Евгения Райнеш
Призрак, ложь и переплётный нож

Пролог

В далеком прошлом, где время текло медленнее, а книги были редкой драгоценностью, существовали места, похожие на замочные скважины дверей в иные миры. Говорят, один из таких порталов появился в переплетной мастерской городка Верже на тихой улочке. Там, где тени деревьев ложились на стены узором, похожим на строки рукописей, которые никто никогда не увидит.

Про хозяина мастерской, Эмиля Штейна, слухи ходили разные, в Верже всегда любили поговорить. Почему мастер неожиданно покинул престижную московскую типографию Лисснера и Левенсона ради захолустного городка? Возможно, из-за несчастной любви. Или скрывался от долгов. Или пал жертвой цеховой конкуренции. Но правду знали только его инструменты – стамески, иглы, ножи для обрезки – молчаливые свидетели ночных бесед с сиамской кошкой, диковинкой, подаренной Штейну кем-то из самых высоких покоев Императорского двора.

Прибыв в Верже, Эмиль открыл скромную мастерскую у городского рва. Местные смеялись над его столичными манерами, но охотно несли книги в переплет – никто лучше него не умел восстанавливать рассыпающиеся страницы. Он брался за все: приводил в порядок старинные фолианты с гербами знатных родов, печатал объявления для городской управы, переплетал купеческие счетные книги, реставрировал зачитанные до дыр модные и не очень романы из помещичьих библиотек.

Так Эмиль и жил – скромно и достойно, пока однажды ночью, когда черное небо прорезала молниями гроза, в его мастерскую, пахнущую кожей и клеем, не вошла сама Судьба в плаще с серебряными застежками, от которых слепило глаза. Незнакомец принес с собой не просто заказ. Это был сгусток тишины, завернутый в шелк цвета запекшейся крови. Стопка рыхлых, дышащих листов, испещренных письменами, которые словно отчаянно пытались сбежать с бумаги, и странными следами – то ли от когтей, то ли от веток колдовского леса.

Заказчик положил перед Эмилем тугой мешочек с монетами и сказал:

– Не вздумай…

Он не договорил, но переплетчик кивнул. Такие просьбы – «не читать» – иногда звучали от стыдливо улыбающихся девиц, приносивших свои записки со всякими глупостями, дорогими их маленьким наивным сердечкам – бездарные стихи, пробы пера любовных романов или сплетни о соседях.

Но в этот раз в воздухе повисло нечто иное. Предупреждение пахло не стыдом, а холодным ужасом. И когда заказчик растворился в сумерках, мастерская затаила дыхание.

Переплетчик развернул шелк, и рукопись в его руках зашевелилась. Листы приподнялись, как крылья испуганной птицы, и между ними мелькнуло что-то… живое.

Эмиль понимал, этот заказ – не простой манускрипт, а нечто выходящее за пределы человеческого понимания. Он хотел поскорее завершить работу, но все шло очень тяжело. Иглы ломались, нити рвались, а кожа для переплета сопротивлялась – то пузырилась от клея, то сжималась, как живое существо, которое боялось, что его ударят. По ночам Эмилю снились кошки: они сидели кругами вокруг его дома, уставившись горящими глазами в окно мастерской, а утром на полу находил волоски шерсти – точно такой, как у его Калаи. Сиамская красавица с глазами цвета лунного света всегда лежала рядом, когда он читал старинные тексты. Она умерла год назад, но теперь ее голос снова звучал в мастерской – тихое, почти человеческое мурлыканье, доносящееся то из-под стола, то со стороны верстака, где стояла та самая книга. Калаи словно уговаривала его прочитать хоть строчку рукописи.

Он держался волей мастера, давшего слово. Но когда работа была почти закончена, Эмиля охватила внезапная, всепоглощающая жажда. Не воды или вина – а знания. Что же он все это время держал в руках? Что за тайну он запечатывал в кожу, сам того не ведая? Это было сильнее страха, сильнее разума – сладостно-горькое, невыносимое любопытство.

И Эмиль поддался.

Пальцы, уже привыкшие к грубой фактуре страниц, дрожа, провели по срезу. Он искал не смысла, а всего лишь тонкого намека, ключа к пониманию. И книга, словно ждала все время именно этого момента, сама открылась ему. Взгляд скользнул по строчке, выведенной неровным, торопливым почерком, будто автор спасался бегством от собственных слов. Эмиль успел прочесть всего ничего, обрывок фразы, но в тот же момент тишину мастерской вспорол тихий, высокий звук, похожий на кошачье урчание, пронизанное словами древнего наречия. Ветер ворвался в комнату, закрутил вихрем бумаги, и в центре этого хаоса, на столе, материализовалась она – Калаи. Его кошка. Но не та, что умирала у него на руках год назад, а тень, сотканная из чернильной тьмы и лунного сияния. Ее шерсть переливалась, как звездная пыль.

Утром на столе лежал безупречный переплет, но самого мастера нигде не было. Единственный слуга не нашел его ни в доме, ни в купальне, ни во дворе. Пожилая лошадь небогатого переплетчика с удивлением взирала на суетящихся вокруг нее в конюшне людей. Прибывшие из волости приставы прочесали весь Верже, но никаких следов пропавшего Штейна не обнаружили.

Племянник Карлуша, приехавший из столицы после известия о странном событии, не намеревался задерживаться в Верже надолго. После тщетных поисков Эмиля, он собирался, если повезет, то хоть за бесценок продать никчемную мастерскую в тьмутаракани. Но в столицу Карл Штейн не вернулся, остался до конца жизни продолжать переплетное дело, и умер в Верже, положив начало фамильному кладбищу.

С тех пор все потомки Штейнов с самого детства знали: переплетное дело в их семье – не просто ремесло, а предначертанная судьба. Никто из них не выбирал этот путь, но шаг за шагом, поколение за поколением, они все равно возвращались к мастерской – будто невидимая сила удерживала их там. Страх и нежелание смешивались с тихой одержимостью. А еще никто из Штейнов никогда не заводил кошек. Даже когда распоясавшиеся мыши уничтожали бумаги.

И все же шепоты кошачьих теней, скользящие в темноте мастерской, были всегда рядом, напоминая, что история еще не закончена. Куда же делась сама проклятая книга? Если в Верже и знают об этом, то до сих пор молчат, не пуская в тесный круг посторонних.

Глава 1. Вот такой переплет

Площадь встретила Марту навязчивым журчанием облупленного фонтанчика. В мутной воде лениво колыхалось несколько желтых листьев-корабликов, тщетно стремясь доплыть до несуществующего моря. Первым делом Марта, конечно же, огляделась в поисках Егора. Он клятвенно обещал, черт возьми, встретить ее с единственного за весь день автобуса, прибывающего в это богом забытое место.

Марта постояла пару минут, прислушиваясь к этой журчащей тишине, потом со вздохом достала телефон. Экрану было решительно нечего ей сказать – ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Набор номера Егора утонул в долгих, монотонных гудках, которые становились все безнадежнее и безнадежнее, словно сигнал уходил в другое измерение.

– Рит, – начала она, едва на том конце подняли трубку, и в ее голосе само собой послышалось раздражение. – Твой этот однокурсник меня не встретил. Что теперь делать? Ну да, я уже в Верже, стою как дура на пустой улице. Тут даже нормальной станции нет, автобус просто развернулся и уехал.

На заднем фоне раздался оглушительный детский рев, затем последовало цыканье, и, наконец, в эфир ворвался парадоксально устало-энергичный голос подруги:

– Март, не кипятись! Егор всегда был немного не от мира сего, мог просто забыться в работе. Ник, умоляю, помолчи секунду, потом слепим из пластилина дракона! Да, с крыльями! Извини… Так, адрес его мастерской. Я ему как-то отправляла тот самый чешский картон, куда-то же я записывала… Кажется, в блокноте с единорогом. Ник, если ты сейчас же не отпустишь кота, то я… Сейчас, Март, секундочку, я просто…

Марта прислонилась к холодному борту фонтана и с грустью представила, как этот день мог бы сложиться, останься она дома с чашкой какао и хорошей книгой.

– Так, вот, кажется, нашла! – просипело в трубке. – Улица Эмиля Штейна, дом семь. Запомнила? Аванс он тебе, кстати, перевел?

– Перевел, – подтвердила Марта.

– Ну вот и славно! Ник, нет, кота не… – Ребенок взревел так, что заглушил последнюю фразу. Судя по победному мяуканью на заднем фоне, кот перешел в контратаку. – Перезвоню!

– Ладно, я как-нибудь сама… – пробормотала Марта уже в немую трубку.

Потом вздохнула, пытаясь выйти в навигатор. Колесико загрузки, медленно повернувшись несколько раз, застыло, кажется, совершенно окаменев.

Чертыхнувшись, она сунула телефон обратно в сумку, поправила ремень тяжелого рюкзака, набитого инструментами и материалами, и с обреченной решимостью шагнула на узкую улочку, уходящую от площади вглубь этого сонного царства.

Городок встретил ее неравномерным ритмом, дома «дышали» явно не в унисон. Одни – с покосившимися ставнями, на которых облупившаяся краска держалась, как въевшаяся обида, другие, напротив, сияли новыми, резными наличниками, слишком свежими и жизнерадостными для этого сонного места. Кирпичные заборы соседствовали с плетеными, а над всем этим тянулись в воздухе пахнущие сыростью лозы дикого хмеля, уже начавшие краснеть, будто подернутые ржавчиной. Казалось, что здесь само время раскрошилось на куски разных эпох, и теперь их небрежно перемешали, как разноцветные стеклышки в детской мозаике.

Марта догнала старика в клетчатом пиджаке, который ковылял по мостовой, что-то объясняя таксе, явно страдающей ожирением. Животное тяжело переваливалось с лапы на лапу, его брюхо почти волочилось по теплому асфальту.

– Простите, не подскажите, как пройти на улицу Эмиля Штейна? – голос Марты прозвучал громче, чем она ожидала.

Старик остановился, и собака с тихим стоном облегчения тут же плюхнулась на тротуар, растянулась неподвижным коричневым батончиком с грустными, в самом деле философскими глазами.

– Штейна? – проскрипел голос, похожий на звук плохо смазанной дверной петли. Старик медленно повернул голову, оценивая ее взглядом выцветших, но все еще любопытных глаз. – Прямо, – он ткнул узловатым пальцем вперед, – а затем у «Орхидеи» налево и чуть вниз. Паскаль, вставай, твой протест машину не починит.

Последнее он явно сказал своей собаке, на Марту уже не обращал внимания. Старик полностью сконцентрировался на попытках сдвинуть с места плотненькую сардельку, влипшую в прогретый солнцем асфальт.

Марта улыбнулась и пошла в направлении, указанном старичком. На перекрестке у обветшалого дома с зеленой крышей она заметила вывеску «Парикмахерская «Орхидея»». Сквозь широкое большое окно было видно, как женщина в ярком переднике споро орудовала ножницами, а в кресле, закутавшись в белый пеньюар, сидел мальчишка с видом приговоренного к казни. У дверей пахло лавандовым освежителем и крепким кофе – наверняка, чтобы перебить запахи краски для волос.

Улица Эмиля Штейна вилась в гору тугой лентой булыжной мостовой между двумя рядами притихших каменных домов, совершенно не похожих на то, что Марте встречалось по пути до сих пор. Дома мягко светились изнутри, будто впитав за день все осеннее солнце. Узкая мощеная дорога пахла мокрым камнем, а воздух густел от звона далекого колокола – может, церковного, а может, просто ветер бился в ржавое железо старой крыши.

Мастерская словно сама притянула Марту, которая как-то сразу поняла: это оно. Двухэтажный дом, вытянутый вверх, стоял чуть в стороне от главной улицы, будто стесняясь своего возраста среди более молодых соседей. Штукатурка осыпалась местами, обнажая кирпичи, окна первого этажа, широкие и низкие, смотрели на мир сонными, добрыми глазами, тогда как узкие проемы второго, украшенные готическими переплетами, взирали свысока с легким высокомерием.

Марта стояла перед дверью, почему-то не все решаясь тронуть медную ручку, отполированную бесчисленными прикосновениями. Она приняла ее форму за витиеватый лист, но, приглядевшись, подумала, что узоры складываются, скорее, в тонкое, извивающееся тело змеи, кусающей собственный хвост. Уроборос. Символ бесконечности.

– Гхм, – раздался сзади хрипловатый голос.

Девушка резко обернулась. Внизу у крыльца стоял невысокий сухой мужчина в выцветшей штормовке, с загорелым лицом и заскорузлыми пальцами. Был он весь какой-то обветренный, даже издалека пахнущий речной водой и холодным осенним ветром, в одной руке держал моток сети, в другой – алюминиевое ведро, из которого торчала пара серебристых хвостов.

– Вы – Егор? – выдохнула Марта, чувствуя, как нелепо звучит этот вопрос.

Перед ней был человек лет шестидесяти, а Рита рассказывала, что Егор – ее однокурсник. Хотя… разные, наверное, бывают однокурсники. Говорила Марта с ним по телефону всего-то минуты три, но голос показался довольно молодым, только каким-то… уставшим.

– Нет, – покачал головой обветренный мужчина. – Сосед я его.

– Егор попросил меня помочь с одной… По работе, в общем. Я из Москвы приехала.

Мужчина поставил ведро на землю с глухим стуком, отряхнул ладони о камуфляжные штаны, полез в глубокий карман и извлек маленький латунный ключ, висевший на веревочке. Протянул его Марте.

– Держите. Егор на всякий случай у меня оставляет.

Марта инстинктивно отпрянула, сжав рюкзак.

– Зачем? – В душе что-то тревожно и противно заныло. Не обращая внимания на мужчину, который не сводил с нее прищуренных глаз, Марта повернулась и постучала в дверь – сначала осторожно, затем принялась колотить изо всех сил, пока костяшки пальцев не заныли. Спиной она чувствовала его насмешливый, тяжелый взгляд.

– Не отвечает? – констатировал он через полминуты, в голосе сквозила явная усмешка.

– Егор обещал меня встретить, – растерянно сказала Марта, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Где он?

– Если обещал, но не сделал, значит, был веский резон, – произнес сосед с пугающей рассудительностью. Он все еще протягивал ключ, и латунь тускло поблескивала в угасающем свете. – Я бы на вашем месте не мерз здесь. Темнеет. Подождали бы Егора в доме.

– А вы знаете, куда он пропал? – Все было слишком странно.

Мужчина неожиданно зябко повел плечами, будто внезапный ветерок пробрал и его:

– Не думаю…

– Что вы не думаете? – Марта, вдруг резко устав, опустилась на ступеньку крыльца. Камень был холодным и влажным.

Солнце стремительно падало за горизонт, окрашивая небо в лилово-багровые тона. Сумерки сгущались прямо на глазах, наползая со стороны сада. Марта сидела на крыльце закрытого чужого дома в незнакомом городе, а перед ней стоял пугающий рыбак с ключом от этой двери.

– Я не знаю, – наконец выдавил сосед. – В смысле, я не думаю, что знаю, где Егор, но в это время он всегда здесь. Работает. Если его сейчас здесь нет, значит, до утра он точно не появится.

– Автобус ходит раз в сутки? – вопрос был риторический, она и так знала расписание, но отчаянно надеялась ошибиться.

Сосед лишь молча кивнул.

– Как можно вызвать такси? Хоть какое-нибудь! – в голосе ее прозвучала отчаянная нота.

– Сейчас никак, – ответил мужчина. – Август как раз вчера Егору распустеху принес.

– Чего? – Марта протерла глаза, которые вдруг начали слипаться. – Какой август? Сейчас вообще-то середина сентября. Я про такси спрашиваю. Ладно, сама посмотрю, – она махнула рукой и полезла в сумку за телефоном.

– Да чего смотреть? – в свою очередь искренне, почти по-детски удивился сосед Егора. – У нас из такси одна машина на весь город, да и та – Августова. А я же говорю – у него распустилось.

– И что это значит? – выдохнула Марта, прекращая бесполезные поиски. Сеть здесь, судя по всему, была такой же мифической вещью, как и исправное такси.

– Да не поедет же. А если и тронется с места, то, кто знает, куда довезет. Может, лучше уж бы и не трогалось оно, – многозначительно добавил он, и в его словах прозвучала тревожная, необъяснимая уверенность.

– То есть вы хотите сказать, что во всем городе одна машина такси, и она… «распустилась»? – Марта с усилием выдавила это абсурдное слово, чувствуя, как почва уходит у нее из-под ног. Она попала в сумасшедший дом.

– Нет, пока только машина сломалась, – пояснил мужчина. – Но кто знает, что еще с Августом случится. Теперь-то все может быть.

– Но, может, кто-нибудь с личной машиной… – голос Марты стал тихим, почти умоляющим. Она и сама понимала тщетность просьбы. Кто поедет на ночь глядя за шестьсот километров в неизвестность? – Я заплачу, – последнее она добавила уже совсем неуверенно, с содроганием представляя, во сколько ей выльется такой спонтанный междугородний частный извоз. Явно аванса, который ей перевел Егор, не хватит. Придется отдавать все и, возможно, еще остаться должной.

Сосед красноречиво промолчал.

– Ну хоть отель у вас есть? – Марта сдалась. Переночует, а завтра, если Егор так и не объявится, вернется на автобусе обратно.

Сосед покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

– «Старый Верже» есть. На центральной. Но там сейчас не помогут.

– Почему? – в голосе Марты прозвучало уже откровенное отчаяние. – Он закрыт? На ремонте?

Она прищурилась и добавила не без издевки:

– Распустился?

– Регистрация только с восьми утра до полудня, – произнес мужчина с невозмутимой серьезностью, как будто сообщал о фундаментальном законе мироздания. – Правила такие. Анфиса вечером дверь не откроет. Ни за что. Никому. У нее ужин, сериалы, а потом сон. Принципиально. После шести – только по скорой или если полиция с ордером.

Марта уставилась на него в полном недоумении.

– Вы шутите? Это же… это же абсурд! Я заплачу вперед! Я доплачу! У меня паспорт с собой!

– Не в деньгах дело, – он снова покачал головой, и его обветренное лицо было абсолютно серьезным. – Правила. Она их не нарушает. В прошлом году туристы из Питера на машине ночью врезались в сугроб у райцентра. Так до утра в той машине и просидели – стучались, оборвали звонок, в окно светили фарами. Анфиса полицию вызвала, но сама не вышла.

Последняя надежда рухнула с тихим, почти неслышным звоном. Сумерки окончательно победили, окрасив небо в густой индиговый цвет. В воздухе повисла влажная, ледяная мгла. Марта почувствовала, как мелкая дрожь пробирается по спине – уже не только от страха, но и от навязчивого, пронизывающего холода.

Рыбак выдержал паузу, дав ей осознать всю безысходность положения, и снова протянул злополучный латунный ключ. На этот раз его жест был не просто предложением, а единственным кругом спасения в безбрежных волнах сгущающегося мрака.

– Дом есть. Ночью уже холодно. – Он сказал это просто, без эмоций, констатируя факт. – Егор вас наверняка ждал.

Именно эта последняя фраза – «вас ждал» – стала той соломинкой, за которую ухватилось ее измученное сознание. Да, это было странно, жутковато, пахло какой-то ловушкой. Но он пригласил ее сюда. И где-то там, внутри, наверняка тепло и, возможно, даже найдется какое-то объяснение.

Марта задержала дыхание, потом медленно, почти нехотя, выдохнула и протянула руку. Пальцы дрогнули, коснувшись гладкого металла ключа. Он был неожиданно тяжелым и холодным, как сама эта странная ночь.

– Спасибо, – прошептала она, сжимая его в ладони.

Мужчина лишь кивнул, развернулся и, подхватив свое ведро с рыбой, медленно зашагал прочь, растворившись в темноте переулка почти мгновенно, словно его и не было. Марта осталась одна на крыльце в подступающей ночи и гулкой, оглушительной тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев.

Латунный ключ с глухим щелчком повернулся в замке. Дверь с тихим скрипом отворилась, впустив Марту в полную темноту и густой, насыщенный воздух мастерской.

В нос ударил привычный запах реставрации – сложный коктейль из пыли, старого клея, кожи и чего-то сладковато-подгоревшего, словно забытый на плите чай. Марта нащупала выключатель. Свет лампы под зеленым абажуром выхватил из мрака картину разгрома. Взгляд заметался по хаосу, медленно осознавая масштабы бедствия. Это был не творческий беспорядок, а следы отчаянной борьбы.

Повсюду, на столах и верстаках, вперемешку валялись обрезки дорогой кожи, линейки, мотки ниток. Книги со стеллажей громоздились грудами на полу, рядом распластался развернутый рулон итальянской сафьяновой кожи густо-вишневого цвета. На его нежнейшей поверхности красовался отпечаток грязной подошвы. Несколько «книжечек» из вскрытого хранилища сусального золота сжались в комок, а мельчайшие крупинки драгоценного металла блестели на полу, словно чьи-то растоптанные слезы.

– Егор? – тихо позвала Марта, и голос странно глухо отозвался в дальнем углу, тут же поглотился хаосом.

Она резко развернулась и почти выбежала обратно на улицу, на свежий ночной воздух, захлопнув дверь.

– Стойте! – крикнула она в стремительно темнеющее пространство. Голос сорвался на визгливую, испуганную ноту. – Вы… Сосед Егора! Стойте же!

Свет фонаря где-то вдали едва рассекал мрак, отбрасывая длинные, искаженные тени. Из темноты материализовалась высокая, сухопарая фигура.

– Чего раскричалась? – поинтересовался сосед голосом плоским, без единой нотки удивления или тревоги.

– Там… Там… Вверх дном, – выдохнула она, подбегая к нему. Сердце колотилось так, что слова вылетали прерывисто. – Как будто… громили все! Книги на полу, все перевернуто, испорчено! Где… Где Егор? Что случилось?

– Да говорю же, не знаю, девонька, – пожал сосед плечами с таким видом, будто она спрашивала про прогноз погоды. – Видел его вчера утром, тащил мешок с бумагой. Может, поехал куда на распустеху. У него это часто бывает. Правда, не на ночь глядя, но мало ли… Люди они такие.

– Но… вещи разбросаны, как будто там кто-то искал! – настаивала Марта, чувствуя, что от его ледяного спокойствия ее еще больше охватывает паника. – Нужно полицию вызвать! Это же явная кража или… или что похуже!

– Может, и искал, – согласился он с той же пугающей рассудительностью. – Тут и дети залезть могут из озорства, и кошки – мастера шкодить, все повыкидывать. К чему полицию-то звать? Шум поднимать? Разве это наше с тобой дело? Егор вернется – сам все увидит и объяснит. Он хозяин.

– Но я боюсь там ночевать! – выпалила Марта, и ее ужасало не только состояние мастерской, но и это странное, неестественное равнодушие соседа. Он даже не изъявил обыкновенного человеческого любопытства заглянуть за порог.

Мужчина медленно, с насмешливой усталостью повел на нее глазами.

– Так поднимись на второй этаж, в спальню. Дверь закрой на ключ, раз такая трусиха. Там тихо.

Он развернулся и снова зашагал прочь, его тень растворилась в темноте быстрее, чем Марта успела что-то возразить. Он оставил ее наедине с запертой дверью в разгромленную мастерскую, наступающей ночью и одним-единственным, пугающим выбором.

Словно во сне, она вернулась внутрь, щелкнула замком и, содрогаясь, поднялась по узкой деревянной лестнице, которая скрипела на каждом шагу, будто жалуясь кому-то невидимому на незваную гостью. Наверху оказался небольшой коридорчик с единственной дверью, ведущей в спальню.

Комната была простой и аскетичной: низкий потолок со стропилами, старый комод с отваливающейся фурнитурой, у окна – кровать с медной спинкой, холодной на ощупь. На подоконнике стояла банка с высохшими полевыми цветами, их лепестки давно превратились в горстку пыли, напоминающую прах. Из окна открывался вид на темные крыши и кусочек то ли реки, то ли озера, отливающий в сумерках тусклым, мертвенным серебром. Холодный свет луны лег на пол косым, неестественно белым прямоугольником

Марта положила в угол рюкзак, не раздеваясь, прилегла на кровать, и сон пришёл к ней сразу, но рывками, клочками сновидений, в которых переплетная мастерская внизу была полна безмолвно скользящих теней, а каждая книга на полу шевелила страницами, словно кошачьими усами, пытаясь что-то беззвучно сказать.

Глава 2. Плач жалобной книги

Солнце просочилось в комнату сквозь тонкие занавески, и Марта проснулась от ощущения, будто ее окутали теплой золотой ватой. Лучи плясали на стене, отбрасывая кружевные тени от ветвей старой яблони во дворе. Чуть терпкий, свежий запах далекой реки врывался в открытое окно, перемешиваясь с ароматом нагретого за утро дерева и воска. Казалось, сам воздух звенел от утренней тишины.

Несмотря на ужас вчерашнего дня, она чувствовала себя выспавшейся и почему-то вполне счастливой.

Мастерская при дневном свете казалась менее зловещей, но оттого – лишь печальнее. Пыль в солнечных лучах лежала ровными, почти бархатистыми полосами на всем, что имело горизонтальную поверхность. Книги, разбросанные вчера, сегодня выглядели еще несчастнее.

– Ну, Егор… – пробормотала Марта себе под нос, безнадежно озираясь в поисках признаков цивилизации. Ее взгляд выхватил из-под груды обрезков кожи и картона перевернутое дно электрического чайника. Рядом, на уцелевшей угловой полке, стояла полупустая, но идеально закрытая стеклянная банка с кофе. – И где тебя, спрашивается, носит?

Марта набрала его номер. В телефоне опять упрямо гудело длинно и равнодушно. Ей показалось на мгновение, что откуда-то из-под кучи книг жалобно пискнула мелодия рингтона, но все тут же пропало. Вместе с ним оборвались и длинные гудки. Абонент теперь был вне доступа.

Рита отозвалась жизнерадостным автоответчиком, приглашающим оставить сообщение после писка.

Взгляд, блуждающий в поисках хоть какого-то ответа, зацепился за крошечный обрывок позолоченного тиснения, торчащий из-под груды обрезков. Сафьяновый переплет глубокого темно-зеленого цвета, по которому струились причудливые ветви дуба, вытисненные потускневшим, но все еще живым золотом. На корешке, едва уловимо поблескивая, угадывались слова: «Песни Полуночной реки».

Сердце екнуло. Марта, не дыша, опустилась на колени, осторожно, как археолог, извлекая находку из-под бумажного плена.

И тут дверь мастерской с резким, жалобным скрипом распахнулась, впустив внутрь столб солнечного света и… мужчину. Он был в темном холщовом фартуке, испачканном причудливыми пятнами кофе и сиропа, каштановые волосы взъерошились, на виске блестела капля пота – человек явно только что бежал. Из нагрудного кармана наискосок торчала длинная барная ложка, словно шпага. А от всей его фигуры шло аппетитное ощущение свежей сдобной выпечки и горьковатых обжаренных зерен – запах утра, нормальной, кипящей жизни, которой здесь, в этой комнате, не осталось.

Вкусно пахнущий безмятежным утром незнакомец замер на пороге, переводя дух, и его широко распахнутые глаза окинули картину разгрома: опрокинутый стул, разлетевшиеся по полу изящные полоски золоченого обреза, стопку полузаклеенных листов, груды бумаги. И наконец этот взгляд наткнулся на Марту, на коленях застывшую среди пыли и обрывков, с бесценным зеленым фолиантом в руках.

– Что здесь произошло? – выдохнул он, и в его голосе был не испуг, а самое настоящее, неподдельное изумление. – И вы… кто, простите?

Марта на секунду опустила взгляд на свои руки. На ладонях застыли тонкие белые полоски старого клея – следы вчерашнего московского заказа, который она едва успела сдать перед отъездом. Под ногтями засели микроскопические вкрапления позолоты и тончайшая, почти невидимая пыль от шагрени, въевшаяся словно татуировки, рассказывающие о ее настоящей жизни. Она почувствовала, как голос дрогнул от странного стыда.

– Я… – начала она, почему-то оправдываясь, хотя представления не имела, кто это такой. – Это… Коллега. По книгам, можно так сказать. Рита, мы работаем вместе в Ленинке, она не смогла, и вот я… Егор просил, я должна была…

Слова вышли неровно, потому что «реставратор» звучало слишком громко и конкретно; ей хотелось просто объяснить, а не заявлять. Мужчина присел на корточки, подобрал с пола изящный латунный обрезной штамп в виде дубового листа и вгляделся в него так, будто пытался прочитать по нему судьбу.

– Егора нет, – наконец выдохнула Марта. – Со вчерашнего вечера так точно. И я не знаю, где он.

– Мне нужен Егор. – Мужчина схватился за голову в полном отчаянье. – Срочно, если вы понимаете, о чем я. Там полная распустеха, она стремительная, еще полчаса, и я не представляю, что случится. Как теперь быть?

Его взгляд перекинулся на руки Марты, задержался на профессиональных шрамах, которые не спутаешь с простой грязью.

– Вы сказали «коллега»? – Незнакомец выпрямился, и его взгляд стал пристальным, оценивающим. – То есть вы в таких вещах разбираетесь?

Марта чуть подалась вперед, бессознательно сжав ладони, по которым читалась вся ее профессиональная биография.

– Я работаю с бумагой, – ответила она наконец, заставив голос звучать ровнее. – Не в таких… экстремальных условиях, конечно. Но да. Я могу оценить состояние книги.

– Тогда пошли со мной. – Он не предложил, а констатировал, схватив ее за руку. – Срочно.

Она отшатнулась, пытаясь вырваться.

– Послушайте, я вообще-то уезжаю. Мастерская разгромлена, Егор исчез, я здесь ни при чем…

– Вам заплатили? – рубанул он, обрывая ее тираду.

Вопрос застал врасплох.

– Аванс… – растерянно пробормотала Марта, сама удивляясь, почему говорит правду первому встречному.

– Вот и договоренность. – В его голосе прозвучало удовлетворение человека, нашедшего последний пазл. – Значит, работа еще не закрыта. Вы не можете просто так уехать. А я заплачу вдвое. И бесплатный кофе. Каждое утро. Латте, капучино, раф – что угодно.

Прежде чем она успела опомниться, его рука молнией метнулась к ее пальцам, сжимавшим ключ от мастерской.

– Эй! – возмутилась она, но мужчина уже швырнул ключ на верстак, где тот с грустным лязгом скрылся в груде обрезков.

– Вам нужно всего лишь взглянуть на одну книгу, – тон внезапно смягчился, в нем появилась почти извиняющаяся нотка. – Один единственный взгляд профессионала. И если скажете, что это безнадежно или не по вашей части… Я лично отвезу вас на вокзал на своей машине. Честное слово.

Марта едва успевала переставлять ноги – незнакомец буквально тащил ее за руку по узкой, кривой улочке Верже, где первые солнечные лучи только начинали разогревать холодные камни мостовой. Разноцветная черепица крыш дымилась легким паром, а в маленьких окошках, словно в рамах, мелькали заспанные лица, выглядывающие из-за кружевных занавесок.

Толстый рыжий кот, растянувшись на теплом подоконнике, с ленивым любопытством проследил за ними одним глазом. Пожилой мужчина в заляпанном краской фартуке, поливая герань на балкончике, крикнул сверху:

– Кармель, ты хоть даму-то придерживай, а не тащи, как мешок с углем! Новая официантка? Тамару-то куда дел?

Но Кармель, не оборачиваясь, только отмахнулся свободной рукой и дернул притормозившую Марту с таким отчаяньем, что она едва не споткнулась о булыжник.

– Простите, – пробормотал он, чуть ослабив хватку, но, не отпуская ее. И крикнул, чуть приподняв голову: – Не время для шуток, Наум!

Они пролетели дальше еще пару поворотов таким же макаром – целеустремленный Кармель и спотыкающаяся за ним несчастная Марта. За очередным виражом навстречу им выпрыгнула маленькая кафешка с хлопающей вывеской «У Кармеля», видимо, совсем недавно сорвавшейся с одной петли. Они оказались в старом квартале, где брусчатка была отполирована тысячами ног, а по стенам домов вились плети плюща, образуя живые зеленые ковры. Из одного приоткрытого окошка на втором этаже доносились звуки старого вальса – кто-то неправильно, но с душой наигрывал на расстроенном пианино.

Кармель резко затормозил, и Марта врезалась ему в спину.

– Это тут…

Он так же отчаянно распахнул дверь, и улицу окутал, должно быть, многолетний аромат этого места – густой, как бархат, запах свежемолотого кофе, сладковатый дух прогретого молока, ванили и чего-то выпекаемого с яблоками и корицей. Все дышало простотой, теплом и гостеприимством, привычным для десятков постоянных посетителей.

Но сейчас это гостеприимство было как будто… воспоминанием?

В зале царила звенящая, неестественная тишина, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем старых часов за стойкой. Ни единого клиента. Ни заспанного студента с ноутбуком, ни парочки, делящей круассан, ни привычной утренней суеты. На одном из столиков стояла нетронутая чашка капучино, на поверхности которого уже давно осела безжизненная пенка. На другом – раскрытая газета, брошенная так поспешно, что уголок ее намок от пролитого чего-то темного и теперь прилип к столешнице.

Словно все замерли на месте и испарились секунду назад.

Кармель, не обращая внимания на эту леденящую пустоту, провел ее мимо столиков.

– Сюда, – бросил он через плечо, и его голос гулко отозвался в непривычной тишине.

На полированной столешнице стойки, в луче света от витража, лежала книга. Толстая, в потертой коричневой коже, с облупившимся золотым тиснением на корешке: «Жалобы и предложения».

– Вот, – Кармель внезапно схватил первую попавшуюся салфетку и швырнул ее на книгу, словно пытаясь скрыть нечто постыдное. Жест выдавал не брезгливость, а беспомощность: он не знал, что делать, и это сводило его с ума.

Салфетка, шелестя, тут же съехала набок, ничего не желая скрывать.

Марта наклонилась и непроизвольно задержала дыхание.

Книга дышала.

И это не было метафорой. Обложка едва заметно, ритмично приподнималась и опускалась, как грудь спящего существа. Тонкие, пахнущие стариной страницы шелестели в наглухо закрытом помещении.

Но самым жутким было даже не это. С выцветших от времени слов чернила сочились живыми подтеками. Они скатывались по пергаменту вниз, оставляя за собой мокрые, расплывающиеся дорожки. Капли падали на столешницу, образуя крошечные темные лужицы.

– Она… плачет? – прошептала Марта, и голос ее сорвался от нелепости произнесенного вслух.

Кармель мрачно кивнул, сжав кулаки:

– Она тут сто лет лежала себе и лежала. А недавно я заметил свежие пятна на столешнице. Полез разбираться, откуда, тут… – Его палец, чуть дрогнув, ткнул в раскрытый разворот.

Среди привычных сетований («слишком сладкий капучино», «музыка громкая») зияли другие строки. Те самые, которые сочились чернилами. Они были выведены неровным, корявым почерком, будто рука писавшего билась в конвульсиях:

«Мне холодно».

«Почему никто не слышит?»

«Холодно!»

Последняя фраза была с яростью зачеркнута несколькими густыми штрихами, прорвавшими бумагу насквозь.

– А я-то что я могу с этим поделать? – голос Марты дрогнул, став выше от нарастающей паники. Она отдернула руку, будто боялась прикоснуться к раскаленному металлу. – Я реставрирую фолианты, спасаю их от времени, а не… не лечу плачущие книги! Это не моя работа!

– Это почерк Лизы, – проговорил Кармель, и его голос внезапно стал тихим и плоским, словно он выдавливал из себя признание. – Моей официантки. Она исчезла вчера. После того как… началось. Ну… Они называют это распустехой.

– Кто? – зачем-то спросила Марта, хотя ей следовало задать совсем другой вопрос. Вернее, очень много других вопросов.

– Все, – не стал вдаваться в подробности хозяин кафе. – У меня до сих пор ничего такого не случалось. Думал, придумывают. Но… То милые старички, каждое утро приходившие на чашку чая с яблочным штруделем, подрались, да так, что Скорую пришлось вызывать, то подмастерье братьев Коганов десертным ножиком до реанимации порезался. И ломается все: не успеваю чинить. Кафе опустело. А вчера и Лиза…

Где-то на кухне с тихим звенящим звуком упала ложка. И, словно это было сигналом, все ходики на стене – и большие деревянные, и маленькие медные – разом пробили час. Хотя их стрелки застыли под разными углами.

Марта отшатнулась, натыкаясь на стойку:

– Вы звонили этой вашей Лизе?

– У нее нет телефона, – развел руками Кармель.

– Как так? У кого в наше время нет телефона? Чушь какая-то.

– Вот так, – растерянно произнес хозяин кафе. – Сам не понимаю.

– Вызовите полицию!

– Вы разве еще не поняли? Полиция бессильна против… этого. – Он мотнул головой в сторону книги, которая тихо постанывала, шелестя страницами.

– А я чем могу помочь? Я ведь даже не знаю, что это!

– Егор чинил такие вещи, – настойчиво повторил Кармель. – Он точно знал, что делать.

– Ну и где он?! – выкрикнула Марта, уже почти не сдерживаясь. – Почему его тоже нет?!

– Не знаю, – мужчина сжал виски пальцами, и в глазах мелькнуло то самое отчаяние, которое он пытался скрыть спешкой и деловитостью. – Но вы же подмастерье, да? Значит, должны хоть что-то понимать. Хоть крупицу!

– Я Егора ни разу в жизни не видела! – сорвалось у нее.

Слова повисли в воздухе. Кармель замер, уставившись на нее, и в его взгляде что-то надломилось – последняя надежда растворилась, уступив место холодной, отчаянной решимости. Он схватил книгу – та испуганно вздрогнула – и сунул Марте в руки, заставив пальцы сомкнуться на теплой, пульсирующей обложке.

– Попробуйте, – это прозвучало не просьбой, а как приказ, от которого мурашки побежали по коже.

– Я не знаю как! – попыталась вырваться Марта.

Он уже распахнул тяжелую дверь и буквально вытолкнул ее на улицу.

– Эй! – Марта зацепилась за косяк. – Ты обещал кофе!

– Исправите книгу – будет вам и кофе, и завтрак, – бросил он, и дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Марта осталась стоять на брусчатке, прижимая к груди теплую, дышащую книгу, в полной тишине внезапно опустевшего переулка.

Она сглотнула комок, который никак не хотел проходить. Надо просто развернуться, найти остановку, уехать первым попавшимся автобусом в любую сторону. К черту заказ, к черту Егора, к черту эти часы с разным временем и жалобные книги, которые дышат, как коты во сне.

Мысли скакали, как перепуганные зайцы:

«Это бред. Книги не дышат и не плачут, по крайней мере, не в буквальном смысле слова. Я не должна в это ввязываться. Надо просто забрать из мастерской рюкзак и уехать. Сейчас же. А от книги немедленно избавиться».

Но когда Марта представила, как швыряет ее в ближайший мусорный бак, пальцы сами сжали крепче, защищая.

«А если она… закричит?»

Бред. Книга – закричит? Полный бред. Но тепло ощущалось реальным достаточно для того, чтобы не выбросить ее в урну. Это как если убить какого-то маленького животного.

– Черт, – пробормотала Марта, и слово повисло в воздухе, слишком громкое для этой звенящей тишины.

Она сделала неуверенный шаг в сторону переулка. В любом случае, ее рюкзак со всеми деньгами и документами остался в мастерской, а значит, бежать отсюда прямо сейчас не выйдет.

Когда Марта свернула на уже знакомую узкую мостовую, бегущую вверх, где-то совсем недалеко резко завизжала сирена. Марта замерла, прислушиваясь. Сирена не приближалась и не удалялась – она взвыла несколько раз и резко оборвалась, будто ее выключили. А через мгновение в том же направлении, за крышами домов, мелькнуло и погасло сине-красное зарево – отблеск мигалок.

Глава 3. Явление ночного незнакомца

Издали Марта отметила у дома Эмиля Штейна, 7, непривычное и даже неестественное скопление людей и бело-синий автомобиль, резко контрастирующий с пастельными красками тихой улицы. Дверь в мастерскую была распахнута настежь, и оттуда доносились приглушенные, чужие голоса.

Марта, прижимая к груди тревожно шевелящийся том, замедлила шаг. Сердце заколотилось где-то в горле. Высокий мужчина в полицейской форме у входа в дом вертел в руках красную книжицу – чей-то паспорт. И, судя по тому, как он прищурился, взглянув на Марту, а затем опять на документ в своих руках, паспорт этот был ее.

Точно: рюкзак с документами, оставленный в мастерской.

– Доброе утро, – голос у полицейского был низким, безразлично-протокольным, без тени приветливости. Он дождался, когда она приблизится. – Вы… Марта Игоревна?

– Да, это я… – Марта почувствовала, как книга под мышкой будто наливается свинцом, становясь все тяжелее. Пальцы инстинктивно впились в кожаную обложку, пытаясь удержать. – Вы оттуда знаете? – Она кивнула на паспорт в его руке, стараясь, чтобы ее голос звучал тверже.

– Сосед проинформировал, что вы ночевали в данном помещении, – ответил он, снова сравнивая ее живое, уставшее лицо с пятилетней давности фотографией. Его взгляд был тяжелым и въедливым.

Внутри, в полумраке мастерской, мелькала вторая форма. А рядом, прислонившись к косяку, стоял мужчина в темном плаще поверх гражданского костюма. Его руки в тонких кожаных перчатках были заняты блокнотом, а взгляд, острый и быстрый, уже сканировал Марту, фиксируя каждую деталь: помятая блузка, следы усталости под глазами, странный, неуместно старинный фолиант, который она так нервно сжимала.

Именно он, человек в плаще, нарушил паузу, не отрываясь от записей.

– Судя по обстоятельствам, вы последняя контактировала с местом проживания пропавшего Егора Штейна, – его голос был тише, чем у коллеги, но гораздо более опасным, обволакивающим. В нем звучала не просьба, а требование к отчетности. – Итак, когда вы видели его в последний раз?

Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она зажала книгу еще крепче и непроизвольно подняла свободную руку в жесте, граничащем с капитуляцией.

– Я… Егора Штейна… вообще никогда не видела. Ни разу. Мы не были знакомы. Я приехала вчера из Москвы по его просьбе… То есть он пригласил меня помочь с реставрацией древнего фолианта…

– Вы специалист? – тут же, почти не глядя, вставил человек в плаще, быстро чиркая что-то карандашом в блокноте.

– Книжный реставратор. Работаю в Ленинке, – почему-то с жалобной гордостью добавила она. – Ну, в Российской государственной библиотеке…

– Я знаю, что такое Ленинка, – сухо прервал высокий полицейский, перекладывая паспорт из руки в руку. – Продолжайте.

– Что – продолжайте? – Марта сбилась. Она плохо соображала после знакомства с истеричным Кармелем и этой дышащей книгой.

– Итак, вы приехали… – терпеливо, но с нажимом повторил он.

– Да, я приехала вчера вечером, а здесь уже… никого не было. Мастерская разгромлена, все перевернуто. Сосед дал ключ и сказал, что хозяин пропал. Он не беспокоился, и я подумала, что ничего такого не случилось. Кроме того, что меня не встретили, и вообще…

Марта обиженно махнула рукой. Мужчина в плаще кивнул, карандаш быстро заскользил по бумаге. Он не выразил ни удивления, ни недоверия. Просто фиксировал.

– Понятно. И что вы делали в помещении в ночное время?

– Спала, – ответила Марта, и ее собственный голос показался ей чужим. – Мне некуда было идти, такси нет, отель не работает. Сосед сказал, что наверху есть комната.

Взгляд человека в плаще, наконец, оторвался от блокнота и уперся в нее глазами цвета мокрого асфальта.

– Значит, вы должны были слышать что-то подозрительное? – Он сделал небольшую, но очень весомую паузу, давая вопросу проникнуть внутрь, заставить вспомнить каждую тень. – Ночью. Или под утро. Необычные звуки. Шаги. Возможно, чьи-то голоса.

И в этот самый момент книга под мышкой у Марты… пошевелилась. Легкий, едва заметный спазм прошел по ее корешку, словно кто-то внутри вздохнул. Она замерла, леденея от ужаса. Сейчас они заметят и поинтересуются, что это за книга и почему она дышит.

– Кто-нибудь мог знать, что вы здесь ночуете? – спросил высокий полицейский, его взгляд скользнул по ее лицу и на мгновение задержался на книге, будто пытаясь понять, что же там такое неудобное она прячет.

– Вряд ли… – Марта почувствовала, как в ладонях снова проступает предательское тепло от переплета. Она изо всех сил старалась не смотреть вниз.

– Ладно. – Человек в плаще щелкнул автоматической ручкой, засунул блокнот во внутренний карман и выпрямился. – Настоятельно рекомендую пока не покидать Верже.

– И, по-хорошему, вам стоит остаться здесь, в мастерской.

– Здесь? – невольно вырвалось у Марты. – Но после всего, что случилось…

– Считайте это гражданской помощью следствию, – сухо произнес он, давая понять, что разговор окончен.

«Вот тебе и «на пару дней»…» – промелькнуло в голове у Марты, пока бессмысленно кивала, чувствуя, как стены уютного городка начинают неумолимо смыкаться вокруг нее.

Она стояла, застыв у порога, пока полицейские перетряхивали мастерскую. Один методично, с глухим стуком, выдвигал еще не перевернутые ящики, другой ворошил стопки старых журналов, будто надеялся найти между страниц спрятавшегося человека. Третий, тот самый в плаще, замер у разлитых чернил, внимательно изучая причудливые узоры засохших фиолетовых подтеков. Нашли мобильный Егора под кучей каких-то бумаг, Марте не показалось утром: он и в самом деле отдал последние силы, откликнувшись на ее звонок.

Через полчаса они уехали, забрав разбитый хозяйский ноутбук и разрядившийся телефон и оставив после себя запах дешевого одеколона, растоптанную пыль и еще больший, теперь уже официально разрешенный, бардак.

Марта осторожно вошла, стараясь не наступать на рассыпанные свинцовые литеры, блестевшие в полумраке серебряными жучками. Она замерла, давая глазам привыкнуть к сумеречному свету. Ботинок хрустнул чем-то хрупким – осколками стекла от разбитой лупы. Марта наклонилась, подбирая уцелевший обрезок сафьяна с изящным золотым тиснением, теперь навсегда испорченный въевшейся кляксой. Кожа была холодной и мертвой на ощупь.

– Ладно, – твердо сказала она пустому, залитому закатным светом помещению. – Давайте разбираться, что у нас здесь случилось.

В конце концов, кто-то осквернил святая святых – переплетную мастерскую. Сломали инструменты, испортили материалы. Для нее, Марты, это было личным оскорблением.

Она поставила жалобную книгу на верстак, подняла перевернутый пресс для тиснения, его свинцовая плита оставила вмятину на деревянном столе. Нет, этот стол теперь только под черновую работу… Взгляд упал на биговочную кость с роковой трещиной посередине. Дорогой кленовый инструмент, который кто-то раздавил, впопыхах и не заметив.

– Идиоты, – вырвалось у нее шепотом, полным боли. Она аккуратно положила его на полку с уцелевшими инструментами, хотя понимала – теперь это только музейный экспонат.

Марта потеряла счет времени, пока занималась тем, что знала лучше всего – наводила порядок в хаосе. Расчищала пространство. Подняла разбросанные книги в аккуратные стопки, сдвинула сломанный пресс к стене, сложила в коробку рассыпанные литеры, собрала обрывки кожи и подмела осколки стекла. Под верстаком она нашла уцелевший стул, поставила его прямо у единственного окна, где еще держался последний солнечный луч, и смахнула с поверхности пыль ладонью. Получилось подобие полевого рабочего места.

В куче обрезков у стены руки наткнулись на что-то твердое и холодное. Она отодвинула в сторону потрескавшийся кожаный переплет (позолота осыпалась под пальцами, как осенние листья) и увидела латунный блеск.

Это была вывеска – тяжелая, прохладная, покрытая паутиной мелких царапин, но буквы читались четко: «Э. ШТЕЙНЪ. ПЕРЕПЛЕТЪ И РЕСТАВРАЦІЯ». Оказывается, улица Эмиля Штейна была названа в честь хозяина переплетной мастерской. Как необычно и приятно. Марта улыбнулась, нежно протирая старую вывеску.

В углу, почти незаметная, притаилась гравировка кошки. Тончайшая работа – каждый волосок был прорезан так, что казалось, стоит повернуть пластину, и тень животного скользнет по стене.

– Сиамская… – прошептала Марта, вглядываясь в изящные черты.

Внезапное чувство голода воспринималось как досадная помеха. Марта вспомнила, что видела слева от входа небольшую кухню, и в самом деле нашла там буханку еще довольно свежего черного хлеба и банку сгущенки.

Как только вода в спасенном из завалов чайнике закипела, Марта наполнила кружку, сыпанула туда немного растворимого кофе и перенесла в мастерскую, где ее ждала жалобная книга Кармеля. Она осторожно взяла в руки потрепанную тетрадь. Переплет из дешевого коленкора, когда-то болотный, выцвел до грязно-зеленого цвета больничной стены. На обложке золотом, теперь потускневшим и потрескавшимся, значилось: «Жалобы и предложения». Корешок был перетянут грубой ниткой – видно, что его не раз чинили, и под пальцами ощущались неровные бугорки и шрамы от неаккуратного подклеивания.

Она открыла тетрадь не с начала, как делают обычные люди, а с середины – реставраторы знают, что старые страницы у корешка самые хрупкие и именно там начинается истинная история вещи.

Пальцы сразу почувствовали знакомую жесткость и шероховатость – это была та самая дешевая советская бумага 1980-х, плотная, серая, уже начинавшая крошиться по краям, как осенние листья. Местами страницы плотно схватились по краям, так, что просто пальцами не разделить. Книга пахла не просто пылью. В этом запахе угадывался горьковатый аромат кофейной гущи, сладковатый оттенок ванилина от давно съеденных пирогов и что-то еще – стойкий, въевшийся шлейф духов. Дешевых, с резким цветочным аккордом, запах ушедшей эпохи, приправленный тоской.

Первые страницы, которые Марта открыла, подтвердили ее догадку. Большинство записей были сделаны синими шариковыми ручками, паста со временем расплывалась в мелкие сизые ореолы.

«12.08.1983. Пирог недопеченный, тесто сырое. Стыдно называть это вишневым пирогом!»

«03.09.1984. Официантка Таня хамит. Кофе холодный, как ваше отношение! Требую вернуть деньги»

«17.01.1985. Пирог с вишней – вишни две (2) штуки!!! Обман трудящихся!»

Марта машинально пролистывала страницы, скользя по безликому потоку жалоб – холодный кофе, недопеченные пироги, хамоватые официантки. И вдруг ее взгляд зацепился за нечто иное. Строки, выбивающиеся из общего строя, без даты:

«Видела твой «Москвич» у почты. Она была с тобой. В красном берете. – Л.»

Марта вздрогнула. Почерк – тот же самый, что и в последних, истекающих чернилами криках «Мне больно». Тот же нажим, те же характерные засечки у букв «т» и «п». Слово «красном» было подчеркнуто дважды – с такой силой, что перо прорезало бумагу, оставив на обороте листа выпуклый, яростный шрам.

Это была не обычная жалоба. Скорее, послание, зашифрованное в толпе чужих недовольств, как крик, приглушенный до шепота. Частная драма, выставленная на всеобщее обозрение, потому что другого способа быть услышанной уже не оставалось.

Сердце Марты забилось чаще. Она лихорадочно перелистнула назад, к более ранним страницам. Искала тот же фиолетовый цвет чернил, тот же узнаваемый почерк.

И нашла: «Ждала с «Анкарой». Не пришел. – Л.»

Опять нет даты. Кратко, сухо, без подробностей. Просто констатация факта, от которого веяло одиночеством.

А рядом, на той же странице:

«Пирог с вишней переслащенный! 22.05.1985»

Этот пирог, очевидно, ругали все, кому не лень, но он появлялся в меню из месяца в месяц с завидным постоянством.

«В зале сквозняк. 25.05.1985»

Марта, сдерживая непонятное волнение в груди – как бывает при прикосновении к чему-то запредельному, открыла тетрадку с самого начала. Среди записей лета 1984 высветилось странное. Для жалобной книги даже чересчур:

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

Почерк был другой – мужской, почему-то решила Марта: угловатый, резкий. Не такой, как в тех записках, подписанных «Л», но каким-то шестым чувством она сразу уверилась: это та же история. Самое ее начало.

«Мастер. Стр. 165», – показалось через пару страниц с подгоревшими пирогами и сквозняками.

Дальше несколько листов слиплись, и Марта осторожно переложила их, чтобы упереться взглядом в:

«Фонарь у почты. После смены. – Л.»

Буквы были округлыми, с легким наклоном вправо. В слове «смены» чернила слегка расплылись – будто рука дрогнула в момент написания.

«02.09.1984. Счет составлен неправильно».

«15.09.1984. Кофе остыл, пока ждал уборщицу».

А затем – провал. Несколько страниц были аккуратно вырваны – срез ровный, будто кто-то использовал линейку. Но на просвет виднелись «корни» бумажных волокон – значит, вырывали резко, одним движением. Целая глава этой тайной переписки исчезла.

«22.05.1985. В супе волос!!!»

«Сегодня годовщина. Ты даже не вспомнил. – Л.»

«Пирог с капустой недопечен. 12.06.1985»

«Официантка перепутала заказ. 18.07.1985»

И снова – срыв маски, тихий крик:

«Могу ли я жаловаться? – Л.»

И впервые за много страниц той самой мужской рукой:

«Несомненно. Прости».

Это точно был ответ.

Марта перевернула страницу. А потом еще и еще. Письма за подписью «Л» прекратились. Шли месяцы, годы, десятилетия. В кафе все так же жаловались на качество еды, остывшие напитки и грубость официанток. Но больше не было этих коротких кричащих строк.

До недавнего времени. Плачущие слова появились неделю назад. Марта уже влет узнавала эти чернила, могла не вглядываться:

«Ты где? – Л»

«Почему не приходишь? – Л»

«Что случилось? – Л»

И последняя запись, датированная позавчерашним днем:

«Холодно!»

Воздух в мастерской сгустился, стал тягучим и сладковатым, как перестоявший мед. От него заложило уши. И тут же, словно разрезая эту напряженную тишину, первые тяжелые капли гулко забарабанили по стеклу, оставляя быстрые следы на пыльных окнах. Марта вздрогнула и встала, чтобы закрыть ставни, но было уже поздно.

Ветер рванул створки с такой силой, что старые петли взвыли в унисон с грозой. Плотные шторы, не пропускающие света, тяжело шлепнули по подоконнику. Мир взорвался ослепительной синей вспышкой, и почти сразу же оглушительный грохот расколол небо пополам. Марта инстинктивно отшатнулась от окна, и лампочка под потолком, мигнув два раза в агонии, погасла, погрузив комнату в хаос теней, пляшущих под вспышки молний.

И тогда дверь в мастерскую – та самая, что вела в сырую тьму улицы, – распахнулась. Не просто открылась, а сорвалась с запора, ударившись о стену с таким треском, что с ближайшей полки веером слетели несколько старых фолиантов. В комнату ворвался ледяной, мокрый и неистовый сквозняк, закрутив воронкой, а затем разметав бумаги на столе.

В зияющем проеме, в синеватом свете очередной молнии, возникло ЭТО. Уродливая, искаженная тень протянулась от сгустка тьмы, рога на ее голове изогнулись и мгновенно выросли до непостижимой величины, за спиной развернулись огромные рваные крылья, в которых запутались десятки хищных скрюченных когтей. Существо было воплощением самого хаоса, рожденного бурей, кошмаром, вырвавшимся из самых темных уголков сознания.

Марта почти оглохла от пронзительного, закладывающего уши визга, и только потом поняла, что визжит она сама.

Из горла фигуры вырвалось хриплое, пропитанное дождем и яростью:

– Твою ж мать…

Голос был низким, глубоким и, как ни парадоксально, не лишенным некоторой бархатистой приятности – даже когда этот ночной пришелец довольно грязно выругался. И кажется… Он был испуган ничуть не меньше Марты.

– Вы… кто?! – выкрикнули разом посланник ада и Марта.

И в этот миг с потолка хлынул ядовито-желтый свет – лампа включилась с громким жужжащим щелчком. По глазам рубанула резкая боль, и Марта на секунду ослепла. Какое-то мгновение она слышала только оглушительный шум ливня, завывание ветра в дверном проеме и тяжелое, хриплое, совсем человеческое дыхание – свое и незнакомца. Затем медленно, преодолевая парализующий страх, приоткрыла глаза, моргая от яркого света.

– Черт побери, – «демон» (высокий, нескладный мужчина в длинном темном плаще, с которого ручьями стекала вода) боролся с застрявшим в проеме двери зонтом-тростью.

То, что в грохоте и вспышках молнии почудилось Марте рогами, оказалось всего лишь причудливо изогнутыми и переплетенными спицами зонта, вывернутого ураганным ветром наизнанку. А страшные «крылья» были просто подхваченными сквозняком и взметнувшимися полами его мокрого плаща. Никаких когтей. Только руки в промокших кожаных перчатках, пытающиеся высвободить зонт.

– Заклинило, – он пояснил очевидное.

– Вы – Егор? – ляпнула Марта первое, что пришло в голову. Ну, вообще-то это было логично.

– Чего?! – он резко обернулся с неподдельным, почти оскорбленным изумлением, на мгновение отпустив злополучный зонт. Капли дождя застыли на острых скулах. Потом он фыркнул и покачал головой, снова вернувшись к упирающейся ручке:

– Ну, уж нет, увольте…

Зонтик с клацающим щелчком наконец-то закрылся, и «демон» полностью втянулся в комнату. Дверь отпустила свою добычу и с тихим стуком сомкнулась за зонтом и его хозяином, отрезая их от ночного ливня.

– Итак, – сказал он, пытливо прищурившись на растерявшуюся Марту.

Нависла неловкая пауза. Незнакомец непринужденно прислонился к стене у входа, слегка опираясь двумя руками на сложенный зонт, как на трость. С черных прямых волос, собранных у шеи в короткий «хвост», текла вода, с плаща – тоже, так что вокруг коричневых щегольских, явно дорогих ботинок с лаковыми носами тут же натекла лужица.

– Хотите горячего кофе? – спросила Марта, оторвав взгляд от мокрого блеска его штиблет. – Здесь только кофе, хоть и растворимый, но он согреет. А вы промокли.

Незнакомец фыркнул.

– А вы почему распоряжаетесь? Кто вы вообще, черт побери, такая?

Тут уж Марта, несмотря на всю растерянность, вспылила. Ей и в самом деле надоело объяснять каждому встречному-поперечному в Верже, что с ней случилось в этом городке.

– Мой вопрос был первым, – отрезала она, не моргнув глазом. – Вы – Егор? Хозяин дома? Нет? Тогда у вас есть три секунды, чтобы назвать свое имя и цель визита, прежде чем я позвоню в полицию.

– Чего?! – он сказал это с таким же неприкрытым удивлением, как когда ответил «нет уж, увольте». – Полицию?

«Не мешало бы», – кстати, подумала Марта. – «Вдруг это вернулся тот самый вор, который разнес мастерскую».

Он не был похож на человека, взламывающего чужие замки в поиске наживы, но кто его знает. Марта до сих пор не сталкивалась в реальности с грабителями и представления не имела, как они могут выглядеть.

– Полицию, – кивнула она.

Он вдруг расхохотался.

– Позвоните Ледову? Или Мареничу? А может… самому Токмакову?

Незнакомец знал, что она не позвонит.

– Ладно, – сдаваясь, выдохнула Марта. – Вы меня поймали. Я не звоню. Но и вы… Уже почти ночь, и вы вломились…

– Вошел, – сощурился он. – В окне горел свет, а весь Верже говорит, что Егор исчез. Я подумал, он вернулся. А тут вы…

– Я приехала по работе, – кивнула Марта, сменяя гнев на милость. В конце концов, он оказался вовсе не демоном, а живой душой в этот жуткий грозовой вечер, хотя, честно говоря, не очень приятной душой. – Меня Егор вызвал. Так кофе сделать?

Теперь ей почему-то захотелось, чтобы он задержался. Не так одиноко было бы в чужих стенах.

– Вы реставратор? – голос незнакомца едва заметно дрогнул, но он тут же взял себя в руки. – Вот же незадача. Егор, хитрый лис, а так умеет притворяться простаком. Что ж… Кофе на ночь не пью, а растворимый – вообще никогда. И дождь, – он приотворил дверь и удовлетворенно кивнул, – утих. Так что – до встречи.

И, несмотря на свою нескладность, очень ловко просочился в образовавшуюся щель. Как кот.

Когда дверь за ним захлопнулась, Марта еще пару минут стояла, тупо пялясь в оставшуюся лужицу.

– Просто какой-то чудак, – сказала она, наконец, сама себе.

Но… Он не мог видеть свет с улицы, окно выходило на задний двор. И еще. Марта точно помнила, как поворачивала ключ в замке. Дверь никак не могла распахнуться от сквозняка. Значит… Значит, кто-то ее открыл с той стороны.

Глава 4. Хмель и мята

Утро в Верже ворвалось в мастерскую не через окно, а с настойчивым, раздражающе бодрым рингтоном. Марта выбиралась из глубокого сна, будто из-под тяжелого одеяла, которое кто-то набросил на ее тревоги. Она нашарила телефон, не открывая глаз, и в ухо ворвался вихрь возмущения.

– Марта! Ты где вообще? Я уже полчаса тебе звоню, вся на нервах, представляю всякое! Почему не отвечаешь?!

Сознание медленно всплывало со дна. Голос Риты звенел, как натянутая струна.

– Привет, – хрипло выдохнула Марта, протирая глаза. – Я вообще-то тебя уже вторые сутки каждый час набираю. Посмотри пропущенные. Я… в мастерской. Спится тут как-то неестественно сладко. Будто снотворное какое-то.

Она и в самом деле думала, что не сомкнет глаз до рассвета после ночного визита грубого незнакомца, но провалилась в сон, едва прилегла на кровать.

– В мастерской? А где же Егор? Он тебя встретил?

И Марта все рассказала. Про пропажу Егора, про соседа-рыбака с его ледяным спокойствием, про разгромленную мастерскую и ночные шорохи. Говорила медленно, подбирая слова, и с каждой фразой на том конце провода воцарялась все более гробовая тишина.

– Боже мой… – наконец прошептала Рита, и ее голос дрогнул. – Марта, прости меня. Я втравила тебя в какую-то жуткую историю. Ты должна немедленно уехать!

Марта фыркнула. Уехать?

– Куда уезжать? Полиция «настоятельно рекомендовала» остаться. Да и… Тут есть над чем поработать.

Удивительно, но она поймала себя на мысли, что задержка в Верже сейчас почему-то не кажется ей чем-то невыносимо ужасным.

– Ты с ума сошла! Там пропадают люди!

– Именно поэтому. И потом, – Марта понизила голос, будто стены могли слышать, – тут есть одна книга. Жалобная. Из кофейни. Она… Я пока не могу объяснить, Рит, но в ней нечто…

Наступила пауза, во время которой Марта почти физически ощутила, как подруга перерабатывает эту информацию.

– Ладно, – капитулировала Рита с тяжелым вздохом. – Раз я виновата… Ради тебя пойду на поклон к свекрови и сдам ей Ника на выходные. Скажи, что привезти из вещей. И еды. И… святой воды, что ли.

Марта, улыбнувшись, продиктовала список: удобные брюки, свитер потеплее, всю косметичку из ванной и зарядку для ноутбука. Потом позвонила маме, с трудом объяснив ситуацию без лишних подробностей, чтобы не пугать, и упомянув, что Рита заедет за ключом.

Положив телефон, она почувствовала странное облегчение, наложенное на ожидание. Будущее приобрело контуры, перестало быть пугающей пустотой.

Живот предательски заурчал, напоминая, что хлеб со сгущенкой – не самая полезная еда в мире. В холодильнике Егора валялась еще пара подсохших помидорин, почти пустая пачка молока, разодранная упаковка с сиротливой горсткой пельменей и большая бутыль подсолнечного масла. В шкафчике обнаружился запас макарон. Негусто. Прежде всего нужно добыть пропитание.

Полуночный ливень намыл улицы до скрипа. Воздух, тяжелый от запаха мокрой листвы, земли и древесной коры, пьянил, как крепкое вино. Солнце, пробиваясь сквозь редкие разорванные облака, заливало светом улицы, и каждый булыжник мостовой, любая капля воды в трещинах старых ставней сияли, словно драгоценные камни.

Идиллия была такой полной, что казалась нарисованной. Марта уже хотела свернуть на соседнюю улочку, как вдруг знакомый запах – резкий, рыбный, влажный – вывел ее из оцепенения. Она обернулась на приземистый дом, единственный на этой улице сложенный не из камня, а из потемневших бревен. Из-за невысокого забора поверх уже взявшихся багряным кленов виднелась покатая крыша, поросшая бархатным мхом, с причудливо изогнутым карнизом, на котором сидела, словно страж, нахохленная ворона.

Марта мстительно прищурилась и толкнула скрипучую калитку с прохудившимся сердечком в центре. Та с жалобным визгом отворилась, будто давно уже не ждала гостей.

Она не ошиблась.

Подлый сосед сидел на крыльце, что-то латал, растянув по перилам мохнатые сети. Его руки, покрытые шрамами от рыболовных крючков, ловко орудовали иглой. Краем глаза он наверняка заметил вошедшую Марту.

– Осваиваешься? – спросил дружелюбно, словно это не он вчера подставил ее полиции.

Но глаз не поднял.

– Вы знали, что Егор пропал, – прошипела Марта, останавливаясь перед ним. – И не сказали мне этого, все равно пустили в дом.

Старик, наконец, посмотрел на нее. Его глаза, серые, как река перед грозой, изучали ее без выражения.

– Место пустует, баба ночевать просится – чего не пустить? – Он плюнул в сторону.

– Я просилась? – округлила глаза Марта. – Когда это?

– А полицию вызвал, – он не обратил никакого внимания на ее возмущение, – потому что положено. Пропал человек – надо искать.

– Но вы не предупредили меня…

– А ты не спрашивала, – он резко дернул сеть. – Ключи взяла, в дом зашла – значит, свои дела знаешь.

А потом добавил непонятно и загадочно:

– Без переплетчика Верже не поет.

По спине пробежали мурашки. В его тоне было что-то… все еще нечеловечески спокойное. Но Марте уже совершенно не хотелось знать, что именно.

Она развернулась и пошла прочь от крыльца, пропахшей речкой и рыбой сети и самого не от мира сего соседа. Марта миновала несколько закрытых ставнями домов, палисадник с пышными, но безжизненными пионами и чью-то пустующую летнюю веранду с клетчатым пледом, забытым на перилах.

– Официантка Кармеля! Доброе утро! – несколько прохладных капель упали на ее лицо.

Марта подняла голову: на втором этаже все тот же пожилой мужчина, как и вчера, поливал герань. С балкона тянулись вниз тонкие зеленые стебли с алыми цветами – они свисали так густо, что казались занавеской.

Почему-то на душе стало спокойнее, теплее… И еще – смешно.

– И вам – доброе! – крикнула она в ответ, махнув рукой. – Только я не официантка.

– А кто тогда? – посмеиваясь, поинтересовался он.

Марта разглядела очень голубые и ясные для его возраста глаза и пальцы, державшие небольшую оранжевую лейку, длинные и изящные как у пианиста.

– Марта, – улыбнулась она. Ей захотелось, чтобы он каждый раз кричал ей «Доброе утро, Марта!». В этом было что-то… очень правильное. – Я – Марта, и совсем недавно в Верже.

– Доброе утро, Марта, – улыбнулся он, и это прозвучало именно так, как она минуту назад представляла. – Будем знакомы, я – Наум.

– Доброе утро, Наум! – повторила Марта и рассмеялась. – Я иду в продуктовый магазин. Не подскажите?

– Если тебе нужна Звезда Верже, то до него далеко, но все необходимое ты найдешь прямо до перекрестка, потом направо. Там маленькая лавка с хлебом, молоком и всем, что нужно для завтрака, – пояснил он.

Марта уже с приподнятым настроением отправилась в ту сторону, где ее теперь уже почти наверняка ждала нормальная еда. В этих улицах после знакомства с Наумом и в самом деле появилось что-то близкое, родное. Она даже не удивилась, когда оказалась около вчерашней свежевыкрашенной синей колонки.

Тогда Марта не заметила, что напротив кафе «У Кармеля» притулился маленький магазинчик с желтоватой вывеской «Продукты». Казалось, оттуда идет запах свежей выпечки, мешаясь с чем-то горьковато-кислым из «Кармеля» – в кафе явно дела со вчерашнего дня не улучшились. Но дверь была приоткрыта, и оттуда доносился негромкий сбивчивый перестук. Марта сделала несколько шагов по узкой улочке, отделявшей ее от кафе.

Внутри было ожидаемо безлюдно. Кармель, стоя к ней спиной, с ожесточением ввинчивал отвертку в бок кофемашины. Мышцы на его шее напряглись, кожа покраснела и лоснилась от пота.

– Лиза не нашлась? – спросила Марта, переступая порог.

Плечи Кармеля вздрогнули, но он не обернулся, только глухо бросил:

– А где ее искать-то? Объявление в газете дать? – Он с силой дернул что-то внутри аппарата, и тот ответил шипящим выдохом пара. – Нет, не нашлась. А тут еще это… – он мотнул головой в сторону стены.

Марта последовала за его взглядом. На светлой обшивке за стойкой расплылось огромное бурое пятно, будто кто-то швырнул в стену полный кофейник. От него тянулись вниз длинные, засохшие потеки.

– И так что ни день, то новая пакость, – Кармель с силой швырнул отвертку на стойку. Та звякнула и отскочила. – А один я совсем зашиваюсь. Ну, и как у вас там, с книгой? Продвигается?

Надежды в его голосе не оставалось.

– Времени было в обрез, – Марта сняла куртку и пристроила ее на спинку барного стула. – В мастерской… Вы же видели, что там творится. Я кое-как разобрала завал у входа, но…

Хозяин кафе хмуро кивнул, уставившись на предательски молчащую кофемашину.

– Я бы помог, знаешь ли, но у меня самого… – он безнадежно махнул рукой.

Марта понимающе улыбнулась: да ладно, о какой помощи речь.

– Хотя бы кофе можно? – спросила она,

– Не-а, – хрипло ответил он, стукнув кулаком по боковой панели. – С утра капризничает. Как книга испортилась – так и техника взбесилась.

– Ну хоть растворимый…

– Чайник сломался час назад. Как и все остальное.

Марта скосила взгляд на треснувший чайник у раковины – его пластиковый корпус лопнул, словно от резкого перепада температур.

– Ладно, – сжалился Кармель. – У меня кипятильник где-то завалялся. Старый, отцовский еще. Все руки не доходили выкинуть.

Хозяин фыркнул, доставая из-под стойки банку с коричневым порошком. Но когда он нажал на кран – из него брызнула ржавая вода. Марта тяжело вздохнула:

– Ладно, в следующий раз. На самом деле я зашла спросить про… записи. В той книге.

– Записи? – Кармель наконец поднял на нее глаза, и в них мелькнуло раздражение. – Девушка, это книга жалоб, которой уже давным-давно никто не пользуется! Место для «кофе холодный» и «официантка хамит»! Мне нужно, чтобы вы остановили эти чернильные слезы, подклеили корешок и вставили пачку чистых листов! Может, тогда этот балаган прекратится. Поверьте, мне самому это кажется какой-то дичью, но так… советуют.

– Кто-то делал записи в вашей книге жалоб на протяжении сорока лет. Правда, с перерывом.

Кармель пожал плечами:

– У кафе есть постоянные клиенты, которые ходят сюда с прошлого века. Жаловались, но исправно ходили. Некоторые могли писать там десятилетиями. Что в этом такого?

Марта покачала головой:

– Это не просто записи, а целая… история.

– И какое отношение… – начал Кармель и осекся. – Вы в самом деле думаете, что именно записи в жалобной книге имеют отношение…

Марта кивнула, правда, не то чтобы совсем уверенно.

– Думаю, да. Кто-то… Тот, кто читал здесь Блока сорок лет назад, вернулся что-то найти. Или кого-то.

– Лиза? – Кармель посмотрел на Марту в упор. – Этого не может быть. Лизе лет двадцать от силы. Последние записи – похоже на ее почерк, но… Я не уверен сейчас. Такого не может быть. Вы ошиблись.

– Я ничего и не утверждаю, – кивнула Марта. – Просто говорю, что первые записи этой «Лизы» появились в середине восьмидесятых. И нет, они не были вписаны позже.

– Бред какой-то! – он стукнул кулаком о стойку. Стаканчики звякнули. – Я взял кафе год назад! Какая мне разница, кто там что писал в восьмидесятых?!

– А вы расскажите про Лизу, – попросила Марта, не обращая внимания на его гнев. – Какая она?

Кармель вздохнул, остывая, и пожал плечами.

– Девчонка… Ну, лет восемнадцать, школу только что окончила. Я в паспорт ее заглядывал, наверное, когда принимал на работу, но сейчас уже и не помню. Рыжая, с косичками – смешными такими, как у школьницы. Говорила с легкой картавостью, – он скривился, словно сам это не выносил.

Марта кивнула, давая понять, что слушает внимательно.

– Жила… Ну, я не знаю, где. Квартира, общежитие – кто там разберет. Она редко говорила о себе.

– А друзья? Семья?

Он пожал плечами.

– Кто ее там знал. Ни разу не видел, чтоб с кем-то близко общалась. Молчаливая. Да и потом – исчезла просто так, без предупреждения.

– Никто ей не звонил? Не приходил?

Кармель покачал головой, раздражение стало проявляться в голосе.

– Нет. Я даже не знаю, когда она точно появилась у меня. Вроде бы полгода назад, а может, и больше. Просто была, и вдруг – нет.

Кармель побледнел. Он обвел взглядом пустые столики.

– Я… – Он провел рукой по лицу, смазывая капли пота. – Черт. Я и правда не помню, когда она устроилась. Вроде… вроде всегда работала…

– Кармель Альбертович, – в открытое окошко влетел звонкий девичий голосок. – Мама сказала предупредить, у вас через час санэпидстанция будет.

Хозяин кафе стал совсем мертвенно-белым. Он посмотрел на ржавую воду, капающую из крана, на треснувший чайник, на зловещее пятно на стене.

– Почините книгу, – выдохнул он тихо, почти беззвучно. Его пальцы судорожно сжали край стойки. – Просто… почините ее. Пожалуйста.

***

Магазинчик «Продукты» оказался до смешного тесным. Он был больше похож на глубокий чулан, заставленный по бокам банками с соленьями, а всякая необходимая всячина теснилась за спиной продавца на стеллажах или прямо под прилавком. Пахло свежим хлебом и влажным деревом. За стойкой, заваленной шоколадками и жвачками, стояла худенькая девушка-подросток в оверсайз-худи, с розовыми прядями в темных волосах. Она увлеченно что-то рисовала в скетчбуке, закусив губу от старания.

Марта постояла несколько секунд перед ушедшей с головой в свой блокнот девушкой и кашлянула.

– Мне, пожалуйста, вот тот батон и пачку молока из холодильника позади вас.

Девушка вздрогнула, оторвалась от эскиза и потянулась к полке за хлебом. Ее движения были ловкими, привычными.

– Простите, я вас не слышала, – смущенно пробормотала, пробивая покупки. Ее голос показался Марте знакомым. Кажется, это она несколько минут назад предупредила Кармеля о санэпидстанции.

– О, – Марта разглядела скетчбук, который девушка отложила в сторону. – Очень тонкая работа… Полукожаный переплет, слепое тиснение. Невероятно качественно состарено.

Девушка вдруг смущенно покраснела и прикрыла ладонью обложку, будто пойманная на чем-то.

– Ну, Егор сделал. Говорит, у меня рисуночки ничего, пусть и обложка будет огонь.

– Можно? – Марта протянула руку, но, к ее удивлению, продавщица как-то замялась. Она явно не хотела, чтобы кто-то чужой трогал блокнот. – Не волнуйся, не буду заглядывать внутрь, только обложку посмотрю. Я тоже реставратор, – поспешила успокоить ее Марта. – Я приехала как раз к Егору работать.

Имя Егора послужило паролем на допуск, девушка нерешительно кивнула.

Марта провела подушечкой большого пальца по корешку, ощущая под тонкой кожей едва заметные бугорки – стежки сквозь материал. Это была фирменная техника «глубокой нити», секрет которой сегодня практически утерян. Концы шелковых нитей каптала не срезаны, а аккуратно заправлены внутрь, как делали в старых мастерских для долговечности. Московская наставница Марты водила трепетной ладонью по корешкам дореволюционных фолиантов, вздыхая: «Больше так не шьют, Марта, потеряли мы технику». А здесь, в глуши, какой-то Егор не просто знал этот метод – он чувствовал его. Нет, не имитировал старину, а словно продолжал традицию ровно с того места, где ее прервали.

Марта с волнением смотрела, как переплет откликается, «понимает» ее, реагирует на прикосновение, и вдруг ощутила странную близость к тому, кого ни разу не видела.

– Егор… очень хороший мастер, – сказала она.

Девушка не отрывала взгляд от своего скетчбука, и Марта вдруг с удивлением прочитала в ее напряженной позе и сжатых пальцах… ревность? Казалось, каждая секунда, пока драгоценный блокнот находится в чужих руках, доставляет ей если не страдания, то очень ощутимое неудобство.

– Вы знаете, где он? – в глазах девушки вспыхнула тревожная надежда. Она почти выхватила скетчбук и прижала его к груди, как талисман. Рядом с бейджиком «Ника».

Марта с сожалением покачала головой.

– Нет. И это проблема.

Неловкая пауза повисла в воздухе. Марта чувствовала, что должна сказать что-то еще. Взгляд снова скользнул по изящному переплету в руках Ники.

– А какой он… Егор? – вдруг, почти не думая, спросила она, пытаясь сгладить неловкость.

Ника посмотрела на Марту с удивлением:

– Вы же, типа, работать с ним приехали…

– Не успела, – пояснила Марта. – Позавчера вечером его уже не было.

– Вот же, – девушка всплеснула руками, а следом взгляд ее затуманился. – Он сигма… Егор. Знаете, такой… теплый. И вполне себе красавчик, но не зазнавшийся, в общем. И всегда готов помочь, прям вот вообще.

– Добрый самаритянин, – пробурчала Марта в сторону, надеясь, что Ника не услышит. Ей почему-то не понравилось это восторженное придыхание, когда девушка говорила об Егоре. Какой-то чересчур сладкий сироп, не так ли?

– Да нет, он вовсе не душный, – кажется, Ника все-таки услышала ее. В голосе прозвучали какие-то даже обиженные нотки. Да и пусть. – Он прикалывается классно, с ним не скучно.

Можно подумать, от этого стало менее сладко.

– Ладно, – кивнула Марта, намереваясь прекратить разговор о «бесподобном» Егоре. – А вот… Ты знаешь Лизу, официантку из кафе напротив? – она махнула рукой в сторону «Кармеля».

– Лиза? – девушка покачала головой. – Не помню такую. Но я тут только после школы подрабатываю, мама больше может рассказать, она сейчас на складе. Мама тут стопятьсот лет уже работает, – улыбнулась Ника.

– Значит, – Марте пришла в голову, кажется, неплохая идея. – У нее можно спросить, кто из постоянных посетителей до сих пор ходит в кафе…

– А зачем вам? – удивилась девушка.

– Я… это… интересуюсь историей вашего города, – ляпнула Марта. На самом деле, мысль, которой она бы могла гордиться, заключалась в том, чтобы поговорить с кем-то, кто был здесь, когда появились первые записи в книге жалоб.

– О, это я и без мамы в курсе, – Ника посмотрела даже с неким торжеством. – Наум. Он точно каждое утро чилит там. Ну, приходил кофе пить, пока у Кармеля кофемашина не сломалась. Наум все про Верже шарит. Мама говорит, он там со времен ее молодости, на одном месте у окна.

– У него такой балкончик на втором этаже, весь в цветах? – Марта ляпнула не так чтобы совсем наобум, все-таки имя было очень редкое.

– Ага, – кивнула девушка. – Он самый. Вы уже сконнектились? Ну… познакомились? Он общительный, Наум.

– Ну да… Слушай, а вот этот шампунь… Он как? – Марта заметила на полке симпатичные яркие бутылочки.

– Да так, норм, – махнула рукой Ника. – Но у нас другой шампунь обычно берут.

Она полезла под прилавок и достала пузырек из темного матового стекла с простой белой этикеткой, на которой было каллиграфическим почерком выведено: «Хмель & Мята. Для послушных волос». Из горлышка торчала самодельная пробка, обернутая холщовой тканью и перевязанная бечевкой.

– Это мама сама делает, – с гордостью сказала Ника, протягивая флакон Марте. – Из хмеля, который у нас в огороде растет, и мяты с ближайшего луга. Говорит, рецепт еще ее бабушки. Пахнет, правда, сильно… на любителя.

Марта взяла пузырек. От него действительно даже через пробку шел густой, терпкий, почти пивной дух хмеля, перебиваемый ледяной свежестью мяты. Запах был на удивление приятным и сложным, не как у промышленной химии, скорее – лесного травяного чая.

– Пахнет… – улыбнулась Марта, неожиданно для себя поймав, что этот странный аромат ей нравится куда больше, чем сладковатая парфюмерная грусть сетевых шампуней. – Спасибо. Беру.

***

Пакет с продуктами Марта бросила на единственный свободный угол стола, а бутылочку с шампунем поставила рядом с раковиной, уже испытывая легкое раскаяние. «Господи, Марта, ну что ты купила? Хмель и мята… Непонятная самоделка, от которой у тебя вылезут все волосы».

Но делать было нечего. Когда еще Рита дотащится с нормальными средствами? Пыль мастерской, нервное напряжение последних дней и желание смыть с себя всю эту историю приглушили брезгливость. Распахнув дверцу старого комода, она обнаружила на средней полке стопку белья. Верхнее полотенце было чистым, хотя и мятым, и пахло свежим ветром и крахмалом – словно его совсем недавно принесли с улицы после сушки. Прихватив полотенце, Марта отправилась искать душ.

Нашла в крошечной пристройке позади дома, в бывшей, судя по всему, комнате для садовника или кучера. Помещение было низким, с толстыми каменными стенами, побелевшими от извести, и маленьким зарешеченным окошком под потолком, в которое заглядывала желтеющая яблоня. Но посреди этой старинной аскезы стояла гордая, блестящая никелем и белизной душевая кабина – словно космический корабль, приземлившийся в средневековье. Видно было, что Егор ценил не только старинные переплеты, но и современные удобства.

Пена нового шампуня почти не шипела, была густой и плотной, пахла летним лугом после грозы. Терпкий хмель будто вытягивал всю усталость и тревогу, а ледяная мята освежала, щекоча прохладой даже под горячей водой. Волосы на ощупь стали не скрипучими от силиконов, а на удивление мягкими и послушными.

Марта стояла с закрытыми глазами, вдыхая этот странный, но целительный аромат, и чувствовала, как спадает напряжение в плечах. Она представила себе маму Ники в образе сказочной волшебницы под широкополой шляпой, собирающую хмель в собственном огороде, и почему-то это показалось ей не странным, а удивительно правильным. И Марта вдруг поняла, что весь Верже пахнет этим шампунем, словно им промывают мостовые городка.

И теперь она, пропитавшись запахом Верже, невольно стала тут своей. Настроение моментально поднялось.

Налив молока и отломив от батона пышный кусок, Марта присела на табурет перед раскрытой книгой жалоб. Вчера… Черт, разве она не оставляла ее закрытой и… Разве не убрала со стола? Солнечные лучи от окна – не лучшие помощники реставратора, Марта должна была на автомате положить книгу куда-нибудь подальше в безопасное место.

Но если сюда опять наведывались какие-то грабители, то зачем им старая книга жалоб из маленького кафе? Марта огляделась – все остальное казалось таким же, как вчера вечером и как утром, когда она уходила.

Она решила для начала распустить слипшиеся страницы.

– Ладно, – прошептала, осторожно поддевая костяным ножом старый клей. – Давай посмотрим, что с тобой можно сделать.

Но книга будто сопротивлялась. Страницы, которые вчера казались хоть и слипшимися, но сухими, сегодня на ощупь были влажноватыми и упругими, словно напитались ночной сыростью. Костяной нож скользил, не цепляя волокон, не желая входить в щель между листами. Марта чувствовала, как под пальцами книжный блок словно сжимается, становясь монолитным.

Она применила чуть больше усилия, и тонкое лезвие ножа соскользнуло, едва не порвав страницу.

– Черт, – Марта откинулась на спинку стула, потирая глаза. – Что с тобой не так?

За окном что-то заскреблось, судя по звуку, небольшое и совсем не угрожающее. Марта вздохнула, подошла и распахнула створку. На подоконнике сидел рыжий котенок с серьезным видом. Он не мяукал, а просто смотрел на нее оценивающим взглядом, словно прикидывая: позволить ли ей пригласить его на довольствие.

– Скажи честно, тебя ко мне подбросили? – строго спросила Марта. – Признавайся, кто? Подлый сосед-рыбак или… Ну, еще кто-нибудь.

Она относилась к котам с прохладной вежливостью – они были непредсказуемы и, кроме того, буквально накануне орали ночью и мешали ей спать, о чем она так и не забыла. Но неожиданно для себя Марта протянула ладонь. Котенок в ответ, глянув искоса, принялся тщательно вылизывать лапу, демонстрируя полное равнодушие к ее добрым намерениям.

Марта повернулась было к столу, но потом махнула рукой, налила немного молока в жестяную крышку от банки и поставила на подоконник.

– Давай, налегай.

Она вернулась к книге, с удовольствием внимая осторожному лаканию за спиной. Через десять минут тишина заставила ее обернуться. Котенок, напившись, устроился прямо на стопке макулатуры в углу, свернувшись компактным рыжим колобком.

Страницы все так же не хотели разделяться, но Марта нашла старый пресс для бумаги, чтобы аккуратно разгладить разворот, и провозилась с ним до глубоких сумерек. Ее пальцы дрожали, глаза сливались с тьмой мастерской, где-то в тишине, насыщенной неясными тенями, спал приблудившийся котенок. И это делало ночь в чужом доме не такой отчаянной.

А ночью Марта проснулась от шума дождя и ощущения, что комната наполнена – не звуком, не светом, а чем-то неуловимым. Пространство пахло сначала от ее волос новым шампунем, а потом… таким… Нет, не незнакомым, а словно забытым.

Она резко села, отбрасывая одеяло. Темнота в комнате была плотной, бархатной, и только луна за окном лила на пол молочный, почти осязаемый свет.

Марта не потянулась к выключателю. Вместо этого она замерла, прислушиваясь к тишине, которая не была тишиной. Она вдыхала воздух – густеющий, тяжелый, словно насыщенный невидимыми частицами, как старый сироп.

И тогда она распознала запахи, сплетенные в этом странном коктейле:

Медь – не монетная, а та, что бывает после горячего тиснения на коже, с легким привкусом металла.

Воск – не уютный свечной, а плотный, печатный, с едва уловимой, горьковатой ноткой ладана.

И что-то еще… Вишневая смола! Терпкая, вяжущая, как старая масляная краска, забытая на палитре.

Воздух густел у лица – теплый, с нотами, которые она не могла назвать, но уже ненавидела за то, что они будили в ней тоску. И это казалось важным – как слово, которое вертится на языке, но не вспоминается.

Марта встала. Пол под босыми ногами был теплым, будто кто-то только что стоял здесь. А запах уходил, таял, как дым от только что потушенной свечи.

Холод паркета обжег ступни, когда она спустилась по лестнице в мастерскую. Дверь была приоткрыта – хотя она точно закрывала ее на ночь, особенно старательно после вечернего визита нежданного гостя, да еще подперла креслом.

Мастерская была пуста. На верстаке кругло блестело пятно лунного света – и в его центре лежало шило. И Марта снова точно помнила – вечером убирала его в ящик с инструментами.

Она подошла ближе. То же самое ощущение – нагретый кем-то до нее пол. Теплый в одном месте, будто кто-то стоял здесь несколько минут назад.

Запах усилился – теперь в нем было больше меди, меньше смолы, и что-то еще…

Фонарь, светящий с улицы в окно, качнулся от ветра, и пятно света пробежало по мастерской, выбирая важные детали, которые Марте стоило заметить.

На рабочем столе, где вечером она пыталась привести в порядок книгу жалоб, теперь аккуратно были разложены инструменты: костяной обрезной нож, шелковые нити для сшивки и свежие листы бумаги ручного литья.

Сама книга стояла в прессе, и даже издалека Марта почувствовала, что она изменилась. Кто-то начал реставрацию – и делал это профессионально.

Марта осторожно подошла и потрогала переплет – клей еще не высох. Значит, работали здесь совсем недавно.

Глава 5. Рыба, сплетни, паутинки

– Марта, не истери, – быстро сказала Рита. – Сделай глубокий вдох и выдох. Ты оставляла книгу в прессе?

– Да, но…

– Вот. Это главное. Ты просто «заспала» момент, когда проклеила корешок. И инструменты сама же и разложила уже в полусонном состоянии.

– Рита, я не страдаю склерозом, – с обидой сказала Марта, ощущая себя не столь уверенно, как мгновение назад. – У меня никак ничего не получалось, а тут кто-то… Подожди… А, нет, лучше я тебе потом перезвоню.

Марта кинулась к прессу. Осторожно вытащила жалобную книгу и аккуратно провела пальцем по верхнему срезу. Она до поздней ночи безуспешно пробовала разъединить скальпелем эти листы, «схватившиеся» между собой по краю, но кромка только крошилась.

Теперь же под пальцем шел гладкий рельеф отдельных страниц. Кто-то аккуратно «распустил блок»: прошелся острым ножом по сгибам, снял лишний клей и, похоже, даже обработал торцы, чтобы они снова дышали.

Марта раскрыла книгу наугад – листы перелистывались легко, шелестели сухо и чисто, будто и не были запаянным массивом.

– Такого не бывает… – пробормотала она.

И тут же подпрыгнула от звонкого стука в стекло. За окном, прищурившись на солнце, как ни в чем не бывало стоял подлый сосед. В одной руке он держал две еще сверкающие влагой рыбины, перевязанные бечевкой, в другой – жестяную кружку, из которой валил пар.

– Жива? – крикнул он сквозь стекло. – Открывай, гостинец принес.

Ошеломленная Марта механически откинула щеколду. Мужчина протянул ей рыбу.

– На уху. Свежайшая. Не бойся, я не отравлю. Вижу, небось, не позавтракала еще.

Марта пришла в себя:

– Эй, забирайте свою дурацкую рыбу и уходите.

– С чего это? – удивился сосед.

– Что – с чего?

– С чего рыба дурацкая? – Он посмотрел на нее своими светлыми, словно выцветшими глазами. В них не было ни любопытства, ни участия. Только безбрежное спокойствие. – Если с кореньями варить подольше, знаешь, какая уха наваристая получится? Ух ты, – Он кивнул на котенка, который все так же сладко дремал на стопке бумаги. – Значит, все-таки проник.

Рыжий потянулся, сонно мяукнул и тут же снова свернулся клубком, будто и не думал вставать.

– Вы его знаете? – спросила Марта, на минуту сменив гнев на милость. Но ни рыбу, ни чай так и не взяла. Не собиралась она варить уху – ни с кореньями, ни без. Эй-ей, – закричала она, увидев, что кружка с кипятком опасно накренилась над подоконником.

– Это Рыжий, его Егор за углом подкармливал, – кивнул сосед, возвращая кружку в безопасное положение. – В дом не разрешал, не знаю, может, аллергия у Егора на кошачью шерсть. Шлялся по притонам, бандит, вишь, как сладко отсыпается.

– Егор? – удивилась Марта и даже обернулась, словно проверяя, не спит ли где в мастерской пропавший хозяин, вернувшийся из похода по притонам.

– Тю-ю, Егор, – присвистнул сосед. – Рыжий, вот я про кого.

Наглая физиономия исчезла из окна, но радовалась Марта недолго – через минуту затарабанили в дверь. Пришлось открыть. Сосед окинул мастерскую беглым, но цепким взглядом, будто оценивал масштабы бедствия, и вошел.

– Эй, – не выдержала Марта, когда увидела, что он собирается положить скользкую рыбу прямо на край переплетного стола. – Только не сюда! Это рабочее место.

– Ладно-ладно, – сосед ухмыльнулся, переложив рыбу на перевернутый ящик. Запах мгновенно заполнил тесную мастерскую, перебив смолу и воск, которыми тянуло от книги. Сосед, будто нарочно, чуть встряхнул сниску, и по полу рассыпались рыбные брызги.

– Ну не серчай, – сказал он, даже не моргнув. – У меня привычка все на стол сразу кидать.

Он присел на табурет, бесцеремонно придвинув его к окну, и, будто ничего странного не происходило, сделал глоток из своей жестянки. Пар от чая завился в солнечном луче, ударил Марту в ноздри терпкой травой – в запахе чудилось что-то аптечное, жесткое, горькое. Чай не казался вкусным, скорее, лечебным.

Марта чувствовала, как у нее задрожали пальцы. Ей ужасно хотелось, чтобы он ушел, но не силком же выталкивать?

– Вижу, книгу Кармеля ты все-таки взялась чинить, – сказал сосед, словно не замечая молний из глаз, которые она в него кидала.

– С чего вы взяли?

– Так по воздуху тянет. Знаешь, когда клей свежий, в нем есть такой… звон. – Он прищурился, снова глотнул. – Ты, может, и привыкла, не замечаешь, а я вот слышу.

Она промолчала.

– Тут Август заходил, – степенно продолжил сосед. – Очень просит с его распустехой поторопиться. Сама понимаешь, единственное такси на весь Верже. Не дело это.

– Да с какой распустехой-то? – Марта, не выдержав, повысила голос. Спрашивать, что за отношение она имеет к единственному в Верже такси Августа, было еще бесполезнее.

– Такая синенькая, – с готовностью сообщил сосед. – Не знаю, куда ее Егор спрятал, только она точно синенькая. Джек Лондон, кажется. Да, точно, Август говорил – рассказы Джека Лондона.

Марта промолчала, здраво рассудив, что каждая ее реплика прибавляет проблем.

Сосед допил свой чай, поставил кружку на подоконник и встал.

– Смотри, девка, не тяни, – сказал он по пути к выходу. – Такси Августа никуда не поедет.

Марта взглянула на скользкие рыбины, оставленные на ящике, и передернулась.

– Постойте-ка! – Она, преодолев легкую брезгливость, решительно подцепила бечевку. Прохладная рыба отозвалась неприятным влажным шлепком. – Все-таки заберите вашу рыбу. Я… аллергик.

Сосед обернулся на пороге, скептически осмотрел ее с ног до головы.

– На окуня? – уточнил он с непроницаемым видом. – Впервые слышу.

Марта почувствовала, как горит лицо. Врала она всегда отвратительно.

– Нет. На… рыбную чешую. Страшная аллергия, – с преувеличенной осторожностью, двумя пальцами, протянула ему злополучную связку, стараясь не смотреть в стеклянные рыбьи глаза. – Вся покроюсь пятнами.

Он молча принял улов, не сводя с нее спокойного взгляда. В его молчании читалась бездна недоверия.

– Жаль, – наконец произнес он. – Уха хорошая была бы.

Развернулся и ушел, унося с собой два грустных окуня, болтавшихся в такт его шагам.

Когда за ним захлопнулась створка, Марта с облегчением выдохнула – и вдруг заметила на полу возле ящика темное мокрое пятно. Рыба все-таки успела оставить свой след.

Когда Марта наконец справилась с рыбным духом и следами недавнего разгрома, часы уже перевалили за полдень. На балконе Наума не было. Герань блестела после недавнего полива, но занавешенное окно отдавало неподвижной тишиной.

– Ну, Паскаль, язви тебя в коромысло, – раздалось за спиной.

Марта оглянулась – и первый, кого она увидела, был позавчерашний старичок с таксой. Сарделька на низких, неустойчивых лапках развалилась на асфальте, недвусмысленно намекая, что с места не тронется ни за какие блага мира.

Старик, почти присев на корточки, дергал поводок с видом человека, пытающегося в одиночку стронуть с места грузовую баржу. Контейнерную или наливную, без разницы.

– Прости, конечно, но ты – толстый, – ворчал он. – Понимаешь? Толстый! Тебе рекомендованы прогулки!

Такс издал печальный вздох, но с места не сдвинулся.

– Простите, – не удержалась Марта, подходя ближе. – Может, ему жарко?

Старик отпустил поводок и выпрямился, с хрустом разминая позвоночник.

– Жарко? – Он скептически посмотрел на Паскаля, который, почувствовав ослабление поводка, немедленно перекатился на спину, подставив солнцу круглое брюхо. – Ему не жарко, ему лень. У него порочная праздность в костях сидит, простите за выражение. Врач сказал – двигаться.

Он ткнул пальцем в сторону такса, который блаженно щурился, словно принимал солнечную ванну на курорте, а не валялся на влажном после ночного ливня асфальте.

– А ведь раньше кошек гонял, как порядочный пес, – продолжал ворчать старик, – а теперь – на, полюбуйся. Это он требует, чтобы я его на руках носил, протестует, потому что машина сломалась.

Марта присела около развалившейся на асфальте собаки, посмотрела снизу вверх на старичка:

– Погладить можно?

Старик только отчаянно махнул рукой. Он, видимо, не поощрял такое баловство разленившегося пса, но смирился с реальностью.

Шерстка Паскаля была гладкая и мягкая. Живое тепло билось в ладонь.

– Хороший, – сказала Марта. Если на весы ее предпочтений поставить кошку и собаку, собака бы перевесила. Впрочем, у нее никогда не было ни того, ни другого.

– Ленивый, – вздохнул старичок. – Хоть бы чуть в мать пошел, она у него подвижная и артистичная – чуть кто несколько аккордов возьмет на рояле, тут же подвывать начинает. А этот – в отца. Тот максимум хвостом в такт кипящей на плите кастрюле постукивал.

Паскаль в ответ пару раз шевельнул хвостом – мол, точно, в отца я, – и перевернулся на спину, подставляя под ладонь Марты круглый живот.

– Не могу я его носить, – старик с неодобрением взирал на нежности между девушкой и наглым псом. – Тяжело. А прогулки у нас теперь волей-неволей – обязательная программа. Слышишь, Паскаль, да, машина сломалась, но из всего нужно выносить какую-то пользу, даже из неприятностей.

Он как то со значением посмотрел именно на Марту.

– Такси у меня, – пояснил. – Одно-единственное в городе. Хоть и старое, но еще бегает… Вернее, бегало. Теперь вот стоит, поломалось.

Что-то такое промелькнуло в памяти Марты.

– Вы… – она вспомнила. – Вы, наверное… Извините, вы – Август?

Он обрадовано кивнул:

– Ну вот и познакомились. А то мне все как-то неудобно было навязываться. Сейчас не к спеху, но в октябре свадьбы начнутся, без меня тут никак. А диагностику Егор уже провел, Джек Лондон это, рассказы. Так что… Понимаю, у вас дел много, да и обвыкнуть… Корней сказал, вам обвыкнуть нужно, вы не слишком расторопная и догадливая, простите, но это он так…

– Корней? – переспросила Марта. У нее уже голова шла кругом от обитателей Верже. И спохватилась:

– Что значит нерасторопная?

– Так Корней сказал, – пожал плечами Аргус. – Сосед ваш, он лодочной станцией заправляет. Летом дачников возит, а сейчас ему и делать особо нечего, вот и фантазирует себе…

– Ничего себе фантазии, – Марта решила все-таки обидеться. – Назвать незнакомого человека практически дураком. Вернее, дурой.

Паскаль возмущенно подтявкнул. То ли был с Мартой заодно, то ли призывал и дальше чесать ему пузо.

– Ну, не так чтобы незнакомого, – Август как-то загадочно хмыкнул. – О вас уже весь Верже, милая, знает.

– Откуда? – и в самом деле. Городок, конечно, не столица, но и не деревня в пять дворов.

– Главное, отсюда…

К удивлению Марты, Август вытащил из кармана старого, но добротного и чистенького пальто мобильный телефон и бодро заерзал пальцем по экрану:

– Вот, – он протянул Марте мобильный. – Со связью у нас, конечно, беда, но нам повезло.

– В чем повез… Что это? Какой-то Инфо… – Марта уставилась на играющий всеми цветами радуги экран.

На главной странице портала «Вержинфо», между рекламой местной ветеринарной клиники и объявлением о сборе яблок для школьного варенья, красовался броский заголовок:

«Московская переплетчица присматривается к наследию Штейна».

Ниже располагался текст, который Марта прочла на одном дыхании, чувствуя, как нарастает ярость:

«В наш тихий городок Верже прибыл профессиональный реставратор книг из Москвы. По нашей информации, госпожа М. является давней знакомой пропавшего без вести три дня назад широко известного переплетчика Егора Штейна и, возможно, имеет определенные права на его имущество, включая знаменитую мастерскую на улице Эмиля Штейна.

По словам источника, близкого к ситуации, московская гостья уже ведет неформальные переговоры о будущем использовании помещения и уникального оборудования Штейна. Остается надеяться, что исторический облик мастерской, являющейся частью культурного наследия Верже, будет сохранен при смене владельца.

Напомним, что Егор Штейн пропал при загадочных обстоятельствах, и его местонахождение до сих пор неизвестно. Полиция просит всех, кто обладает какой-либо информацией, сообщать по телефону…»

Текст подали в якобы нейтральном тоне, но каждое слово – «имеет определенные права», «неформальные переговоры» – было заряжено ядом и намекало на что-то нечистое и корыстное. «Переплетчица» читалось практически как «клофелинщица», а упоминание «источника, близкого к ситуации» и вовсе выглядело откровенной издевкой.

Марта бросила беспомощно негодующий взгляд на Августа:

– Это же… Это полная чушь!

Он пожал плечами:

– Вержинфо, конечно, тот еще сплетник, но его читает почти весь город. Так что о вашем прибытии известно теперь всем.

– А где у вас тут… – Марта задохнулась негодованием.

***

Дверь в офис с выцветшей наклейкой «Вержинфо» распахнулась с таким грохотом, что заставила вздрогнуть всю нехитрую обстановку.

Помещение напоминало капсулу времени из начала нулевых. Тесная комната, заставленная столами с кривыми ножками, заваленными бумагами, проводами и пустыми кружками. Воздух был наполнен пылью, запахами перегревшегося пластика и вчерашней пиццы.

За первым же столом, прямо напротив входа, сидел молодой человек в мешковатом худи. Он уставился в свой монитор с таким напряженным и одновременно отрешенным видом, будто разгадывал шифр судьбы, а не листал ленту в соцсетях. На его лице не отразилось ровно ничего – ни удивления от внезапного вторжения, ни интереса. Только легкая скука.

Чуть дальше, у окна, заваленного бумажными коробками, вторая сотрудница – девушка с ярко-рыжими волосами – говорила по телефону. Она что-то живо обсуждала, жестикулируя свободной рукой, ее взгляд, скользнув по Марте, был полон немого вопроса: «Кто вы и куда я должна звонить, чтобы вас убрали?»

На стенах висели распечатанные графики и несколько постеров с панорамой озера. Где-то тихо пищал системный блок, а с потолка свисала гирлянда из светодиодных лампочек, мигающая неровным, раздражающим светом.

Марта шагнула в центр комнаты, ее голос прозвучал громко и твердо, разрезая гул компьютеров:

– Кто тут отвечает за новости? Кто дал информацию, что я какая-то «наследница» и «веду переговоры о продаже мастерской»?

Сотрудник в худи бросил быстрый взгляд на свою коллегу. Рыжая девушка, отложив телефон, сделала вид, что лихорадочно ищет что-то в стопке бумаг, крикнув в сторону:

– Ворон! Тревога номер три!

Из-за дальней перегородки, за которой виднелся угол единственного в помещении более-менее приличного стола, раздался спокойный, насмешливый голос:

– Ищем кого?

Из-за перегородки вышел он. Тот самый незнакомец с острыми скулами и холодными глазами, что являлся к ней в мастерскую прошлой ночью. Вместо черного плаща на нем теперь ловко сидела дорогая рубашка с расстегнутым воротником. Он оперся о дверной косяк, скрестив руки на груди, и оценивающе оглядел Марту с ног до головы. На его губах играла легкая, циничная улыбочка.

– А, наша московская реставраторша. Я так понимаю, новость вам пришлась не по душе? Напрасно. Отличный был бы пиар для вашего будущего бизнеса. Если бы он был.

Марта почувствовала, как кровь ударила в голову.

– Это вы… Вы вообще кто?!

– Виктор Штейн. Владелец скромного информационного портала, – он сделал небольшую театральную паузу, – и, что куда более важно в данном контексте, троюродный брат пропавшего Егорки. А значит, единственный, кто имеет право интересоваться судьбой семейного имущества. Включая ту самую мастерскую, где вы так… своевременно объявились.

Его тон был сладким, как яд, а глаза холодно вычисляли каждую ее реакцию.

– Вы не имеете никакого права распространять ложь и вламываться ко мне ночью! – выдохнула Марта.

– Право? – Виктор фыркнул, оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед. – К ВАМ? Милая моя, пока Егор в розыске, а вы – единственный человек, получивший к его мастерской доступ по непонятным причинам, это вы находитесь в зоне правовых вопросов. А я всего лишь информирую общественность. Ну и лично интересуюсь…

– Вы вчера вечером рыскали около мастерской… Стойте! У вас есть ключ? – Марту перекосило. – Вы вернулись ночью и взяли жалобную книгу? Это вы распустили склейку?

– Чего? – в голосе Виктора прозвучало неприкрытое удивление. – Какую… О, черт! Это же вы про кафе… Кармель отдал вам распустеху?

– Да что за, черт побери, распустеха такая?

– Что это было? – он жадно сверлил ее глазами. – Жалобная книга, вы сказали? Ну конечно!

Он обернулся к девушке, которая притворялась, что совершенно не прислушивается к их разговору. Впрочем, они почти кричали, так что и прислушиваться было не нужно.

– Мия, ты слышала?

Рыжая Мия с готовностью кивнула.

– Я же говорил, что это не его проблема, – Виктор довольно потер руки. – Там явно старая болячка. Вы что-то уже нарыли?

Теперь он имел наглость спрашивать у Марты.

– А чего это вы…

– Так нарыли или нет?

Марта, растерявшаяся было от его встречного напора, пришла в себя:

– Мы говорили о том вранье, которое вы написали про меня! Я требую опровержения. Потому что никакая не наследница, и случайно здесь оказалась, а Егора вашего и в глаза не видела, и эта мастерская…

– А если я дам опровержение, вы расскажете мне, что произошло с распустехой Кармеля?

– Вы не имеете права меня шантажировать!

Марта замерла на секунду, и ярость в ее глазах сменилась ледяной холодностью.

– Знаете что, господин Штейн? – ее голос стал тихим и опасным. – Ваше «опровержение» теперь можете оставить себе. На случай, если полиции понадобится доказательство клеветы и вмешательства в частную жизнь. А насчет «распустехи» – разбирайтесь со своими городскими тараканами сами. Я не нанималась их травить.

Она резко развернулась и направилась к выходу, не удостоив больше его ни единым взглядом. За спиной повисла ошеломленная тишина, которую через мгновение разорвал яростный крик Виктора:

– Мия! Немедленно найди мне все, что было в кафе за последние тридцать лет!

– Эй, – Марта замолотила в тут же захлопнувшуюся дверь кулаками, – отстаньте от меня, и от Кармеля тоже!

Она вдруг почувствовала себя соучастницей этого мерзкого Виктора Штейна, хотя ни в чем не была виновата. Она же ни словом не обмолвилась о книге жалоб. Или… Обмолвилась? В любом случае, нужно предупредить Кармеля о новых неприятностях на его и без того несчастную голову.

Она почти бежала по улице, не замечая удивленных взглядов прохожих. Вывеска кафе «У Кармеля» была тусклой. Марта остановилась на пороге, прислушалась. Ни гула холодильника, ни звона посуды, ни торопливых шагов Кармеля. Лишь редкий треск ветки за стеклом да собственное неровное дыхание.

– Кармель! – крикнула Марта, прежде чем поняла, что хозяина в кафе нет.

Воздух был неподвижный, густой, как в комнате, где долго не открывали окна и где время застыло, запертое между стен. На стойке бара валялось брошенное в сердцах полотенце, чуть прикрывая россыпь осколков. Из-под него торчала сиротливая ножка разбитого фужера.

Марта уже собиралась вернуться в «Продукты», спросить, куда подевался Кармель, оставив дверь в кафе открытой, когда увидела, что в углу, у самого окна, за столиком, сидит старик. На нем был добротный, но поношенный серый пиджак, чуть великоватый на сухопарых плечах. Руки с крупными, узловатыми суставами спокойно лежали на столешнице. Он не двигался, его взгляд был устремлен куда-то за стекло, будто видел там не пустую улицу, а что-то очень важное.

Посетитель не мог не слышать ее крика, но ни единым жестом не выдал, что заметил появление Марты.

«Что он здесь делает? – пронеслось у нее в голове. – Кафе ведь закрыто уже несколько дней. Может, ждет кого-то? Или просто пришел… посидеть?»

Осторожно, чтобы не нарушить хрупкую тишину, она подошла ближе.

– Здравствуйте…

Старик медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза были светлыми, почти прозрачными и удивительно спокойными. Он молча взглянул на нее и чуть кивнул.

Она присела напротив. Стол был прохладным, и на его липкой поверхности змеились темные кольца от давно убранных чашек.

– Тут уже несколько дней никто не приходил, – сказала Марта, больше чтобы разрядить молчание, глядя на него. – Санэпидстанция кафе закрыла.

– Бывает, – ответил он. Голос оказался низкий, без старческой надтреснутости, и в нем чувствовалась странная сила.

Он снова отвел взгляд к окну. Марта замерла, пытаясь разгадать его: он спит с открытыми глазами? Ждет? Или просто… так сидит, слившись с тишиной этого забытого места?

– Простите, – тихо сказала она, чтобы не спугнуть тишину. – Дверь была открыта… Я ищу хозяина.

Старик медленно перевел на нее свой взгляд. В глазах ни удивления, ни беспокойства.

– Его нет, – ответил он просто. – Он разбил кучу посуды, схватился за голову и убежал. Наверное, чтобы еще чего-нибудь не натворить. Сегодня точно – не его день.

– Как и вчера, – кивнула Марта, вспомнив сломанную кофемашину и грязную воду из крана. – А вы знакомый Кармеля? Или…

Она подумала, что старик вполне мог бы быть отцом хозяина кафе.

Странный посетитель слабо качнул головой, снова глядя в окно.

– Нет. Я просто здесь сижу.

Помолчал, его пальцы медленно провели по прохладной поверхности стола.

– Давно не был.

– Кафе не работает уже несколько дней, – повторила, кивая, Марта.

– Не, я давно не был в Верже, – покачал он головой.

– Вот как… А когда были?

– Очень давно…

Повисла тяжелая пауза.

– Я думаю, скоро кафе откроется, – наконец произнесла Марта. – У Кармеля просто кое-что сломалось. Он исправит, и кафе снова заработает.

– Есть вещи, которые нельзя исправить, – вздохнул старик, и в этом вздохе послышалось явное «да отвали ты».

– Ну… – Марта поднялась. – Если увидите Кармеля, скажите, что его искала Марта. Это срочно.

Старик поднял на нее взгляд, и в его светлых глазах на мгновение мелькнуло что-то живое – усталое и мудрое.

– Срочно?

Она не стала отвечать. Просто кивнула. Развернулась и вышла, оставив его наедине с тишиной и последними призраками уходящего лета.

Глава 6. Еще кое-что о Лизе

Вернувшись в мастерскую, Марта с глубочайшим облегчением убедилась, что в ее отсутствие никто сюда не наведывался. Все стояло так, как она и оставила: инструменты на своих местах, «Книга жалоб» лежала на том же прессе, пыль медленно оседала в луче света из окна. Рыжего котенка нигде не наблюдалось, но она все равно налила молока в блюдце и поставила у верстака.

Пожарила на допотопной двухкомфорочной плитке яичницу, сыпанула в кружку гранулы растворимого кофе. Поела стоя у окна, глядя на пустынную вечернюю улицу. Внезапно ей снова почудился запах рыбы, почему-то сейчас затхлый, протухший. Возможно, это было самовнушение, но ощущалось столь явно, что Марта схватила тряпку и с удвоенной энергией натерла пол в мастерской.

Затем, с кружкой кофе в руках, решила наконец-то обстоятельно, без суеты, осмотреть дом, в котором оказалась заложницей.

Первый этаж был целиком отдан под мастерскую. Высокие потолки, дощатые полы, потемневшие от времени и лака, громадный дубовый верстак под окном – главная артерия этого места.

На втором этаже было немногим уютнее. Не заходя в небольшую спальню с железной кроватью, рассыхающимся шкафом и облезшим комодом, в которой Марта переночевала две предыдущие ночи, она направилась в соседнюю комнату, где когда-то, видимо, принимали гостей.

Гордостью хозяев наверняка был настоящий камин из потемневшего до черноты кирпича. Над ним с двух потускневших портретов в тяжелых рамах строго взирали суровый мужчина с бородкой-лопатой и дама, наполовину скрывающая лицо в высоком воротничке. На полке слева от камина пылились безделушки явно советской эпохи: статуэтка оленя, сувенирная пирамидка из каслинского литья – следы уже других, более поздних жильцов.

Больше ничего интересного Марта в гостиной не обнаружила и вернулась в спальню, чтобы разложить свои вещи в стареньком двухстворчатом шкафу из светлого дерева, когда раздался звон дверного колокольчика.

Кармель ввалился бледный и растрепанный. Он прижимал к груди правую руку, туго забинтованную до пальцев. От повязки тянуло резким аптечным запахом.

– О, Господи, – всплеснула руками Марта, пропуская его внутрь.

– Господь тут явно ни при чем, – выдохнул хозяин кафе, опускаясь на табурет. – Это точно проделки черта.

– Что сейчас?

– Так… – Он с досадой махнул здоровой рукой. – Вы меня хотели видеть?

– Да, – спохватилась Марта.

Она рассказала о явно подлых планах владельца «Вержинфо».

– Виктор? – удивился Кармель. – Я у него давал рекламу. Правда, еще год назад, когда только приехал в Верже и купил кафе. Вроде, нормальный парень. Зачем ему эта история с жалобной книгой?

– Судя по всему, – вздохнула Марта, включая уже остывший чайник, – мы с вами в городе единственные новички, которые до конца так и не понимают, что здесь происходит. Но вы все же дольше. Значит, расскажите, что вы знаете об этих распустехах.

Она налила ему кофе, и Кармель выпил его одним глотком, задыхаясь от жажды, словно это была просто вода.

– Распустехи? – выдохнул он. – Да черт его знает, на самом деле. Это когда вдруг ни с того ни с сего у человека какая-то книга начинает разваливаться. И все в его жизни наперекосяк идет. Я думал сначала, что это так, – он повертел головой, – ну, как бы, знаешь, не на самом деле, а…

– Метафора? – предположила Марта.

– Чего?

– Ну, образное выражение, – пояснила она.

– Что-то вроде того, – согласился Кармель. – Образное, так я думал. Вернее, совсем ни о чем таком не думал, пока у меня вот это ни началось. Как бы сглазили меня, а потом Лина, продавщица из «Продуктов», мне и говорит «У тебя какие-то бумаги в кафе есть?». Ну, бумаги… Какие бумаги? Разве что меню, да рабочие документы. Сейчас же все отчеты в электронке. У меня бухгалтер на аутсорсинге, она вообще в другом городе сидит. Стали искать и нашли. Ну, ты знаешь. И главное, эта жалобная книга… К ней, кажется, уже сто лет никто не прикасался, она еще от прежнего хозяина, как лежала на стойке, так и осталась. Я решил, что атмосферу старины сохраняет. Только пыль под ней протирала… – Он сделал паузу. – Лиза.

Кармель вдруг замер, уставившись в угол невидящими глазами. Его кружка застыла в воздухе.

– Я ведь и в самом деле… – голос его стал глухим, будто доносился из-под земли. – И в самом деле… Помню, когда приехал кафе смотреть, здесь была официантка… Тома, кажется. Такая женщина – в годах уже, крупная. Я тогда подумал – нужно кого-то помоложе взять, а бывший хозяин, словно мысли прочитал, попросил ее не увольнять. Я, кажется, даже кивнул.

Он тяжело сглотнул.

– А потом как-то резко… Лиза. Будто всегда здесь была. Такая худая, волосы черные, блестящие, до плеч. Водолазка под горло.

– Вы же говорили – рыжая, с косичками? – напомнила Марта.

Кармель помотал головой, словно отгонял навязчивую муху.

– Я говорил? Нет, нет, не рыжая… Но и не черная. Светло-каштановые… кудряшки… – Он с силой сжал веки, стараясь сосредоточиться. – Вот же черт. Как пытаюсь вспомнить – в голове каша. Будто несколько фотографий наложили друг на друга.

– А Тома, та официантка…

Кармель медленно перевел на Марту растерянный, почти испуганный взгляд.

– Я вчера ее нашел. Она сказала, что я ее неделю назад уволил. И знаешь, самое ужасное? – его голос сорвался на шепот. – Пока я с ней разговаривал, прекрасно знал: мы же и в самом деле вместе весь год работали. Я помню, как она лениво вытирала столики, как ворчала на поставщиков… Откуда тогда эта Лиза?

Марта пожала плечами. Кармель выглядел, конечно, очень неважно, но принимать его за сумасшедшего она бы не стала.

– А что еще вы помните про Лизу?

– Все как-то мельком, странно. Я… – он опять понизил голос. – Пытался у других поспрашивать, но… Знаешь, мне кажется, от меня что-то скрывают. С этим кафе какая-то история связана, очень давняя, еще до всей этой фигни с распустехой. Только мне не хотят говорить. Может, ты попробуешь? Пока этот Виктор не раскопал что-то, о чем бы всему городу знать не нужно.

Марта кивнула:

– Я собиралась поговорить с Наумом и продавщицей… Мамой Ники. Не успела сегодня.

– С Линой, – кивнул Кармель. – Она мне и сказала, что такими делами Егор раньше в городе занимался. Если череда неудач и трагедий начиналась, его вызывали. Приезжал, находил распустеху… Чинил как бы, что ли, – он растерянно посмотрел на Марту. – Ну, как у вас это называется? Реставрировал?

Девушка кивнула.

– А у тебя с этим… как? – помолчав, спросил Кармель. – Дело движется?

– Работаю, – неопределенно сообщила Марта.

***

Проснулась она, как только в окно забился рассвет. Умылась холодной водой, собрала волосы, накинула куртку. Рыжий устроился на подоконнике, вылизывая шерсть.

– Смотри за домом, – сказала она ему на прощанье. – Не исчезай.

И, закрыв за собой дверь мастерской, шагнула в утренний Верже.

Воздух звенел свежестью, а над крышами поднимался легкий пар. Солнце, пробиваясь сквозь рваные облака, золотило булыжники мостовой. Марта шла к дому Наума без особой надежды: кому придет в голову поливать цветы после такого ливня?

Но Наум явно был из тех чудаков, кому – придет. В расстегнутой домашней куртке, с задумчивым видом он методично орошал из маленького пульверизатора и без того промокшие до самых корней пышные шапки гортензий.

– Доброе утро! – окликнула его Марта, останавливаясь у калитки. – Вы им душ устраиваете после душа?

Старик вздрогнул, отвлекшись от своего занятия, и улыбнулся, увидев ее.

– А, Марта! Доброе, доброе. Так-то оно так, – он потыкал пальцем в сырую землю в кадке. – Но просто дождь и забота – разные вещи. Растения это чувствуют, поверьте.

Марта прислонилась к штакетнику, прогретому солнцем. Спине стало приятно тепло.

– У меня к вам неожиданный вопрос, ничего? Извините, я не знаю вашего отчества.

Он рассмеялся:

– Янович. Не удивляйся, у нас тут дикая смесь парижского с нижегородским. Верже когда-то давно, два века назад, как поселение иноземцев образовалось. Кто в столице не приживался или скрыться хотел, здесь оседали. Поэтому из имен и фамилий – полный винегрет. Ты просто мое отчество хотела спросить, Марта?

Наум Янович отложил свой пульверизатор и с любопытством перегнулся через перила балкона. Она улыбнулась, вдруг осознав, что «Марта» очень органично звучит от этого чудака, поливающего гортензии, промокшие от ливня, на этой вымощенной камнем очень старой улочке.

– Кажется, я со своим именем очень даже вписываюсь в винегрет Верже. А спросить я хотела о кафе Кармеля.

– Ты про «Ласточку»? – Наум Янович кивнул. – Ну, так оно называлось до тех пор, пока этот залетный его не купил. Я привык, да, что там, кажется, все привыкли. Но у Кармеля, очевидно, острая потребность увековечить свое имя. Так что там с «Ласточкой», кроме того, что новый хозяин вконец угробил приличный бизнес?

– Вы ведь часто туда ходили? Как выглядела официантка Лиза? Ну, которая пару дней назад пропала.

– Кто? – на лице Наума Яновича появилось неподдельное недоумение. – В «Ласточке» последние лет пятнадцать Тома работала. Пришла тонкой и звонкой девчонкой, а потом, конечно… Эх, – он махнул рукой, очевидно, выражая свое негодование неумолимым бегом времени.

– Нет, – покачала головой Марта. – Там, по крайней мере, последние несколько дней перед закрытием работала Лиза.

– Лиза, говоришь? – Наум Янович внезапно помрачнел. А может Марте это показалось из-за набежавшей тучки, тень от которой упала на его лицо. – В «Ласточке» всего одна Лиза за все время работала. И она… – Он осекся. – В общем, Тома там была, пока этот хлыщ ее не уволил. Очевидно, решил, что сам справится, да только все испортил. Я бы на месте Кармеля Томе в ноги бухнулся…

– Лиза, – с отчаяньем повторила Марта. – Что случилось с Лизой?

– Да разве я знаю? Она сорок лет назад работала, мало ли… Ох, Марта-горошинка, времени-то уже, прости, у меня дела.

– Почему горошина? – удивилась Марта.

– Горошинка, – поправил Наум Янович. – Ты словно симпатичная горошинка в нашем винегрете.

Марта постояла еще немного, вперив взгляд в мокрые гортензии. С Лизой… С Лизой было не то, чтобы что-то не то. С ней было все абсолютно не то. И Марта даже приблизительно не могла понять, в чем тут дело. Она же хотела поговорить с Наумом о прошлом «Ласточки», но он сразу замкнулся, стоило упомянуть Лизу.

Ноги сами повели ее по узким улочкам между заборами и облупленными воротами. Оказалось, в Верже куда ни сверни, все равно окажешься у «Продуктов» и «Ласточки», точнее, «У Кармеля».

Марта бросила взгляд на кафе. Кажется, ничего там не изменилось: над закрытой дверью все еще болталась слетевшая с петли вывеска.

***

Лина оказалась моложавой шустрой худышкой. Длинная челка с искусственной сединой закрывала левый глаз, другая сторона щетинилась выбритым ежиком. Ее можно было принять за старшую сестру Ники, если бы не взгляд правого видимого глаза – взрослый, усталый и насмешливый.

– Вы – Марта, – сразу сказала она, радостно улыбаясь. – Я для вас привезла хороший кофе. Знаю, что у Егора нет, так вот…

Она поставила на прилавок медную турку с затейливой ручкой, будто вынутую прямо из сундука восточного сказочника.

– Это подарок. В честь прибытия в наш город.

Марта удивилась:

– Но откуда… – и осеклась, тут же догадавшись. – Конечно. Виктор Штейн.

– Ворон? – переспросила Лина. – Ты про статью в Вержинфо? Ну, и он тоже. Шустрый, – показалось, или прозвучало даже с каким-то одобрением? – Но главное – Ника. Ты ей понравилась, она позавчера весь вечер говорила о новом реставраторе.

– То, что написано в Вержинфо, – неправда, – Марта посмотрела в тот глаз Лины, который не скрывался под челкой. – Я совершенно случайно попала в эту историю.

– В историю все попадают случайно, – Лина подмигнула ей. – Не беспокойся. Виктор – парень хороший, только слишком… шебутной. Если все тихо и спокойно, он непременно придумает что-нибудь, нарушающее эту благодать. Дитя хаоса. – В ее тоне не было осуждения, просто какая-то снисходительная теплота. – Но довольно милый.

Хотя Марта не считала выходку Виктора Штейна даже приблизительно милой, спорить не стала. Незачем ей углубляться в перипетии Верже. Она здесь ненадолго. Марта очень надеялась, что скоро полиция, проведя свои расследования, разрешит ей вернуться домой.

– Спасибо за кофе, – сказала Марта. – И за турку. Мне, в самом деле, очень этого не хватает. – Она кивнула на закрытое кафе. – Кофеманам без дозы по утрам тяжело, а Кармель когда еще откроется.

– Когда ты починишь распустеху, – неожиданно жестко ответила Лина.

Тишина упала в маленьком магазинчике такая плотная, что Марта расслышала, как в луже у кафе плещутся воробьи.

– Но я не знаю, как, – наконец призналась она. – Все только об этом и говорят, но эта книга жалоб… Распустеха, в смысле. Я неплохой реставратор, но у меня никак не получается. Даже клей… Он не схватывается, просто скатывается, будто бумага его отталкивает. Как будто она… не принимает помощь.

Лина облокотилась на прилавок:

– Потому что ты не туда смотришь. Бумагу чинишь, а надо сначала историю. Ту, что в ней записана. – Она посмотрела прямо на Марту своим единственным видимым глазом. – Егор не страницы клеил, а слушал. Находил ту самую запись, с которой все началось. Ту, что как заноза сидит и не дает покоя. Он ее… вынимал.

Она выдержала паузу, дав Марте осознать услышанное.

– А потом переплетал книгу заново. Без этой страницы. Или с новой. Как получится.

– Я не понимаю историю кафе, – опять пожаловалась Марта. Надо сказать, с некоторым удовольствием: она наконец-то встретила в этом странном городе кого-то, кто мог поведать хоть что-то толковое. – Там все упирается в чьи-то имена, чужие судьбы. Например, Лиза…

– Лиза? – глаз Лины стал совсем прозрачным. Будто на взгляд накинули белесую туманную вуаль. – Почему ты говоришь про Лизу?

– Вы ее знаете? – обрадовалась Марта.

– Знала, – кивнула продавщица.

– Она пропала несколько дней назад, так ведь?

– Ты ошибаешься, – покачала головой Лина. – Лиза… Она умерла. Очень давно. Но почему… Черт, распустеха Кармеля связана с Лизой?

– Я не могу сказать наверняка, только догадываюсь, – Марта затараторила, выплескивая на Лину все сомнения последних дней. – Там записи, подписанные «Л». Они начинаются в 80-х годах прошлого века, потом исчезают и появляются вновь неделю назад. Кармель говорит, что официантка Лиза пропала, но не помнит, как ее нанимал. И Наум Янович, тот, у которого балкон с гортензиями, утверждает, что официантку звали Томой. А когда я спросила про Лизу, он… Он просто ушел. Ушел и все.

– Ну еще бы, – фыркнула Лина. – Ведь он, Наум, брат бывшего хозяина «Ласточки». Разве в его интересах сообщать новому владельцу, что в кафе, пусть и много лет назад, случилась трагедия?

– Так все-таки трагедия… – выдохнула Марта.

– Мы с Лизой учились в одном классе. – Лина больше не улыбалась. Ее пальцы сжали край прилавка так, что кости побелели. – Не то чтобы дружили не разлей вода, но парой фраз перебрасывались всегда. После школы она устроилась в «Ласточку», а я – сюда. И вот тут уже стали ближе. Она забегала за хлебом после смены, я к ней в кафе – горячим перекусить в обед.

Лина на мгновение закрыла глаза, словно вглядываясь в прошлое.

– Она была… живой. Веселой. Вечно что-то напевала, кружилась между столиков с подносом, как юла. А потом… Потом она изменилась. Стала светиться изнутри. Прямо сияла вся. Я как-то спросила: «Лизка, у тебя что, кто-то есть?». Она аж вспыхнула вся, засмеялась и убежала. Не ответила. А месяца через два все изменилось. Будто Лизу подменили. Стала нервная, дерганая. Взгляд пустой, руки трясутся.

Голос стал тише.

– А потом… Это случилось прямо в кафе. Поздно вечером, после закрытия. Она осталась одна, мыть полы. В «Ласточке» тогда был старый плиточный пол, скользкий от жира и моющего средства, а в подсобке – крутая узкая лестница в подвал, где хранились запасы. Все знали, что надо держаться за перила.

Лина сделала паузу, ее взгляд стал остекленевшим.

– Ее нашли внизу. Следствие решило, что поскользнулась на верхней ступеньке и ударилась головой о каменный выступ. Несчастный случай.

Она горько усмехнулась.

– Но весь городок знал другую историю. Шепотом передавали, что у нее как бы был роман. С женатым. И кто-то все же был с ней в кафе в тот вечер. А хозяин все замел, будто и не было ничего. И все делали вид, что верят в несчастный случай.

– Он был у почты с кем-то в красной беретке, – пробормотала Марта.

– Что?

– Так, вспомнилось, – вздохнула девушка.– У вас есть крючок на дверь?

Лина не удивилась.

– «Собачка» подойдет? – уточнила она и, не дожидаясь ответа, полезла под прилавок. Через мгновение поставила на стойку стальной дверной крючок-цепочку.

Марта взяла «собачку», еще пару аппетитных булочек, пачку молотого кофе, батон докторской колбасы, прихватила подаренную турку, еще раз поблагодарила и вышла, звякнув колокольчиком над дверью.

Глава 7. Веселый вечер с Ритой

Вернувшись в мастерскую, Марта первым делом нашла в ящике Егора старую, ржавеющую отвертку. Подобрала подходящий сверху саморез – длинный, злой. Встала на табуретку и принялась ввинчивать крючок в косяк двери.

Древесина была старой, плотной, она сопротивлялась, скрипела и крошилась. Марта вдавливала вес всего тела в отвертку, чувствуя, как на лбу выступает пот. Когда саморез вошел до конца, Марта спрыгнула на пол, проверила. Получилось криво, любой мог вышибить дверь одним ударом плеча, но это было хоть что-то, что она могла контролировать. Крючок сидел относительно плотно, цепь болталась, тонко и успокаивающе позвякивая.

Сделав дело, Марта взяла книгу, которую присмотрела еще в тот день, когда разбирала завалы на полу – «Песни Полуночной реки». Сборник сказок и легенд Верже, отпечатанный, судя по шрифту и бумаге, в местной типографии лет сто назад. Текст то веял уставным, торжественным, то сбивался на посконную простоту, будто был второпях записан со слов бабушки у печки.

С книгой Марта вышла через заднюю дверь на веранду, смахнула с каменной скамьи опавшие листья клена и сухие стебли чего-то отцветшего, выбила пыль и хвойный мусор из сложенного на спинке пледа – грубого, шерстяного, пахнувшего дымом. Затем закуталась в него с головой, поджав под себя ноги.

Шуршали листья, где-то в глубине сада упрямо стучал дятел. Солнце садилось, растягивая рыжие тени до неузнаваемости, окрашивая страницы книги в золотой, потом в медный, а затем и в свинцово-серый цвет.

Так Марта и просидела, не шелохнувшись, даже не читая, а просто вдыхая аромат осени и старинной книги, пока не стемнело настолько, что буквы поплыли перед глазами и слились в сплошные серые строчки. Девушка отложила книгу и вздохнула.

Возвращаться в обманчиво притихший дом не хотелось, но пришлось. Марта плотно закрыла дверную задвижку, накинула крючок, чтобы никто даже с ключом не смог войти без ее ведома. Несколько раз толкнула дверь, проверяя на прочность.

Внезапно снаружи послышался нарастающий рокот мотора, явно чуждый тихим улочкам Верже. Свет фар мелькнул в окне, ослепив на мгновение, а затем резко погас. Двери автомобиля хлопнули с непривычной для здешних мест энергичностью. Марта с почему-то вдруг глухо колотящимся сердцем направилась к окну.

У калитки стоял пыльный внедорожник с московскими номерами. А из него, разминая затекшую спину, вылезала… Рита. Она была в ярко-желтом пуховике, джинсах и с огромной сумкой через плечо. Рядом с ней копошился странный сосед-рыбак, пытаясь перехватить чемодан на колесиках, который подруга тут же полезла доставать из багажника.

– Спасибо, дядя, не надо, я сама донесу!

Марта подскочила к двери, не дожидаясь стука. Рита пыхтела от натуги, затаскивая чемодан, но улыбалась во все лицо.

– Какой милый, но слишком навязчивый дядечка перед домом ошивается, – выпалила она, расстегивая пуховик. – Ну что, сюрпри-и-из?

– Он самый…

Марта пыталась совместить яркую, шумную Риту с зыбкой тишиной Верже. Складывалось так плохо, что в глазах двоилось.

– Рита… Ты же собиралась через неделю…

– У тебя был такой жуткий голос по телефону, что мне хватило убедительности уговорить свекровь. Отпустили на два дня. Я сразу рванула, пока Ангелина Степановна не передумала. А тут, оказывается, просто деревенская идиллия, чтобы провести выходные. О!

Рита замерла на пороге, пуховик расстегнут, рот приоткрыт. Взгляд ее скользнул мимо Марты, мимо кота, любопытствующего из-под стола. Глаза подруги широко распахнулись, сканируя комнату.

– Господи… Март, да ты в золотой жиле сидишь! – выдохнула она, наконец войдя и медленно поворачиваясь на пятках. – Это же… Это же целый музей! Латунный пресс Шмидта? Да он же антиквариат! И это что, ручной тиснильный станок? И книги… – Она потянулась к стопке на полке, но остановилась в сантиметре, не дотрагиваясь, соблюдая профессиональную дистанцию. – Это же довоенные издания. По ним учиться можно. А это кто? – Она умиленно протянула руку к Рыжему, который, потягиваясь, решил все-таки выйти из-под стола. – Киска! Здравствуй, киска!

Кот равнодушно обошел ее руку и ткнулся мордой в пустую миску. Все эти сюсюканья на него явно не действовали.

– Так. Чемодан разберем чуть позже, я накидала всякого, что под руку подвернулось. – Рита уселась на табурет, подперев подбородок. – Твоя мама еще что-то там в пакете передала, посмотришь. Сейчас рассказывай сначала. Что с Егором?

– Да не знаю я. Кофе будешь?

– Обязательно. Я тебе на всякий случай две коробки дрип-пакетов привезла. Знаю, ты такой любишь, когда лень варить. Один – Руанда, написано: с нотами изюма, грейпфрута и листа смородины. Второй – Бразилия, обещают вкус арахиса, пудры какао и цедры лимона. Надеюсь, угадала.

Марта улыбнулась:

– Я тебя готова задушить в объятиях. Второй день пью только растворимый, который в доме твоего Егора нашла, а ближайшая кафешка все закрыта и закрыта.

– Иди ставь чайник, – довольно потянулась Рита. – И, как уже говорила, давай сначала.

Марта принесла две вкусно пахнущие молотым кофе чашки и терпеливо повторила все, что уже рассказывала Рите по телефону.

– Вот же блин, – подруга покачала головой, задумчиво вертя в ладонях маленькую ложечку. – Я говорила, что Егор и в универе немного не от мира сего казался. Мы с ним не то, чтобы дружили, но… Как-то случились по одну сторону баррикады в «скотчевой войне».

Марта скептически хмыкнула:

– В какой войне?

– Со скотчем. Тем самым, канцелярским. – Рита поморщилась, будто от вкуса лимона. – Помнишь, была у нас на курсе эта жуткая мода – «укреплять» им корешки старых диссертаций в библиотеке? Бррр. Так вот, мы с Егором организовали что-то вроде партизанского движения. Он в лаборатории колдовал над щадящим раствором для снятия этой липкой гадости, а я, как более общительная, ходила по читальным залам и проводила «ликбезы» для библиотекарей и студентов, раздавала памятки. Нас даже к декану вызывали, говорили, что мы подрываем устои и мешаем людям «спасать книги». А Егор встал – весь бледный, трясется. И говорит: «Это не спасение, а медленное убийство. Я не буду на преступление молча смотреть».

Она замолчала, глядя на темное окно, будто искала в его отражении того самого юного фанатика.

– Когда дело касалось принципов, его было не сломить. Мог ночами сидеть и бесплатно чинить книги из библиотеки, которые кто-то «спас» скотчем. – Рита выдохнула, возвращаясь в настоящее. – Уехал сразу после диплома, хотя вполне мог бы остаться в аспирантуре. Ему предлагали. И в Эрмитаж звали. Мы как-то с ним рядом во время одной практики оказались, разговорились, я спросила, куда он пойдет после универа. Он сказал, что у его отца есть в маленьком городе небольшая мастерская. С такой гордостью сообщил: семейное дело. Я тогда, конечно, не думала, – Рита с блеском в глазах обвела двумя руками пространство мастерской, – что это… вот ЭТО. Ну, какая-то переплетная мастерская, кому она нужна в маленьком городке-то? Вдали от музеев и библиотек. Но Егор уперся, только домой и никуда больше. Так и уехал.

Она сделала паузу, вспоминая.

– Мы перезванивались, редко, конечно. Но на свадьбу мою он приехал. Томик Бальмонта, прижизненное издание, подарил. Очень ценная, надо сказать, вещь. Откуда у него? Конечно, я не спрашивала. – Рита горько усмехнулась. – А неделю назад он вдруг очень взволнованный позвонил, просил срочно приехать. Извинялся бесконечно, но настаивал прямо бескомпромиссно. Сказал, что фолиант древний нашел, помощь нужна. Привезти он его не может, вообще не должен с места трогать… Странно, да? Но если знать Егора – он всегда выдержанный, спокойный, никогда бы просто так не побеспокоил. Ясно: что-то случилось. А у Ника температура поднялась, оставить его никак не могла. Ну, ты помнишь… Вот я и послала тебя. Думала, рукопись какая-нибудь XVI века завалялась, а у тебя отпуск. На недельку съездишь, поможешь коллеге, денег подзаработаешь… Ан нет. – Она развела руками, оглядывая загадочную мастерскую. – Попала в самый эпицентр. Прости уж.

– Он аванс заплатил, – напомнила Марта.

– Да уж, – вздохнула Рита. – Ладно, моя бабушка говорит: не фиг живого человека оплакивать. Пока полиция его поисками занимается, давай тебя с удобством здесь устроим… Нет, ну ты посмотри.

Она встала и подошла к стеллажам, где вперемешку лежали стопки книг. Ее пальцы, привыкшие к тонкой работе, бережно провели по корешкам.

– О, – Рита фыркнула, поднимая потрепанный том в картонном переплете. – «Агротехника подсолнечника», 1953 год. Надо же, у мамы такой же на даче таз с рассадой подпирает.

Следом обнаружился потрепанный сборник «Юности» за 1957 год, весь в закладках из газетных обрезков, и школьная «Война и мир» в трех томах, с вклеенной печатью библиотеки какого-то райцентра.

– Такие сейчас мешками выбрасывают, – пробормотала Рита. – А ведь у кого-то жизнь на них прошла. А это… – подруга протянула руку к жалобной книге.

– Не трогай! – торопливо сказала Марта. – Просто не трогай, я тебе потом расскажу.

– Что за тайны мадридского двора? – пожала Рита плечами. – Ну, ладно, как скажешь. О, смотри. «Моя жизнь в колхозе «Красный луч»». Тетрадка первая. «Я пошел на сенокос, а коса моя звенела громче всех». Почему-то все страницы после сороковой вырваны. Драма, не иначе. А это что? – Рита подняла с пола толстенную папку, перетянутую бельевой резинкой. – О, так это же… Да это же каталог выставки «Советское искусство» 1935 года! Его везде ищут, а он тут, под резинкой, с яичным пятном.

Девушки опомнились только, когда последняя стопка заняла свое место на полке, а пол наконец-то показался из-под бумажных завалов. За окном стояла уже густая, бархатная ночь, и в стекле отражались лишь они да уютный свет лампы.

Рита отошла к порогу, уперла руки в бока и окинула прибранное пространство довольным взглядом полководца, выигравшего битву.

– Ну вот. Теперь можно жить. – Она вдруг расхохоталась. – Марта, мы с тобой ненормальные. Я примчалась тебя «спасать», ты тут одна среди хаоса… И первое, что мы делаем – не вещи разбираем, не постель стелим, а на библиотеку накидываемся. Как маньячки-библиофилы.

Марта тоже не смогла сдержать улыбку, глядя на сияющее лицо подруги.

– Профдеформация…

– Это не деформация, это диагноз, – фыркнула Рита и зевнула – широко, самозабвенно, до хруста в челюсти.

Марта глянула на часы, висевшие над верстаком.

– Рит, да ты что! Полчетвертого ночи. Все, давай-ка спать. Завтра разберемся.

– А умыться тут хоть можно? – спросила Рита, снимая очки и смахивая с джинсов налет вековой пыли. – Я тебе, кстати, целый арсенал привезла. Шампуни, скрабы, маски…

– О да, – рассмеялась Марта. – С удобствами тут полный порядок. Егор знал в них толк. Душевая кабина навороченная, словно управление космическим полетом. Вода горячая есть, бойлер исправный. И шампунь я местный купила, попробуй…

Она тронула свои волосы.

– Очень мягкие. – И зачем-то добавила: – Его делает мама Ники. Из хмеля и мяты.

– Ну, слава богу, – с облегчением выдохнула Рита. – А то я уже готовилась к подвигу умывания из тазика. – Она подмигнула и потянулась за своим огромным рюкзаком. – Где тут у вас это все великолепие?

***

Марта проснулась на рассвете от непривычной тишины. Вдруг поняла, что впервые за эти несколько дней, которые она провела в Верже, ночью не шел дождь. И чего-то еще не было. Запаха. Того самого, обволакивающего ее две предыдущие ночи подряд: медь, воск и вишневая смола.

Пряно пахли хмельной мятой свежемытые волосы Риты – светлые локоны, раскинувшиеся по подушке, тянуло речной свежестью из приоткрытого окна. Это были приятные, мирные запахи, но все же… Чего-то не хватало. Той самой тревожной ноты, ставшей уже привычной.

Марта улыбнулась, поправляя одеяло, которое они с Ритой всю ночь во сне перетягивали друг у друга, спустила босые ноги на прохладный пол и, накинув – наконец-то! – свой любимый пушистый халат цвета спелой сливы, который привезла умница Рита, спустилась вниз.

Лучи восходящего солнца пробивались сквозь пыльные стекла, выхватывая из полумрака стопки вчерашних книг, аккуратно расставленные по полкам. Марта подошла к плите, поставила чайник, и его ровное, нарастающее гудение стало первым утренним звуком. Поставила в две кружки дрип-пакеты с арахисом и какао. Залила кипятком, и густой, уютный аромат разлился по комнате, смешиваясь с запахом старой бумаги.

– Мне показалось, или здесь пахнет раем?

Рита с растрепанными волосами и закутанная в одеяло спускалась по лестнице.

– Или хотя бы приличным кофе, – просипела она. – Ну мы вчера и припозднились.

Марта протянула ей кружку.

– Доброе утро. Как спалось?

– Снилось, что я – библиотечная мышь, – Рита сделала первый глоток и зажмурилась от удовольствия. – Я грызла, замирая от кощунственного ужаса, один из раритетов Коперника, но не могла остановиться.

Они сели на подоконник, застеленный стареньким домотканым ковриком, пили кофе и молча смотрели, как солнце постепенно заливает светом мастерскую, оживляя золотые тиснения на корешках книг.

Первой прекрасную тишину нарушила Рита:

– А теперь на свежую голову давай четко по делу. Ты чем-то не просто озабочена, а сильно напугана.

– Ты подумаешь, что я сошла с ума, – вздохнула Марта.

Рита слушала, не перебивая. Когда Марта закончила, она несколько секунд молча смотрела в свою кружку. Сейчас, при свете дня и рядом с такой реальной и энергичной Ритой, все рассказанное казалось бредом больше, чем раньше.

– Знаешь, – наконец сказала подруга. – Как-то раз мне принесли книгу, пролитую вином XIX века. Пятно было похоже на карту неизвестного острова. Пришлось изучать старинные рецепты, оказалось, выводить его нужно смесью мела и эфирного масла гвоздики.

Марта молча ждала, куда же Риту приведет эта мысль.

– Суть в том, – Рита поставила кружку на подоконник и посмотрела на Марту прямо, своим ясным, цепким взглядом. – Что самая безумная проблема – это просто проблема. У нее есть причина и, теоретически, должно быть решение. Иногда все гораздо проще, чем кажется, хотя и довольно неожиданно. Как смесь мела и гвоздики. Отнесись к тому, что случилось, как к пятну в форме неизвестного острова. Давай попробуем его вывести, шаг за шагом подбирая ингредиенты. Ты так и не трогала эту плачущую книгу жалоб?

Она отставила уже пустую чашку.

– Нет, – подтвердила Марта. – Я… Боюсь. Чем больше узнаю об этой истории, тем страшнее мне прикасаться к ней. Возможно… Как-то все это связано с исчезновением Егора. Хотя бы потому, что они оба – и он, и эта призрачная Лиза – исчезли в одно и то же время. Четыре дня назад.

Рита надевала перчатки, уставившись на виновницу кошмаров Марты.

– Я думаю не сто…

Подруга просто забрала жалобную книгу с пресса, так быстро, что Марта не успела ее остановить.

– Ну… Вот же, – подруга осторожно перелистнула несколько страниц. – Это совсем недавно…

– Что там? – Марта не выдержала. – Да говори ты!

– Тут ничего нет, – Рита подняла на нее взгляд. – Недавно вклеенные страницы… Они совершенно пустые.

– Правда? – глупо переспросила Марта.

– Сама посмотри.

Марта осторожно, словно к клетке с хищником, приблизилась к прессу.

Рита перелистывала пустые, чуть пожелтевшие страницы, ее пальцы в белых хлопковых перчатках аккуратно скользили по поверхности.

– Ни клякс, ни записей, ни следов чернил. Абсолютно чистая бумага. Ручной отливки, похоже на ту, что делали в маленькой мастерской под Питером в восьмидесятых. Кажется, пытались создать полную аутентичность остальным страницам. Не специалист и не поймет. Честно говоря, если бы ты не сказала, что кто-то с ней работал, я бы и не поняла без анализа.

– А текст? – Марта вытянула шею. – Заметки фиолетовыми чернилами. Они мне не приснились?

Рита перелистнула книгу.

– О, смотри-ка, и в самом деле: «Мне холодно!».

– И что? – с надеждой спросила Марта.

Конечно, глупо было бы думать, что Рита сейчас с налета раскроет все тайны Верже, но все-таки…

Рита склонилась ниже, почти касаясь носом листа, потом резко выпрямилась и сняла перчатку.

– Сухая. И пахнет просто старой бумагой. Никаких «слез». Никакой мистики. Просто старая книга с парой свежих записей, сделанных, судя по состоянию чернил, не больше пары дней назад. Все.

– Но я же видела! – голос Марты предательски задрожал. – И Кармель видел! Мы же не могли оба сойти с ума! Там… Чернила стекали, словно слезы.

– Я не говорю, что ты сошла с ума. Я говорю, что сейчас книга абсолютно нормальна. А это, – Рита ткнула пальцем в злополучную фразу, – либо чья-то неудачная шутка, либо часть той самой «личной драмы», которую ты там вычитала. Возможно, наш ночной гость не только вклеил, но и подчистил страницы. В любом случае, пялиться на нее сейчас – пустая трата времени.

Она аккуратно закрыла книгу.

– Пока – свежий воздух, – Рита положила тетрадку на место и потянулась, хрустя позвонками. – Нужно размять ноги после вчерашней дороги. Покажешь мне идеальный городок? Есть тут что-нибудь еще, кроме этого книжного склепа?

Через пятнадцать минут, одевшись, они вышли во двор, и Марта на секунду зажмурилась от яркого света. Воздух пах не только дымом и прелой листвой, но еще чем-то приторным, медовым.

– Тут словно где-то рядом варят варенье в промышленных масштабах, – пробормотала Рита, кутаясь в куртку.

Марта молча покачала головой. Тишину утра прорезали непривычные звуки: откуда-то издалека донесся ровный гул бензопилы, подвывающий на высокой ноте, и ритмичные удары – кто-то явно колол дрова. Город, обычно погруженный в сонную идиллию, сегодня копошился, как муравейник, потревоженный палкой.

– О, а там что такое? – оживилась Рита. – Похоже, что-то готовится. Неужели городские танцы под баян или чемпионат по вязанию носков?

– Не знаю, – честно ответила Марта. – Вчера еще ничего не было.

Они свернули на главную улицу и пошли по булыжной мостовой навстречу приглушенному гулу. Чем ближе они подходили к площади, тем явственнее становились запахи – сладковатый дымок, корица, прелая осенняя листва.

Глава 8. Осенняя ярмарка

Палисадник перед парикмахерской «Орхидеи» был заставлен пластиковыми ящиками с яблоками, от которых и исходил тот самый медовый дух. Хозяйка, полная женщина в спортивных брюках и поношенном фартуке, с шумом перекладывала их в огромную электрическую соковыжималку, стоявшую прямо на крыльце. Провод тянулся из приоткрытого окна.

– Соку хотите, милые? – улыбнулась она им, щелкая тумблером. Аппарат оглушительно взревел. – Свежий, для ярмарки! – крикнула она уже сквозь гул. – Равноденствие на носу, готовиться надо!

– Ярмарка? – переспросила Рита. В ее голосе Марта уловила поднимающийся восторг.

– Ежегодная осенняя ярмарка, – довольно кивнула женщина в спортивках.

По булыжной мостовой медленно прополз старенький «Запорожец» с прицепом, груженным тыквами причудливых форм и размеров. Из открытых дверей гаража доносился стук молотка и запах свежей краски – кто-то заканчивал деревянные стеллажи для будущего торга.

Рита шла молча, внимательно впитывая картину. Ее цепкий взгляд скользил по нарядным гирляндам из сушеных трав и красных ягод, висевшим на фонарях, по горшкам с хризантемами у порогов.

На площади вокруг фонтана уже стояло с десяток лотков, накрытых клетчатыми скатертями. На них аккуратными пирамидами лежали яблоки, груши, темно-синие сливы. Рядом в плетеных корзинах краснела рябина, золотилась облепиха. Не было криков зазывал, громкой музыки – лишь тихий, деловой гул, похожий на гудение пчел в улье. Несмотря на то, что продавцы еще только раскладывали свои товары на прилавках, нетерпеливые покупатели уже бродили между лотками.

– Ничего себе, – выдохнула Рита, оглядываясь. – Да у них тут… выставка достижений. Ни одного кривого яблочка. Идем, исследуем ассортимент.

Рита взяла Марту под руку и потащила через улицу, с явным удовольствием погружаясь в атмосферу ярмарки.

– О, смотри, какая прелесть! – она тут же потянула Марту к лотку, заставленному баночками с вареньем всех оттенков янтаря и рубина. – Ты только понюхай! Облепиха, малина… А это что? Из одуванчиков? Никогда не пробовала!

Марта невольно улыбнулась ее энтузиазму. Подруга обладала поразительной способностью находить радость в мелочах.

– Знаешь, – тут же подтвердила Рита, – а здесь очень мило. Может, тебе просто все показалось?

– Девушки, попробуйте вот это, – продавщица, румяная женщина в вязаной кофте, протянула им две маленькие деревянные ложки с густым золотистым вареньем. – Медовое яблочко с корицей. Только сегодня утром с огня.

Варенье оказалось божественным. В меру сладким, с легкой кислинкой и ароматом перестоявшего, чуть забродившего сентября.

– Мы берем две баночки, – тут же ответила Рита. – Одну для мастерской, вторую – мне, чтобы вспоминать Верже долгими московскими вечерами.

Рита расплачивалась, а Марта блаженно щурилась на солнце, оглядываясь по сторонам, пока вдруг резко не громыхнуло – будто опрокинули тележку с пустыми ведрами. Идиллический гул ярмарки на секунду замер, сменившись настороженной тишиной, и тут же взорвался суетливым перешептыванием.

И вот уже сквозь эту всколыхнувшуюся толпу несся Виктор Штейн, словно клин, вбиваемый в мирную картину. Он не шел, а прокладывал себе путь резкими движениями, держа у уха смартфон и жестикулируя свободной рукой. Его громкий голос, полный раздражения, резал уютный ярмарочный гул, как нож.

– Нет, ты что, совсем не понимаешь?! – почти кричал он в трубку, проходя мимо лотка с аккуратными корзинками брусники и клюквы. – Без гвоздя вся эта… эта пастораль будет выглядеть как дешевый базар!

Он возмущенно взмахнул рукой, задев край стола с плетеными корзинами. Одна из них, не удержавшись, упала прямо в лужу, подняв небольшой, но грязный фейерверк брызг. Продавец, пожилой мужчина с бородой, инстинктивно отпрянул, прикрывая свой товар. Штейн даже не заметил, продолжая гневный монолог. Казалось, его появление, словно порыв холодного ветра, ненадолго всколыхнуло тщательно выстроенный порядок, заставив людей суетиться и оглядываться.

Марта поймала себя на мысли, что ей хочется вдруг спрятаться, стать незаметной. Она попыталась сжаться в тени прилавка, но было поздно – Виктор остановился прямо перед ней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.