовал, как раздражение медленно нарастает в его груди, а в глазах Иллесы зазвучали немые слезы. Сгорбившись, она подняла платье, стараясь скрыть свое тело от мужчины, который отказался его принимать. Она не смотрела ему в глаза. Поджала губы. Вите никогда не нравилось, когда женщины плачут, но в этот момент он испытывал удовлетворение, ведь он хотел причинить ей боль. Он жаждал унизить ее, поставить на место.

Взгляд Виты смягчился. Теперь он смотрел на Иллесу не с ненавистью, а с усталостью. Она тоже несвободна. Но это не значит, что он должен ломать и свою жизнь, и ее.

– Иллеса… – он устало потер шею. – Мы оба в ловушке. Но я не могу… Я не хочу делать тебя несчастной еще больше.

И на его слова произошло нечто странное. В воздухе, пропитанном запахом сырости и духов, зазвучала угроза. Этот странный аромат доминировал над всеми остальными запахами, мешая им проявиться. Девушка, уже надевшая платье, смотрела на него с яростным взглядом. Ее прекрасное лицо моментально исказилось ненавистью, заставляя парня едва сдержаться, чтобы не отступить.

– Все равно в конечном итоге ты будешь моим. Мы все равно поженимся. И ты будешь заниматься со мной любовью, хочешь ты этого или нет.

Она развернулась на пятках и молча легла в желтую постель и с яростью фыркнула, укрывшись простыней с ног до головы. «Очень в этом сомневаюсь», вздохнул Вита и лег на зеленый древний диван, от которого пахло старостью. «Как же я хочу, чтобы она исчезла и оставила меня в покое», он закрыл глаза и, устроившись насколько это возможно удобно, скрестил руки на груди.

Каллисто в эту ночь не могла уснуть. Она сидела на подоконнике, прижав к себе колени и положив на них голову, смотрела на растущую луну и красные мерцающие звезды. Проведя с Витой много времени, целых семнадцать лет под одной крышей, ей было одиноко. Пустота на соседней койке и тишина, висящая в воздухе, пугали ее. Только жучок, что летал по комнате, жужжал в одиночестве.

После ужина заходила мать.

– Почему мир так несправедлив? – спросила Каллисто, смотря в окно. – Почему люди должны быть с теми, кого они не любят.

– Такова жизнь… – Гретта погладила по голове дочь и улыбнулась. – Твой брат ведь знал, что ему уготовано. Он знал, что все к этому идет.

– Но ведь он ее совсем не любит!

– Я знаю.

– Мама, скажи, – спросила после недолгого молчания Каллисто. – А ты любила папу?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – улыбнулась женщина и, поцеловав ее в голову, ушла.

Девушка глубоко вздохнула и направилась в постель, но сна не было ни в одном глазу. Она смотрела в потолок и все время думала. Почему ее пытаются оградить от мира, в котором ей предстоит жить? Ведь столько интересного в нем, столько необъяснимого и загадочного. Они говорили, что мир опасный, что всем будет лучше, если она останется в цирке и разделит свою судьбу с одним из его членов, который будет беречь ее, как зеницу ока. Но ни слова о том, почему там, за пределами места, который она семнадцать лет называет домом, опасно. Кто именно угрожает ей.

Девушка прыснула и перевернулась на другой бок к деревянной стенке, которую задумчиво начала ковырять ногтем. Только брату они рассказали. Только его научили всему, что знают сами. Конечно, ведь он любимый сын отца, мужчина в семье, которому надо знать об опасности мира. Может, именно поэтому он и возвращается с очередных вылазок домой? Может быть, именно поэтому и уходит.

Вскоре мысли начали смешиваться в кашу. Глаза постепенно закрывались. Она засыпала.

Она проснулась от ужаса. Громкий душераздирающий крик женщины заставил Каллисто вздрогнуть и вскочить с кровати. Сначала она подумала, что это кошмар. Очередной плохой сон, как у Виты. Но запах гари был слишком реальным. Крики слишком громкими. И когда она открыла глаза, тьма комнаты была разорвана отсветами пламени за окном. Паника охватила ее, разливаясь по всему телу, заключая сердце в стальные кольца, заставляя бежать без раздумий. Запах горелой древесины и серы наполнил воздух, но это не остановило ее. Она бежала и бежала, волнуясь за женщину, чей крик продолжал рвать ночную тишину.

«Мама!».

Из комнат доносились отчаянные возгласы, последние стоны мужчин. В стойлах животные выли от боли, отчаянно пытаясь сбежать. Темнокожие мужчины неустанно вырывали из комнат женщин, умолявших о пощаде для своих детей, но те только смеялись. Их смех пронзал сердце до самой глубины, заставляя кровь в жилах стынуть. Осколки разбитой надежды рассыпались повсюду, настигая везде смерть и разрушение.

Люди с факелами освещали путь, мерцающим огнем выделяя в контрасте картины ужаса. Черная пыль и удушливый запах дыма наполнили воздух, терзая легкие и нагоняя безвыходность на всех, кто попадал в эту бурю хаоса. Обломки потолка и перевернутые бочки создали коварные преграды на пути, но все это было ничто по сравнению с видом, открывшимся перед глазами.

На земле тела детей лежали безжизненными, их глаза закрыты на вечность. Кровь покрывала полыхающий огнем цирк, пропитывала землю, мерзко пахла, убивая всякую надежду на мир и счастье. Брезгливый аромат наполнял ноздри, заставляя желудок подниматься наверх, словно протестуя против происходящего.

Но все это не остановило Каллисто. Она бежала, минуя мужчин со злыми лицами, которые пытались ее схватить, задержать. Но девушка постоянно уворачивалась. Она хотела найти родителей. И была уже близко, но резко остановилась. Зрачки глаз испуганно расширились, а сердце пропустило по крайней мере три удара. Вита. Правая рука неестественно вывернута, вероятно вывихнута или сломана. Лицо распухло от побоев, один глаз не открывался, а над ним висели два мужчины, которые с особой яростью били его по лицу и по животу ногами, издеваясь все больше и больше.

Каллисто испытала внезапную вспышку ярости и решимости. Никто не имел права причинять ему боль. Даже если он совершил что-то неправильное, никто не заслуживал такой жестокости. Стержень ярости заполнил ее внутренности.

– Нет! – У девушки сорвался голос и она неслась к одному из убийц, нацеливаясь прямо в его живот, забыв о страхе.

Мужчины внезапно повернулись, услышав подбегающую девушку, и одновременно схватили ее, прижав к полу ногами, чтобы лишить возможности сопротивляться. Руки безжалостно замахнули за спину и начали сворачивать ее запутанный бунт юных мышц, но она отчаянно сражалась, не желая подчиниться. В воздухе повисла атмосфера паники, переполненная металлическим, проникающим запахом крови. Слезы на невинных изумрудных глазах неудержимым потоком лились по ее потной грязной коже. Ее голос стал пронзительным криком, который перекрылся хрипами и плачем, утопая внутри этой смеси слез.

– Все! – Раздалось откуда-то издалека. – Уходим! Все горит!

– Что делать с отпрысками Гретты? Убить?

– Забери их с собой! Разберемся, когда придем к Ассе.

У девушки все затуманилось перед глазами от слез, пыли и дыма. Она не видела лиц тех мужчин, что связывали ее, что положили на плечо и унесли из полыхающего пламенем цирка прочь. Не видела, что ее брата тоже забрали. Сознание терялось. Картинки недавних воспоминаний. И тьма.

Тьма была плотная, тяжелая материя, которая заполняла легкие, давила на веки, проникала в самые потаенные уголки сознания. Каллисто плыла в этой тьме, как в черной воде, иногда всплывая к поверхности. Отрывочные звуки, толчки, холодный воздух на лице и снова погружаясь в беспамятство.

Когда сознание начало возвращаться, первым пришло ощущение холода. Сырости каменного пола под щекой. Потом запах плесени, сырой земли и чего-то металлического. Потом звук капель, падающих где-то в темноте. И только последней пришла боль. Во всем теле. В висках, в мышцах, в сжатых запястьях.

Три дня. Три дня в этой сырой яме. Каллисто отсчитывала время по редким лучам света, пробивавшимся сквозь решетку.

Вита очнулся только тогда, когда его окатили холодной водой, и начал задыхаться. Ему было больно дышать, больно двигаться, но он все же с трудом сел, на мгновение подумав, что ослеп из-за темноты в помещении, где он находился. Он попытался встать, но что-то звякнуло между его рук. Тяжесть на запястьях, которую он сначала не заметил из-за боли в груди. Он прикован. Он в цепях. Он схвачен.

Воспоминания полезли ему в голову и он в панике осмотрелся. Его ударили. Оттащили по полу, когда Иллеса кричала. Избивали. Он помнил крик сестры. Великая Мать… Если с Каллисто что-нибудь случилось, то он просто…

Но Каллисто рядом. Измученная, мокрая, пахнущая потом и кровью, еле живая, но рядом. Она неровно и громко дышит и смотрит на того, кто окатил их водой, и в ее глазах был огонь самой настоящей ненависти и презрения. Вита ни разу не видел таких глаз. Но то, что сестра жива, делало его дыхание свободным, несмотря на битые ребра.

И только тогда он посмотрел на еще одного присутствующего здесь. Рослый смуглый мужчина в рванье и с мачете на бедре. Он смотрел на них совершенно спокойно, в его взгляде не читалась неприязнь, как и на всем его лице.

– Извините, но так надо, – только и сказал он, после чего поставил на каменный пол таз, в котором была вода, и ушел.

– Да чтобы ты сдох, сука! – яростно закричала Каллисто, но мужчина уже скрылся из виду.

Она продолжала смотреть на решетчатую дверь. Грудь ее тяжело вздымалась. Вита положил ей ладонь на руку и она вздрогнула, удивленно посмотрев на брата.

– Ты в порядке? – он попытался улыбнуться, но боль от ссадин на лице не дала это сделать. – Они с тобой ничего не сделали?

– Со мной все в порядке. Эти твари не трогали меня, – Каллисто злобно сверкнула глазами в сторону двери и вновь направила взгляд на Виту. – Скажи лучше, не слишком болит? Они тебе ничего не сломали?

– Нет, – он снова попытался выдавить улыбку. – Если что-то сломано, то это моя гордость.

– Они ворвались внезапно. Неудивительно, что ты не смог ничего предпринять. И я рада этому. В ином случае, тебя бы просто убили.

– Где родители?

– Не знаю… – опустила глаза сестра и шмыгнула, но Вита еще сильнее сжал ее руку. – А Иллеса?

Вита отрешенно посмотрел в сторону и долго молчал, ища подходящие слова. Не решался. Каллисто, милая добрая наивная Каллисто, была не готова к такому. Она видела трупы, кровь, мертвых детей. Она не была готова к тому, что цирк будет полыхать в огне, что дома больше нет. Она должна была сойти с ума, но все еще держалась.

– Мертва… – тихо, почти шепотом.

– Сука… Мне жаль.

– А я ведь хотел, чтобы она исчезла, – горько ухмыльнулся. – Но я не думал… Она не заслуживает этого.

Теперь уже Каллисто взяла за руку Виту и приобняла его, боясь причинить боль.

– Я думаю, что она в лучшем месте.

– Где мы? – перевел тему Вита, стараясь отвлечься от воспоминаний.

– Понятия не имею. Надеюсь, нам все скажут, когда мы встретимся с ним.

– С ним?

– Ну да. Когда нас забирали, один разбойник сказал: «Разберемся, когда встретим Ассу». Я так понимаю, что Асса главарь этих.

Страшное событие, которое произошло в их жизни, изменило ее навсегда. Раньше она была обычной девушкой, смиренной и миролюбивой. Но теперь она познала жестокую реальность, и это превратило ее в неукротимую силу, готовую на все, чтобы достичь своей цели.

Ее глаза пылали яростным пламенем, словно огонь внутри нее горел все сильнее. Эмоции кипели в ее душе, страсть и ненависть слились в единую сущность, заставляя ее совершить подвиг, который никто не ожидал от нее.

И теперь, с братом рядом, она чувствовала себя сильнее, готовой к самым отчаянным поступкам. Рука Виты, сжимая ее пальцы, как будто давала ей дополнительный заряд энергии. Вместе они были непобедимыми, и не было ничего, что могло остановить их на пути к мести.

В груди что-то екнуло, словно зверь пробудился внутри нее. Пульс участился, а мысли ускорились, обретая четкость и решимость. Она знала, что пришло время действовать. В ее сердце пылала жажда отмщения, и она не позволит себе отступить.

Ярость пылала в ней, как огонь в камине. Но она знала. Огонь сгорает, оставляя пепел. А пепел холодный и бесполезный. Нужно было не яриться. Нужно было выживать.

Каллисто не знала, сколько времени они провели в этой комнате с решетчатой дверью. Дни сливались в одно серое пятно. Она отсчитывала время по приемам пищи. Два раза в сутки, как она предполагала. Пару раз разбойники приносили кашу не самой первой свежести, и если в первый раз девушка отказалась от еды в пользу брата, то во второй раз уже набросилась на пищу, словно неделю не ела. А может быть, не словно.

Они были заперты тут уже несколько дней. Подземелье, в котором они находились, заполнило привычные для этого места запахи влажности, гнили и старого камня. Слабый свет едва проникал сквозь решетки на двери, создавая причудливый узор на стенах. Тишина тянулась до полных потусторонних измерений, прерываемая только каплями воды где-то в темноте и тяжелым дыханием Виты.

Прошлые эпизоды реальной жизни Каллисто складывались в ее памяти, будто пазл, но образ, который они формировали, никогда не показывал картины ее настоящего. Она всегда была сильной и решительной, способной бороться за свою семью. Но сейчас она чувствовала, как силы покидают ее вместе с теплом тела, утекающим в холодный камень пола.

Глядя на Виту, она пыталась сохранить спокойствие и уверенность, но все больше и больше сомнений проникало в ее сердце. Они должны были выбраться отсюда как можно скорее, но как? Ответ не приходил. Цепи на запястьях, которые сначала казались просто неудобными, теперь впивались в кожу, оставляя кровавые полосы. Каждое движение отзывалось болью.

Каждое появление разбойников с едой напоминало ей, насколько незащищенными и безнадежными они стали в этой ситуации. Неужели это судьба? Та самая судьба, от которой Вита хотел сбежать? Ирония была горькой, как та каша, которую они приносили.

Она смотрела на Виту. У него началась лихорадка, а раны на его теле загноились и причиняли ему мучительные боли. Он спал постоянно, едва слышно постанывая, когда пытался изменить свое положение на ледяном каменном полу. Чувствуя постоянный холод, Вита судорожно сжимался и сворачивался клубком, периодически громко кашляя. Ее сердце сжималось от боли за него, но она бессильна что-либо изменить. Несколько раз она пыталась крикнуть головорезам, чтобы они обратили внимание на то, что брату плохо, что он болеет и нуждается в теплых одеялах, но они притворялись, что не слышат ее голоса. В итоге Каллисто осознала, что бороться бесполезно. Ей и самой было больно, несмотря на то, что ее тело не подвергалось жестокости, которую испытал брат.

Ярость все еще тлела где-то глубоко внутри, под слоями усталости, голода и отчаяния. Но теперь это был не пламенный костер, а угли. Горячие, но бесполезные в этой сырой темноте. Она сжала кулаки, чувствуя, как цепь впивается в запястье. Нет. Она не сдастся. Не может. Потому что если она сдастся, Вита умрет. А это единственное, чего она не может допустить.

Когда в комнату вошел еще один мужчина, было сразу очевидно, что он не собирается уйти так просто. К нему присоединились еще двое, но лиц Каллисто не рассмотрела, так как когда двое схватили брата под руки, он обессилено повис между ними и закашлял в очередной раз.

– Положите его! – беспомощно кричала она, пытаясь вырваться из рук мужчин. – Ему плохо! Он умирает!

– Так надо, – спокойно проговорил один из мужчин, видимо тот, который приносил им еду. – Вас ждет Асса.

– Плевать я хотела! Вы убили мою семью! Твари! Выродки! Оставьте его! Оставьте и я сделаю все, что угодно!

– Он нужен Ассе. Как и ты. Успокойся и идем. Скоро все кончится.

Каллисто ослабела, поэтому бессильно склонила голову и решила повиноваться. «Скоро все кончится». В голове пульсировала только эта мысль. Значит, им не выжить. Значит их убьют.

Душегубы вели Каллисто по узким, сырым, пахнущим плесенью и тухлятиной серым каменным коридорам, поднимались по лестницам и снова спускаясь, пока не пришли в большой круглый зал. Везде висели какие-то желтые гобелены, свечи на высоких черных подсвечниках горели, освещая комнату. Посередине стоял круглый деревянный стол с едой и напитками, а за ним сидели и поглощали пищу другие головорезы, которые совершенно не обращали внимание на вновь прибывших, и были в какой-то изношенной броне.

Мужчина, ведущий Каллисто под руку, неожиданно прокашлялся, заставив их обернуться. Она увидела главаря. Высокого, с холодным взглядом и хищной улыбкой. Он встал с места, стреляя на них бешеным взглядом, и вытер губы тыльной стороной руки. Медленно, как хищник, он приближался к ним.

Разбойники безжалостно кинули Каллисто на землю, заставив ее больно удариться и упасть на колени. А Вита не смог подняться после того, как его бросили. Но девушка сосредоточилась только на своем брате. Она подползла к нему, положив его голову на свои окровавленные ноги, и гневно взглянула на главаря.

– Узнаю этот взгляд, – рассмеялся Асса, сделав шаг навстречу к Каллисто. – Точно так же смотрела на меня Гретта в последний раз.

– Что ты сделал с мамой? – ярость начала переполнять ее.

– Ничего. Сидит в комнате и не разговаривает со мной, – мужчина начал ходить из стороны в сторону. – Говорит, что я убил ее семью. Но я когда-то тоже был частью ее семьи, поэтому ее высказывание сомнительно.

– Откуда ты знаешь маму?

– О. Это долгая история, – он присел на корточки и заглянул в полные ярости изумрудные глаза. – Вероятно, о своем происхождении она не сказала. Ну ничего. Все равно ты когда-нибудь узнала. Нам платят за смерти. Мы убиваем. Твоя мать была такой же. Она могла пустить нож и попасть прямо в цель. Она была неподражаема в своем деле. Никто не мог так искусно кидать ножи. И за это я влюбился в нее. Взял в жены, как только она достигла брачного возраста. Это моя судьба. Я ее судьба. И мы были счастливы три года. До тех пор пока эта дрянь не сбежала. Как же я страдал. Я искал ее повсюду. Убивал людей, выпытывал информацию, насиловал женщин, чтобы их мужья заговорили. И так длилось двадцать лет. А потом я увидел ее. Выступающую в гребанном цирке с гребанным старикашкой. После я узнал, что это ее муж и у них, оказывается, двое детей. Ты представляешь? Она вышла второй раз замуж, при живом муже.

Он встал, медленно начал ходить туда-сюда по комнате, словно пытаясь найти ответы на вопросы, которые преследовали его уже слишком долго. Под тяжестью его шагов камень на полу содрогался, словно сам испытывал его внутренний раскол.

А потом он загремел нечеловеческим смехом, таким зловещим и безумным, что Каллисто вздрогнула и еще сильнее прижала к себе брата. Ее пальцы невольно загребли его руку, холодную и дрожащую, но не от страха. Она молчала.

Сердце ее замирало при каждом его рыкнувшем движении, словно подсказывая, что его зверская душа окончательно овладела его телом. Она слушала, вникала в зловещую симфонию, выполняемую судьбой, и пыталась свыкнуться с мыслью, что ее добрая и преданная мама, которую она знала и любила семнадцать лет, оказалась в прошлом убийцей.

А Асса внезапно остановился в своем беспорядочном ходе и охватил ее мрачным искусственным взглядом.

– Я приказал своим людям найти и привести ее мне, а остальных убить. Но Гретта умоляла вас не трогать. Сказала, что сделает все, что угодно, чтобы мы вас не трогали и я сжалился над ней. Мы вас не убьем. Даже подлечим твоего непутевого братца. Все ради нее. Видишь, какой я милосердный муж? Я ненавижу вас, потому что вы не мои дети, но я пожалел жену, которая останется со мной до конца.

Он снова присел на корточки рядом с Каллисто и поднес потную руку к ее лицу. Но она резко убрала голову и смерила его презрительным взглядом.

– Тем более, как я могу убить ту, которая так похожа на Гретту. Предоставьте им отдельную теплую комнату с камином, а так же позовите лекаря, чтобы излечил его лихорадку. И уведите их. Мне тошно находиться с ними в одной комнате.

– Иди на хер!

Слова Ассы повисли в воздухе, как ядовитый туман. Каллисто чувствовала, как они проникают в неё, отравляя каждую мысль. «Не мои дети». «Ненавижу вас». «Мне тошно». Но вместе с ядом пришло и облегчение. Они будут жить. Виту вылечат. У них будет теплая комната.

Их увели из зала, и слова Ассы продолжали звучать в ушах, пока их не привели в небольшую комнату с камином, кроватью и даже окном. Заколоченным, но все же окном. Виту уложили на кровать, и вскоре пришел лекарь, старый, молчаливый человек с умными глазами. Он осмотрел Виту, покачал головой, что-то пробормотал себе под нос и ушел, чтобы вернуться с травами и мазями.

Первые дни были самыми страшными. Вита метался в бреду, кричал во сне, звал то отца, то мать, то отца, то Каллисто. Девушка не отходила от него, меняла компрессы, поила настоями, вытирала пот. Лекарь приходил дважды в день, смотрел, кивал, оставлял новые лекарства. Охранники приносили еду. Уже не тухлую кашу, а нормальную пищу. Суп. Хлеб. иногда даже мясо.

И постепенно, день за днем, Вита начал возвращаться. Неделя в относительно чистой комнате сделала свое дело. Его раны начали затягиваться, хотя глубокие синяки все ещё отдавались болью при каждом движении.

Восстанавливаясь от последствий травм и болезни, Вита ощутил, как сила возвращается в его тело. Лекарь дал ему настойку из неизвестных трав, которая действовала на него, как магический эликсир. Больше не казалось, что его легкие сжимаются в холодных объятиях, и он мог снова насладиться потоком свежего воздуха, наполняющего его грудь замечательным теплом.

Лекарь, старик с умными руками, вправил ребро, зафиксировал руку. «Месяц не двигайся, если хочешь снова танцевать», говорил он. Но месяц в плену у Ассы это вечность.

Часто весь день проводил в сонной неподвижности, но просыпался с чувством прилива энергии и желания продолжать путь к выздоровлению. И Каллисто, нежная и заботливая, оказывала ему неоценимую поддержку. Она приносила ему куриный бульон, кормя его ложечкой, словно заново натаскивая на него силы и жизненную энергию.

Он видел ее волнение и радость, когда замечал ее удовлетворенное сердце, видя, как он поправляется под ее заботой. Часто Вита спрашивал о матери, но ответы Каллисто всегда оставались односложными. Она чувствовала, как его сердце пропускает удары. А что еще она могла ему ответить, ведь мать не видела с той самой ночи, когда цирк уничтожили ассасины. Она понятия не имела, как она сейчас.

– Я обещал тебе приключения, – горько улыбнулся Вита, лежа на кровати и смотря в никуда. – Уж лучше бы я сдох, но ты была бы в цирке.

– Не говори ерунды, – отмахнулась Каллисто, поправляя ему одеяло. – Мы не знали, что так произойдет. Ты ни в чем не виноват.

– Виноват. Виноват, что не рассказал тебе, чего следует боятся за пределами цирка. Сколько опасностей может поджидать. Ассасины не самое страшное.

– Да чтоб тебя!.. Забудь хоть на время о своих оправданиях! Чего было, того не изменишь. Все мы о чем-то сожалеем.

– Сколько времени мы здесь?

– Десять дней в той яме. Еще неделя здесь. Семнадцать дней плена… Столько же, сколько нам лет.

– Как бы я хотел все исправить…

– Вита! Забудь об этом! Я тебя ни в чем не виню! Тебе надо поправляться.

– Я придумаю, как отсюда сбежать, даже если мне придется остаться.

– Я тебя здесь не брошу. Я никуда без тебя не уйду. Кто, как ни я, заставит тебя вовремя есть и ложится спать? Кто, как ни я, удержит тебя от разных глупостей? Правильно, никто. А теперь закрой рот и спи!

Парень засмеялся и Каллисто улыбнулась. Он явно идет на поправку и это радует. Об остальных неприятностях, выпавших на их головы, они подумают потом. Вместе.

Каллисто подбросила в камин дрова и тоже легла в постель и, отвернувшись к стенке, стала прислушиваться. За закрытой дверью охрана молчала, видимо спала. Хорошо. Они частенько будят ее хохотом и ором, не задумываясь о том, что за дверью больной человек и ему нужен отдых. Девушка закрыла глаза и попыталась расслабиться.

Вдруг в дверную скважину вошел ключ и медленно стал поворачиваться. Вита и Каллисто подняли головы и удивленно переглянулись, не понимая, что может потребоваться Ассе в такой час.

Дверь отперлась медленно и неслышно, словно призрак проник в комнату. Удары сердца Каллисто участились, создавая в ее груди смерч эмоций. Злость и удивление смешались в ее изумрудных глазах, ярко зажигая огненный намек. Гретта, ошеломленная и взволнованная, стояла на пороге, ее лицо отражалось в огне из камина, создавая обрамление света вокруг ее фигуры. Этот огонь делал ее образ еще более взволнованным, чем на самом деле.

– Мама? Что ты тут делаешь? – удивленно спросил Вита, сбрасывающий с себя одеяло.

– Нет времени объяснять, – почти шепотом отозвалась Гретта, оглядывая детей. – Послушайте и сделайте все, что я вам сейчас скажу. Быстро одевайтесь и забирайте все самое необходимое. После медленно выходите из комнаты, я буду ждать вас снаружи.

– Но зачем? – не понимал Вита, гладя матери прямо в печальные взволнованные глаза.

– Асса держит вас здесь, чтобы мучить меня. Вас убьют, если вы останетесь, рано или поздно. А этого я не позволю. Собирайтесь. Ну же!

Гретта вышла из комнаты, оставив Виту и Каллисто в спешке одеваться. Каллисто, быстро догадавшись о необходимости, разорвала простыню и смастерила из нее небольшую сумку. Затем она собрала самое важное. Хлеб, лекарства для Виты и несколько одеял. Вита, все еще слабый от болезни, успел только одеться, так как времени на большее не хватало.

Каллисто медленно открыла дверь и так же тихо закрыла за братом. Гретта ждала около стены, оглядываясь по сторонам.

– Почему никого нет? – шепотом спросила Каллисто.

– Снотворное в вино. Они проспят еще какое-то время, но нужно бежать, пока они не проснулись.

– Я никуда не уйду, пока ты нам все не объяснишь, – вздернула голову Каллисто. – Это правда, что ты одна из ассасинов?

– Родная, пожалуйста, у нас нет времени. По дороге я все объясню, но, пожалуйста, надо идти.

– Пойдем, Каллисто. Лучше ей поверить, – взял ее за руку Вита и улыбнулся.

Каллисто смотрела на мать и не узнавала ее. Убийца? Та, которая качала ее на руках, которая вытирала слезы, когда она падала с трапеции? Нет. Это не ее мама. Это кто-то другой. Страшный, чужой.

– Ты… ты убивала людей?

– Меня заставляли. Мне было семнадцать, когда они пришли в нашу деревню. Выбор был простой. Умри или убей.

Каллисто молчала. Семнадцать. Столько же, сколько ей сейчас. Убить? Или умереть? А может… сбежать? Как мама. Но мама сбежала к отцу. А у нее… у нее только Вита.

– Ты правда убивала? – спросила Каллисто после недолгого молчания, пока они бесшумно пытались выбраться из башни.

– Да, но это было до того, как я встретила вашего отца, – с грустью в голосе прошептала Гретта, спрятавшись за стену, приказала детям последовать ее примеру. – Помнишь, ты спрашивала, любила ли я отца? Да, я любила его. Влюбилась с первого взгляда и убежала с ним. Стала цирковой. А потом появились вы. И я была счастлива.

– А разве убийства не приносили тебе радость?

– Я убивала не по своей воле. Как и вышла за Ассу. Меня взяли силой. Меня заставляли. И я боялась.

– Ну да, – фыркнула Каллисто. – А еще мне говорила, такова жизнь. Брат женится на не любимой женщине. Такова его судьба. Сама-то не лучше. Из-за тебя папа мертв!

– Каллисто! – шикнул на нее Вита.

– Что, Каллисто? Я уже семнадцать лет Каллисто!

– Маму же взяли силой…

– Женщина должна слушаться мужчину, – передразнила она Гретту. – Ты втолковывала мне правило, которая сама же нарушила!

– Если бы я не сбежала, меня бы убили, – на удивление спокойная Гретта выглядывала из-за угла. – Рано или поздно. Или еще хуже.

– Как ты достала ключи? – шёпотом спросила девушка.

– Асса думает, что я смирилась. Он даже позволяет мне иногда ходить по крепости. Ключи… Я сделала слепок неделю назад. Снотворное собирала по крупицам. Говорила, что от головной боли.

Каллисто только прыснула. И замолчала.

Каменное подземелье окутывало зловещая тишина. Запах сырости и мужского пота проникал в каждую щель, открывая двери в этот проклятый мир. Охрана, отравленная снотворным, похрапывала в своих закутках, изолированы от реальности, погрузились в сонный мир мрачных грез.

Гретта отчаянно старалась выводить своих детей из этой ужасающей тюрьмы, оглядываясь на спящих разбойников, но их сон приносил всем облегчение.

По тропам каменного лабиринта Гретта мужественно вела своих потерянных детей, которые постоянно ощущали, что тени Ассы поджидали их в каждом углу. Их надежда на спасение росла с каждым шагом, но в их глазах отсвечивал ужас и неопределенность.

Пока спящие охранники продолжали погружаться в сон, Гретта, Каллисто и Вита продвигались сквозь зловещие арки и темные проходы подземного каменного свода. Их сердца замирали на мгновение при каждом шорохе и каждом шепоте, словно смерть лично постигала их на каждом шагу.

Но Гретта не сдавалась. Она знала, что в этом проклятом месте есть выход и добыть его стало ее единственной целью. Ее дети, ее золотой свет в этой ночном мраке. Она лелеяла надежду, что однажды они вырвутся из этих клеток, наполненных ужасами, и смогут почувствовать свободу.

Она остановилась.

– Мы пришли, – они стояли перед огромной входной дверью. – Я не могу с вами идти.

– Но почему? – воскликнул Вита. – Тебе же тут плохо! Тебя держат силой, ты же сама только что это сказала.

– Вита… – она взяла его за руки и заглянула в глаза. – Я не могу уйти. Я должна защищать вас.

– Но он же тебя убьет!

– Нет. Он не посмеет убить свою жену. Я буду с ним, чтобы защитить вас.

– Но куда мы пойдем? – первый раз за долгое время всхлипнула Каллисто, и Вита сжал ее руку.

– Отправляйтесь в Ничейные Земли. Там вас не найдут. Там безопасно. Просите помощи в Конклаве Трех Путей у Верховного Мага. Он вас защитит. Снаружи стоят две лошади, припасы в седельных сумках. Садитесь и скачите, что есть мочи, а если кони падут, идите пешком. Все поняли? А теперь уходите. Они скоро проснутся.

– Мама… – у Каллисто сорвался голос и она заплакала.

– Не плачь, девочка моя… – Гретта крепко обняла дочь, прижав к себе. – Мы еще встретимся. А теперь бегите, дети мои. Вита, присмотри за сестрой.

– Да, мама… – Вита смахнул слезу с ресниц и тоже обнял мать. – Я люблю тебя.

А после брат и сестра сели на белых коней и пустили в галоп. Гретта стояла у ворот, пока копыта не смолкли в ночи, не в силах шелохнуться. Потом вытерла слезы. Последние слезы, которые она позволяла себе. Завтра она снова будет Греттой. Женой Ассы. Актрисой в спектакле, который длится уже двадцать лет. Но теперь у неё появилась новая роль. Не пленницы. Не жертвы. Стражника. Стражника, охраняющего дорогу, по которой ушли её дети, которых она больше не увидит.