Рина Сивая
Фиалка для Кардинала

Пролог

– Ви, не спать!

Киран пощелкал пальцами у меня перед носом, и я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, а веки с трудом отдирались друг от друга, как будто их склеили супер-клеем. Бармен указал на поднос, где уже стояли три чашки с кофе и бокал пива.

– Шестой и седьмой столик, помнишь? – я кивнула, пряча зевок за ладошкой. – Уверена, что вытянешь? Может, возьмешь выходной?

Я отрицательно махнула головой и нацепила на лицо дежурную улыбку.

– Сам знаешь, круче вечерних смен – только праздничные, – сообщила я парню, поднимая поднос.

– Если они не после ночного дежурства в больнице, – резонно заметил Киран.

Я не ответила. Что тут сказать? Виновна! Сегодня еще и ночь, как на зло, выдалась богатой на вызовы: приемный покой жужжал до самого утра, и я вместе с ним, потому что кого, как не студентов, отправлять брать анализы и заполнять истории?

Обычно за время дежурства удается поспать хотя бы пару часов урывками, но сегодня у меня вряд ли набралось и тридцать минут. После – душ, заехать домой переодеться, отсидеть лекции в медшколе, и вот я здесь, в баре «У Гарри». Моя смена до одиннадцати, а дальше… будем надеяться, что я не вырублюсь на лавке в подсобке, как в прошлый раз.

Через два часа я начала задумываться о том, что предложение Кирана о выходном было весьма уместным. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с усилием, словно я тащила за собой гири. Через три те самые «гири» начали заплетаться, и Эмили, моя подружка-официантка, силком усадила меня на стул за барную стойку, всучив в руки чашку с крепким кофе.

– Пей и приходи в себя, пока Гарри не увидел, – шепнула она мне на ухо, стреляя глазами в сторону кабинета управляющего. Ее голос прозвучал тревожно, почти испуганно. – Он сегодня не в духе.

Когда босс не в духе, все в пролете: один косяк, и чаевых не видать всей смене, а нас тут, между прочим, пять человек. И всем деньги нужны позарез, не только мне.

Подводить никого не хотелось, поэтому я почти залпом выпила горячий напиток и поплыла обратно в зал, принимать заказы. За следующий час я столько раз бегала по залу туда-сюда, что часы на руке дважды успели пиликнуть о достижении ежедневной цели по шагам. Я даже не обратила внимания.

Звуки сливались в один сплошной гул: смех, музыка, звон посуды, голоса – все это превратилось в белый шум, под который так легко было потерять себя. Но я держалась.

– Четыре пива, – едва не врезавшись в барную стойку, попросила я Кирана. Он кивнул и сразу же подхватил в руки первый бокал.

Я выдохнула, давая себе эту минутку перерыва. Взгляд проскользил по залу, привычно отмечая пустые и занятые столики, и дальше, за окно, где как раз остановился дерзкий серый джип. Дорогой, это сразу видно. Пожалуй, даже слишком дорогой для нашего скромного городишки. Фары погасли, и в темноте машина выглядела как хищник, притаившийся в тени.

Разом открылись обе двери, и пассажирская, и водительская, но кто именно оттуда вышел, я уже не увидела: Киран сообщил, что мой заказ готов. Где-то на краю сознания зашевелилось что-то тревожное, но я отмахнулась от этого чувства. Просто усталость играла со мной злую шутку.

Я поправила бокалы, чтобы нести было удобно, и подхватила поднос. Руки немного подрагивали от усталости, но я заставила себя собраться. Чаевых за эту неделю хватит на таблетки для отца, которые как раз заканчивались. Ради этого стоило потерпеть. Эта мысль, как всегда, заставила меня выпрямить спину и улыбнуться.

Я развернулась, находя глазами столик, куда мне следовало отнести заказ. Каких-то десять шагов. Что, не справлюсь?

Я сделала один, когда колокольчик над дверью сообщил о новом посетителе. Сделала второй, когда голова поворачивалась в сторону входа – профессиональная привычка, чтобы посмотреть, за чей столик сядет гость.

На третьем я споткнулась. Не потому что запнулась о что-то, а потому что мир вокруг внезапно перевернулся. Время замедлилось, растянулось, как резина. Звуки ушли куда-то далеко, словно я погрузилась под воду.

Четвертого уже не было, потому что онемевшие пальцы выпустили поднос. Бокалы полетели вниз медленно, почти грациозно, и краем глаза я успела заметить, как пиво выплескивалось из них, образуя в воздухе золотистые капли.

Посуда разбилась о пол с оглушительным треском. Но ни звона стекла, ни ругательства клиентов с ближайших столов я просто не слышала – вопящая в моей голове сирена орала куда громче. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяной холод. Ноги подкосились, и я едва удержалась на них, вцепившись в край ближайшего стола.

Я смотрела туда, в двери, где остановился ОН.

Мужчина из подворотни.

Человек в Костюме.

Убийца, который сохранил мне жизнь.

В горле мгновенно пересохло. Сердце застучало как бешеное, выпрыгивая из груди, и каждый удар отдавался в висках оглушительной болью. Воздух перестал поступать в легкие, и я поняла, что забыла дышать. Голос в голове – мой голос! – снова заговорил те же слова, что и в прошлую встречу с тьмой:

Беги, глупая. Беги, пока тебя не нашли!

Но темные глаза уже замерли на мне, наполняясь каким-то опасным, диким блеском. Он стоял неподвижно, как статуя, но в его позе чувствовалась хищная готовность. Костюм все так же сидел на нем безупречно, темная ткань впитывала свет, делая мужчину еще более зловещим на фоне яркого освещения бара. А запах… тот самый лимонный, приторный запах его парфюма, который въелся в мою память навсегда, донесся до меня сквозь все остальные ароматы.

Он дал мне уйти в тот вечер. Приказал забыть и… я пыталась, честно! Но проще было выцарапать себе глазные яблоки, чем выкинуть из головы тот ужас, что я пережила. Каждую ночь я просыпалась в холодном поту, слыша тот глухой хлопок и видя безразличные глаза убийцы. Каждый день я заставляла себя жить дальше, притворяться, что все в порядке.

Но я верила, что мы больше не встретимся. Никогда.

А теперь он здесь. Человек в Костюме.

Теперь он точно меня убьет. В этом я даже не сомневалась. Потому что второй раз свидетелей не отпускают. Потому что я знала слишком много, даже если пыталась забыть. И потому что в его глазах уже не было той досадливой снисходительности, с которой он смотрел на меня тогда.

Теперь там была только холодная, безжалостная решимость.

И направлена она была именно на меня.

Глава 1. Вайлет

Тремя месяцами ранее

Ноги гудели так сильно, что навязчивая мысль ампутировать их все настойчивее била по вискам. Я с радостью променяла узкие балетки на удобные кроссовки и не сдержала стона облегчения.

Наконец-то эта смена закончилась.

– Эй, Ви! – в раздевалку, которая представляла собой узкую комнату с парой утащенных с какой-то школы шкафчиков, заглянула Эмили. – Мы домой. Тебя довезти?

Я вспомнила нашу прошлую поездку: я, Эмили и Киран на заднем сидении старого седана, Мария за рулем, Нейт – рядом с ней. И все бы ничего, если бы влюбленная парочка рядом со мной не сосалась всю дорогу, сопровождая все это действие тихими стонами и пошлым шепотом, за гулом двигателя слышимым только мне.

Чуть не передернуло. Я, конечно, не ханжа, но на тройничок не подписывалась. Тем более в роли пятого колеса для телеги.

– Нет, спасибо, – я улыбнулась максимально добродушно. Сама по себе Эми – девушка хорошая. Но любовь напрочь отбила ей мозги, поэтому в присутствии Кирана она стремительно тупела. – Меня встретят.

– О, тот самый таинственный красавчик? – Эмили поиграла бровями, а я поспешила спрятать глаза. Пришлось сказать всем, что у меня есть парень, иначе выносить попытки свести меня с любым свободным официантом, барменом или другом было невозможно. – Опять на него не посмотрим! Когда уже нас познакомишь?

Я пожала плечами.

– Как только, так сразу.

Угу. Как только найду того, кто согласиться сыграть эту роль.

Пожелав мне хорошей дороги, Эми упорхнула в сторону заднего выхода. Я же подхватила сумку с формой, которую давно пора было постирать, захлопнула шкафчик, на котором все равно не было замка, и опустилась на единственную лавку, тянувшуюся через всю комнату. Надо выждать, когда мои напарники с вечерней смены разойдутся, а с ночной – погрузятся в работу, и тогда путь будет свободен.

Через пятнадцать минут я оставила за спиной дверь бара. По-хорошему, давно пора было уволиться – шестичасовые смены после целого дня в университете и подработки в больнице – настоящий ад. Но денег не хватало, и приходилось крутиться. Папа почти не вставал с постели, мама – все время крутилась около него. Нужно было как-то кормить семью, а кто это будет делать, кроме меня?

Пособия по инвалидности едва хватало на лекарства, а за одну смену официанткой я получала достаточно, чтобы запастись продуктами на неделю. Если везло с чаевыми – удавалось еще и на учебу откладывать. На оплату следующего семестра я скопила, а вот дальше…

До пресловутого «дальше» еще дожить надо. А для этого предстояло доплестись до остановки и не уснуть в последнем автобусе – пару раз я так уезжала до конечной, а потом тащилась домой три квартала пешком. Как вспомню – мурашки по коже.

Я бросила взгляд на телефон. Время поджимало: если не потороплюсь, тогда тащиться придется не три, а все восемь кварталов.

Недолго думая, свернула на соседнюю улочку. Она узкая и плохо освещенная, но самая прямая. Иногда тут можно было встретить полусонных бомжей, но они в основном безобидные и медленные – достаточно ускорить шаг, и они всегда отставали.

Страха во мне не было: в конце концов, я – будущий хирург. Но предательские мурашки все равно пробирались под куртку, когда я шла вдоль близко стоящих друг к другу кирпичных стен.

Воздух в переулке был густой, спертый, пах влажным камнем и чем-то кислым. Я ускорила шаг, стараясь не скрипеть подошвами по утрамбованной земле. В ушах стоял монотонный гул города, но сквозь него вдруг прорвался странный звук – короткий, глухой хлопок, похожий на лопнувший воздушный шарик.

А вслед за ним – сдавленный стон.

Я замерла, вжавшись в шершавую стену. Впереди, в глубокой тени между двумя выступами, копошились силуэты. Трое. А на земле, корчась, лежал четвертый. Сначала я не поняла, что увидела. Мозг отказывался складывать картинку. И тут до меня донесся голос: холодный, лишенных всяких эмоций.

– Я спрошу еще раз, – взрослый мужчина, судя по тембру, склонился над тем, что лежал и тихонько стонал. – Где девчонка? Я точно знаю, что ты привез ее сюда.

– Я же ответил, не было никакой девчонки! – тот, что на земле, едва не плакал. – Единственная баба, которую я привозил из Санта-Люминии, вышла на автовокзале!

Я знала про Санта-Люминию – соседний город, километров двести от нашего Гринвилла. И это – единственная разумная мысль, которую выдал мой заторможенный увиденным разум.

В свете единственного фонаря было видно, как тот, что склонился, распрямился. Он казался огромным, а еще совсем не подходил этому месту: на нем был классический костюм темного цвета и белоснежная рубашка, ярким пятном выделявшаяся в темноте. Двое, что стояли чуть позади, выглядели куда проще – джинсы и кожаные куртки.

– Неправильный ответ.

Бугай кивнул одному из своих спутников, и я увидела его: направленный в сторону пистолет.

Пух. Еще один лопнувший шарик, и человек, что все это время скулил на грязной земле переулка, вдруг замолчал. Его тело дернулось и замерло.

А я вскрикнула раньше, чем до моего мозга дошло, что именно произошло.

Звук вырвался сам – короткий, обрывочный, задушенный собственным страхом. Я вжалась в стену, зажмурилась, запечатала рот руками, молясь, чтобы они не услышали. Чтобы тень поглотила меня.

Тишина после выстрела была оглушительной. Потом – спокойный, ровный голос человека в костюме:

– Кажется, у нас гости.

Кровь в жилах превратилась в лед. Я не дышала. Сердце колотилось так, что, казалось, его отзвук гулял по всему переулку.

Беги, глупая. Беги, пока тебя не нашли.

Но ноги приморозило к земле, а где-то на краю сознания еще теплилась мысль, что речь шла не про меня.

Человек в костюме медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по темноте и остановился на мне. Он не удивился. Не разозлился. Он просто отметил мое присутствие.

Беги!

Я рванулась назад, к выходу из переулка, заплетаясь в собственных ногах. В глазах плясали черные пятна, сумка била по коленям. Мне казалось, я бежала целую вечность, но успела сделать всего четыре шага. Чья-то железная хватка сдавила руку выше локтя, крутанула, и я с глухим стоном рухнула на колени. Из сумки высыпалась форма: юбка и рубашка, и без того не первой свежести, теперь впитывали в себя грязь из ближайшей лужи.

Меня грубо подняли и прижали к шершавой стене. Я не видела того, кто держал меня, но даже в полумраке четко различала Его, замирающего в каком-то полуметре – в безупречном костюме, на котором не было ни пятнышка. Лицо было собранным, словно это не он только что отдавал приказ убить человека. Широкие черные брови расслаблены, нос прямой, но с заметной горбинкой. Щетина.

И совершенно пустые, лишенные всяких эмоций глаза. Словно я смотрела не на человека, а на манекен. Дорогой, отутюженный, но бездушный. В его взгляде не было ни злобы, ни азарта – только холодная констатация факта. Нового факта.

И этот факт – я.

Глава 2. Вайлет

– Куда так спешишь? – его голос был ровным, почти вежливым, будто он спрашивал дорогу.

Я пыталась дышать, но воздух свистел в сдавленном горле. Костюм дернул головой, и держащий меня амбал отступил. Кислород снова начал поступать в легкие.

Краем глаза я заметила, как один из мужиков в кожаных куртках быстро и молча обыскивали тело на земле. Другой поднял мою сумку, вытряхнул содержимое в лужу. Ключи, кошелек, пачка жвачки. Телефон. Ничего, что могло бы их заинтересовать.

– Ты кто? – спросил Человек в Костюме, склонив голову набок.

– Я… с работы, – выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо. – Иду домой. Я… я ничего не видела!

Мужчина медленно перевел взгляд на мою форму, валявшуюся в грязи. Потом снова на меня. Сканируя. Сверяя.

– Работа где?

– В баре… «У Гарри». Официантка.

Он помолчал, заставляя мой разум биться в истерике.

Сейчас он меня убьет. Как нежелательного свидетеля. И даже руки не запачкает – просто кивнет кому-то из своих отморозков, один тихий «пух», и меня не станет.

– Девчонку не видела?

Я не сразу сообразила, что Костюм протягивал мне разблокированный телефон, с экрана которого на меня смотрела миленькая блондинка кукольной внешности. Я затрясла головой из стороны в сторону, даже не пытаясь выудить из памяти лица. Я видела слишком много за день, даже если бы и встретила где эту девушку – вряд ли смогла ее запомнить.

Костюм кивнул, медленно, как будто ставя галочку в невидимом списке. Его взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, задержался на выцветшей бирке от больницы на куртке, которую мне подарили коллеги со скорой помощи.

– Жаль, – тихо сказал он, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на легкую досаду. Как будто я была не свидетельницей убийства, а испорченной деталью в его безупречном механизме.

Я задрожала. Вот теперь это точно конец. Еще секунда – и глухой хлопок оборвет мою жизнь.

Но вместо этого Человек в Костюме шагнул ко мне вплотную. Его рука потянулась вперед, и я застыла. Дыхание, сердцебиение, кровоток – все остановилось на тот момент, что потребовался Костюму, чтобы дотронуться до моего лица холодными пальцами и стереть со щеки слезинку, которую я даже не заметила.

– Забудь, что видела здесь, – произнес он тихо, почти по-отечески. – Ради твоих близких. И ради… твоей будущей карьеры.

Он видел бирку, он видел форму. Да я сама назвала ему место, где работала! Он уже обо мне знал достаточно, а если захочет – через пару минут будет знать вообще все. Ужас сковал меня окончательно.

Костюм отступил, кивнул в никуда и, не оглядываясь, пошел к выходу из переулка. Его люди мгновенно растворились в темноте за ним.

Я рухнула на колени прямо в грязь. Затихавшая на время дрожь вернулась с утроенной силой, и я вдавила лопатки в холодную стену. В нос ударил лимонный, приторный запах парфюма, смешанный с запахом крови и пыли.

Взгляд скользнул в сторону, где совсем недавно лежал труп, но теперь там было пусто: должно быть, тело успели оттащить.

Боже. Я стала свидетелем убийства. И я… выжила.

Я сидела, не в силах пошевелиться, пока леденящий холод кирпичей не просочился сквозь куртку и не заставил тело содрогнуться. Рывком оттолкнувшись от стены, я поднялась, пошатываясь. Ноги не слушались, подкашивались, но инстинкт гнал вперед, прочь от этого места.

Руки тряслись, когда я подбирала раскиданные вещи. Ключи, кошелек, телефон – все было холодным и чужим на ощупь. Грязную форму я сунула в сумку, сжав в комок.

Забудь, сказал он. Как будто это просто стереть, как ту слезу с моего лица.

Я почти бежала по темному переулку, спиной чувствуя пустоту, оставшуюся после них. Каждый шорох отзывался в висках оглушительным стуком. Я не оборачивалась. Боялась, что увижу его – Человека в Костюме – все так же стоящего в тени с тем же безразличным взглядом.

Выскочив на освещенную улицу, я прислонилась к фонарному столбу, пытаясь перевести дух. Горло сжалось. Мир вокруг плыл, расплывчатый и нереальный. Редкие прохожие шли мимо, смеялись, разговаривали по телефону. Они не знали. Они не видели.

Автобус подъехал как раз, когда я подбежала к остановке. Я влетела в полупустой салон, стараясь быть незаметной, и упала на сиденье у окна. В отражении в стекле на меня смотрело бледное, испуганное лицо с огромными глазами.

«Забудь. Ради твоих близких».

Я закрыла глаза, но вместо темноты увидела его – безупречный костюм, пустой взгляд, ослепительно белую рубашку. И почувствовала тот сладковатый, лимонный запах его парфюма. Он въелся в кожу, в волосы, в куртку. Он был повсюду.

Забудь.

Это невозможно. Он не просто пощадил меня. Он вложил в мои руки бомбу, запущенную и тикающую в оглушительной тишине моего разума. И теперь мне предстояло жить с этим, притворяться, улыбаться, работать, учиться. Словно ничего не случилось.

Словно кто-то не лежал мертвым в грязи всего несколько минут назад из-за какой-то девчонки, которую я, возможно, и не видела никогда.

Словно та самая бомба не могла взорваться в любую секунду.

Автобус тронулся, увозя меня от переулка, от крови, от запаха его духов. Но я знала – все это теперь всегда будет со мной.

Еще совсем недавно я боялась уснуть и проспать свою остановку, а теперь знала, что не сомкну больше глаз. От Костюма и его амбалов с пистолетами мне больше не сбежать.

Ведь теперь они навсегда заточены в моей голове. Вместе со мной.

Глава 3. Марко

– Так что в Гринвилле ее нет, – закончил я свой короткий и не очень информативный доклад.

Три месяца я прочесывал городишко чуть южнее Санта-Люминии в поисках бывшей жены Данте, но все мои поиски оказались тщетными. Я перевернул каждую улицу, залез под каждый камень, в каждую подворотню. И – ничего.

Дон Орсини откинулся на спинку своего кресла и принялся крутить между пальцев перьевую ручку. Пробовал я писать ей, когда Данте не отлипал от постели Трис, – полная лажа. Одни кляксы. А ему вон, нравилось.

Выпендрежник.

– В Санта-Люминии ее нет. В Гринвилле и Оук-Хейвене, по твоим словам, ее тоже не видели. Тогда где эта сука, Марко?!

Я пожал плечами. Я искал Анастасию Воронцову уже восемь месяцев – с тех самых пор, как ее похитили представители Триады. Почти полгода назад девчонка умудрилась сбежать от китайцев, и с тех пор ее след упорно от меня ускользал. А учитывая прошедшее время и то, что в момент похищения Барби была беременна, я искал уже не ее одну.

Безуспешно. Это… раздражало.

Я не привык проигрывать, но еще больше не любил чувствовать себя дураком, а в ситуации с Анастасией другого не оставалось. Как двадцатилетняя девчонка могла скрыться, не имея никакой поддержки? Ее отец – в могиле, братва – ныкается по углам, спасаясь от гнева Стального Дона. Ее ищем не только мы, но и Триада. А она с младенцем на руках водит за нос нас всех!

Господи, да я сам ее убью, когда найду! А найти ее – это теперь вопрос чести.

– Черт с ней, – выдыхал в итоге Данте спустя пару минут, когда приступ бешенства его отпустил. – Сама приползет, когда деньги закончатся.

Такого варианта я тоже не исключал. Рано или поздно молодой матери понадобится помощь – как минимум со смесями и подгузниками. И я даже допускал, что за этой помощью Воронцова сунется обратно в Санта-Люминию. А здесь у меня каждый столб прикормлен.

– Есть дело. Оно касается Ривас.

Я вопросительно приподнял бровь. Валерия Ривас – главный врач клиники Орсини и женщина, которой Трис обязана своей способностью ходить как минимум. Как максимум – жизнью, потому что именно команда Валерии вытащила нашу Тень с того света. Почти все это время Ривас жила здесь, на вилле, которую мы назвали La Fortezza [La Fortezza – «Крепость» в переводе с итальянского, загородная вилла семьи Орсини и место жительства Марко.], чтобы следить за выздоровлением Беатрис, и я знал, что на подобные уступки доктор пошла только потому, что Данте ей чем-то угрожал. Чем именно – я так и не выяснил, потому что сам Орсини отказался что-то объяснять, а с Валерией наши отношения были далеки даже от приятельских.

Она считала меня своим врагом, как, впрочем, и всех остальных представителей дома Орсини. Я считал ее нормальной бабой, но с яйцами. Короче, я ее уважал. Она меня – навряд ли.

Данте протянул мне папку, которая лежала все это время на краю стола. Я принял документы и сразу же уставился в первый листок.

– Алисия Ривас? – я вскинул на дона вопросительный взгляд. – Это кто?

– Это, – Данте указал подбородком на бумаги в моих руках, – дочь Валерии. Малышку похитили, когда ей было около четырех. Мексиканцы, на которых работал муж Ривас.

Я знал эту историю лишь в общих чертах. Один Ривас начал сотрудничать с наркокартелем, чтобы заработать бабок, но в итоге разочаровался и попытался слиться, а мы такое не прощаем. И за его ошибку заплатила другая Ривас. Обе Ривас: младшую выкрали, а старшую заставили стать «Ангелом Смерти»: Валерия, будучи травматологом в центральной городской больнице, по приказу мексиканцев вводила запрещенные препараты нужным пациентам, которые после них не просыпались.

Я знал, что в какой-то момент наша докторишка опустила руки и потеряла всякую надежду вернуть дочь, поэтому сбежала от картеля сюда, в Санта-Люминию. Здесь ее и нашел Данте, когда избавился от всех мексиканцев. Шантажом он вынудил Ривас работать на нас, и вот уже семь с лишним лет мы живем в атмосфере тотальной ненависти со стороны Валерии, но под внимательным присмотром доктора Ривас.

Я перелистнул документы. Взгляд зацепился за строчки.

– Подожди-ка, – я даже сел ровнее, пытаясь осознать прочитанное. – Ты что, нашел ее? Нашел дочь Валерии?

Данте хитро и самодовольно улыбнулся, а потом… повел плечами. Скотина. Меня пародировал.

– Вот как ты заставил ее перевести Трис на виллу! – догадался я. – Ты пообещал ей дочь, если Ривас согласится на твой сумасшедший план!

Когда Тень была при смерти, Данте обустроил ей целое реанимационное отделение на втором этаже Крепости, лишь бы не оставлять в больнице. Валерия была против, но Орсини уговорил ее за несчастные полдня. Учитывая упертость нашего главврача, это выглядело фантастически.

Теперь понятно, что Стальной Дон просто вытащил козырь из рукава.

– Я обещал ей дочь, если она поставит Трис на ноги. Как видишь, моя Тень ходит.

После сложного перелома и разрыва связок, надежда на то, что Беатрис сможет передвигаться самостоятельно, была призрачной. Но Ривас – действительно талантливый травматолог, поэтому Беатрис на самом деле ходила: пока, правда, с тростью, но со временем ее колено восстановится, и наша Тень снова будет в обойме.

– И что ты хочешь от меня?

Я вернул папку обратно на стол и уставился на Данте. Произошедшее с Трис сильно ударило по нам всем, но по нему – особенно. Тяжело смотреть, как женщина, ставшая смыслом твоей жизни, умирает, а Беатрис была мертва целых четыре минуты. Я сам чуть не свихнулся в тот момент, а Стальной Дон – сломался.

К счастью для нас всех, Орсини сумел взять себя в руки – не без помощи Тени. И теперь с ним снова можно было разговаривать как с Доном, а не спятившим от горя мужиком.

– Я хочу, чтобы ты отвез Ривас к дочери.

Я усмехнулся.

– И с каких пор я заделался в таксисты?

– С тех пор как не можешь найти мне русскую сучку.

Ауч. Это не укор, конечно, а откровенный подъеб, потому что Анастасию я ему действительно обещал преподнести на блюде. И если бы не глупое чувство вины за то, что я не держу собственное же слово, я бы отказался. А так…

– Тем более, – с еще более ядовитой улыбкой добавил Орсини до того, как я успел согласиться, – Девчонка в Гринвилле. А ты там и так уже всех знаешь.

Я снова вернулся к бумагам, изучая их внимательнее. Приемные родители, данные из школьного аттестата, колледжа, медицинской школы.

– Будущий врач? – удивился я. Даже несмотря на то, что девчонка не знала своей биологической матери, она все равно пошла по ее следам.

Забавная наследственность.

Орсини не ответил. Я мельком пробежался по оставшейся информации. Тут было все: место жительства, работы, подработки – бар «У Гарри». Что-то шевельнулось на подкорке, знакомое, связанное с этим названием, но я отмахнулся. За последние недели где только мне не пришлось побывать. Бары – это еще не самое отстойное место.

– Целое досье, и ни одной фотографии? – закончив с бумагами, я отложил их обратно на столешницу.

– Фотки есть, – не разочаровал меня Данте. – Но я не собираюсь упрощать Ривас жизнь. Отвезешь ее к дочери – место и время выбери сам. А дальше путь полагается на свой материнский инстинкт или что у нее там.

Понятно. Благодарность благодарностью, а маленькая месть за дрянной характер – это вполне в духе Стального Дона.

– Знаешь, когда ты наматывал сопли на кулак в подвале, избивая битой несчастных китайцев, ты нравился мне больше. – Я поднялся, поправляя пиджак, и подхватил папку с данными на младшую Ривас. – В хорошем настроении ты стал слишком… стальным.

Я, конечно, лукавил – дни, когда Данте упивался своим чувством вины, пока Трис помирала без него в своей комнате, были даже хуже тех, когда жизнь Тени висела на волоске. Но если уж Стальной Дон позволял себе стебаться надо мной, кто я такой, чтобы не ответить ему тем же?

– Счастливый брак, – поделился секретом своей вечной улыбки Орсини, откладывая ручку на стол. – Рекомендую. Только выбирай такую жену, которая не сможет отрезать тебе яйца в порыве гнева.

Я усмехнулся. Скажи мне кто еще год назад, что Данте Орсини будет радоваться браку, и я бы пустил несчастному сумасшедшему пулю в лоб. А сейчас смотрите-ка: сидит, лыбится, татуировкой на пальце красуется.

Не дай боже когда-нибудь вписаться в такую же кабалу. Я не собирался ни жениться, ни детей заводить.

– Если доведешь свою жену до порыва гнева, яйца тебе отрежу я, – для профилактики напомнил я Орсини, хотя прекрасно понимал, что этого никогда не произойдет. Данте скорее весь мир разнесет к чертям, чем еще раз подставится под недовольство своей Тени. – Кстати, где она?

Все радушное настроение с лица Данте снесло моментально, и ответ мне больше не требовался.

– У нее физиотерапия, – буркнул Стальной Дон, возвращаясь взглядом к своему ноутбуку. – Она в зале.

– Удивительно, что ее врач до сих пор жив, – не смог отказать себе в очередном подколе, двигаясь к двери.

– Я убью его, как только он отменит свои занятия. Судя по тому, что Мейер их никак не отменит, он тоже это понимает.

Я тихо хохотнул. А доктор-то не дурак. Жаль, его это не спасет.

Глава 4. Марко

Трис действительно нашлась в зале: сидела на велотренажере и яростно давила на педали. Лицо сосредоточенное, губы – плотно сжаты, на лбу блестел пот, грозный взгляд устремлен в стену напротив.

У зеркал, на скамейке, сидел ее врач, Карл Мейер, и вносил какие-то данные в планшет. Рядом, прислоненная к стойке с гантелями, стояла трость.

– Новая? – уточнил я, подходя ближе.

Мейер тут же вскинулся, Трис – даже не повернулась в мою сторону. Словно давно знала, что я – здесь.

– Орсини никак не избавится от привычки дарить мне подарки каждый месяц.

Беатрис произнесла все это с таким неудовольствием в тоне, что даже ее врач сочувственно покачал головой. Но я-то понимал: если бы ей не нравились эти жесты от мужа, Трис нашла бы миллион способов его остановить.

Но ей нравились. Беатрис не нужно было об этом говорить, все и так было понятно, не только мне, но и самому Данте. Поэтому он и дарил на годовщину их брака все эти милые, но крайне опасные вещи.

– И какой подвох у этого подарка? – поинтересовался я, поднося трость Трис.

Мне не нравился ее взгляд и внешний вид: она выглядела усталой, что довольно логично для тренировки. Но сжатые губы, чуть прищуренные глаза, нахмуренные брови. Словно наша Тень не просто занималась, а занималась через… боль?

Она продолжала накручивать педали с видом, будто от этого зависела ее жизнь. Я невольно бросил взгляд на дисплей.

– Док, а это нормально, что у Трис тут подъем в гору на девятом уровне и пульс за сто шестьдесят?

Карие глаза сверкнули в меня яростным взором – я проигнорировал. Зато доктор мои слова – нет: он сразу подскочил на ноги и двинулся к тренажеру.

– Беатрис, мы же договаривались! – Мейер надвигался, как мрачная туча, но этого было недостаточно, чтобы напугать донну Орсини. Она лишь закатила глаза и остановила программу, но доказательства ее саботажа еще на пару минут останутся на экране. – Кардио-сессия, второй уровень, умеренная нагрузка! Ты хочешь остаться без колена?

В этом была вся Трис: она ненавидела чувствовать себя беспомощной, больной или бесполезной. Поэтому готова была мучить себя (и всех остальных), лишь бы быстрее снова прийти в форму.

Реально думала, что теперь Стальной Дон позволит ей заниматься тем же, чем и раньше?

У меня для нее плохие новости. Очень, очень плохие.

– Мое колено в норме! – непримиримо ответила Беатрис и слезла с велосипеда, но, вопреки ее уверенности, тело думало иначе: Трис даже шагнуть не успела, лишь перенесла вес на травмированную ногу – и покачнулась. Я тут же подставил руку и придержал, не обратив внимания на попытку выбраться.

– Будешь срывать терапию – я все расскажу Данте, – пригрозил я, силой всучив трость донне Орсини в руки.

Зря. Уже через секунду Трис выдергивала скрытый клинок и приставляла его к моему горлу.

– Не раньше, чем я тебя прирежу, Марко.

Я даже не удивился. Не мог же Стальной Дон подарить своей жене трость без сюрприза?

– Один-один, мелкая, – усмехнулся я и поднял руки, отступая на шаг назад.

Трис ненавидела чувствовать себя немощной. Я ненавидел, когда она страдала. Мы оба это знали, поэтому относились к переживаниям друг друга с взаимным пониманием, то есть делали вид, что не замечали их.

Жалость не нужна была нам обоим. Поддержка – и та не всегда.

– То-то же.

Беатрис вернула клинок в основание трости и оперлась на свой костыль. Мелькнувшее в ее глазах облегчение я заметил, хоть эта упертая донна и попыталась его скрыть.

Трис мне как сестра. С тех самых пор, как мы выживали вместе в подвалах винодельни, а она, еще совсем малявка, бросилась на мою защиту. Или я первым попытался ее защитить? Уже и не вспомнить. Но это чувство – признательности и доверия – осталось между нами навсегда.

У меня не было кровных родственников, но всегда была Беатрис – девчонка, ради которой я убью, не раздумывая. И я точно знал, что для меня она сделает то же самое.

– У тебя листочки сыпятся, умник, – кивнула мне под ноги донна Орсини, отмахиваясь от нотаций врача.

– Твою мать!

Бумаги из папки, которую я держал все это время подмышкой не той стороной, действительно по одной падали на пол. На секунду я даже почувствовал себя идиотом.

– Я бы помогла, но колено, сам знаешь, – издевалась где-то в стороне Трис, поглядывая на меня с наглой ухмылкой.

Стерва, конечно. Надо ей меньше общаться с Лучией, но, боюсь, это уже ничего не исправит.

– Вам с Данте лишь бы поиздеваться надо мной, – устало выдохнул я, пряча кусочки. – Никакой заботы.

– Ты первый это начал, – пожала плечами Беатрис и, едва заметно прихрамывая, двинулась на выход. – На сегодня закончили. И если хоть кто-то проговорится моему мужу, в моей коллекции скальпов станет одним экспонатом больше.

Доктор Мейер лишь успел крикнуть ей в спину, чтобы приложила лед к колену, но никаких гарантий, что Трис это выполнит, ни у кого из нас не было.

Пришлось идти проверять. Заодно и лекцию проводить.

– Иногда мне кажется, что тебе слишком понравилось валяться в постели обездвиженной куклой, – ворчал я, подстраиваясь под неторопливый шаг Трис.

К нашему всеобщему счастью, путь она держала на кухню.

– Мне не нравится, что меня во всем ограничивают, – под стать мне ворчала и Тень. – Я прекрасно знаю возможности своего тела, Марко. И я не собираюсь надрываться в том, что мне совершенно точно по силам.

– Твой врач так не считает, – весомо заметил я.

– Мой врач – ссыкло! – Трис даже замерла посреди коридора, оборачиваясь ко мне. Слышал или нет ее Мейер, ей было совершенно плевать: кажется, вся эта терапия давно перестала приносить донне Орсини наслаждение. – Не знаю, чем именно Данте его запугал, но Карл трясется надо мной, как над фарфоровой статуэткой! Ты хоть представляешь, как меня это бесит?

О, я вполне мог себе представить. Но говорил о другом:

– Так поговори с мужем. Он это начал, ему и заканчивать.

Трис закатила глаза и двинулась дальше.

– Данте не отменит физиотерапию, пока ему не разрешит Ривас, а та ничего не скажет, если не получит заключение от Мейера. А он, как мы выяснили, считает, что мое колено все еще в зоне риска.

– Думаю, очень скоро Ривас будет, чем заняться помимо ваших семейных разборок, – усмехнулся я, припоминая содержимое папки. – Так что сможешь продавить свою позицию. А если при этом скажешь, что Карл тебе не нравится – возможно, даже сохранишь ему жизнь.

До самой кухни Трис молчала. Одним кивком поздоровалась с Лаурой, вечной экономкой этого дома, и достала из морозилки пакет со льдом – теперь для нее там всегда имелся запас. Беатрис опустилась на стул у кухонного островка, а я подвинул ей другой и помог закинуть на него больную ногу.

– Я бы и сама справилась, – возмущалась Тень.

– Даже не сомневаюсь, – отзывался я, водружая холодный пакет на пострадавшее колено. Документы при этом отложил на стол.

– Это про дочь Ривас? – тут же протянула к ним свои проворные руки Беатрис. Я не успел спросить, с чего она это взяла, как донна Орсини сама ответила: – Видела фамилию, когда ты листы подбирал.

Разумеется, она видела. У нее же нога больная, а не голова. И выводы Трис тоже умела делать.

– Данте решил тебя отправить порадовать нашу докторшу? – спросила она, без особого энтузиазма переворачивая листы.

Значит, Орсини ей уже все рассказывал. И наверняка показывал.

– Это, скорее, наказание, – печально выдохнул я, раздобыв стул и для себя. Тут же перед нами Лаура поставила две чашки кофе. Поблагодарил ее улыбкой. – Мои поиски Анастасии снова зашли в тупик.

Трис сочувственно выдохнула и сделала глоток.

– Может, тебе стоит перестать искать мать, а попытаться найти ребенка? – спустя пару минут уютного кофепития произнесла она.

– Думаешь, найти младенца, который не оставляет следов, проще? – усмехнулся я. – Она не рожала в больнице, Трис, это я проверил. Ни в городской, ни в частной. Ее ребенок, даже если он родился живым, – призрак еще больший, чем она.

На роды я делал отдельную ставку – это ведь большой фактор риска. Но Воронцова оказалась достаточно умна, чтобы не светить свою или чужую страховку. Зато меня теперь знают во всех клиниках ближайших городов. Так себе достижение, если честно.

– Но младенцы требуют особенного ухода, – задумавшись, выдала Трис. – Подгузники, смеси, присыпки. А это все точно надо где-то покупать.

– Предлагаешь мне проверить все супермаркеты? – удивился я. Не потому, что это невозможно – на самом деле, деньги решали такие незначительные сложности на раз. Потому, что это колоссальное количество времени.

– Ты бы пошел в супермаркет с кучей камер, если бы скрывался от мафии? – усмехнулась Трис. – Нет, тебе нужны маленькие магазинчики или аптеки в спальных районах. Или неподалеку от них, если Барби прячется где-то в гетто. Таких ведь уже меньше, не правда ли?

– В таких обычно нет камер, – задумчиво выдал я, оценивая такой подход со всех сторон.

– Зато там ограниченное количество продавцов, – не сдавалась Тень. – И они точно знают наизусть всех своих постоянных клиентов.

Черт. А ведь это и правда мысль.

– Возможно, ты права, – протянул я, отпивая кофе. Кажется, в мрачном тоннеле семейства Воронцовых забрезжил свет надежды.

Такая проверка, конечно, все еще займет много времени. Но это явно проще, чем сверять записи с городских камер за последние восемь месяцев.

– Обращайся, – великодушно разрешила мне Трис. Кофе и лед значительно улучшили ей настроение. – Но имей в виду, следующий совет будет платным.

Она поправила листы и прикрыла папку, придвигая ее ко мне кончиками пальцев.

– Когда поедешь?

Я пожал плечами.

– Без понятия. Надо сначала изучить график этой… – я бросил взгляд на приклеенный ярлык, – Алисии. Потом обрадовать Ривас и состыковаться с ней.

Трис кивнула.

– На затягивай, – она опрокинула в себя остатки из чашки, откинула пакет со льдом на стол и чуть коряво поднялась на ноги. – Если Валерия поймет, что о месторасположении ее дочери ты знал, и ничего ей не сказал, она возненавидит тебя даже больше, чем Данте.

– Не велика потеря, она ненавидела меня и до этого. Как и всех нас.

– Кроме меня, – не оборачиваясь, усмехнулась Беатрис. – Я – ее любимый пациент.

– Может, стоит ей рассказать про твой сегодняшний фокус на тренировке? – я сделал вид, будто всерьез об этом задумался.

– Не рой другому яму, Марко, – Трис все-таки замерла в дверях и поймала мой взгляд. А после улыбнулась: хищно, опасно. Как она любила. – Или я сама тебя в нее столкну.

Показав мне средний палец, донна Орсини скрылась в коридоре, отбивая своей тростью тихий ритм по мраморным полам. Стерва, конечно. Но такой она нравилась мне даже больше.

После всего, через что ей пришлось пройти, Трис наконец-то оживала, и это делало меня счастливым.

Я вернулся взглядом к несчастной папке. Алисия Ривас. Мне совсем не было до нее дела, но Беатрис и тут оказалась права: чем дольше я буду тянуть, чем больше негатива потом придется вытерпеть от ведьмы Валерии. Поэтому я притянул к себе листы и углубился в чтение, пока Лаура без напоминаний доливала в мою чашку новую порцию кофе.

Надо найти удачное время для поездки в Гринвилл, чтобы она не ломала все мои планы.

Но, кажется, этот визит мои планы не просто поломает, а разнесет напрочь.

И зачем я только согласился?

Глава 5. Вайлет

Мысль о том, что я не вывожу такой график, появлялась каждый раз, когда после ночной смены в больнице мне приходилось тащиться на работу в бар.

Второй курс медицинской школы не должен подразумевать под собой подобную практику. В идеальном мире студент-медик должен просыпаться утром, идти на лекции, учиться, практиковаться в клинике в рамках учебной программы, а вечера проводить за учебниками или в кругу друзей. Но я жила не в идеальном мире. Я жила в мире, где счет за антибиотики мог стоить больше, чем месячная зарплата моей мамы, а каждая просроченная таблетка для отца отдаляла надежду на его выздоровление.

В нашей городской больнице вечно не хватало рук, поэтому мне с легкостью доверяли работу младшего помощника – летом наш главврач даже «нарисовал» мне диплом о прохождении курсов медсестер, чтобы проверка не докопалась. Нет, сами курсы я тоже прошла – прослушала, вызубрила, сдала все экзамены. Но вместо положенного года завершила их за несчастные шесть месяцев, вгрызаясь в учебники по ночам после смен, жертвуя сном и отдыхом, лишь бы войти в штат.

Официальная должность подразумевала больший оклад. А для нашей семьи это не просто важно. Это критично. Это разница между жизнью и смертью. Между надеждой и отчаянием.

Лет пять назад папа поскользнулся на подъездной дорожке, выходя из машины, и сломал ногу. Казалась бы, какая ерунда – перелом? Пара недель в ортезе, курс физиотерапии, и жизнь снова пошла своим чередом. Он даже шутил, что зато теперь есть официальная причина, чтобы не выносить мусор.

Тогда мы еще не знали, что врач, ставивший штифты, занес в кость инфекцию.

Остеомиелит дал о себе знать внезапно три года назад: я тогда как раз доучивалась в колледже и грезила медшколой. Упавшая стремянка задела ногу отца, микротрещина, кровоизлияние – и дремлющая до поры инфекция проснулась, вырвалась наружу, как зверь из клетки. Бактерии было не остановить.

Сначала папа отмахивался, говорил, что ничего серьезного. Мужская привычка не жаловаться, не показывать слабость. Он терпел боль, хромал, но продолжал ходить на работу. А когда уже не смог встать с кровати без посторонней помощи, когда каждое движение вызывало такие спазмы боли, что он терял сознание, для щадящего лечения было уже поздно.

Теперь любое движение причиняло отцу невыносимую боль. Даже простой поворот в постели, попытка сесть, выпить воды – все это превращалось в пытку. Обезболивающие не справлялись. Сначала помогали, потом эффект ослабевал, и дозы приходилось увеличивать, пока врачи не начали предупреждать о риске зависимости, о побочных эффектах, которые могут убить быстрее самой болезни.

Надежда была только на курсы инъекционных антибиотиков, сильных, дорогих, которые страховка не покрывала. Плюс побочки, которые нужно было мониторить и пресекать заранее, поэтому к уколам добавлялись еще и горы различных таблеток: для поддержки печени, для почек, для сердца, витамины, добавки. Целый арсенал фармацевтики, каждая упаковка которой стоила как полноценный обед для всей семьи.

Все врачи, к которым мы смогли попасть на прием, пожимали плечами и говорили одно и то же: нужно ждать. Организм или сам справится с инфекцией, или… Они не договаривали. Но мы понимали. Или папа останется без ноги. Или… умрет.

На ампутацию мы не были согласны. Папа, который всю жизнь был активным, независимым, сильным, не мог согласиться на то, чтобы стать инвалидом, обузой, которую нужно возить в коляске. А мы… мы не могли позволить ему принять такое решение. Поэтому приходилось выкручиваться, вкалывать за каждый цент, чтобы дать организму то самое время, которого ему так не хватало.

Мама почти все время проводила рядом с отцом, отказываясь от всего: от работы, от друзей, от собственной жизни. Ему было сложно обслуживать себя самостоятельно, и она стала его руками, его ногами, его силой. Ухаживала, кормила, меняла повязки, делала уколы. Терпела его вспышки боли и отчаяния, когда он кричал, что не хочет больше мучиться, что проще умереть. Она держалась, потому что нужно было. Потому что любила. Потому что не могла иначе.

Нам удалось выбить пособие для него, но это жалкие крохи в суммах, в которые нам обходились лекарства. Мы продали машину, опустошили сбережения, отложенные на мою учебу – всю копилку, которую мама собирала годами, чтобы исполнить мою мечту стать врачом.

И когда стало ясно, что этого недостаточно, что счет в аптеке растет быстрее, чем наши доходы, я нашла себе работу.

Сначала, как и всякая идеалистка, я сунулась в больницу, думая, что там, среди врачей, найду понимание и помощь. Мне повезло: студентку первого курса взяли на неофициальную должность «принеси-подай». Я бегала по коридорам, разносила анализы, заполняла истории болезни, убирала, помогала медсестрам. Работала за копейки, получая зарплату в конверте, потому что официально меня нельзя было принимать без документов. Но очень скоро стало ясно, что эти крохи нас не спасут.

Тогда мне предложили вариант с курсами для медсестер – официальная должность, официальная зарплата, пусть и маленькая, но стабильная. Я согласилась, не раздумывая. Шесть месяцев адской учебы параллельно с основными курсами, ночные зубрежки, бесконечная практика. Я думала, что справимся. Что теперь будет легче.

Но после первых осложнений в папином анамнезе, когда инфекция начала подбираться к суставу и врачи заговорили о необходимости более сильных, более дорогих препаратов, стало ясно: даже официальной зарплаты медсестры недостаточно. Пришлось искать другие варианты.

Так я и оказалась в баре «У Гарри». Однокурсница – Эми – привела. Здесь спокойно относились к работникам-студентам, шли навстречу при составлении графика, а еще оставляли чаевые в полном размере. Никаких отчислений в «общий котел», никаких поборов. Все, что клиент оставил, – твое.

Идеальный вариант – если бы не такой выматывающий.

Но я справлялась. Правда справлялась! Я держалась, работала, училась, ухаживала за отцом, поддерживала маму. Жила на автопилоте, но жила. Функционировала. Выживала.

Пока не случилась та встреча в переулке…

Теперь я вздрагивала от любого громкого звука: разбитой посуды, визга шин, хлопка двери, даже громкого смеха. В каждом из них мне чудился тот тихий, почти неслышный «пух», который отнимал жизни. Инстинкт выживания, доведенный до абсурда, превратил меня в параноика, который видел опасность в каждом теневом силуэте, в каждом незнакомом лице, в каждой темной машине.

За каждым звуком, за каждым углом, за каждой закрытой дверью я ждала появления Человека в Костюме.

Но он не приходил.

Первые недели было особенно тяжело. Мои и без того короткие перерывы на сон, которые я выкраивала между работой в больнице, лекциями и сменой в баре, сократились до критического минимума из-за постоянных кошмаров. В них Костюм стрелял в меня, в них я умирала медленно и мучительно, в них я видела, как мои родители получали известие о моей смерти, и папа умирал от горя, не выдержав еще одного удара судьбы.

При выходе на улицу я постоянно оглядывалась, вжимала голову в плечи, как будто пыталась сделать себя меньше, незаметнее. Всматривалась в проезжающие мимо машины, особенно – большие черные джипы: почему-то мне казалось, что бандиты если и ездили по Гринвиллу, то только на таких. Роскошных, грозных, как бронированные крепости на колесах.

Я дергалась, как припадочная, если кто-то тихо подходил ко мне со спины или неожиданно клал руку на плечо. Коллеги начали замечать, друзья спрашивали, все ли в порядке. Я отмахивалась, говорила, что просто устала, что все в порядке, что просто стресс от учебы и работы.

Со временем стало лучше, конечно. Острые приступы паники стали реже, кошмары – менее яркими, навязчивые мысли – менее навязчивыми. Но это чувство – тотального, всепоглощающего страха – так и не ушло окончательно. Оно запряталось куда-то в темный, дальний уголок души, как опасный вирус, который не проявлял симптомов, но заражал организм изнутри, медленно, незаметно, но верно.

Оно отравляло все мое существование. Я смеялась над шутками друзей, радовалась августовскому солнцу, успешным дням в больнице или спокойным дежурствам, улыбке отца или блинчикам мамы. Но это мерзкое, липкое, противное ощущение притаившейся за спиной опасности, дышащей в затылок, омрачало каждый миг даже самого маленького счастья.

Это было еще одной причиной, по которой я все чаще ловила себя на мысли, что не вывезу. Что этот груз – болезни отца, финансовые проблемы, постоянная усталость, страх смерти – слишком тяжел. Что я вот-вот сломаюсь, рухну, перестану держаться.

Мне нужен был перерыв. Пара дней, не больше, за время которых я смогла бы отоспаться хотя бы с десяти вечера до восьми утра, выдохнуть, перестать чувствовать, как каждый нерв напряжен до предела, смириться, что моя жизнь теперь такая – тяжелая, беспросветная, изматывающая, но все еще моя.

Но…

– Ви, не спать!

Киран пощелкал пальцами у меня перед носом, и я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, а веки с трудом отдирались друг от друга, как будто их склеили супер-клеем. Бармен указал на поднос, где уже стояли три чашки с кофе и бокал пива.

– Шестой и седьмой столик, помнишь? – я кивнула, пряча зевок за ладошкой. – Уверена, что вытянешь? Может, возьмешь выходной?

Я отрицательно махнула головой и нацепила на лицо дежурную улыбку.

– Сам знаешь, круче вечерних смен – только праздничные, – сообщила я парню, поднимая поднос.

– Если они не после ночного дежурства в больнице, – резонно заметил Киран.

Я не ответила. Что тут сказать? Виновна! Сегодня еще и ночь, как на зло, выдалась богатой на вызовы: три ДТП, два ножевых, один сердечный приступ. Приемный покой жужжал как улей, забитый до отказа, и я вместе с ним, потому что кого, как не студентов, отправлять брать анализы у пьяных, заполнять истории у тех, кто не может говорить, убирать кровь после операций, успокаивать истеричных родственников?

Обычно за время дежурства удавалось поспать хотя бы пару часов урывками, в пустой палате или в комнате для персонала. Но сегодня у меня вряд ли набралось и тридцать минут.

После – душ в больничной раздевалке, ледяная вода, которая не смывала усталость, но хотя бы бодрила. Заехать домой, обменять медицинскую форму на обычную одежду, проглотить на ходу бутерброд, который мама оставила в холодильнике. Отсидеть лекции в медшколе, делая вид, что слушала, что усваивала материал, а на самом деле просто держалась в сознании, борясь с накатывающими волнами сонливости.

И вот я здесь. В баре «У Гарри», где пахнет пивом, жареным мясом и дешевым парфюмом. Моя смена до одиннадцати, а дальше… домой, несколько часов сна перед следующим днем, и все по кругу. Будем надеяться, что я не вырублюсь на лавке в подсобке, как в прошлый раз, когда Гарри нашел меня спящей в три часа ночи, прижавшуюся к стопкам полотенец, как к подушке.

Через два часа я начала задумываться о том, что предложение Кирана о выходном было весьма уместным. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с усилием, словно я тащила за собой гири. Через три те самые «гири» начали заплетаться, и Эмили силком усадила меня на стул за барную стойку, всучив в руки чашку с крепким кофе.

– Пей и приходи в себя, пока Гарри не увидел, – шепнула она мне на ухо, стреляя глазами в сторону кабинета управляющего. Ее голос прозвучал тревожно, почти испуганно. – Он сегодня не в духе.

Когда босс не в духе, все в пролете: один косяк, и чаевых не видать всей смене, а нас тут, между прочим, пять человек. И всем деньги нужны позарез, не только мне.

Подводить никого не хотелось, поэтому я почти залпом выпила горячий напиток и поплыла обратно в зал, принимать заказы. За следующий час я столько раз бегала по залу туда-сюда, что часы на руке дважды успели пиликнуть о достижении ежедневной цели по шагам. Я даже не обратила внимания.

Звуки сливались в один сплошной гул: смех, музыка, звон посуды, голоса – все это превратилось в белый шум, под который так легко было потерять себя. Но я держалась.

– Четыре пива, – едва не врезавшись в барную стойку, попросила я Кирана. Он кивнул и сразу же подхватил в руки первый бокал.

Я выдохнула, давая себе эту минутку перерыва. Взгляд проскользил по залу, привычно отмечая пустые и занятые столики, и дальше, за окно, где как раз остановился дерзкий серый джип. Дорогой, это сразу видно. Пожалуй, даже слишком дорогой для нашего скромного городишки. Фары погасли, и в темноте машина выглядела как хищник, притаившийся в тени.

Разом открылись обе двери, и пассажирская, и водительская, но кто именно оттуда вышел, я уже не увидела: Киран сообщил, что мой заказ готов. Где-то на краю сознания зашевелилось что-то тревожное, но я отмахнулась от этого чувства, как старалась делать это последние дни, чтобы окончательно не сойти с ума. Просто измотанность играла со мной злую шутку. Просто недосып, моральное истощение, богатая фантазия.

Я поправила бокалы, чтобы нести было удобно, и подхватила поднос. Руки немного подрагивали от усталости, но я заставила себя собраться. Чаевых за эту неделю хватит на таблетки для отца, которые как раз заканчивались. Ради этого стоило потерпеть. Эта мысль, как всегда, заставила меня выпрямить спину и улыбнуться.

Я развернулась, находя глазами столик, куда мне следовало отнести заказ. Каких-то десять шагов. Что, не справлюсь?

Я сделала один, когда колокольчик над дверью сообщил о новом посетителе. Сделала второй, когда голова повернулась в сторону входа – профессиональная привычка, чтобы посмотреть, за чей столик сядет гость.

На третьем я споткнулась. Не потому что запнулась о что-то, а потому что мир вокруг внезапно перевернулся. Время замедлилось, растянулось, как резина. Звуки ушли куда-то далеко, словно я погрузилась под воду.

Четвертого уже не было, потому что онемевшие пальцы выпустили поднос. Бокалы полетели вниз медленно, почти грациозно, и краем глаза я успела заметить, как пиво выплескивалось из них, образуя в воздухе золотистые капли.

Посуда разбилась о пол с оглушительным треском. Но ни звона стекла, ни ругательства клиентов с ближайших столов я просто не слышала – вопящая в моей голове сирена орала куда громче. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяной холод. Ноги подкосились, и я едва удержалась на них, вцепившись в край ближайшего стола.

Я смотрела туда, в двери, где остановился ОН.

Мужчина из подворотни.

Человек в Костюме.

Убийца, который сохранил мне жизнь.

В горле мгновенно пересохло. Сердце застучало как бешеное, выпрыгивая из груди, и каждый удар отдавался в висках оглушительной болью. Воздух перестал поступать в легкие, и я поняла, что забыла дышать. Голос в голове – мой голос! – снова заговорил те же слова, что и в прошлую встречу с тьмой:

Беги, глупая. Беги, пока тебя не нашли!

Но темные глаза уже замерли на мне, наполняясь каким-то опасным, диким блеском. Он стоял неподвижно, как статуя, но в его позе чувствовалась хищная готовность. Костюм все так же сидел на нем безупречно, темная ткань впитывала свет, делая мужчину еще более зловещим на фоне яркого освещения бара. А запах… тот самый лимонный, приторный запах его парфюма, который въелся в мою память навсегда, донесся до меня сквозь все остальные ароматы.

Он дал мне уйти в тот вечер. Приказал забыть и… я пыталась, честно! Но проще было выцарапать себе глазные яблоки, чем выкинуть из головы тот ужас, что я пережила. Каждую ночь я просыпалась в холодном поту, слыша тот глухой хлопок и видя безразличные глаза убийцы. Каждый день я заставляла себя жить дальше, притворяясь, что все в порядке.

Но я заставила себя поверить, что мы больше не встретимся. Никогда.

А теперь он здесь. Человек в Костюме.

Теперь он точно меня убьет. В этом я даже не сомневалась. Потому что второй раз свидетелей не отпускают. Потому что я знала слишком много, даже если пыталась забыть. И потому что в его глазах уже не было той досадливой снисходительности, с которой он смотрел на меня тогда.

Теперь там была только холодная, безжалостная решимость.

И направлена она была именно на меня.

Глава 6. Марко

– А можно как-то побыстрее?

Я скосил взгляд на пассажирское сидение.

– Торопишься на тот свет, Валерия?

– Уверена, твоя машина выдержит даже прямой залп из гранатомета. Так что просто поддави на газ.

Ну, прямой залп может и не выдержит. Но автоматную очередь точно не пропустит.

Мы и так опережали график на полчаса как минимум: двухчасовой размеренный маршрут до Гринвилла пришлось значительно сократить, потому что выносить столько времени в замкнутом пространстве вместе с откровенно волнующейся Ривас было той ещё пыткой. За окном мелькали поля, залитые закатным солнцем, но внутри салона атмосфера была далека от идиллической.

Я думал, она страшна в гневе. Нифига. В материнской панике Валерия куда большая стерва.

Она стоически делала вид, что ничего не происходит. Что наша поездка – это просто визит к дальним родственникам, с которыми особо никто не общается. Но я видел, как она сжимала ручки своей сумки до побелевших костяшек. Как закусывала губы и постоянно смотрела на часы.

А потом кидала свое командирское «А можно как-то побыстрее?»

Я и так значительно превышал среднюю скорость потока. Но Ривас этого, разумеется, было мало. Ей нужен был как минимум телепорт. Как максимум – способность переноситься самой куда угодно от одного только желания.

Я делал скидку на то, что она – мать, потерявшая ребенка на долгие восемнадцать лет. Но даже это оправдание переставало работать.

Когда я заявил Ривас, что Данте попросил отвезти ее к дочери, она планировала отменить операцию и сорваться в ту же секунду. Пришлось умерить ее пыл и честно признаться, что я просто зашел предупредить, а сам выезд будет вечером, потому что у меня еще были дела. Кажется, в тот момент она всерьез собиралась провести операцию на мне. Прямо посреди коридора. Без анестезии. И не важно, что Валерия – травматолог: по ее глазам я видел, что на мне она бы с радостью переучилась на нейрохирурга.

В общем, когда я забирал ее от клиники полтора часа назад, выглядела Ривас так, будто желание убивать все еще ее не покинуло. Поэтому пришлось ей всунуть в руки папку с историей ее дочери, иначе выносить атмосферу тотальной ненависти в таком маленьком пространстве было невозможно.

Валерия молчала почти двадцать восемь минут.

Клянусь, это были мои лучшие двадцать восемь минут в ее обществе.

А потом началось.

– А можно как-то побыстрее?

Я крепче сжал руль правой рукой, ощущая, как кожаная отделка тихонько поскрипывала под пальцами. За лобовым стеклом небо наливалось густым оранжевым, и солнце било прямо в глаза – пришлось опустить козырек. Привычка ездить в тишине в этот раз казалась мне проклятьем: так бы хоть музыку включил, чтобы не слышать разговоров с соседнего сиденья.

– Обратила внимание? Твоя дочь тоже учится на врача, – решил зайти с другой стороны. Я был уверен, что обсуждать со мной Алисию, которая теперь носила другое имя, Валерия не станет, но неожиданно Ривас ответила:

– Никогда не хотела, чтобы моя дочь была врачом.

Я перевел вопросительный взгляд, но женщина на меня не смотрела: она изучала мелькающий пейзаж за окном. Пришлось задавать вопрос вслух.

– Почему?

– Потому что это тяжелая профессия, – тяжело выдохнула Ривас, и ее глаза опустились к папке, которую она зачем-то засунула в свою маленькую сумку. – Чтобы начать в ней получать нормальные деньги, нужно горбатиться полжизни. Или продать себя мафии.

Последняя фраза прозвучала с горькой усмешкой.

– Ты же читал досье? – уточнила Валерия, бросив на меня быстрый взгляд, который я скорее почувствовал, чем заметил, и продолжила, не дожидаясь ответа. – Ей приходится работать медсестрой и официанткой, чтобы сводить концы с концами и помогать приемным родителям.

– Ненавидишь их за это?

Я не мог себе представить, какого это: знать, что твоего ребенка все это время воспитывали чужие люди. Мне в этом плане не повезло: приемных родителей я так и не дождался. Мой путь из детского дома привел меня прямиком в Дом Орсини, и сейчас я бы уже не желал себе другой судьбы. Но дочери Ривас повезло в этом плане больше: она вообще не узнала, что такое приют для сирот. По информации, которую нарыл Данте, ее почти сразу после похищения отдали в приемную семью, которой пришлось несколько лет постоянно переезжать с места на место под неусыпным контролем мексиканского картеля.

– Если я кого и ненавижу во всей этой ситуации, то только себя, – еще раз горько усмехнулась Ривас, вновь отворачиваясь к окну. – И мужа, наверное.

– Он мертв, ты знаешь? – решил прояснить и этот вопрос.

Валерия кивнула.

– Догадывалась. Мексиканцы его не отпустили бы. Точно так же, как вы никогда не отпустите меня.

В лучших традициях Беатрис Орсини мне захотелось закатить глаза. В словах Ривас было слишком много необоснованного трагизма. Да, она работала на Семью Орсини. Да, ей приходилось латать наших парней и помалкивать о том, сколько пуль и сколько ножевых ранений она при этом сосчитала. Но мы, в отличие от тех же мексиканцев, не просили ее убивать. Мы давали ей полную свободу в профессиональной деятельности, мы платили ей огромные бабки. Зато давали защиту от всяких уродов. Да она была практически королевой в клинике со своим местом главврача!

Как по мне, условия для жизни и работы были практически идеальными. Но Ривас который год продолжала упорно жаловаться. Ненавязчиво, намеками, но продолжала.

– Зато именно мы нашли твою дочь, которую ты отчаялась найти много лет назад, – резонно заметил я. – Согласись, достойная плата за твой рабский труд.

Валерия ожидаемо промолчала, порадовав меня еще парой минут приятной тишины.

– Как ты думаешь, она меня помнит?

Впервые за время дороги… нет, впервые за все время нашего знакомства голос Ривас звучал глухо и… неуверенно, демонстрируя то, что эта женщина не показывала никогда: слабость.

Не скажу, что мне стало ее жаль, но некоторым сочувствием я проникся. Как-никак, речь шла о ее дочери, которую Валерия, какой бы матерью она не была, она любила.

– Я не знаю, – честно признался я, сверяясь с навигатором. Гринвилл я изучил вдоль и поперек, но недостаточно, чтобы найти забегаловку «У Гарри» без карты. – У меня нет детей, чтобы понимать, насколько они в состоянии запомнить что-то в четыре года.

Ривас кивнула. Вряд ли мои слова её успокоили, но больше вопросов не последовало, и до места назначения мы доехали в тишине.

Гринвилл встретил нас сумерками и запахом жареного мяса, доносившимся откуда-то из открытых окон. Тихий городишко – из тех, где все друг друга знают и где моя машина смотрелась как акула в аквариуме с золотыми рыбками.

Я припарковался прямо у входа в бар – неприметное заведение с мигающей неоновой вывеской, – привычно отметив, как машина сопровождения остановилась чуть позади. Охрана – требование Орсини. Правда, он пытался мне втюхать Кустоди, но от них я отмахнулся. Личная гвардия дона пусть при доне и остается, а мне если и нужна была компания, то немного иного рода.

Я заглушил двигатель и повернулся к Ривас. Она не торопилась покидать салон.

– А как же требования «побыстрее»? – не удержался.

Валерия наградила меня недовольным взглядом, на дне которого отчетливо читалась растерянность. И все же, вскинув вверх нос, Ривас выбралась на улицу, прихватив свою сумку.

Я пошел следом. Не потому, что мне было интересно, что это там за Ривас-младшая. Потому что должен был удостовериться, что Ривас-старшая после этой встречи останется в состоянии выполнять возложенные на нее обязанности. Ей, как-никак, еще физиотерапию Трис отменять. И штифты с пластинами из ее тела доставать.

Я раскрыл дверь, пропуская спутницу вперед. Вывеска над входом снова натолкнула меня на мысли, что где-то название мне уже встречалось. Последние три дня я был уверен, что просто был в этом баре, когда разыскивал Анастасию, но сейчас, входя внутрь, я понимал, что помещение мне незнакомо.

Взгляд привычно заскользил по обстановке, отмечая детали: запасной вход слева, три окна с видом на парковку, пара подозрительных компаний в дальнем углу. Ничего необычного. Типичная забегаловка маленького города, пропахшая дешевым пивом и жареным луком.

А потом что-то заставило меня остановиться.

Не звук. Не движение. Что-то другое – древнее, инстинктивное, как у хищника, почуявшего знакомую добычу.

Мой взгляд нашел ее раньше, чем я осознал, что именно искал.

Она стояла между столами – тонкая, словно тростинка, которую вот-вот переломит ветер. Невысокая, макушкой мне едва до подбородка. Поднос в руках. Форма официантки. И эти глаза…

Господи, эти глаза.

Я видел много глаз в своей жизни. Глаза, полные ненависти. Глаза, молящие о пощаде. Пустые глаза мертвецов. Но таких – никогда. Огромные, как у испуганной лани, с радужкой цвета молочного шоколада. И в них – страх. Не обычный страх, а тот самый, первобытный, животный, от которого кровь стынет в жилах.

Я узнал этот страх.

Я сам его туда вложил – три месяца назад, в вонючем переулке, пропахшем кровью и порохом.

Время растянулось, как патока. Я видел, как расширялись девичьи зрачки, как белели костяшки пальцев на подносе, как губы приоткрывались в беззвучном крике. Видел, как она узнавала меня – мой костюм, мое лицо, мой запах, наверное. Тот самый лимонный парфюм, который я ношу годами и который она, судя по всему, запомнила до конца своих дней.

Грохот.

Поднос выскользнул из ее пальцев, бокалы разлетелись по полу золотистыми брызгами. Звон стекла разрезал гул бара, но я едва его услышал. Все мое внимание было приковано к ней – к этой маленькой официантке, которая смотрела на меня так, словно я был самой смертью, явившейся по ее душу.

И, возможно, она была права.

Хреново. Очень хреново.

Я отпустил ее тогда. Приказал забыть. Надеялся, что она окажется достаточно умной, чтобы похоронить ту ночь в самых глубоких закоулках памяти. Но ее глаза говорили об обратном – она помнила все. Каждую секунду. Каждый выстрел. Каждое мое слово.

Свидетель, который не забыл – это проблема. А проблемы я решал одним способом.

Что-то неприятно кольнуло в груди. Жаль. Неплохая девчонка. В больнице, кажется, работала – я помнил бирку на ее куртке. Студентка-медик с двумя работами и усталыми глазами. Из тех, кто пашет, чтобы выжить, а не чтобы разбогатеть.

Я шагнул вперед, и она отшатнулась, вцепившись в край ближайшего стола. Побелевшие губы. Прерывистое дыхание. Она была в шаге от обморока или от того, чтобы броситься бежать.

И тут я наткнулся на Валерию.

Ривас стояла как вкопанная, не отойдя от порога пары шагов. Ее взгляд был прикован к той же девчонке – но совсем другой. Не профессиональный, не оценивающий. В нем было что-то… сломанное. Что-то голодное и отчаянное, как у человека, который много лет блуждал в пустыне и наконец увидел воду.

Шестеренки в моей голове заскрежетали, набирая обороты.

Бар «У Гарри». Официантка. Студентка-медик.

Алисия Ривас. Гринвилл. Бар «У Гарри».

Нет.

Нет, нет, нет.

– Алисия… – едва различимый голос Валерии, надтреснутый, как старое стекло. Она произнесла это имя так, словно оно было молитвой. Словно боялась, что если скажет громче – наваждение рассеется.

Мир вокруг меня на секунду замер.

А потом рухнул к чертовой матери.

Я чуть не грохнул дочку Ривас.

Причем дважды.

В переулке, когда она стала случайной свидетельницей. И сейчас, когда я уже прикидывал, как буду «подчищать хвосты».

Я медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение стягивало плечи. Кобура под пиджаком потяжелела на пару килограммов.

Вот же дерьмо.

Судьба определенно имела на меня зуб. Или чувство юмора – черное, как моя душа.

Глава 7. Вайлет

Костюм оплатил все, что я разбила.

Эта мысль крутилась в голове как заевшая пластинка. Он заплатил за мою ошибку. За мой страх. За то, что я не смогла сдержаться, увидев его лицо. И почему-то это волновало меня куда больше, чем женщина, сидящая напротив и называющая себя моей матерью.

Моя мать.

Слова отскакивали от стен черепушки, как горох от стены. Не цеплялись. Не находили отклика. Потому что моя мать – это та, что сейчас дома, у папиной постели, меняла ему повязки и уговаривала выпить хоть глоток воды. Та, что продала свою машину, чтобы оплатить мне учебу. Та, что каждое утро оставляла в холодильнике бутерброд, зная, что я его не съем, потому что некогда.

А эта… эта женщина с усталыми глазами и дрожащими руками была просто фотографией.

Я ее помнила. Не какие-то воспоминания о счастливом детстве или что-то подобное. Нет. Я помнила ее изображение в кулоне, который мама и папа подарили мне после окончания школы – тогда я и узнала, что мои родители на самом деле приемные. Не скажу, что меня это шокировало: в конце концов, я не слепая, и прекрасно видела, что у нас с ними совершенно никакого внешнего сходства: они оба – блондины, я – темненькая. И ростом высокие, в то время как я почти коротышка. Поэтому я скорее получила подтверждение своим мыслям, чем открыла для себя Америку.

А теперь та самая женщина с фотографии сидела напротив меня, правда, значительно постаревшая. Больше морщин в уголках глаз и губ, поблекшие, но все еще черные волосы. Смуглая кожа. Сходство, как говорится, на лицо: я словно смотрелась в зеркало, которое увеличивало возраст лет на сорок. И видела себя.

В общем, тест ДНК делать нужды не было.

Она представилась Валерией и спросила, можем ли мы где-то побеседовать. Я собиралась отказать, особенно когда на шум выскочил недовольный Гарри. Но… Костюм перехватил его первым. И теперь мы сидели в дальнем углу бара, а за соседним столиком с чашкой кофе устроился мой ночной кошмар.

Он не сводил с меня глаз. И я честно пыталась смотреть на мать, а не коситься в его сторону.

Но это было сложно. Его взгляд пронзал меня, словно тысячи молний за раз. И каждая из них что-то во мне убивала.

Клянусь, я бы предпочла умереть от тихого «пух»: это было хотя бы быстро.

– Я, наверное, должна объясниться, – произнесла Валерия, переплетая пальцы на столе.

Я понимала, что она волновалась: это было видно по тому, как она все время пыталась занять чем-то руки. К кофе, которое стояло перед ней, она даже не притронулась.

Я же оставалась совершенно спокойной, если не считать страха. Он с легкостью убивал все другие эмоции, превращая меня в ледяную статую, которая только внешне выглядела живой. За это я могла бы сказать ему спасибо – по крайней мере, не пришлось разрываться между злостью, обидой и каким-то странным, предательским любопытством.

Когда-то я думала о том, чтобы найти биологических родителей. Наверное, эта мысль посещала всех приемных детей. Я даже представляла, как найму частного детектива, чтобы он изучил мою биографию, раздобыл данные о моем рождении, а уже по ним вычислил настоящих маму и папу.

Но вскоре после этого я поступила в колледж, затем отец сломал ногу, после – моя медшкола и его болезнь… и стало вовсе не до людей, которые меня оставили.

Еще полчаса назад я бы сказала, что мне были бы интересны объяснения матери, которая от меня отказалась. Но сейчас… сейчас меня больше волновало, почему Валерия явилась в компании Человека в Костюме.

Как они связаны? Чем она занимается, раз водит дружбу с бандитом? Или это вовсе не дружба? Может… любовь?

От этой мысли меня передернуло. Нет. Слишком большая разница в возрасте. Хотя кого это когда останавливало?

– Тебя похитили, когда тебе было четыре года, три месяца и двадцать один день, – продолжила Валерия, и я заставила себя сосредоточиться на ее словах. – Это было не похищение с целью выкупа – иначе я бы продала душу, чтобы вернуть тебя домой. Но люди, которые это сделали… им не нужны были деньги. Тебя выкрали, чтобы надавить на меня и моего мужа.

Она замолчала, ожидая какой-то реакции. Вопросов. Слез. Объятий, может быть.

Я молчала.

Не потому, что мне было нечего сказать. Внутри меня бушевала буря вопросов, обвинений, криков. Но все слова застревали где-то в горле, запертые страхом и усталостью, словно путь им преграждала пробка, которая не давала вырваться наружу ни единому звуку. И еще – я не знала, что чувствовать. Злость? Обиду? Радость от встречи с матерью, которую никогда не видела? Или все это сразу, смешанное в один коктейль из противоречий, которые отравляли душу?

Ничего. Я не чувствовала ничего, кроме тупого оцепенения. Эмоциональной анестезии, которая защищала меня от боли, но одновременно лишала способности реагировать нормально, по-человечески.

И взгляд Костюма на своем затылке. Его я ощущала предельно четко, как если бы он прижимал к моей голове дуло своего пистолета, который, я не сомневалась, прятал под полами своего дорогого, неподходящего этому месту пиджака.

– Мой муж… твой отец, – Валерия запнулась на этих словах, – работал на плохих людей. Когда он попытался уйти, они забрали тебя. И заставили меня делать… вещи. Страшные вещи.

Ее голос дрогнул. Я заметила, как она сжала пальцы еще крепче, до белых костяшек, совсем как я сама пару минут назад, когда держала тот злосчастный поднос.

– Какие вещи? – спросила я, и собственный голос показался мне хриплым и далеким. Не-моим.

Валерия бросила быстрый взгляд в сторону Костюма. Я рефлекторно обернулась, чтобы заметить, как тот едва заметно качнул головой.

И тут же его глаза сверкнули в мою сторону.

Я поняла, что его запрет касался не только моей биологической матери.

Она на мой вопрос так и не ответила.

Ясно. Имелись темы, которые нельзя обсуждать при посторонних. Или при таких, как я – случайных свидетелях, которых по какой-то причине оставили в живых.

– Я работала на них, – тихо произнесла Валерия. – Много лет. За обещание, что тебя вернут. Но каждый раз мне предоставляли только крохи информации: фотографии, видеозаписи, твои рисунки. Но я не знала, где ты и с кем. И не представляла, как мне тебя вернуть.

В ее глазах блеснули слезы. Настоящие, не наигранные. Я видела достаточно людей в больнице, чтобы отличить одно от другого.

Но даже это не пробило мою броню.

– А потом? – я откинулась на спинку стула, скрещивая руки на груди. Защитный жест. Глупый, наверное, учитывая, что от пули он не спасет. Но хоть какая-то иллюзия контроля.

– Потом я… отчаялась, – тихо, едва различимо произнесла Валерия, глядя куда-то в стол. Она прятала глаза, но я понимала, что ей стыдно. – Собрала вещи и сбежала, чтобы вырваться из той черноты, в которую меня затянули. Думала, что наконец-то смогу жить, не озираясь по сторонам, но…

Желание обернуться прямо сейчас было таким сильным, что я с трудом в себе его подавила. В истории Валерии находилось столько соприкосновений с моей, что я невольно начинала задумываться о проклятье. Родовом.

– Но по факту просто сменила хозяев, – усмехнулась моя биологическая мать.

– На него? – я кивнула в сторону Костюма, и оборачиваться мне перехотелось.

Теперь понятно, какие отношениях их связывали. Вовсе не любовные. Но, кажется, не менее крепкие.

Валерия снова замялась, бросая быстрые взгляды на мужчину за моей спиной.

– Его босс нашел информацию о тебе. И… отправил нас сюда.

Нас. Не ее одну. Ее – и убийцу в качестве эскорта. Либо Валерия была очень важной персоной, либо очень опасной. Либо и то, и другое.

– Вы работаете на бандитов, – это не было вопросом.

Мать – надо же, как странно даже мысленно называть ее так – опустила глаза. Она не подтверждала, но и не отрицала моих слов.

– Я врач. Работаю в частной клинике. И да, мои… работодатели – не самые законопослушные люди. Но у меня не было выбора.

– Выбор есть всегда, – тихо возразила я, вспоминая слова отца. Приемного отца. Настоящего.

– Не когда речь идет о жизни твоего ребенка.

Мы уставились друг на друга. Кажется, впервые за весь разговор.

В ее глазах было столько застарелых переживаний, что мне стало почти физически больно. Почти – потому что мой собственный страх все еще держал эмоции на коротком поводке, не давая им вырваться наружу.

– Я не прошу тебя простить меня, – Валерия первой отвела взгляд. – Не прошу принять. Я просто… хотела увидеть тебя. Убедиться, что ты в порядке. Что у тебя все хорошо.

Хорошо? У меня?

Я едва не рассмеялась. Истеричным, нервным смехом, который рвался из горла, как крик.

Мой отец умирал от инфекции, которую никто не мог вылечить. Мать работала на износ, ухаживая за ним. Я училась и пахала на трех работах, чтобы хватало на лекарства. Спала по три-четыре часа в сутки. А три месяца назад стала свидетельницей убийства, и теперь каждую ночь видела один и тот же кошмар.

И человек из этого кошмара сидел в пяти шагах от меня, попивая кофе с таким видом, словно это обычный вечер.

Словно он не разрушил мою жизнь одним своим появлением. Дважды.

– У меня все отлично, – выдавила я, и ложь обожгла язык, как кислота.

Валерия, кажется, не поверила. Но спорить не стала.

– Ты заканчиваешь медицинскую школу, – произнесла она вместо этого, и в ее голосе проскользнуло что-то похожее на гордость. – Хочешь стать врачом.

– Хирургом, – машинально поправила я. – Если смогу доучиться.

– Почему «если»?

Я пожала плечами. Не собиралась выкладывать ей всю историю с больным отцом и финансовыми проблемами. Не ей. Не сейчас. Не с убийцей за соседним столиком.

– Жизнь – сложная штука.

Валерия кивнула, словно понимала. И, возможно, действительно понимала – лучше многих.

– Я могу помочь, – осторожно предложила она. – С деньгами. С учебой. С практикой. С чем угодно.

Деньги мафии. Грязные деньги, заработанные на крови и страданиях.

Я должна была отказаться. Сразу, не раздумывая. Гордо вскинуть подбородок и сказать, что мне ничего от нее не нужно.

Но перед глазами встало лицо папы, искаженное болью. Его крики по ночам, когда лекарства переставали действовать. Его мольбы о смерти, когда боль становилась невыносимой. Очередной счет из аптеки с цифрами, которые заставляли сердце сжиматься. Пустеющая банка с нашими сбережениями, которую мы копили годами и которая таяла на глазах, как снег на солнце.

И я поняла, что гордость – это роскошь, которую я не могла себе позволить.

– Мне нужно подумать, – произнесла вместо отказа и возненавидела себя за эту слабость.

Костюм за соседним столиком еле заметно усмехнулся. Словно услышал. Словно знал, что я уже почти сдалась.

Ублюдок.

– Конечно, – Валерия торопливо закивала, и на ее лице мелькнуло что-то похожее на надежду. – Конечно, подумай. Я… я оставлю тебе свой номер. Позвони, когда будешь готова. Или напиши. Когда угодно.

Она полезла в сумку, доставая визитку. Протянула мне. Я взяла – пальцы едва заметно дрожали.

«Валерия Ривас. Главный врач».

И номер телефона внизу. Никакого адреса клиники, никаких дополнительных данных. Словно визитка была создана специально для этого момента.

Ривас. Значит, это моя настоящая фамилия. Алисия – так она назвала меня, когда вошла. Не Вайлет. Не Ви.

Алисия.

Чужое имя, принадлежащее чужой девочке из далекого прошлого.

– Мне пора возвращаться к работе, – я поднялась, пряча визитку в карман форменного фартука. Ноги все еще подрагивали, но держали. – Спасибо за… за разговор.

Валерия тоже встала. На секунду мне показалось, что она хотела обнять меня, но что-то в моем лице ее остановило.

– Береги себя, Али… Вайлет, – поправилась она, и голос ее дрогнул.

Я кивнула и развернулась, чтобы уйти.

И едва не врезалась в Костюма.

Он стоял прямо передо мной – вырос из ниоткуда, бесшумный, как тень. Его парфюм – лимонный, приторный – ударил в нос, и меня затошнило от накативших воспоминаний.

– Не делай глупостей, – произнес он тихо, так, чтобы слышала только я. – И все будет хорошо.

Это не было угрозой. Или было – но замаскированной под заботу.

Я столкнулась с ним взглядами – впервые за весь вечер – и утонула в этой черноте. Глубокой, непроницаемой, как ночное небо без звезд. Там снова не было эмоций: ни злобы, ни ненависти, ни даже раздражения. Там была только пустота. Холодная, безразличная пустота, которая до сих пор приходила мне во снах.

– Вы уже говорили мне это однажды, – прошептала я. – В переулке. После того как убили человека.

Костюм чуть склонил голову набок, изучая меня, словно интересный экспонат. В уголке его губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Но это была не улыбка радости или удовольствия. Это была улыбка хищника, который знал, что добыча уже в ловушке.

– И я сдержал слово, – произнес он тихо, почти ласково. – Ты ведь все еще жива, не так ли?

Это не вопрос – это новое предупреждение. Как обещание того, что может случиться, если я забуду о его словах.

Он обошел меня и направился к выходу. Валерия уже ждала его у двери и бросала на меня последний, полный тоски взгляд, приправленный печальной улыбкой.

Колокольчик над дверью звякнул, выпуская их в ночь.

А я осталась стоять посреди бара, чувствуя себя так, словно только что пережила ураган. Посуда разбита, столы перевернуты, и где-то под завалами – то, что раньше было моей жизнью.

Ты ведь все еще жива.

Да. Пока да.

Но почему-то это больше не казалось мне утешением. Потому что быть живой – это еще не значит быть свободной. Потому что каждый день с этой визиткой в кармане будет напоминать мне о выборе, который я должна сделать. О выборе между гордостью и выживанием. Между принципами и любовью к отцу.

И я боялась, что уже знала, в какую сторону склонится чаша весов.

Глава 8. Вайлет

Утром следующего дня я благодарила вселенную за то, что первую пару отменили. И за то, что я увидела сообщение в чате до того, как вышла из дома: дала себе поспать лишние пятнадцать минут, за время которых и началась массовая рассылка. Как итог, спала я не пятнадцать, а целых шестьдесят минут.

И даже без кошмаров.

Когда после этого я, потирая глаза, спустилась на кухню, очень удачно столкнулась с мамой. Несмотря на то, что мы жили в одном доме, из-за моего графика пересекались в лучшем случае раз в сутки на пару минут. А тут я могла даже позавтракать за неторопливой беседой!

– Вайлет! – мама расплылась в улыбке, отставляя свою чашку с чаем: кофе она категорически не переносила. Но улыбка была слишком яркой, слишком натянутой. Я заметила, как она быстро провела рукой по лицу, смахивая что-то невидимое. – Я думала, ты давно ушла.

– Первую пару отменили, – сообщила я и привычно нырнула в распахнутые объятия.

Хоть Эрика и Ноа Джонсон не были моими родными родителями, это не мешало мне любить их всем сердцем. Они с детства окружили меня заботой, любовью и теплотой. Научили трудолюбию, терпению, взаимовыручке. Я никогда бы не пожелала себе других родителей, и вчерашняя встреча с Валерией Ривас никак на это убеждение не повлияла.

Я стояла, вдыхала с детства знакомый аромат моей мамы – настоящей мамы, – и чувствовала, как меня изнутри наполняет силой. Я со всем справлюсь, пока у меня такие тылы.

– Ты совсем себя изводишь, – как обычно, заявила мама, поглаживая меня по спине и целуя в макушку – с ее ростом это не составляло труда. – Может, возьмешь пару отгулов? На тебя смотреть страшно!

– Все нормально, ма, – отстраняясь, призналась с улыбкой. – Вчера были хорошие чаевые, можем купить папе ампулы, они как раз заканчиваются.

О том, что чаевые были хорошими из-за того, что Костюм оставил за кофе три сотки, я предпочитала не думать. Если это была плата за его появление, я могла с этим смириться.

Но в памяти всплыл его взгляд – холодный, безразличный, как у хищника, оценивающего добычу. И слова: «Ты ведь все еще жива, не так ли?» Они звучали в голове, как эхо, каждый раз, когда я пыталась забыть.

– Кстати, как он? – перевела я тему, пока мама не начала в очередной раз причитать о том, что мне не обязательно так утруждаться. Очевидно, что обязательно. Кто будет это делать, если не я? – Я еще к нему не заходила.

Мамин взгляд заметно потускнел, и она поспешила отвернуться, чтобы не показывать мне этого.

Только я уже все увидела. Поздно было скрывать.

– Вчера он смотрел фильм, и даже комментировал его, как раньше, – слишком быстро щебетала мама, суетливо хватаясь сразу за все: поставила чайник, залезла в холодильник, только после проверила, есть ли вода для кипятка. Ее движения были резкими, нервными, словно она пыталась убежать от чего-то. – Мне кажется, лекарства, которые ему выписали на последнем осмотре, неплохо помогают.

Врала. Если бы дело действительно было так, она говорила бы мне это с улыбкой на лице и глядя в глаза. А с учетом того, что моего взгляда мама упорно избегала, выводы были очевидны.

Просто последние лекарства дешевле предыдущих, которые хоть немного, но работали.

– Мам, – позвала я, но она продолжила о чем-то говорить, заваривая чай.

Пришлось повторить более настойчиво:

– Мама!

Она замерла, дернув рукой. Струйка воды из носика пролилась мимо чашки, и маме пришлось отставить чайник в сторону. Она уперлась руками в столешницу, ее плечи сгорбились. Готова была спорить: она крепко сжимала веки, чтобы не позволить слезам пролиться, но они все равно проступили сквозь ресницы, оставляя мокрые следы на щеках.

Я подошла и обняла ее со спины.

– Я ведь будущий врач, забыла? – тихо и нежно произнесла я, проводя ладошками по ее рукам, чтобы снять с них напряжение. – Не надо меня обманывать, я и сама все понимаю. Говори как есть.

Мама всхлипнула и повернулась, уткнувшись лбом в мое плечо. Я знала, как она не любила демонстрировать слабость, но сейчас… сейчас она была на грани. Я чувствовала, как ее тело тряслось от сдерживаемых рыданий, как она пыталась сдержать крик, который рвался из груди.

Не только на меня много свалилось. Я хотя бы видела мир за этими стенами, а она была привязана к дому и отцу. Это было ничуть не легче, чем мой двадцатичасовой рабочий день.

– Вчера он не смог даже сесть, Ви, – жаловалась мне мама, и ее голос разбивался на куски, как стекло. – Ему было так больно, что он дажене разговаривал со мной! Просто лежал и смотрел в потолок. Словно уже смирился. Словно уже умер, просто еще не знает об этом.

Значит, я была права. Новые таблетки не помогали. Совсем. От предыдущих уколов был хоть какой-то толк.

Но все это лишь убирало симптомы. Нужно было лекарство, которое лечит, а не облегчает.

Невольно перед глазами встала карточка, оставленная на столе в моей комнате. Валерия Ривас. Главный врач.

Я… погуглила. Вчера, когда ехала с работы – пыталась не уснуть в автобусе и забила имя и фамилию своей биологической матери в поисковик. Она вчера не сказала, в какой области медицины специализировалась, и я была готова увидеть кого угодно: врача общей практики, пластического хирурга, офтальмолога, даже уролога.

Но когда результаты поиска выдали мне травматолога, я перепроверила шесть раз, пока не поверила.

Валерия Ривас была хирургом-травматологом. Именно тем врачом, который должен лечить остеомиелит моего отца.

А еще она предлагала помощь. И теперь я видела еще меньше поводов отказываться.

Но принимать решение самостоятельно я не имела права, значит, о моем новом знакомстве нужно рассказать.

– Мам, послушай, – я отстранила ее от себя за плечи. И подхватила стакан с чаем, тут же опуская в него глаза. Привычка мельтешить и занимать чем-то руки у меня явно от мамы. От обоих мам. – Вчера к нам в бар пришла одна женщина.

– Какая-нибудь ваша молодежная знаменитость из соцсетей? – улыбнулась ма. Она понимала, что я пыталась ее отвлечь, но пока не представляла себе масштаба.

– Не совсем. – Я сделала глоток. Горячий напиток обжег рот и горло, но помог справиться с напряжением. – Это была Валерия Ривас. Моя биологическая мать.

Последнюю фразу я могла бы и не говорить – уже на имени взгляд Эрики Джонсон изменился, и я поняла: она точно знала, какую фамилию я носила до удочерения. Но… откуда, если, по словам Валерии, меня похитили?

– Ох.

Мама оступилась, тут же находя рукой спинку стула. И тяжело опустилась на него, бегая взглядом по кухне.

– Она… она нашла тебя сама? – с запинкой, глухо спросила она, и я протянула ей свой стакан.

– Я ее не искала, если ты об этом, – призналась честно, когда мама маленьким глотком отпила чая. – Даже не пыталась, мне банально некогда этим заниматься. Когда увидела ее, входящей в бар, даже поднос с напитками уронила.

О том, что причиной подобного казуса была вовсе не Ривас, я предпочла не уточнять.

– Тебя, наверное, оштрафовали?

У меня не было секретов от мамы, поэтому она прекрасно знала все правила, установленные в баре «У Гарри», в том числе и штрафные. А я, когда говорила про поднос, просто пыталась сгладить атмосферу!

Забыла совсем, что мама у меня – сама внимательность.

– Нет. Валерия все оплатила, – пришлось врать дальше, чтобы не волновать маму еще больше. – Но дело не в этом.

Я взяла второй стул и придвинула его ближе. Опустилась за стол, накрыла мамины руки своими и несильно сжала.

– Мам. Она – врач, – с расстановкой, четко произнесла я, придавая весомости своим словам. – Травматолог. Главный врач в частной клинике недалеко отсюда, в Санта-Люминии. Я думаю, что…

– Нет-нет-нет! – мама подскочила с места, будто у нее вместо стула была горячая сковородка. – Я догадываюсь, к чему ты клонишь, Ви, но нет! Это исключено! Мы не будем обращаться к этой женщине для лечения твоего отца!

– Почему? – я даже не успела подготовиться к такому резкому отпору. Мама обычно была мягкой, терпеливой, она умела выслушать и обсудить. Но сейчас в ее голосе было что-то твердое, непоколебимое. И это пугало меня больше, чем реакция Валерии на запрет обсуждать свое прошлое. Но не больше, чем возвращение Костюма в мою реальную жизнь. – Она же специалист именно в этой области, мам. Я прочитала про нее, у нее очень большой стаж, куча сложных операций. Разве это не то, что нам нужно?

– Нам нужно, чтобы твой отец выздоровел, – мама обхватила себя руками, словно пыталась сдержать дрожь. Но я видела, как она тряслась. От злости? От страха? – Но не любой ценой, Вайлет. Не такой ценой.

– Какой ценой? – я поднялась, чувствуя, как внутри закипало что-то неприятное, колючее. Злость? Обида? Или все это вместе, смешанное с усталостью и отчаянием? – Она просто предложила помощь, мам. Не просила ничего взамен. Просто… хотела помочь.

– Ты действительно так наивна? – мама покачала головой, и в ее серых глазах мелькнуло что-то, похожее на разочарование. От этого в горле застрял комок. – Или просто слишком устала, чтобы думать?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли. Потому что она была права. Я действительно была слишком устала. Слишком измотана, чтобы анализировать мотивы Валерии, чтобы думать о последствиях. Я просто увидела возможность помочь отцу, и все остальное отступило на второй план.

– Она бросила тебя, Ви, – тихо произнесла мама, и голос ее задрожал. – Бросила, когда тебе было четыре года. Или… или от тебя избавились. Я не знаю всей истории, но я знаю одно: тебя нашли на улице, грязную, перепуганную, в тонком платьице. Ты молчала целую неделю. Вообще не разговаривала, ни единого звука. Только плакала по ночам.

Мамины руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, но видела не нашу уютную кухню, а что-то другое. Что-то из прошлого, что до сих пор причиняло боль.

– Ты боялась каждого звука, каждого движения. Даже меня. Даже папу. Мы пытались обнять тебя, а ты вжималась в угол, закрывая лицо руками. Как будто ожидала удара.

Я замерла. Мама никогда не рассказывала мне подробности моего появления в их доме. Они просто приняли меня, полюбили, дали мне свою фамилию и свою жизнь. И я никогда не спрашивала, откуда именно я взялась. Боялась, наверное. Боялась, что узнаю что-то, что изменит все, что я о себе знаю.

Теперь же у меня было целых две истории, которые слишком разнились между собой. Валерия говорила о похищении, мама – о брошенном ребенке. Были ли они правдивы обе? Или кто-то мне все-таки соврал?

– Когда мы оформили документы, нам сказали, что твоя настоящая мать пропала. Или мертва. – мама опустила глаза, играя с подолом своего фартука. – Поэтому мы и стали твоими родителями. Не потому, что не могли иметь своих детей. Потому что хотели, чтобы у тебя была семья. Настоящая.

– У меня и есть настоящая семья, – тихо ответила я, чувствуя, как ком в горле разрастался. – Ты и папа. Вы – мои родители. Настоящие.

– Тогда почему ты хочешь обратиться к ней за помощью? – мама подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидела боль. Глубокую, старую, как шрам, который никогда не заживет. И страх. Огромный, всепоглощающий страх потери. – Почему ты готова принять что-то от той, кто тебя оставила?

Потому что папа умирал.

Эти слова не вышли наружу, застряли где-то в груди, причиняя физическую боль. Но я понимала: именно это и было правдой. Не благодарность. Не желание наладить отношения с биологической матерью. Просто отчаяние. Желание использовать все возможности, все шансы, чтобы спасти того, кого я любила больше всего на свете.

– Мам, – я подошла к ней и снова обняла. На этот раз она не ответила на объятие, оставаясь неподвижной, словно каменная статуя. – Я не хочу иметь с ней ничего общего. Но папа… Папа умирает, мам. И если она может помочь…

– А если это ловушка? – тихо, почти шепотом произнесла мама. – Что, если она вернулась не для того, чтобы помочь? Что, если она хочет тебя вернуть? Или использовать тебя для чего-то?

Вчерашняя встреча с Костюмом всплыла в памяти, как кошмар, от которого не избавишься. Его слова. Его взгляд. Его предупреждение. «Не делай глупостей. И все будет хорошо.» Это не была угроза. Это было обещание того, что может случиться, если я забуду об осторожности.

Мама, кажется, была права. В отличие от меня, она всегда была настороже, а я, по ее словам, порой была слишком наивной.

Но если она права, почему тогда я все равно чувствовала, что визитка в моей комнате – это не ловушка, а единственная надежда?

– Может, стоит хотя бы узнать? – осторожно предложила я, чувствуя, как мамины плечи напряглись под моими руками. – Не обещать ничего. Не давать никаких обязательств. Просто… узнать, что она может предложить. Или… она предлагала деньги, мам. Сказала, что может помочь ими, если нужно. Если ты не хочешь обращаться к ней как к врачу, может, рассмотрим этот вариант?

Мама молчала. Слишком долго. Настолько, что я начала думать, что она вообще не ответит. Что наш разговор на этом закончится, и тема Валерии Ривас будет закрыта навсегда.

Но потом она тихо, почти неслышно произнесла:

– Твой отец должен знать.

Я кивнула. Это было справедливо. Папа имел право знать. И решать сам.

Но вот только как ему сказать? Как объяснить человеку, который прикован к постели и борется с болью каждый день, что единственный шанс на выздоровление связан с той, кто бросил его дочь почти двадцать лет назад?

Как объяснить ему, что его жизнь может зависеть от выбора, который даже не он будет делать?

Я не знала ответа. Не знала даже того, как подступиться к нему с этим разговором.

Но еще до того, как я всерьез начала строить планы, меня опередила мама:

– Я поговорю с ним, – твердо, давая понять, что это – вопрос решенный, проговорила она, и даже кивнула. – И, если он согласится, ты ей позвонишь. Она ведь оставила тебе номер?

– Да. Визитка на столе в моей комнате.

Мама снова качнула головой. Ее взгляд изменился: боль и страх оттуда ушли, словно их смыло одной приливной волной, и на их место заступила какая-то мрачная уверенность. Мама определенно что-то для себя решила, и в этом чем-то она точно сможет убедить отца, как это бывало всегда.

Но я не была уверена, что речь о принятии помощи. И это… напрягало.

Мама Эрика всегда была доброй и мягкой. Но сейчас в ней проскальзывало что-то такое, что совершенно не вязалось с образом женщины, которая меня растила последние восемнадцать лет.

Было что-то хищное. Опасное. Острое.

Появилось и так же быстро исчезло, но успело оставить после себя холодок в груди. Как будто я увидела не свою маму, а кого-то другого. Кого-то, кто умел защищаться. Кто знал, как бороться. Кто не боялся делать то, что нужно.

– Не переживай ни о чем, – мама улыбнулась так, как улыбалась всегда: нежно, заботливо, очень трогательно. Она шагнула вперед, накрыла ладонью мою щеку и погладила большим пальцем скулу. – Ты у нас такая умница. Мы с папой очень гордимся тобой.

– Спасибо, – я тоже улыбнулась, чувствуя, как напряжение меня отпускало. Это ведь моя мама, я знала ее всю свою жизнь. Откуда бы в ней взяться чему-то темному? Она самый светлый человек в моем мире. – Умница может рассчитывать на твои фирменные сэндвичи?

– Конечно! – мама тут же отстранилась. – Две минуты, мое солнышко!

Ее голос звучал нормально. Обычно. Но что-то в нем было не так. Что-то, что я не могла уловить, но чувствовала кожей.

Я опустилась обратно на стул. Несмотря на разговор с мамой, складывалось ощущение, что день пройдет хорошо.

Хотя бы сегодняшний. Потому что чуть позже мама поговорит с отцом, а завтра… завтра мне, возможно, придется набрать номер, который лежал на столе в моей комнате. И тогда все изменится. Навсегда.

Но пока что я могла просто сидеть, наслаждаться мамиными сэндвичами, разговаривать ни о чем и притворяться, что завтра никогда не наступит.

Хотя где-то в глубине души я знала: оно уже наступило, и теперь ждало меня в той визитке на столе. В тех словах, которые сказал Костюм. В том выборе, который мне предстояло сделать.

И ничто уже не могло это остановить.

Глава 9. Марко

В кабинете Стального Дона меня ждал не только он. Я бы не удивился, заметив в кресле справа Трис, но женщиной, его занимавшей, была вовсе не она.

Снова Валерия Ривас. Ее становилось слишком много в моей жизни.

С нашей поездки в Гринвилл прошло всего два дня. На обратном пути Валерия, к моему великому счастью, была молчалива и задумчива, поэтому я даже умудрился словить кайф от вождения. В конце концов, не зря же моя любимая тачка – прокаченная Ауди. Сидеть за ее рулем – сам по себе кайф.

Мы договорились, что я доброшу Ривас до клиники. А на прощание она попросила меня об услуге.

– Это будет дорого тебе стоить, – пошутил я, хотя какие уж там шутки.

Сама Валерия Ривас решила просить у меня одолжения. У меня, бандита и мафиозника! Не иначе как в этот момент планета остановилась. И снова двинулась в путь, когда вместо остроты или язвительного комментария наш главный доктор молча кивнула, подписываясь на все те ужасы, которые я мог для нее приготовить.

– В документах, – она кивнула на папку, что все еще торчала трубочкой из ее сумки, – сказано, что приемный отец Алисии болеет, но не указан диагноз. Ты не мог бы его выяснить?

Мог бы. Более того, я уже его знал: просто заранее выложил нужные листы из дела, чтобы Валерия-доктор не испортила встречу Валерии-матери.

– Хочешь помочь дочери? – уточнил я, решая, открыть карты прямо сейчас или дать Ривас примириться с произошедшим.

– Эти люди воспитали ее, – пожала плечами женщина, глядя в окно на подсвеченную огнями больницу. Для посетителей было уже слишком поздно, но я понимал, что только здесь Валерия могла спрятаться от внутренних переживаний.

Работа прекрасно прочищала мысли, не давая думать о том, что причиняло боль. Я об этом знал не понаслышке.

– Очевидно, что для Алисии они важны, – закончила мысль Ривас и тут же исправилась, поспешно добавив: – Вайлет. Для Вайлет.

Перед глазами встал образ: худенькая, невысокая девушка в форме официантки. Черные прямые волосы до плеч, изящная тонкая шейка. Острый нос, тонкие губы. И огромные глазищи. Вся такая хрупкая, что дотронься пальцем – и сломается пополам.

Вайлет. Подходящее для нее имя: она как нежный цветочек. Настоящая Фиалка.

– Ладно, – в итоге соглашался я, решив, что отдать недостающие бумажки смогу и позже, когда у Ривас эмоции от встречи чуть поутихнут. – Но, думаю, ты и сама могла бы узнать по своим врачебным каналам.

Для меня не секрет, что у Валерии много знакомых в этой сфере – для Трис физиотерапевта она и вовсе из Европы притащила. А тут – всего лишь пациент из соседнего городишки.

– Не хочу, чтобы они узнали о моем интересе, – я не ждал откровения, но Ривас все-таки призналась. – Вдруг там что-то такое, в чем я окажусь бессильна? Только зря расковыряю старые раны.

Я максимально далек от медицинских терминов, но, если я правильно понял слова из больничной выписки, именно толковый травматолог и нужен был Ноа Джонсону.

Кстати, надо бы имя пробить. Слишком… примитивное.

– Сделаю и позвоню, – напутствовал я Ривас, прежде чем она покинула мою машину.

А теперь она снова передо мной, а я так и не отдал ей бумажки. Как-то все некогда было.

Но не стала бы она из-за этого жаловаться Данте, верно?

– Что-то с Трис? – предположил я.

А с чего бы еще дону Орсини отрывать меня от дел ради внеочередного собрания? Да еще и с нашим главным врачом.

– Нет, – сразу снял мне с плеч бетонную плиту Данте, пока я обходил стол. – Вот, посмотри.

На стол перед моим стулом лег разблокированный телефон. Орсини он точно не принадлежал, поэтому я бросил взгляд на сидящую напротив Ривас. Она была бледной, словно вся кровь отлила от лица, оставив только сероватый оттенок под глазами. Руки ее дрожали едва заметно, когда она пыталась их спрятать, но я заметил. Заметил и то, как она вцепилась в подлокотники кресла, словно боялась, что сейчас провалится сквозь землю.

Я опустил глаза вниз, на экран. Там – открытая переписка с номера вне списка контактов. Всего два сообщения, и одно из них – фото.

Фиалка Ривас, выходящая из какого-то здания. Судя по тому, что одета она была не в больничный костюм и не официантскую форму, фотография сделана где-то у медицинской школы. Да и слишком улыбчивой была Вайлет. Беззаботной. Стоило признать, такое выражение лица делало ее еще более миленькой.

Но ниже – не просто слова. Откровенная угроза.

«Соскучилась по дочке, Валерия? Смотри, как бы не потерять ее еще раз».

– Номер пробивали? – уточнил я у Данте.

Мозг сразу переключался в другой режим функционирования. Определить цель, выяснить мотивы, устранить.

Дом Орсини неприкосновенен. А Валерия, нравилось ей это или нет, его часть.

– Оставили тебе, – без тени усмешки произнес Стальной Дон.

Вряд ли из-за того, что ему было лень заниматься такой черной работой. Скорее, просто я приехал слишком быстро.

Я достал свой мобильник. Готов спорить, телефон, с которого отправили Ривас фотку, был одноразовым, но проверить стоило.

– Повтори Марко то же, что рассказала мне, – повернувшись к Валерии, попросил Данте.

Судя по тому, что его интонации были лишены привычной стали, к состоянию Валерии Орсини относился со всем уважением. Он видел ее страх, понимал его природу. Это был не страх за себя – это был ужас матери, потерявшей ребенка раз и не готовой потерять его снова.

– Вчера я нашла в своем почтовом ящике конверт, – покорно заговорила она, и ее голос впервые на моей памяти звучал настолько безжизненно, словно кто-то вынул из него всю душу. Голос мертвеца, заговорившего из могилы. – Я не знаю, сколько он там пролежал, я не часто собираю почту. Обычно такие, без подписи, я выкидывала, но в этот раз черт меня дернул заглянуть внутрь.

Она прервалась, пытаясь сильнее вжаться в спинку стула, словно ей было холодно. На меня она не смотрела: глаза Ривас были опущены на ее руки, которые она, я даже не сомневался, сцепила на коленях до хруста костей.

– Там было написано «мы ничего не забываем», – спустя небольшую паузу продолжила она. – Больше ничего, только эти слова. Ни рисунка, ни отправителя. Я подумала, что это либо глупая шутка, либо письмо вообще попало ко мне по ошибке, и сожгла его.

– Зря, – тут же отреагировал я.

На конверте могли быть отпечатки или другие следы. В самом тексте, если он написан от руки, тоже море всякой информации. Увы, теперь бесполезной.

– Поняла, получив это, – Валерия подбородком указала на телефон в моих руках. – Я была на операции, когда пришло сообщение. А когда освободилась и прочитала, сразу позвонила Орсини.

Умно. Хорошо, что сама не полезла разбираться во всем. Потому что люди, способные на такие угрозы, редко останавливались на предупреждениях. Они действовали быстро, безжалостно и эффективно. Как я.

– Есть идеи, кто это мог быть? – поинтересовался я, открывая только что присланный мне файл.

Отчет по отправленному номеру. Пустышка, как я и предсказывал.

– Картель, – с такой уверенностью выдала Ривас, что я даже оторвался от экрана. В ее голосе звучала не просто догадка – там была железная убежденность, основанная на знании, которое я не мог разделить. – Это точно они.

В кабинете на мгновение повисла тишина, нарушаемая только тихим тиканьем напольных часов. Мексиканский картель. Те самые люди, которые когда-то похитили дочь Валерии. Те самые, которых Данте разгромил много лет назад, оставив горы трупов и пролитые реки крови.

– Мексиканцев нет в Санта-Люминии, – напомнил общеизвестный факт Данте, но в его голосе не было прежней уверенности. Он сам знал, что границы – это условность. Враг мог быть где угодно, особенно если он хотел отомстить.

В свое время он очень постарался, чтобы все представители картеля сдохли в страшных муках. Я помнил те дни: запах пороха и крови, крики умирающих, холодная ярость Стального Дона, который мстил за смерть отца и брата. Только мексиканскому боссу, Хорхе Рамиресу, тогда все-таки умудрился избежать возмездия, свалив из страны. Неужели решил вернуться? Тут его теплый прием не ждал.

– Зато они, очевидно, есть в Гринвилле, – не отступала от своей уверенности Валерия. – Больше просто некому отправлять мне фото дочери, с которой я встретилась всего два дня назад!

Она была права. Слишком быстро все произошло. Слишком точно. Кто-то следил. Кто-то знал о встрече и ждал подходящего момента, чтобы нанести удар.

Я обменялся взглядами с доном. Он едва заметно пожал плечами, мол, все возможно. А после спросил:

– Давно проверял, где Рамирес?

– Давненько, – признался я, уже отправляя нужное сообщение. – Знаю только, что в остальной части страны дела у них не очень.

Должность обязывала следить за конкурентами не только в ближайших округах. Информация – это сила. Я предпочитал быть самым сильным в этой песочнице.

– Если мексиканцы снова решили всунуть нос в наши дела, стоит им напомнить, кто тут хозяин, – проговорил Данте.

– Я проверю, – кивнул, внося в свой мысленный список дел еще одну галочку.

Мало мне было разборок с Триадой, поисков Анастасии, проблем с заводом и впавшим в меланхолию Сандро. Давайте добавим сюда еще и картель!

– И сколько ты будешь проверять? – вдруг поинтересовалась Ривас. Я не скрывал своего удивления, когда переводил на нее взгляд. Серьезно, она только что поинтересовалась нашими «грязными» делами?

– Очевидно, сколько потребуется, – признался я. Озвученные сроки – это уже обязательства. Я предпочитал не взваливать на себя лишнее, особенно после того, как лоханулся с дочерью русского пахана. Восемь долбанных месяцев! На месте Данте я бы давно себя пристрелил за неэффективность. Повезло, что у Стального Дона я в любимчиках.

– И какова вероятность, что за это время с моей дочерью ничего не случится?

Вся неуверенность из Валерии исчезла, оставив за собой только привычную несгибаемую прямолинейность. Страх при этом никуда не делся, но если минуту назад он был слабостью, то теперь обращался в силу, которая и питала решимость доктора Ривас. Она сидела, выпрямив спину, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрела на нас с вызовом. Мать, готовая сражаться за своего ребенка до последнего вздоха.

– Чисто статистически с твоей дочерью что-то произойти может каждую минуту. Упавший на голову кирпич, пьяный водитель, кожура от банана, – я пожал плечами. – А учитывая ее работу в больнице, вероятность подхватить смертельную болезнь и вовсе зашкаливает.

Не то, чтобы я не понимал серьезность опасений Валерии. Понимал, признавал их обоснованность, уже подписался на то, чтобы с этим разобраться. Но нянчить ее дочь? Или на что там намекала Ривас? При всем уважении – я сразу пас.

Видимо, что-то такое проскользнуло в моем взгляде, что доктор поспешила отвернуться.

Жаль, промолчать не додумалась.

– Это моя дочь, Данте, – произнесла она, обратившись к Стальному Дону по имени, что делала крайне редко – почти никогда. – И я требую безопасности для нее.

В кабинете повисла напряженная пауза. Данте медленно откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Его взгляд стал холоднее, жестче. Он смотрел на Валерию, как хищник на добычу, оценивая каждое движение, каждую эмоцию.

– Требуешь? – усмехнулся Орсини, но без угрозы. – Еще вчера ты ненавидела сам факт моего существования, а теперь пытаешься продавить? Это так не работает, Ривас. Ты либо часть моей системы, и тогда я вписываюсь за тебя, либо, как сейчас, на стороне оппозиции, и мне проще от тебя избавиться, чем взваливать на себя еще большие проблемы. Понимаешь?

Последнее слово прозвучало резко, безжалостно. Но под этой остротой скрывалось что-то иное – усталость от постоянного сопротивления, от того, что Стальному Дону приходилось держать в ежовых рукавицах человека, который мог бы стать союзником, если бы не упрямство.

Валерия поджала губы до белой полоски. Она знала, что слова дона Орсини – это не попытка ее запугать. Это сделка: либо она конец-то принимает себя как часть Семьи, либо остается один на один со своими новыми обстоятельствами. И в этих обстоятельствах у нее не было ни шанса защитить дочь, ни надежды на выживание. Картель не простит. Они будут мстить до конца.

– Я спасла жизнь твоей жене, – напомнила она, и в этих словах прозвучала отчаянная попытка найти рычаг, точку опоры в этом неравном противостоянии. Но Данте не проняло.

– И за это я тебе безмерно благодарен, – тут же отозвался он, но голос его стал жестче, холоднее. Благодарность осталась, но она не была долгом, который можно использовать как оружие. – Причем, не только на словах. Я вернул тебе дочь, я влил в клинику кучу денег, я обустроил тебе новое реанимационное отделение, и это не говоря о том, сколько денег осело на твоем личном счету.

Он произносил каждое достижение четко, взвешивая слова, словно счеты. Слово за слово, дело за делом. Демонстрируя, что все уже было отдано. Что счет закрыт. Что теперь наступил новый этап расчетов.

Уж в чем, а в неблагодарности обвинять Данте Орсини было нельзя. В должниках он ходить не любил, поэтому сразу пытался со всем рассчитаться.

Но он – Стальной Дон. Ему, разумеется, не составит труда обеспечить безопасность дочери Валерии. Но зачем напрягаться просто так, если можно получить то, чего он был все это время лишен?

Лояльность Ривас. С учетом ее должности – это не просто приятный бонус. Это стратегический ресурс. Главный врач клиники, полностью преданный Семье, был ценнее десятка бойцов.

Валерия не была дурой, поэтому прекрасно понимала, к чему склонял ее дон Орсини. Ее внутренние терзания были написаны у нее на лице – в напряженных чертах, в том, как она кусала губу, в том, как ее глаза метались между нами, ища выход там, где его не было.

На одной чаше весов – дочь, которая вряд ли за одну встречу прониклась к Ривас какими-то чувствами. Дочь, которая даже не знала, что она в опасности. Дочь, которая могла умереть, если Валерия сделает неправильный выбор. На другой – собственные принципы, выдержанные годами. Принципы, которые не давали ей смириться с тем, что она работает на мафию. Принципы, которые она носила как доспех, защищаясь от реальности.

Я бы выбрал второе. Но у меня и дочери-то не было.

– И что ты хочешь от меня? – складывая руки на груди, интересовалась Ривас. – Падать на колени, целовать тебе руки, приносить кровавые жертвы в твое имя?

В этих словах была горькая ирония, но не насмешка. Скорее, признание собственной беспомощности перед лицом обстоятельств, которые она не могла контролировать.

Все-таки выбрала дочь. Занятно. И предсказуемо. Потому что когда дело касалось ребенка, принципы отступали. Всегда. Это был закон природы, который не нарушался даже самыми упрямыми.

– Перестань воротить нос и начни гордиться тем, что относишься к Дому Орсини, – ответил ей Данте, и в его голосе прозвучала не просьба, а требование. – За эти годы я ничем тебя не обидел. У тебя шикарная жизнь, профессия, в которой ты развиваешься без ограничений и внешнего давления. Теперь еще и дочь, которую я смогу защитить, если ты будешь работать на меня, Ривас. Не как раньше, жалуясь на связь с мафией за спиной или в лицо.

Он произнес это последнее обвинение с особой резкостью. Не потому, что оно его задевало – Данте был выше таких мелочей. Но потому, что это было частью сделки. Он показывал, что знает все. Что ничего не скрыто. Что теперь наступает время открытости, и первой должна открыться она.

Данте взял паузу, давая своим словам осесть в тишине кабинета. И куда более спокойным, но все еще стальным тоном произнес:

– Научись ценить то, что тебе дают, Валерия. И уважать тех, кто это делает. Это все, что от тебя требуется.

– Ты запрещаешь мне тебя ненавидеть? – усмехнулась Ривас, но в этой усмешке не было прежней дерзости. Только горечь. Горечь от осознания того, что она проиграла. Что ее принципы оказались слабее материнской любви.

– Ненавидь на здоровье, – Орсини повел плечами. Легко, как будто это его совсем не касалось. И в этом жесте была вся его сила – сила человека, который не боялся чужой ненависти, потому что знал: она ничего не может изменить. – Просто так, чтобы об этом никто не знал.

Публичная лояльность. Вот что он требовал. Публичная лояльность в обмен на жизнь дочери. И Валерия понимала, что это самая легкая цена, которую она могла заплатить.

– Репутация, Валерия, – переформулировал я пожелание Данте. – Твоя публичная ненависть нам вредит. За то, что ты сделала для Семьи и Трис, тебе многое прощалось, но пора бы заканчивать этот детский сад. Если ради тебя нам придется влезть в разборки с картелем, мы должны быть уверены, что ты целиком и полностью на нашей стороне.

– Спасибо, Марко, – поблагодарил Стальной Дон. – Я сказал то же самое, но в три раза короче.

Так и подмывало показать ему средний палец, но… репутация же.

Валерия молчала. Долго. Мрачно смотрела исподлобья то на Данте, то на меня, а что там за мысли крутились в ее темной голове, я даже не брался предугадать. Не удивлюсь, если она проклинала нас какой-нибудь мексиканской магией вуду.

– Защитите мою дочь, – наконец выдала она свое решение. – И я ваша со всеми потрохами.

Данте скупо улыбнулся. Это была не улыбка триумфа, а скорее понимания. Он тоже делал то, что должен был делать. Защищал свою территорию. Укреплял свою власть. И если для этого нужно было использовать страх матери за ребенка – так тому и быть.

– Хорошее решение. – А следующие слова он произносил уже для меня. – Надо перевезти ее сюда. Мексиканцы не сунутся в Санта-Люминию.

– Вайлет не поедет без родителей, – тут же встряла Ривас, и я был с ней согласен.

Но как же хорошо, что у меня был припрятан козырь в рукаве.

– У Ноа Джонсона остеомиелит, – сообщил я нашему травматологу. – Под предлогом лечения можно перевезти их всех. Если, конечно, ты возьмешься.

– Не задавай глупых вопросов, Марко.

Не сомневался в решении.

– Я могу предложить им оплатить лечение, – продолжила Валерия, обращаясь к Данте. – Но в прошлый раз, когда я попыталась помочь Вайлет деньгами, она не сильно этому обрадовалась.

– Выпиши им грант, – предложил Орсини. – Можешь учредить программу имени Орсини, мне все равно. Потом компенсируешь. Вопрос в другом.

Стальной Дон взял паузу.

– Кто из вас сообщит Джонсонам об этом?

И почему-то оба взгляда уперлись в меня.

После недолгих обсуждений было принято решение, что если на порог к семейству Фиалки явится Ривас, они ее могут и не выслушать. А если представитель клиники – то шансы повышались.

– Тебе не обязательно ехать самому, – когда Ривас ушла, напутствовал меня Орсини. – Пошли кого-нибудь толкового. Сандро, например, ему все равно заняться нечем.

После того, как Данте сместил нашего Джокера с места управленца всеми развлекательными заведениями Семьи, Меццино впал в депрессию и перестал выходить из своего борделя даже ради ночевки. Мы с Нико пытались его расшевелить, отвлечь, убедить, что как только Орсини остынет, все

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.