Иван Любенко
Парижский след

Глава 1
Убийство в городском саду

Ставрополь, 25 ноября 1872 года[1]

I

Холодный северный ветер качал верхушки столетних дубов Воронцовской рощи, срывая последние, не успевшие ещё опасть пожелтевшие листья. Молодой месяц отражался в водной глади спящего пруда. Яркие всполохи факелов в руках городовых нарушали ночную осеннюю идиллию, освещая место происшествия: на скамейке, наклонившись вперёд и вправо, опустив голову на грудь, сидел человек. В остекленевшем взгляде читалось удивление. Руки, словно подрезанные постромки, свисали к земле. Котелок слетел, и чёрные кудри упали на лоб. Сюртук, сорочка и брюки мертвеца были залиты кровью. На коленях лежала выпавшая изо рта окровавленная папироса.

Дежурный врач городской больницы Арефий Тимофеевич Готманский осматривал труп. Позади него, держа портфель, курил судебный следователь второго участка коллежский советник Николай Филиппович Майер[2]. Рядом с ним нетерпеливо переминался с ноги на ногу помощник пристава второй части титулярный советник[3] Макар Остапович Поднебес. Наконец он не выдержал и осведомился:

– Что скажете, доктор?

– На шее имеется колото-резаная рана щелевидной формы, расположенная по средней линии с незначительным смещением вправо, ориентировочно на уровне щитовидного хряща. – Готманский поправил очки и продолжил: – Длина раневого отверстия по коже около половины вершка. Точные данные смогу сообщить после осмотра в прозекторской.

– Как думаете, чем был нанесён удар? – спросил следователь.

– Учитывая ровные, почти симметричные края раны, могу предположить, что это был клинок двулезвийного типа.

– Как думаете, он сопротивлялся?

– Кровяные потёки направлены вниз по передней поверхности шеи и на грудь. Дополнительных ссадин и ушибов на лице, шее и открытых участках рук я не вижу. Да и на кистях нет следов оборонительных ран. Стало быть, отставной поручик не ожидал нападения. Он просто не успел понять, что происходит.

– Получается, смерть наступила в результате одного удара?

– А что в этом удивительного? – вскинул брови медик. – Его нанесли сверху вниз с близкого расстояния, когда потерпевший сидел. Поражены гортань, трахея и сонная артерия, что привело к острой дыхательной недостаточности и массивной кровопотере.

– Удар был сильный?

– Вне всякого сомнения, – согласился врач. – Убийца вложил в него всю ненависть, которую он копил к сыну предводителя местного дворянства.

– Когда наступила смерть?

– Полчаса, максимум – час назад.

Судебный следователь повернулся к полицейскому и спросил:

– Отцу ещё не сообщили?

– Не успели.

– А вон кто-то бежит по аллее. Уж не его ли превосходительство? – предположил Готманский.

– Он и есть, – подтвердил помощник пристава.

– Кто же ему сказал?

– Беду ветер носит, – тихо вымолвил Майер.

II

Действительный статский советник[4] Карл Львович Торнау правил Ставропольской губернией всего три года, но знал эти края как никто другой, потому что в одноимённом городе он и родился. Государственную службу он начал в Палате уголовного суда, где за несколько лет прошёл путь до коронного заседателя, а затем и товарища[5] председателя палаты. Однако в 1865 году, в связи с упразднением старых судебных учреждений из-за реформы Александра II, он перешёл на административную службу, заняв пост вице-губернатора. На этой должности чиновник пробыл до начала 1869 года, когда высочайшим указом государя был назначен губернатором. Подтянутый сорокапятилетний статский генерал напоминал Николая I не только внешностью, но и другими качествами, в том числе любвеобильностью. Редкая красавица могла остаться без его внимания. Супруга, родившая ему сына, не раз и не два уличала благоверного в измене. Однако последний молчал, курил сигару и даже не считал нужным оправдываться, и «плач Ярославны» оставался без ответа. Жена, хлопнув дверью, уходила к себе, а на следующий день они встречались за завтраком, как обычно, и всё текло по-старому.

Старый губернаторский дом на Николаевском проспекте давно требовал сноса и строительства нового, достойного пристанища для семьи первого человека губернии. Торнау заказал проект новостройки, который архитектор Безымянский сейчас и принёс на рассмотрение.

– Ну что ж, Николай Матвеевич, вполне сносно, – проговорил хозяин кабинета и, скользнув взглядом по большому листу ватмана, спросил: – Во сколько обойдётся строительство?

– Сто семьдесят пять тысяч.

– Это с флигелем, конюшнями и каретным сараем?

– Да, я всё посчитал. Даже ограду и новую беседку в саду у пруда включил в смету.

– Дороговато получается. А кариатиды? Разве нельзя без них обойтись?

– Можно, конечно. Но ведь это главное здание губернии. Оно должно выделяться изяществом… Да и потом: основной элемент декоративной отделки – сочетание кладки из красного кирпича с деталями из песчаника. Мне кажется, всё лаконично и просто.

– Что ж, Николай Матвеевич, я подумаю и дам вам знать. Благодарю вас.

– Честь имею кланяться.

– Всего доброго!

Безымянский поднялся и вышел. Губернатор, глядя на уже закрытую дверь, мысленно перенёсся на тринадцать лет назад, вспомнив, как младший архитектор Безымянский женился на белошвейке, у которой был незаконнорожденный семилетний сын. Николай Матвеевич сразу же принял пасынка как родного. Некоторое время спустя с разницей в два года появились две дочери. Теперь они живут счастливо. Образцовая семья.

– Ваше превосходительство, позволите? – заглянув в кабинет, осведомился секретарь Ольшевский.

– Да.

– Господин полицмейстер со сводкой происшествий пожаловал. Прикажете просить?

– Пусть войдёт.

Уже перешагнувший полувековой возрастной рубеж, полицмейстер Фиалковский остановился у самого стола, слегка склонив голову в приветственном поклоне.

– Садитесь, Антон Антонович.

– Благодарю, ваше превосходительство.

– Чем на этот раз огорчите?

– Вчера, в районе десяти вечера, в городском саду зарезали Захара Миловидова, сына Нестора Петровича.

– Кто посмел? – отпрянул назад губернатор.

– Ищем. Удар был нанесён в шею, как раз в тот момент, когда потерпевший сидел на скамейке и курил. В кармане у покойного мы нашли записку на французском языке. – Полицмейстер вынул из папки клочок бумаги и положил на стол.

– Mon chéri, je veux encore un rencontre. Viens ce soir à le jardin public à dix heures. Je t’attendrai sur le banc près de l’étang. Ta Natalie[6], – вслух прочёл губернатор и спросил: – А кто такая Натали?

– Выясняем.

– Вижу, что с французским у неё дела не особенно ладятся. Явные ошибки в тексте.

– Совершенно верно, ваше превосходительство.

– Выходит, его вызвали на свидание и убили?

– Именно так.

– Насколько я понимаю, скорее всего, злодей представился Натальей, да?

– Вероятно. С самого утра помощник пристава Поднебес и судебный следователь Майер занимаются сопоставлением всех деталей, предшествующих преступлению.

– Найдите злодея, Антон Антонович, обязательно. Дело громкое. От газетчиков не скроешь.

– Сделаем всё, что в наших силах, ваше превосходительство.

– А как там Нестор Петрович, держится?

– Очень переживает.

– Ещё бы! Единственный сын. Наследник. Кому теперь доходный дом, ресторация и магазин достанутся? У него ведь всего одна дочь, а жена скончалась в прошлом году от холеры. В случае поимки преступника докладывайте немедленно.

– Всенепременно, ваше превосходительство.

– Давайте посмотрим, что ещё у нас стряслось.

– За вчерашний день в городе совершено четыре квартирные кражи, и с постоялого двора увели двух лошадей. За пьяные драки задержаны три человека. Пресечена игра в железку в доме отставного чиновника по акцизным…

– Простите, что перебиваю, Антон Антонович. Но у меня убийство сына Миловидова никак из головы не выходит. Поговаривали, что покойного поручика в отставку отправили за какие-то грехи. Это так?

– Слыхал я, что он пьянствовал и в карты поигрывал. Хозяйка публичного дома показала полковому начальству его просроченную долговую расписку. Командир вынес вопрос о недостойном поведении сослуживца на суд офицерской чести. Решение приняли единогласно: исключить поручика Миловидова из офицерского общества и рекомендовать ему подать в отставку, что вскорости тот и сделал. В конце прошлого года он вернулся в Ставрополь.

– Остепенился?

– Куда там! Кутил вовсю! Если вставал из-за ломберного стола, то переходил к бильярдному. И непременно с бокалом вина. Скандалил. Пару раз даже на дуэли его вызывали, но не стрелялся, а приносил извинения офицерам здешнего гарнизона. Но, в конце концов, допрыгался – зарезали. Беда не ходит одна. Горе-горькое Нестору Петровичу.

– Ну что ж, ступайте, Антон Антонович. Не буду вас задерживать. Как только убийцу отыщете, я сделаю всё возможное, чтобы он понёс самое строгое наказание.

– Честь имею, – поднявшись, произнёс полицмейстер и покинул кабинет.

III

Помощник пристава второй части Поднебес и судебный следователь Майер с первыми лучами солнца приступили к осмотру места вчерашнего происшествия. Ветер стих, но большая чёрная туча, нависшая над землёй, грозила выплеснуть на Воронцовскую рощу десятки тысяч пудов воды.

– Видимо, орудие убийства преступник унёс с собой, – ковыряя тростью опавшие листья вокруг скамьи с засохшими следами крови, проговорил следователь.

– А мог и в пруд выбросить. Надобно его спустить и посмотреть. Вдруг повезёт? – громко произнёс полицейский от соседней скамьи, расположенной в двадцати саженях от места преступления.

– Хорошая идея, – кивнул следователь.

– Похоже, я кое-что нашёл, – воскликнул Поднебес, присев.

– Да? И что же?

– Спички.

– Коробку?

– Нет, поломанные спички.

– Шведские?

– Нет, серные. Ни окурков, ни пепла – лишь двенадцать поломанных штук.

– Почему вы думаете, что они принадлежат преступнику?

– Потому что он нервничал, поджидая жертву, вот и ломал их.

– Так ведь, раз были спички, значит, он курил. А курящие обычно дымят папиросами, когда переживают, а не спички портят.

– Не скажите, Николай Филиппович. Дым мог выдать убийцу. Как видите, преступник не случайно эту скамью выбрал. От места происшествия её заслоняют кусты. А если бы Миловидов заметил папиросный дым, он бы наверняка насторожился и, возможно, захотел бы глянуть, кто находится в столь поздний час в этой едва проглядной темени. Ночь вчера хоть и лунная была, но, как вы помните, без факелов мы бы ничего толком не разглядели.

– В таком случае, если следовать вашей гипотезе, злоумышленник был не столь богат, как потерпевший, у которого мы при осмотре нашли заграничные шведские спички. Их продают по двадцать пять копеек за коробку, а эти серные, дешёвые – по копейке за дюжину.

– Резонно.

– Записку на французском языке, несомненно, составлял мужчина. Скорее всего, убийца, – предположил следователь, продолжая ворошить опавшую листву тростью.

– Как вы пришли к такому заключению?

– Преступник боялся, что его отыщут по почерку, и потому прибегнул к печатным буквам. Смею также предположить, что он не окончил полный курс гимназии, поскольку допустил явные ошибки в трёх предложениях: неверный род существительного – «un rencontre». Слово «rencontre» – женского рода, должен стоять артикль «une». Стало быть, верно: «une rencontre». Далее – отсутствие обязательной стяжки «à le jardin public». Во французском предлог «à» с артиклем «le» сливаются в «au». Правильно было бы «au jardin public». Подпись «Ta Natalie» соответствует «Твоя Натали», но французы написали бы имя иначе – «Nathalie».

– Возможно, у него за плечами шестилетняя прогимназия, а у меня – только четырёхклассная. Потому я и не силён во французском. Что ж, выходит, злодей не из богатой семьи. Вероятно, из мещан.

– Перво-наперво следует выяснить, какая такая Наталья водила знакомство с убиенным.

– Сейчас не самое лучшее время расспрашивать отца покойного.

– Ну тогда стоит поговорить хотя бы с его младшей сестрой. Девочка, насколько я знаю, в пятом классе женской гимназии учится. Авось ей что-нибудь да известно.

– Вряд ли мы отыщем её на уроках. В семье горе. Наверняка все к похоронам готовятся. Не хочется их беспокоить.

– Тогда побеседую с прислугой. Но сначала велю городскому садовнику спустить пруд. Вдруг нож и найдётся.

– Буду ждать от вас вестей, Макар Остапович. Мне пора на службу. Удачи вам!

– Благодарю!

IV

– А я вижу, мил человек, ты совсем заработался.

– Что? Простите, вы ко мне адресуетесь?

– В комнате, кроме нас, никого и нет. Стало быть, к тебе.

– Я попрошу вас обойтись без амикошонства.

– Без чего?

– Без фамильярностей. «Амикошонство» происходит от французских слов «ami» – «друг» и «cochon» – «свинья».

– Вот-вот, стало быть, я не ошибся: французский ты знаешь, но не так, чтобы уж был в нём докой. В записочке, переданной мальчишкой теперь уже покойному отставному поручику Миловидову, ты допустил три ошибки. Оно и понятно: прогимназия – не полный гимназический курс. А сорванец этот, торгующий газетами на углу Александровской и Театральной, узнав тебя, сегодня утром прибежал ко мне. Ажно двугривенный малец от меня получил. А его, шалопая, соседка Миловидовых запомнила, потому я его и отыскал. Да и как не запомнить беса! Рыжий, как огонь, и конопатый. Ты бы лучше выбрал кого-нибудь другого, не столь приметного.

– Я не пойму, господин полицейский, в рассуждении чего вы распространяетесь. Потрудитесь перейти на официальное обращение и объяснить цель вашего весьма бесцеремонного визита.

Поднебес вынул малые ручные цепочки и велел:

– Руки давай! Ты задержан! Дальше тебе всё судебный следователь Майер поведает. Он целый коллежский советник. И не только гимназию, но и университет в Петербурге закончил. Да и «Чёрная Мария»[7] давно у входа стоит. Лошадки устали, стражники маются. Поехали.

– Могу я узнать, в чём меня обвиняют?

– В убийстве Захара Несторовича Миловидова. Негодяй он был, этот отставной поручик, каких свет не видывал, но что будет, если всех подлецов начнут резать без суда и следствия?

– Земля очистится, и дышать станет легче.

– А вот здесь я с тобой решительно не согласен: кто ты такой, чтобы определять, кому на тот свет пора, а кому нет? Для этого люди и придумали закон.

– Да только не всем он писан. Отец Захара ещё в свою помещичью бытность довёл крестьян села Приютного до восстания. А потом, после его подавления, лично сёк провинившихся. Три человека экзекуций не выдержали и скончались. Думаете, ему что-нибудь за это было? Губернатор, несмотря на жалобы крепостных, и ухом не повёл. А после февральского манифеста 1861 года он деревеньку продал и в Ставрополь перебрался. Теперь вот этот палач – губернский предводитель дворянства. Голубая кровь!.. Но я искренне заявляю, что к убийству подлеца Миловидова никакого отношения не имею.

– Да что ты? А ты, случаем, не анархист? Дома ничего запрещённого не держишь? Надеюсь, хватило ума избавиться от разного рода бунтарских книжек и прокламаций? А то ведь сегодня обыск у тебя намечается. А там, не дай бог, ещё и нечаевщиной[8] запахнет, а? Ежели жандармский ротмистр в дело вмешается, то дело по убийству Захара Миловидова примет совсем иной оборот, и вряд ли присяжные тебя пожалеют… Что молчишь? Я смотрю, ручонки-то затряслись. Стало быть, прокламации отыщутся, да? Ты покури – полегчает… Только я для спокойствия сначала оковы на твои запястья наброшу. А то вдруг в окно сиганёшь, а? Кто знает, что у тебя на уме? Парень-то ты молодой, прыткий.

– Фантазийная у вас элоквенция.

– Что-что?

– Мастак вы фантазировать… Один незнакомец остановил меня на улице и спросил, не хочу ли я заработать три рубля всего лишь за то, чтобы передать конверт Захару Миловидову. Я согласился. Деньги взял, а потом испугался. Мало ли что там может быть написано? Я вскрыл конверт, а в нём на французском языке записка. Худо-бедно я в тексте разобрался и понял, что здесь дела сердечные и страшного ничего нет. Только смутила меня одна вещь: записка подписана некой Натальей, а посылает её бородатый бугай лет сорока. Дабы не навлечь на себя беду, отстегнул мальчишке полтинник, сказал, в какую калитку надобно постучать и кому передать послание. Мне пришлось купить новый конверт и вложить в него записку. Так что никого я не убивал.

– А с чего это незнакомец обратился именно к тебе? Но дело даже не в этом. Ты, дружок, на чём отставному поручику посланьице нацарапал? А? Думаешь, я совсем бестолковый?

Полицейский взял со стола несколько листков и, сунув их под нос молодому человеку, сказал:

– Видишь, вот она, бумага-то бланочная. Это не веленевая и даже не мелованная. Чернила по ней растекаются сильнее. Вот я и догадался, откуда ты полоску отрезал. Только надо было ещё и укоротить её, а ты не догадался. Умишка не хватило. И потому записка твоя – ровно в длину казённого бланка. А таковых в этом ведомстве полно. Так что пошли. Папироска-то у тебя совсем потухла. Пора, брат, пора. Каторга ждёт.

Глава 2
Запах карболки и лип

25 июня 1894 года[9], Париж

Июньскую жару на улицах французской столицы, казалось, можно было потрогать – она висела между карнизами и бельём, дрожала над булыжниками, пресыщенная пылью и запахом липового цвета. На рю дю Фобур Сен-Дени, где стоял четырёхэтажный корпус больницы Мюнисипаль де Санте, въехала больничная карета.

Дверцы распахнулись. Санитары вытащили из кареты носилки. Мужчина лет сорока прижимал руку к груди. На сером одеяле темнело кровавое пятно. Сухие губы едва заметно дрожали. Он морщился от боли, пока его несли по коридору, пахнущему карболовой кислотой и йодоформом.

– Осторожно. В перевязочную, – распорядился Поль Реми – высокий доктор с аккуратными усами.

Клотильда уже приготовила в перевязочной таз с водой и полотенце. Стройная и красивая сестра милосердия двигалась без суеты, а в её умных глазах читалась готовность поступиться собственным счастьем ради спасения страждущих. Впрочем, именно в этом самопожертвовании её счастье и заключалось. Тонкие пальцы с одинаковой уверенностью умели держать иглу и руку умирающего.

– Имя? – коротко спросил Реми, наклоняясь к раненому.

– Франсуа… – шёпотом выдохнул тот. – Франсуа… Дюбуа.

– Возраст сорок… сорок пять, – пробормотал медик, уже разрезая ножницами запылённый сюртук. – Сестра Клотильда, спирт. Снимаем рубаху. Стетоскоп.

Врач коснулся краем ладони лба мужчины – тот пылал жаром. Между третьим и четвёртым рёбрами, ближе к левой подмышечной линии, зиял кровавый прокол. Бедняга хрипел. На губах выступала пена.

– Сестра, – тихо сказал врач, – сосущая рана груди. Есть риск гемоторакса и раннего заражения плевры. Давящая повязка. Карбол, три процента. Подготовьте перевязочный материал и йодоформ. Будем дренировать, если потребуется.

– Да, доктор. – Клотильда уже прижимала чистую марлю к ране. – Пульс нитевидный. Дыхание поверхностное.

– Ещё, – Реми указал на стеклянную бутылку, – подогрейте. И позовите сестру Бланш: пусть принесёт стерильные инструменты. – Он наклонился к уху пациента. – Месье Дюбуа, вы меня слышите?

Губы раненого шевельнулись, и пальцы судорожно зацепились за край одеяла, но он кивнул.

– Слышит, – откликнулась Клотильда. – Пульс слабеет…

– Вижу. Держите повязку. – Врач поднял голову. – Если начнётся кровохарканье – сразу ко мне. Я буду у телефона.

– Сообщите в полицию? – тихо спросила она.

– Да. Пусть знают. Это не дуэль на набережной. И запишите: «Франсуа Дюбуа, сорока – сорока пяти лет. Привезён больничной каретой. Осмотр: проникающая рана грудной клетки слева, межрёберная. Пульс слабый, дыхание поверхностное. Риск инфицирования высокий».

– Как часто менять марлю?

– Каждые десять минут или по насыщению. И дайте ему немного воды – смочите губы, не больше.

– Доктор, вы думаете… – Она подняла глаза. – Он выдержит ночь?

Реми помолчал, а затем развёл руками:

– Мы сделаем всё. Но с такими ранениями обычно живут семь-восемь дней. Плевра заражается, развивается эмпиема. К третьим-четвёртым суткам лихорадка и интоксикация нарастают. Часто – сепсис, дыхательная недостаточность. Поэтому важны чистота и покой. А ваша бдительность – это половина лечения.

– Я не буду сменяться, останусь у него на ночь.

– Вы очень добросердечны.

Реми стянул тонкие каучуковые перчатки, швырнул их в таз с мыльной водой и направился к телефонному аппарату, висевшему на стене.

Врач покрутил рукоять аппарата и приложил к уху трубку.

– Соедините меня с префектурой полиции… Префектура?.. Дайте пост десятого округа. Доктор Поль Реми, больница Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Срочно.

В трубке потрескивало, как в камине. Сначала послышалось «Алло», затем другой голос – чуть усталый, с сухой командной ноткой выговорил:

– Дежурный бригадир[10] Мирлес. Слушаю вас, доктор.

– Бригадир, к нам поступил пациент с проникающим ранением в грудную клетку. Мужчина, назвался Франсуа Дюбуа, лет сорока двух. Привезён только что каретой.

– Откуда его забрали? На какой улице? – справился полицейский. – В каком районе?

– Со слов санитаров: Латинский квартал. Улица… – Реми на секунду задумался, – Рю Серпант. Это в Шестом округе, в районе Сен-Мишель. Неподалёку от мастерской переплётчика.

– Время?

– Около тридцати минут назад раненого заметили, а через двадцать доставили. Сейчас он у нас.

– Свидетели есть?

– Был какой-то студент. Он вызвал карету. Имени не записали, к сожалению.

– Состояние пациента? Сможем допросить?

– Сегодня вряд ли, – выдохнул доктор.

– При нём что-нибудь нашли? Бумаги, кошелёк, оружие?

– В кармане сюртука лежал свёрнутый вексель на сто тысяч франков банка «Лионский кредит».

– На сто тысяч? – поперхнулся полицейский.

– Да, на предъявителя. Я внесу его в опись. Ещё кружевной платок, женский, с двумя буквами «H» и «С». Оружия нет. Одежда изрядно перепачкана, шляпа – помятая фетровая. Сигареты, спички, ключ…

– Сто тысяч… Вот же как! Ждите инспектора.

Реми повесил трубку и вернулся в перевязочную. Сестра Клотильда сидела у изголовья раненого, положив пальцы на запястье пациента. Пульс под ними едва прощупывался. Её лицо застыло, и только в уголках губ залегли едва заметные морщинки от волнения.

– Он хотел что-то сказать, – шепнула она. – Я не разобрала слова. Как будто «мама» или «дом».

– Пусть не тратит силы, – сказал Реми. – Если проснётся, то давайте воды по капле. Наблюдайте за дыханием и цветом губ. Это очень важно.

Врач взял стетоскоп и приложил к грудной клетке несчастного, которая поднималась всё медленнее и тяжелее. В наступившей тишине ему отчётливо слышался звук, похожий на скрип сухого снега, это был шум воспалённой плевры. Доктор вышел.

Прошёл час. Сестра по-прежнему сидела у постели Франсуа. Она привычно достала из стерилизационного барабана свёрток с марлей и умело сменила пропитавшуюся кровью повязку. На лбу раненого, иссечённом глубокими складками, выступили капли пота. Аккуратные французские усы не вязались с его широкими скулами и носом с лёгкой горбинкой. На кисти левой руки белел короткий шрам. За ухом виднелась небольшая родинка.

В коридоре раздались чьи-то быстрые шаги – так ходят полицейские, жандармы и податные инспекторы. Доктор Реми их услышал через приоткрытую дверь кабинета и вышел навстречу. Перед ним, слегка горбясь от усталости, стоял человек в чёрном костюме и котелке[11]. На вид ему было лет сорок. Судя по жилетке, которая в любой момент могла от напряжения потерять пуговицы, гимнастикой он себя не обременял и любил вкусно поесть. Мужчина смерил врача недоверчивым взглядом и, расправив густые усы, представился:

– Инспектор Сюрте[12], Анри Бертран. А вы, как я понимаю, доктор Реми?

– Да. Пациент там. – Врач показал на дверь палаты. – Постарайтесь не шуметь.

Бертран, будто не услышав просьбы, прокашлялся громко и вошёл в комнату. Полицейский бросил взгляд на раненого, на сестру – и снова перевёл глаза на доктора. Потом поморщился и, будто подбирая слова, произнёс:

– У нас вся прошедшая неделя чёрная: кражи, грабежи и три разбоя. Мы устали как гончие псы. Не хватало ещё и убийства. Но… если судить по характеру раны этого бедолаги, как думаете, что произошло там, на рю Серпант, у мастерской переплётчика?

– Кто-то подошёл к нему очень близко и всадил нож. Так что, если вы, несмотря на чёрную неделю, найдёте злодея, то сделаете Париж безопаснее.

Инспектор кивнул, задумался, потом пожевал губами и сказал:

– Я допрошу его, если, конечно, он сможет говорить, и потом поеду на место происшествия.

Реми не удивился, когда больной, будто поняв, что речь идёт о нём, шевельнул ресницами. Он наклонился к нему, и Клотильда тоже.

– Месье Дюбуа, – сказал врач, – здесь полиция. Вы в безопасности. Если сможете, ответьте: кто вас пытался убить и за что?

Сухие губы слегка дрогнули. Присутствующие замерли в напряжённом ожидании. Стало так тихо, что было слышно, как у инспектора тикают карманные часы.

– Се… ми… – звук оборвался.

– Семь… – эхом повторила Клотильда, не понимая, о чём это: о семи днях, что отмерит ему рана, или о седьмом смертном грехе, за который он теперь расплачивался?

Со двора донёсся беззаботный мальчишеский смех. Он на мгновение повис в воздухе и растаял, уступив место единственному звуку в комнате – хрипу умирающего. И в этой тишине, на границе между жизнью и смертью, поселилась тайна.

Глава 3
Телефонный звонок

27 июня 1894 года[13], г. Санкт-Петербург

В кабинете статского советника[14] Павла Константиновича Клосен-Смита тонкая, как жало, стрелка напольных часов перевалила на XI. Раздался бой, похожий на звон судового колокола. В натёртом воском паркете отражался зелёный абажур люстры. Лакированная карта Европы, висевшая на стене, играла бликами солнечных лучей. На столе взгромоздился письменный прибор из уральского змеевика, рядом – тяжёлый пресс-папье из того же камня и аккуратные стопки дел. Хозяин кабинета любил порядок и соблюдал его в одежде, бумагах и даже мыслях.

Сам Павел Константинович, не достигший возраста полста лет, производил впечатление кавалерийского полковника, подавшего в отставку. На эту мысль наталкивали военная выправка, загнутые кверху нафиксатуаренные усы и острая бородка с уже заметной проседью. Взгляд открытый, но, как у всех людей, понимающих своё превосходство над окружающими, чуть насмешливый.

На столе звякнул никелированный колокольчик телефона. Техническое новшество больше походило на забавную игрушку, нежели на средство управления департаментами министерства. Он снял трубку, и мелко задрожала мембрана.

– Клосен-Смит у аппарата, – ответил он. – Слушаю, ваше высокопревосходительство, – голос его стал мягче, но без тени подобострастия. – Простите, сколько? Сто тысяч? Да, понял… Ардашев в МИДе… Бумажки перекладывает… Скучает по настоящему делу… Будет исполнено…

Закончив разговор, он посмотрел на карту Европы и нажал кнопку вызова.

Появился секретарь – молодой человек в вицмундире с аккуратно зачёсанными волосами.

– Пригласите Ардашева, – коротко велел он. – И немедленно.

Секретарь исчез незаметно, как это умеют делать адъютанты, официанты и денщики. От него остался лишь едва уловимый запах одеколона «Элиотроп Блан».

Статский советник раскрыл кожаную папку. В ней лежал заготовленный для особенных случаев бланк на плотной бумаге с водяным знаком и уже проставленной печатью. На нём значилось: «Министерство иностранных дел Российской империи». Он взял перо, макнул в чернила и вписал в пустое место: «Ардашев Клим Пантелеевич».

Дверь скрипнула, и на пороге появился коллежский секретарь Ардашев. Он вошёл осторожно, но с достоинством. Двадцать шесть лет – возраст, когда фотографические карточки ещё льстят изображённым на них персонам. Бритый подбородок, тонкая нитка усов, гладко зачёсанные тёмные волосы. Фигура – подтянутая, как у фехтовальщика, да и форменный сюртук сидел на нём безукоризненно.

– Вызывали, Павел Константинович? – негромко осведомился он.

– Проходите, Клим Пантелеевич, – поднял голову Клосен-Смит. – Поговорим о деле, которое заставит вас перестать скучать и ждать окончания служебного дня.

– Внимательно слушаю, ваше высокородие.

– Несколько дней тому назад я прочёл небольшую заметку в «Тан»[15] о происшествии в Париже и весьма странном духовном завещании. Материал меня заинтересовал, и я затребовал телеграммой консульский отчёт. Мне его прислали с первым же курьером. Однако я и предположить тогда не мог, что заниматься этими событиями придётся нашему отделу. И вот только что я получил личное указание от Николая Карловича Гирса[16] отправить вас в Париж именно по этому вопросу. Полномочия вам предоставляются широчайшие. Вы получите, по сути, верительную грамоту для всех наших властей как за границей, так и в России. Любой чиновник, к которому вы обратитесь, будет обязан не только содействовать вам, но и выполнять ваши поручения. Понятное дело, что и злоупотреблять этим доверием не стоит.

Клосен-Смит взял справочник «Весь Париж» и, открыв на заложенной странице, принялся пояснять:

– Как пишет газета, 25 июня в парижскую муниципальную больницу на улице Фобур Сен-Дени привезли раненого – он получил удар ножом в грудь – уроженца Марселя Франсуа Дюбуа. Его подобрал какой-то студент в Латинском квартале, на рю Серпант, у мастерской переплётчика. В кармане у Дюбуа нашли вексель «Лионского кредита» на сто тысяч франков. И ещё одна находка – кружевной платок с двумя вышитыми латинскими буквами «H» и «C». – Он сделал паузу, давая подчинённому возможность осмыслить услышанное, и только потом добавил: – Придя в себя, этот уже немолодой парижанин потребовал вызвать нотариуса. Тот явился почти сразу. И Дюбуа продиктовал ему завещание, по которому ценная бумага должна быть передана российскому консулу для погашения и последующей передачи всей суммы «Убежищу для сирот» в губернском Ставрополе.

– Надо же! – воскликнул Клим.

– Да, ваши родные пенаты, – кивнул Клосен-Смит. – Из консульского отчёта известно, что врач – некто Поль Реми – очень постарался сделать всё возможное, чтобы спасти Дюбуа, но предположил, что больной проживёт от силы неделю из-за общего заражения крови. По словам полицейского инспектора, допросившего пострадавшего, на вопрос «кто ударил и за что?» потерпевший только пошевелил губами и произнёс что-то похожее на «се… ми…». Но точного смысла никто не разобрал. Теперь, наверное, это уже и не столь важно.

– В таких мелочах иногда заключается разгадка злодейства, – негромко вставил Ардашев.

– Вижу, вы уже в седле, – усмехнулся статский советник. – Но сперва – суть. Сумма, как вы понимаете, немалая. По курсу на сегодняшний день – тридцать семь тысяч пятьсот рублей. Происхождение их туманно. Да и откуда у работника переплётной мастерской взялись такие деньги? Консульство перевести эти средства на расчётный счёт не может, пока не установит природу появления ценной бумаги. А что, если она краденая? Банк, как ожидается, вексель примет, и сто тысяч франков перейдут на депозит консульства. Но обменивать их на рубли для последующего перечисления в сиротский приют пока нельзя. И вот вы, Клим Пантелеевич, и должны будете выяснить, кто такой Дюбуа, откуда у него появился вексель, кто ударил его ножом и за что.

Клосен-Смит пробарабанил пальцами по крышке стола и снова сказал:

– Вам придётся войти в двери, которые не открываются с первого стука. – Он вытянул из папки тот самый лист с водяными знаками. – Вот бумага, подписанная министром иностранных дел, о которой я говорил в самом начале нашей беседы. Она уже завизирована… – Он помолчал. – Я лишь вписал сюда вашу фамилию. Как видите, дан и французский перевод. В случае необходимости связь со мной держите через консульство или посольство на рю де Гренель, 79. Там один шифровальщик, так что на этот раз будет достаточно обычных дипломатических депеш. Я не думаю, что тут пахнет шпионством, и поэтому секретный ключ нам не понадобится. Да и связываться со мной стоит лишь в том случае, если вы не будете знать, как поступить.

Клим взял документы не спеша, как принимают оружие. Пробежал глазами по строчкам, задержался на печати и водяном знаке. Затем положил лист обратно в папку.

– Есть ли ещё что-нибудь из парижских сведений? – поинтересовался он.

– Больше ничего. Всё остальное узнаете на месте.

– Понятно, – кивнул коллежский секретарь и спросил: – Дюбуа был ранен двадцать пятого июня по григорианскому календарю, а сегодня уже девятое июля. Значит, неделя уже прошла. Если врач не ошибся, то…

– Да, бедолага уже с Господом беседует. Он умер второго июля. И нам тем более не стоит терять время, но и торопиться тоже не будем. Спокойствие, выдержка и точный расчёт – наши друзья. И ещё… – Он на секунду задумался. – Не гонитесь за сенсацией. Мы не газета. Наше дело – добиться того, чтобы дети в Ставрополе получили то, что им предназначалось, а убийца – то, что заслужил. Но главное – не уронить честь Российской империи.

– Сделаю всё возможное.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Поезжайте к себе. Я велю секретарю доставить вам билет прямо на квартиру. Отправитесь сегодняшним вечерним скорым поездом с Варшавского, – распорядился статский советник. – Первая пересадка будет на границе, вторая – в Берлине, а к утру среды вы уже будете в Париже. В посольство и консульство о вашем приезде мы сообщим, но в командировку вы отправитесь под видом репортёра газеты «Новое время»[17]. С Алексеем Сергеевичем я договорюсь, и через пару часов вам пришлют удостоверение журналиста. Вы будете числиться вторым корреспондентом, поскольку собственный корреспондент там уже работает. Редакционное бюро «Нового времени» находится по тому же адресу, что и «Пти журналь»[18], – Лафайет, 61, Девятый округ. Я попрошу Суворина, чтобы вам выделили рабочий стол и дали второй ключ. В Париже после убийства президента Карно суета… Кстати, его зарезали за день до нападения на этого Франсуа Дюбуа – 24 июня[19].

– Простите, Павел Константинович, а какова официальная цель моей поездки?

– Она очень интересна и, я бы сказал, сенсационна. Дело в том, что газетчики упомянутой мной «Пти журналь» задумали устроить в воскресенье, 22 июля, первую в мире гонку безлошадных экипажей. И уже сочинили новое слово – автомобиль. Я справился в нашем толковом словаре – там ещё нет никакого «автомобиля», а заглянул во французский – у них есть. Автомобиль – это, оказывается, экипаж, движущийся без участия животной силы и приводимый в движение посредством механического керосинового, бензинового, парового или даже электрического двигателя, находящегося в нём. Фантастика! Так что официально вы будете освещать эту международную гонку безлошадных экипажей. Визитные карточки закажете по приезде. Стало быть, на этот раз вам придётся примерить на себя амплуа журналиста. – Лёгкая усмешка скользнула по губам статского советника. – Не самый худший вариант… Естественно, у вас будет обычный заграничный паспорт на шесть месяцев, а не дипломатический. Поэтому прямо сейчас поезжайте на Большую Морскую, 63, в канцелярию иностранного отделения санкт-петербургского градоначальника. Я свяжусь с ними, и документ вам выдадут через час-два. Десятирублёвую пошлину мы оплатим. Затем зайдите в Международный коммерческий банк, что на Невском. Знаете, где он находится?

– Да, конечно.

– Управляющему я сейчас же протелефонирую. Там вы получите аккредитивное письмо на три тысячи рублей, адресованное французским банкам. Это больше десяти тысяч франков. Вам должно хватить. Снимите в Париже меблированные комнаты в Латинском квартале. Там полно объявлений на каждом доме. Те, что вывешены на белой бумаге, – квартиры с обстановкой, а на жёлтой – немеблированные. Двухкомнатная квартира с хорошей обстановкой и столом выйдет вам не больше ста франков в месяц.

– Благодарю.

– Не стоит, Клим Пантелеевич. Это ведь наша служба.

– Вероятно, мне придётся регистрироваться в префектуре?

– Нет. Франция – не Германия. К русским там отношение тёплое. Документы на улицах не проверяют. Появиться на набережной Орфевр, 36 иностранцу надобно лишь в том случае, если он планирует находиться в Париже более трёх месяцев. Однако я не думаю, что вы будете так долго разбираться с этим делом. Ещё есть вопросы?

– Всего два. Платок с буквами «H» и «C» в полиции?

– Естественно. Инспектор вам его покажет, если правильно попросите.

– А номер векселя известен?

– Да, конечно. В консульстве уточните. Я не догадался сразу его запросить. Не думал, что пригодится.

– Ясно.

Клосен-Смит встал, давая понять, что разговор подходит к концу, и, протянув руку, изрёк:

– Удачи вам, Клим Пантелеевич!

– Благодарю, Павел Константинович, – ответил на рукопожатие новоявленный «газетчик».

Ардашев покинул кабинет и спустился по лестнице. На площадке второго марша ему встретился курьер с кожаным портфелем. Он очень торопился и не заметил, что к самому краю его подошвы прилипла красная сургучная нитка. «Курьер в дорогу – добрая примета, а уж с сургучной ниткой и подавно!» – подумал дипломат и улыбнулся.

Глава 4
Париж

Вы всегда говорили мне о Париже, хотя никогда его не видели, с такой искренней любовью, что мне захотелось показать вам его, точнее – помочь вам вновь обрести Париж, ведь мысленно вы жили в нём долго и, пожалуй, знаете его лучше, чем я…

Андре Моруа. Письмо иностранке

Стук колес становился всё чаще и заметнее, точно под них кто-то подбрасывал свинцовые плашки. Вагон вздрагивал на стрелках, и каждый такой толчок отдавался в подлокотниках мягкого сиденья, в никелированной ручке окна и пустом стакане с гулявшей по нему ложкой.

Первый класс наслаждался комфортом. Полированные панели теплого ореха с тонкими латунными планками поблескивали в утреннем свете. Над головой нависли сетчатые багажные полки с кожаными ремнями, в них – шляпные коробки, дорожные пледы, узкие саквояжи. Тёмно-синий плюш сидений вытерся на крайних местах – там, где пассажиры, привставая, упирали ладони. У окна сдвинутые зелёные шторки чуть покачивались в такт движению. Под ногами вояжёров лежала ковровая дорожка. Запах паровозной гари, проникающий извне, смешался с пылью, хорошо заметной в солнечном луче, и лишь аромат кубинской сигары перебивал этот неприятный купейный душок.

Клим Ардашев сидел у окна, чисто выбритый, с тонкой ниткой усов, и смотрел, как меняется за окном пейзаж. На коленях покоилась дорожная трость. На нём был чёрный сюртук из альпаки, светло-бежевый жилет и чёрные брюки из тонкой шерсти. Накрахмаленная сорочка с отложным воротничком и галстук-аскот, завязанный мягко и плоско, завершали его туалет. Из жилетного кармана чиновника по особым поручениям МИД России тянулась серебряная цепочка английских часов «Qte Сальтеръ» торгового дома «Сальтеръ», заводившихся маленьким ключиком. Цилиндр, дважды слетавший с вешалки, теперь лежал рядом. Пальцы коллежского секретаря, длинные и тонкие, как у пианиста, постукивали по трости в такт колёсам.

Пожилой англичанин с уже потным от наступающей жары воротничком не только наслаждался сигарой, но и штудировал двухдневной свежести «Таймс»[20]. Он шелестел газетой, складывая её после прочтения каждой полосы. Третьей живой душой в купе была сухопарая француженка в траурной вуали с тонкими, как нитка, губами. Она морщилась от дыма и демонстративно кашляла, показывая всем своим видом британцу, что пора сунуть дорогую манилу[21] в пепельницу. Рядом с ней стояла корзина свежих цветов, предназначенная, вероятно, отдать последнюю дань уважения чьей-то, уже упокоившейся на небесах, душе. Клим хотел было закурить, но пожалел француженку и убрал серебряный портсигар в карман. В этот самый момент её терпение лопнуло, и она, стукнув дверью от злости, вышла в коридор[22]. Англичанин лишь фыркнул, точно старый бульдог, потерявший голос.

А за окном менялись картины, как в кинетоскопе[23]. На смену пшеничным полям пришли луга с жирными пятнистыми коровами, пасущимися в тени ив, и низкие каменные домики с черепичными крышами. Потом появилось озеро со стаей диких уток, а за ним – газометры – причудливые кирпичные сооружения для хранения газа, похожие на огромные пасхальные куличи. Мелькнул канал с идущей по нему баржей. Живописная природная картинка быстро сменилась заводскими трубами, пачкающими чёрным дымом небосвод, и целым рядом ангаров непонятного назначения. Показались сигнальные семафоры и железнодорожные будки, что говорило о приближении товарной, а потом и пассажирской станции. Локомотив коротко свистнул, и под окном побежала щебеночная насыпь.

Колеса застучали чаще. Поезд преодолевал стрелки с шумом, приближаясь к городу.

Париж начинался с одноэтажных домиков с небольшими садами и двориками, в которых стояли то разбитые кареты, то сушилось на верёвках бельё. Мальчишки гоняли обруч, не обращая внимания на идущий мимо поезд. Вагон еще раз дрогнул, затем мягко присел на рессорах, и колеса отсчитали последние метры пути. В купе вернулась недовольная попутчица.

На перроне уже выстроились кондукторы в тёмных мундирах с ярко-красными кантами и в фуражках с лакированными козырьками. Один, с усами-шомполами, внимательно оглядывал ступени и закрытые двери, другой поднял зелёный флажок и, описав им круг, дал трель в свисток.

На боковом пути пристроился локомотив с логотипом «Nord». Его шатуны блестели, а с поддувала с легким свистом сползал пар.

Стеклянно-железный зев вокзального навеса проглотил прибывший состав целиком, как удав кролика. Под сводами ферм Гар-дю-Нор[24] повис сумрак. Большие часы показывали полдень. По краю верхней галереи фасада выстроились каменные богини, безмолвно и надменно взирающие на толпу.

Двери вагонов открыли. Из них хлынули дамские шляпки, цилиндры и послышались громкие голоса. Носильщики – парни в голубых блузах с кожаными фартуками – уже выкрикивали: «Porteur! Bagages!»[25] Один ловко подхватил чей-то сундук, другой покатил тележку, уложенную доверху багажом.

Ардашев поднялся и осторожно снял чемодан. Дверь отворил кондуктор, приложив ладонь к козырьку. Спустившись на перрон, Клим почувствовал жар, идущий то ли от паровоза, то ли от полуденного зноя. Под сводами из стекла и железа царил знакомый каждому пассажиру летний вокзальный климат – жаркий и влажный, почти как в тропиках. Людей спасал сквозняк, приносимый порывами лёгкого ветра. У газетного лотка пахло свежей типографской краской. Мальчишка выкрикивал осевшим голосом: «Le Figaro! Le Temps!»

Здание вокзала вблизи казалось насколько величественным, настолько и холодным, как старый замок, – каменные колонны, статуи, высокий фронтон, – и только в арках лежала тень, смягчающая июльскую жару.

Дипломат вошёл в комнату для осмотра багажа. Акцизный чиновник окинул приезжего взглядом и спросил, нет ли у него запрещённых к ввозу продуктов и товаров в большом количестве (табачные изделия, чай, кофе или спиртные напитки). Клим покачал головой и собрался уже открыть чемодан для досмотра, как проверяющий, остановив его жестом, объявил, что претензий не имеет.

Едва российский подданный покинул малоприветливое помещение, как появился носильщик. Уловив во взгляде вояжёра согласие, он взял чемодан и повёл его хозяина к бирже извозчиков, почтительно обойдя полицейского в тёмно-синей куртке с двумя рядами блестящих пуговиц, перепоясанного портупеей. Страж порядка нёс службу в белых перчатках, заложив руки за спину. Кепи, отделанное красным кантом, имело номерной знак, указывавший на подразделение префектуры. Напомаженные усы ажана[26] торчали в стороны, как пики, и придавали его взгляду не меньше строгости, чем висевшая на кожаном поясе короткая сабля с латунной гардой. Французский городовой не кричал и не размахивал руками, а только поворачивал голову в ту сторону, где, по его мнению, скопилось много лишней суеты, и толпа тут же усмирялась под его взглядом, и людская река текла спокойнее.

На площади перед вокзалом цепочкой стояли фиакры, за ними – тёмные пузатые коляски с кожаными верхами, на козлах – скучающие кучера в сюртуках, в серых котелках и с кнутами на коленях. Надо заметить, что парижские фиакры, как и сами возницы, выглядели проще венских. Не было в них того шарма, которым славятся австрийские автомедоны. Кучер в коричневой куртке и котелке, приметив Ардашева, соскочил на землю, приподнял шляпу и осведомился, куда довезти господина.

– Мне нужна приличная меблированная двухкомнатная квартира в Латинском квартале, – сказал дипломат.

– Доставлю в лучшее место, – заверил возница, чемодан тотчас умостился на решетчатой площадке с ремнями, кожа скрипнула, и замки закрылись.

Носильщик, получив тридцать сантимов, исчез так же незаметно, как и появился. Извозчик, дождавшись, когда пассажир устроится на выцветшем сиденье, закрыл дверь и забрался на облучок.

Фиакр тронулся, едва заметно качнувшись. Клим откинул шторку окна. Колёса застучали по мостовой, и сквозь лошадиный храп и стук подков до седока донёсся шум парижских улиц с треньканьем колокольчиков конок, громыханием омнибусов и криками во дворах. Иными стали и запахи. Уже не несло сгоревшим углём и машинным маслом, как на железнодорожном вокзале. Воздух наполнился ароматом кофе и свежеиспечённого хлеба. Но вскоре запахло конским навозом – это прошли поливальные бочки, размочив лошадиные «подарки» на дороге. Париж открывался Ардашеву во всех своих ипостасях.

Фиакр двинулся по широкому бульвару Мажента к воротам Сен-Дени. Чугунные колонны Морриса[27] с афишами мигали разноцветьем: зелёные – театральные, голубые – концертные, красные – ярмарочные. С перекрёстков слышался заунывный плач уличной скрипки. Мимо тянулись конки с пассажирами. В дверях ателье портной раскланивался с клиентом. Затем карета выехала на прямой и широкий бульвар Севастополь. Серые каменные фасады домов с коваными балконами побежали по обе стороны. В чьём-то открытом окне мелькнул фикус, а за ним показалась прелестная женская головка.

Ардашев взглянул вверх. Над крышей мэрии кружили ласточки. Фиакр преодолел мост Сен-Мишель и въехал в Латинский квартал – студенческое царство. Торговцы зеленью и специями стояли на каждом углу. Пахло дешёвым вином и тушёной говядиной. Было слышно, как где-то стучит типографская машина, работающая от паровой линии. Молодые люди, собравшиеся группами по пять-шесть человек, о чём-то горячо спорили.

По бульвару Сен-Мишель шли омнибусы. У магазина с выставленными в окнах глобусами и бюстами Гомера, Сократа и Цицерона, сидя на ступеньке, дымил сигаретой хозяин. Свернув на более тихую улицу Монсёр-ле-Пренс, извозчик придержал лошадь. Здесь на смену кричащим пёстрым афишам чугунных тумб пришли мелкие объявления на дверях и воротах: белые листки с размашистым «Chambres meublées»[28], жёлтые – «Sans meubles»[29], ниже – «Gaz»[30], «Eau»[31], «Silence après 10 heures»[32].

– Здесь, месье, вас устроит? – обернулся извозчик.

– Вполне.

Он остановил экипаж у приличного пятиэтажного дома с массивной дверью.

Ардашев вышел. Над окном привратницы висела аккуратная вывеска «Concierge»[33], а в окне зеленел папоротник. Окна второго этажа вели на маленькие балкончики. Чёрные грифоны водостоков придавали зданию выражение строгой сдержанности.

Извозчик отстегнул ремни и снял чемодан с задка. Клим протянул ему франк. Тот вежливо кивнул, забрался на место и пустил лошадей. Фиакр растворился в полуденной уличной неразберихе.

Звякнул колокольчик входной двери. В парадном пахнуло лавандовой водой и воском. Под лестницей отворилась дверь, и появилась уже немолодая женщина – маленькая, с бегающими суетливыми глазками, в тёмно-синем переднике.

– Bonjour, месье, – сказала она. – Кого вы ищете?

– Хозяйку, мадам, – ответил Клим по-французски. – Мне нужна квартира на месяц. Без стола.

Она осмотрела молодого незнакомца с ног до головы, словно собираясь купить его в рабство, и явно довольная внешним видом будущего постояльца кивнула:

– Третий этаж. Пойдёмте, я вас провожу к мадам Маршан.

Каменная лестница с полированными перилами вела наверх, минуя площадки с геранями на подоконниках. У тринадцатой квартиры привратница стукнула в дверь, и она отворилась. В её проёме появилась француженка лет сорока пяти, высокая и с прямой, как у классной дамы, спиной. Её тонкое лицо имело усталый и слегка болезненный вид, а тёмные волосы были гладко собраны в узел. Чёрное строгое платье с белым воротничком могло сойти и для католической монашки, если бы не маленькие женские часы на цепочке, висевшие на груди. Её открытый взгляд с лёгкой тенью улыбки располагал к общению.

– Месье желает квартиру? – вежливо осведомилась она.

– Да, мадам.

– Хорошо, – ответила она и, отворив соседнюю дверь с двенадцатым номером, пригласила: – Прошу.

Клим шагнул в переднюю. Справа расположилась напольная вешалка, на которой висела одёжная щётка с ручкой, внизу – полочка для обуви с суконной салфеткой, обувной рожок и подставка для зонтов. Чуть дальше открылись две небольшие, но уютные комнаты: гостиная и спальня, выходящие окнами на улицу. В первой в глаза бросился камин с ажурной чугунной решёткой и мраморной полкой, которую украшали бронзовые часы с амуром. Напротив – диван с гобеленовыми подушками и вольтеровское кресло. Чуть поодаль – круглый стол с массивными ножками и жардиньерка с бальзамином в керамическом горшке. В первом межоконном проёме – зеркало из бельгийского стекла[34] в раме с резными нимфами и ангелочками, а во втором – весьма небрежная копия работы Караваджо «Отдых на пути в Египет». Ковёр с восточным орнаментом закрывал почти весь пол и лишь у порога виднелся паркет. По стенам расположились светильники – газовые рожки с матовыми колпаками. Тонкие шторы пропускали мягкий солнечный свет. Но и от него можно было легко избавиться, задвинув тяжёлые портьеры из тёмно-красного штофа.

В спальне задавали тон латунная кровать с белым покрывалом и комод под орех. У окна притаилось небольшое письменное бюро из красного дерева. Клим открыл его. Внутри оказались стеклянная чернильница, пачка почтовой бумаги, два пера и несколько простых конвертов. Рядом с ним – венский стул и узкий шкаф для одежды. Камин, судя по всему, зимой отапливал эти две комнаты. Из единственного окна хорошо просматривался бульвар с зеленью каштанов и фланирующей публикой.

– Что ж, – кивнул Ардашев, – вполне сносно. Меня всё устраивает. Сниму на месяц, без стола.

– О да, месье, «sans pension»[35], – согласилась мадам Маршан. – Шестьдесят франков в месяц, двадцать – задаток. Газ по счётчику. Вода есть, горячая – всегда по утрам до одиннадцати. Душ и прочие удобства – в конце вашего коридора. Там всё просто – цепочка, открывающая воду, и кран, регулирующий напор. Если нужно, можно всегда попросить подогреть бак. Но только придётся немного подождать, пока нагреется вода на газовой горелке. Свежее мыло уже на полке. После десяти вечера прошу соблюдать тишину, но если так случилось, что вы припозднились, то надобно позвонить в механический звонок при входе и привратница вас впустит. Ей также можно оставлять и корреспонденцию. Она ежедневно ходит на почту.

– Прекрасно, – улыбнулся постоялец. – Меня зовут Клим Ардашев. Я из России. Репортёр. Буду часто уходить утром и возвращаться поздно.

– Тогда, чтобы не беспокоить других квартирантов, – она опустила руку к платью и, точно фокусница, разжала ладонь, – вот вам ключ от входной двери.

– Замечательно!

– Только, пожалуйста, не потеряйте.

– Не беспокойтесь. Верну в целости и сохранности.

– Прачка приходит три раза в неделю: по вторникам, четвергам и субботам. И если месье пишет статьи, то у нас тут тихо. Зимой хорошо посидеть в вольтеровском кресле у камелька, но летом камин никому не нужен, – с грустью проронила мадам Маршан и добавила: – Кофе – внизу, в бистро. Мадемуазель Софи принесёт вам его в комнаты, стоит лишь нажать на специальный звонок у входной двери.

– Превосходно.

– Может, у вас есть вопросы?

– Только один. Я могу сейчас воспользоваться душем?

– О да. Вода ещё тёплая – бак нагрет с утра.

Ардашев достал бумажник и положил на стол оговорённые деньги. Хозяйка выписала квитанцию, каллиграфически вывела «M. Klim Ardachev» и передала ему второй ключ на тонкой бронзовой цепочке.

Оставшись один, постоялец повесил цилиндр на вешалку, поставил чемодан на стул и расстегнул ремни. В комод легли три пары белья, носки с подвязками, пижама, носовые платки, три пары перчаток (светло-серые тонкие кожаные перчатки без подкладки с одной пуговицей на запястье; замшевые моющиеся «шамуа» и белые лайковые «глясе»), перочинный нож, бритвенный прибор в кожаном футляре, кёльнская вода фабрики А. Ралле и Ко, зубная щётка, порошок и блокнот с выдвижным карандашом порт-мин[36] – модной забавой своего времени. Сложенный по-флотски тёмно-синий пиджак теперь повис на распялках. Рядом оказались брюки из того же костюма. Канотье, находившееся в специальном отделе чемодана, вскоре составило компанию цилиндру.

Ардашев снял бывший в дороге сюртук, повесил его у двери и прошёлся по нему одёжной щёткой. Обувь он протёр суконной салфеткой.

Душ оказался и впрямь прост: узкая кабина, цинковая решётка, цепочка к бачку и белая керамическая мыльница с куском душистого цветочного мыла в коробке. Вода бежала равномерно, но была едва тёплая. Через маленькое окошко проникал солнечный свет, игравший мелкой дрожью на потолке. Клим смыл с себя дорожную усталость и почувствовал, как кожа ожила. Он вытерся вафельным полотенцем и вернулся к себе.

Решив дать костюму отвисеться, коллежский секретарь сменил сорочку, надел жилет, повязал галстук простым английским узлом «four-in-hand» и не забыл блокнот с карандашом. Он выбрал комфортные в жару светло-серые тонкие кожаные перчатки без подкладки с одной пуговицей. В кармане у него лежал перочинный нож Бёкер – «Tree Brand»[37], с крошечным деревцем, выбитым у пяты клинка, и упругой пружиной.

Прежде чем выйти, дипломат задержался у окна: у ворот появился шарманщик с попугаем на правом плече. «В Петербурге катеринщики[38] чаще ходят с ручными сороками» – улыбнулся своим мыслям Ардашев, надел канотье и закрыл квартиру.

В парадном снова пахнуло лавандой и воском. Вероятно, ящик для натирки паркета хранили под лестницей.

Он свернул к бульвару Сен-Мишель, перешёл по мосту Сену и через площадь Шатле вышел на Севастопольский бульвар, а уже оттуда, широко выбрасывая вперёд трость, чиновник по особым поручениям направился дальше, вглубь грохочущего Парижа, к рю дю Фобур Сен-Дени – в муниципальную больницу, где предстояло получить ответы на многие вопросы, сложившиеся в уме во время долгой дороги.

Глава 5
Ангел Смерти

Мюнисипаль де Санте встретила Ардашева не столько красотой фасада, сколько повседневной действительностью больничного быта. Вход в неё находился на рю дю Фобур Сен-Дени: за широкой аркой и тяжёлыми чугунными створками ворот открывался больничный двор. У калитки чернела будка со стеклянным окном и колокольчиком на цепочке. По двору носились сёстры с тазами. Чуть поодаль из окон прачечной вырывался сухой пар. Над входом часовни, спрятанной в глубине двора, мерцала лампада. Тут же, у цветочной клумбы, в песке купались голуби и воробьи.

Двор вобрал в себя как чёрные, так и белые стороны казённого медицинского учреждения, заключавшего в своих стенах и бескорыстное служение врачебному долгу, и тишину молитв, и горечь утрат, отдававшихся звоном колокола часовни при отпевании усопших.

Привратник сидел в будке боком к окну. Лет шестидесяти с гаком, толстый, обрюзгший, с красным, словно на морозе, носом и водянистыми глазами человек подозрительно окинул взглядом Ардашева. На его жилете чернело пятно – то ли от кофе, то ли от дешёвого анисового ликёра. Прямо перед ним висела связка ключей, а на столе виднелись чернильница и сползшее на бок, почти забытое всеми очинённое гусиное перо.

– Посещения – после четырёх, – бросил он, не поднимаясь. – А посторонним вход воспрещён, месье. Распоряжение префектуры.

– Добрый день, – произнёс Клим, сунув под мышку трость. – Я – русский, репортёр газеты «Новое время». Мне надобно видеть доктора Поля Реми по делу, касающемуся недавнего покойного – месье Франсуа Дюбуа.

– Сказал же: не имею права пускать посторонних, – надменно повторил привратник.

– Понимаю. – Клим вынул аккуратный серебряный пятифранковик и положил на край подоконника, демонстрируя надпись: «Свобода – равенство – братство». Затем, будто случайно, Ардашев подтолкнул монету, и она, упав на стол, закрутилась как юла. – Но дело срочное. Частное поручение, и от того зависит польза… хм… весьма достойного заведения в русском провинциальном городе.

Привратник смотрел на монету заворожённо, а потом, дабы чудо не исчезло, накрыл её ладонью.

– Так уж и быть, месье корреспондент, – смиренно буркнул он. – Доктора сейчас вы не сыщете: он или в приёмной, или в операционной. Но я скажу, как вам разумнее поступить. Сперва пообщайтесь с Ангелом Смерти.

– С кем? – приподнял бровь Клим.

– Так мы кличем одну богобоязненную прелестницу.

– Кто такая? И почему её так зовут?

– Сестра милосердия доктора Реми. Клотильда. Она у тяжелобольных дежурит неотлучно и знает про них столько же, сколько и сам Господь. Дело в том, – привратник понизил голос, будто боясь, что стены донесут на него в Сюрте, – что она точно предсказывает, сколько жить тем несчастным, коих привозят с уличными поранениями. И представьте себе – эта милашка никогда не ошибается.

– Да разве такое возможно? – искренне удивился коллежский секретарь.

– Вы что, мне не верите? – обиделся старик и даже сделал попытку убрать ладонь с монеты. – Это всем известно. Сами у наших мальчишек спросите, что воду в прачечную таскают. Они про прорицания Ангела первыми узнают и всем нашептывают.

– Где её найти?

– Третье крыло, второй этаж. Палата у окна – для тяжёлых. По коридору прямо, потом налево. На двери табличка «Тяжёлые больные». Я дам вам совет. – Он прищурился хитро. – Не смотрите на неё слишком пристально. Смущается. Не любит, когда её разглядывают как кобылу на базаре… Но очень уж хороша, чертовка… Сметана с маслом… Эх!

– Благодарю, – кивнул Клим, взял трость и зашагал к зданию.

Тяжёлая дверь отворилась легко и бесшумно. «Петли недавно смазали», – машинально отметил про себя Ардашев.

Больничные коридоры везде одинаковые. Где-то позвякивали стеклянные банки, стучали крышки медных тазов и шептались настенные газовые рожки. Стулья в простенках, выкрашенные в белый цвет, смотрелись одиноко и добавляли грусти. Казалось, что те, кто на них когда-то сидел, скорее всего, уже давно умерли. Таблички на стенах предупреждали: «Тишина», «Санобработка», «Процедурная». Две сестры катили тележку с чистым бельём, и короткие тени от их силуэтов бежали рядом.

Прямо возникла дверь с надписью «Тяжёлые больные». Клим постучал и, услышав «Войдите!», вошёл.

Сестра сидела у кровати спящего больного, повернувшись вполоборота к свету и положив руки на колени. Остальные пять коек были пусты. Белый чепец подчёркивал тонкий овал её лица. Серые глаза внимательно взглянули на вошедшего. Это небесное создание завораживало не только красотой, но и удивительной добротой, проступавшей на лице. В ней, в этой доброте, вероятно, и таился её духовный стержень. Прозвище Ангел Смерти не подходило к этому хорошенькому личику. Но, возможно, и ангелы тоже бывают разные.

Клотильда поднялась. Тень от чепца легла на щёки, и сестра, взмахнув крылами-ресницами, взглянула на вошедшего.

– Месье? – негромко спросила она.

– Прошу прощения, мадемуазель. – Клим слегка поклонился. – Меня зовут Клим Ардашев. Я из России. Репортёр газеты «Новое время». Редакция поручила мне узнать о весьма странном духовном завещании покойного месье Франсуа Дюбуа. Он распорядился передать российскому «Убежищу для сирот» деньги от погашения векселя банка «Лионский кредит» на сто тысяч франков.

Она прикусила губу и ответила после короткой паузы:

– Простите, месье, но это против правил. Я не имею права разглашать посторонним то, что происходит в стенах больницы. Мы общаемся только с близкими родственниками пациентов.

– Правила – достойная вещь, мадемуазель, – мягко согласился он. – Но иногда сострадание важнее. Я пришёл сюда не ради газетной сенсации. Эти деньги должны попасть к детям. Проявите сочувствие. И возможно, благодаря вашим словам справедливость восторжествует.

Она опустила глаза, и было видно, как осторожность боролась с милосердием. Последнее победило, но не сразу.

– Я мало что могу, – проронила Клотильда. – Но… если вы спросите, – добавила она чуть слышно, – я постараюсь что-нибудь ответить, насколько это дозволяется.

– Благодарю. – Клим опустился на стул и осведомился: – Скажите, пожалуйста, а к месье Дюбуа приходил кто-нибудь, пока он находился у вас?

Она кивнула, взяла со стола книгу для записей ухода за больными и, пробежав глазами несколько строк, словно сверяясь с собственной памятью, проговорила:

– Был у него как-то господин… – она на секунду задумалась, – с военной выправкой. В статском: строгие ботинки, чёрный сюртук, волосы коротко острижены. Попросил поговорить с Дюбуа наедине. Из палаты шла речь на каком-то славянском, может, русском, может, сербском языке – не знаю, но вот его «р» очень походило на наше, французское. Казалось, что он уговаривал месье Дюбуа что-то сделать. Но больной молчал, и визитёр ушёл недовольным, даже, я бы сказала, расстроенным.

– Вы уверены, что это был не француз?

– Да… А через несколько дней, уже ближе к вечеру, раздался телефонный звонок. Я была у аппарата. И голос с той же лёгкой картавостью и славянским акцентом спросил о состоянии месье Дюбуа. Я ответила… – она ткнула пальчиком в пустоту, как будто вспомнила тот момент, – что месье Дюбуа, к сожалению, скончался. В трубке помолчали… и всё.

– Вы не запомнили, откуда телефонировали?

– У нас одна линия. Но тогда было много вызовов – жара, драки… – она виновато развела руками. – Я не помню.

– Хорошо, – Клим кивнул, делая пометки в блокноте. – Кроме этого господина, были ещё посетители?

– Были. Дважды приходили французы. – Она посмотрела куда-то в угол, словно там хранились их лица. – Мадмуазель лет двадцати пяти. Симпатичная… но грустная. С ней был мужчина значительно старше её. У него на правой щеке виднелся старый ожог. Они говорили тихо и вскоре ушли. Больше мне сказать нечего, месье. Простите.

– Не стоит извиняться, мадемуазель. – Клим поднял глаза. – У вас указан домашний адрес покойного Дюбуа? Он успел назвать его?

– Да, – Клотильда опять придвинула книгу и прочла: – Улица Муфтар, дом сорок три, квартира семь.

Клим записал данные и уточнил:

– Это в Латинском квартале?

– Да, конечно.

– Скажите, не бредил ли месье Дюбуа? Знаете, бывает, в горячке люди произносят какие-то слова, имена…

– Да, он шептал что-то похожее на «семь» или «семи…». Но потом, когда ему стало лучше, я спросила его, что означали эти слова. Но он не смог ответить. – Сестра помолчала и добавила: – Или не захотел.

– Вы упомянули обо всех посетителях? Больше никого не было?

– Никого… Ну, если не считать священника.

– Священника?

– Да, из русского храма.

– Какого? – Клим выпрямился от удивления.

– На рю Дарю 12 есть русская церковь святого Александра. Священник из того храма исповедовал господина Дюбуа.

– Кто-нибудь ещё, кроме них, присутствовал при этом?

– Нет, – покачала головой Клотильда. – Тайна исповеди не может быть нарушена.

– А как звали того православного батюшку, не помните?

Она посмотрела в сторону, силясь вспомнить, а потом ответила:

– Мишель. Да, отец Мишель… Ну и нотариуса приглашали, понятное дело.

– А где похоронили Дюбуа?

– Тело пролежало в морге неделю, и вчера его передали похоронной команде кладбища Ла-Виллет. Тамошний сторож знает, в какой могиле он упокоился.

В коридоре послышались чьи-то быстрые шаги. В дверном проёме, как в картинной раме, появился мужчина в белом халате.

– Сестра Клотильда! – строго приказал он. – В операционную. Срочно. Привезли больного. Резаное брюшное. Бланш – на перевязочную, вы – ко мне.

– Да, доктор, – откликнулась она, надевая на запястья резиновые манжеты и, смущённо кивнув Ардашеву, произнесла: – Простите, мсье. Я должна идти.

– Разумеется, – ответил он и поднялся.

Белый фартук мелькнул в дверях и исчез в коридорном пространстве. Где-то далеко заскрипели колёса тележки и послышались слова, чуждые той части общества, где не знают, что такое человеческое горе.

Ардашев закрыл блокнот, вышел в коридор и остановился у окна. На дворе по-прежнему ворковали голуби. Город жил. Рядом с ним притаилась смерть. И Ангел – сестра милосердия, прекрасное, почти небесное создание, наделённое, по слухам, властью над людскими судьбами, – тоже находилась рядом. Клим вдруг неожиданно для самого себя перекрестился и зашагал к выходу.

Глава 6
Тайна исповеди

Дипломат покинул больницу и попал в иной, шумный мир. По улице ползли конки и тащились омнибусы, торопились кареты и коляски, и возницы, вечно споря за дорогу, лениво переругивались друг с другом.

Клим поднял трость. Из цепочки экипажей вывернул один – с тёмным кузовом и лакированными дверцами. Кучер склонил голову и спросил:

– Куда, месье?

– На рю Дарю, к русской церкви, – пояснил Ардашев. – Да поживее.

Кнут свистнул, лошади рванули с места. Колёса застучали по булыжнику. Фиакр, обогнув светло-зелёную колонну Морриса с афишей знаменитого театра-варьете «Фоли-Бержер», выкатился на бульвары: сперва – на широкую, прямую линию бульвара де Страсбург, затем – на изрезанные волной людских потоков Гранд-Бульвары. Над «Бульоном Дюваль» парил запах дешёвого супа, у «Колбасной лавки» розовели в окне окорока, рядом висела вывеска самого модного мастера света и тени – «Фотография Надара».

На бульваре де Бонн-Нувель уставшие лошади конок тащили вагоны с пассажирами. По двум сторонам пестрела вереница лавок: «Шляпки», «Парфюмерия», «Книги». На Итальянском бульваре перед кафе «Кардинал» в белых фартуках суетились официанты, лавируя с подносами между столиками клиентов. Щегольские фигуры французских господ в котелках и лёгкие ткани дамских платьев, поддерживаемые сзади турнюром, отлично вписывались в живую картинку большого города.

Фиакр миновал бульвар Монмартр, и из полутьмы каштанов выкатилась площадь Оперы. На ней, как в театральном зале, тяжело и торжественно сидело здание Гарнье – с бронзовыми Пегасами на углах, с позолоченными масками и статуями муз, с его парадной лестницей, будто приглашавшей блеснуть вечерним туалетом.

У «Кафе де ля Пэ» под тентами шумело парижское общество: цилиндры, вуали, галуны, пунш и мороженое. Где-то рядом из окна лился вальс из «Фауста», одинокая скрипка вела мелодию. Впервые Клим услышал его в прошлом году, когда, распутав тайну исчезновения русского дипломата[39], смог позволить себе отдохнуть и посетить Венскую придворную оперу.

На площади Мадлен стояла одноимённая церковь, больше похожая на греческий храм, чем на христианскую обитель: её колоннада и тяжёлый фронтон являлись чистым воплощением имперского духа Парижа, видевшего когда-то себя новым Римом. Отсюда дорога пошла легче и свободнее: бульвар Малезерб, обсаженный платанами, простирался в сторону богатых кварталов. По обеим сторонам – правильные фасады новых османовских[40] домов с коваными балконами и пилястрами.

У открытых ворот старик продавал шарики мороженого, и мальчишки, приплясывая от нетерпения, совали ему медяки. Встречный омнибус, гремя колёсами, остановился у столба, и кондуктор прокричал маршрут.

Вдруг впереди, над крышей ровного, ничем не примечательного серого дома, вспыхнуло солнечное пятно, а за ним – купола. Золотые главы православной церкви выросли над рю Дарю неожиданно, словно шлемы сказочных русских витязей.

– Приехали, месье, – обернулся кучер, придерживая вожжи. – Русская церковь.

Ардашев расплатился, прибавив несколько сантимов за расторопность. Фиакр, легко качнувшись, укатил дальше, а Клим, поднявшись на две низкие ступеньки, вошёл в притвор.

Русская церковь Святого Александра Невского, возведённая в конце 1850-х и освящённая в 1861 году, стояла здесь как диковинный, но вполне желанный гость французской столицы. Фасад со стрельчатыми кокошниками и полукружиями украшений, узкая шатровая колокольня с часовней под ней, позолоченные луковицы – всё это странным образом сочеталось с французской каменной строгостью округи. 22 августа 1883 года именно в этом храме отпевали Ивана Сергеевича Тургенева, похороненного затем в России.

Изнутри тянуло воском, ладаном и прохладой. Лампады мерцали у киотов, высекая в полутьме маленькие созвездия. Белые стены несли на себе ряды образов. Высокий резной иконостас, привезённый из России, сиял потускневшей позолотой. На Царских вратах изображались Благовещение и четыре евангелиста в круглых вставках. Над ними – «Тайная вечеря». Роспись купола терялась в высоте, а каждый шаг под сводом отзывался гулким эхом.

Клим перекрестился по-православному – размеренно, с поклоном. Подойдя к свечному ящику, он купил тонкие восковые свечи, вставил в подсвечник у образа Спасителя все три, зажёг их от уже горящей и тихо произнёс:

– За здравие раба Божия Пантелея Архиповича. – Пламя шевельнулось и стало ровным. – Рабы Божией Ольги Ивановны… – он перевёл взгляд на Богородицу, – и рабы Божией Глафиры… – уголок губ дрогнул, будто улыбнулся воспоминанию. – Тётеньки Глаши.

Он постоял, давая огонькам утвердиться, и прежде чем отойти, перекрестился ещё раз.

По правую руку от иконостаса из боковой двери вышел священник в чёрной рясе. Он был сухощав и держался прямо, шагал неторопливо и уверенно.

Клим сделал шаг и благоговейно склонил голову.

– Батюшка, благословите, – произнёс он негромко.

– Бог благословит, – ответил священник, широким жестом осенив пришедшего крестным знамением.

Ардашев шагнул ближе и, поцеловав руку священника, тихо спросил:

– Батюшка, подскажите, где мне можно найти отца Михаила? Я к нему по очень важному делу.

Священник улыбнулся одними глазами.

– Я и есть отец Михаил, – сказал он просто. – Слушаю тебя, сын мой.

– Меня зовут Клим Ардашев. Я из России и выясняю обстоятельства смерти некоего Франсуа Дюбуа. Не так давно вы исповедовали его в больнице Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Перед смертью он вызвал нотариуса и составил духовное завещание на вексель «Лионского кредита» в сто тысяч франков, согласно которому всё должно достаться сиротскому приюту в губернском Ставрополе. Дети могли бы получить помощь, но… – он помедлил, – если выяснится, что происхождение денег противозаконное, то наш консул вернёт их французскому правительству. И потому в настоящее время вся сумма лежит на депозите. Я понимаю, что тайна исповеди свята и просить нарушить её – дерзость. Но в данном случае речь идёт не только о благосостоянии сирот. На кону ещё и честь России. И если вы сочтёте возможным открыть хотя бы крошечную часть того, о чём шла речь на исповеди, или дадите мне хоть небольшой намёк, вы не только поможете несчастным детям, но и не позволите недругам запятнать достоинство нашей с вами державы.

Отец Михаил выслушал спокойно, как умеют слушать только священники, вдумчивые адвокаты и опытные врачи. Он коснулся пальцем угла аналоя, где лежал псалтирь, и сказал:

– Ты просишь меня взвесить на одних весах сирот и клятву, данную Богу. Это невозможно. – Он вздохнул. – Но подумай вот о чём: когда потерянная вещь возвращается к хозяину, спрашивают ли, где она была? Важно лишь, что она дома. Сын мой, позаботься, чтобы эти деньги обрели свой настоящий дом.

Ардашев вздохнул осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое взаимопонимание со священником, и вымолвил:

– Благодарю, батюшка, за эти слова. Но мне нужны хоть какие-то намёки, по которым я мог бы, не касаясь тайны исповеди, удостовериться в чистоте происхождения этих финансовых средств. Имя, место, предмет… любая ниточка, которая приведёт к отысканию доказательства законного происхождения всей суммы.

В ответ святой отец покачал головой и произнёс:

– Тайна исповеди – выше всякой пользы и добродетели.

Он благословил Клима. Тот наклонился и поцеловал священнику руку.

Отец Михаил шагнул к алтарю. Ардашев уже собирался отступить к свечам, как вдруг спросил:

– Батюшка… – он поднял глаза. – Вы говорили с ним по-русски?

Священник, не оборачиваясь, остановился на секунду и произнёс через плечо:

– Да.

– Стало быть, Франсуа Дюбуа русский? – бросил Клим в тишину, где плавали огоньки лампад.

Ответа не последовало. Лишь где-то высоко едва звякнули подвески паникадила – должно быть, сквозняк проскользнул через щель в раме витражного окна, и золотые главы храма, видневшиеся из притвора узкой полоской неба, на миг будто расплылись в дрожащем мареве, чтобы снова вспыхнуть прежним живым светом.

Глава 7
Девятый день

Завидев скучающего извозчика у ворот русской церкви, Ардашев велел подать коляску. Забравшись внутрь, он коротко бросил кучеру:

– Кладбище Ла-Виллет.

Кони тронулись с места, и экипаж покатил туда, где в тишине ровных рядов камня и травы заканчивались человеческие судьбы.

Русского дипломата на погосте встретили приметы тихого запустения: горький запах полыни, разросшейся у обочин, тревожное карканье ворон в акациях и скрип железной калитки, ведущей к сторожке. Прямо над её низкой черепичной крышей неподвижно застыла одинокая тёмная туча. Ардашев велел кучеру дожидаться.

У дверей, на ступеньке, сидел пожилой человек – худой, сутулый, с лицом, напоминавшим мочёное яблоко. Седые усы свисали к уголкам рта. На нём была простая выцветшая суконная блуза, холщовая рубаха без воротничка, потемневший от пота картуз с лоснящимся козырьком и грубые башмаки на толстых подошвах.

– Кого ищем, месье? – привставая, спросил старик и пахнул в лицо Ардашеву свежим луком и перегаром.

– Вчера хоронили тут одного бедолагу из больницы Мюнисипаль де Санте. Его звали Франсуа Дюбуа. Могилу его хочу посмотреть.

Сторож осклабился, поскрёб щеку и проворчал:

– Бедолаг тут хватает. Всех не упомнишь.

Ардашев извлёк из бумажника пятифранковик, блеснувший серебряной белизной на солнце.

– Держи, отец, – сказал он и вложил монету в шершавую ладонь сторожа.

– Дюбуа… Дюбуа… Да-да. Вспомнил! Там ещё песок свежий. Пойдёмте. Я покажу.

Он поднялся, кивнул угодливо и повёл за собой. Репей цеплялся к брюкам, а под ногами мужчин путалась высокая сухая трава. Где-то на дальнем краю, у кирпичной стены, лаяла собака. Сторож вещал вполголоса, но без остановки. Алкоголь и деньги развязали ему язык.

– Вот, смотрите, тут у нас – всё семейство булочника лежит, с крестом из чугуна. Холера сердечных скосила. Да… Больно уж пекари чугун любят… а в дождь он ржавеет, но кому-то нравится, – бормотал он. – А вон – мастер с боен, говяжьи головы резал – люди добрые скинулись на плиту… Добрый был, потроха беднякам раздавал. Нам дальше, дальше… Ваш – там, у акации. Видите знак? Вон у столбика… Номер свежий – да: один, два, четыре, восемь… я мелом вчера начертал.

Они уже сворачивали меж двух рядов, как впереди, у свежей могилы, обозначенной узкой деревянной рейкой и дощечкой с цифрой 1248, показалась пара – женщина лет двадцати пяти и мужчина. Дама была в светлом ситцевом платье с турнюром. Голову украшала шляпка с узкими полями. Правильные черты лица невольно обращали на себя внимание, но ещё сильнее притягивали её глаза – большие и чёрные. Она теребила край батистовой шали и что-то тихо шептала своему спутнику. Последний показался Ардашеву человеком, враждебно настроенным ко всему миру. Тяжёлый взгляд исподлобья, скуластое лицо, тонкий упрямый рот и стянутая матово-гладкая кожа у виска. Судя по одежде – потёртый тёмный пиджак, застиранная рубаха и кепи, его карман, как и счёт в банке, были пусты. Держалась эта парочка настороженно, будто ждала неприятностей.

Сторож вдруг гаркнул:

– Вот она – могила Дюбуа! Вчера хоронили как безродного… Бедолага – одно слово…

Пара переглянулась и зашагала прочь. А старик всё вздыхал и причитал:

– Так и лежит, сердечный. Никому не нужен…

На песке у изголовья могилы Ардашев вдруг увидел букетик полевых цветов, перевязанный чёрной лентой, и вдавленный огарок тонкой свечи с крошечными каплями застывшего воска.

– Запомнили, месье? – спросил сторож, наклоняясь и подкладывая под столбик сухой ком глины. – Номер-то вот. Если крест захотите вкопать – столяр имеется. Он возьмёт недорого. А если каменную плиту ставить или памятник какой – это уже к марбрьеру[41] идти надоть.

– Понятно, – сказал Клим тихо. – Благодарю.

Он сунул старику ещё монету помельче. Тот, ощутив в руке медь, принялся благодарить. И снова запах лука и перегара ударил в лицо Ардашеву. Чуть поморщившись, он направился к воротам.

Коляска ждала в тени каменного забора. Кучер, подперев щёку кулаком, дремал, но, заслышав шаги, проснулся.

Экипаж тронулся и вскоре побежал по городу. Париж уже подёргивался лиловой дымкой вечера, и у горизонта небо окрасилось в сиреневые тона. По бульвару, тяжко дыша, тащил вагоны паровой трамвай кольцевой линии, срываясь на короткий свист перед остановками. Тяжёлые омнибусы и сновавшие меж ними лёгкие чёрные фиакры, похожие на скарабеев, наполняли проспект движением.

Роллеты со скрежетом опустились сразу на нескольких витринах: ювелирная, табачная, обувная, винная… Последним закрылся часовщик. В витрине булочной под стеклом золотился одинокий багет, а фонарщик на углу длинным шестом разжигал один за другим газовые рожки, и они вспыхивали жёлтыми медальками в густеющем от сумерек воздухе.

Клим откинулся на сиденье, поигрывая ручкой трости. Кладбищенская картина не выходила у него из головы. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного, но при внимательном рассмотрении оказывалось, что…

Неожиданно его мысли сложились в стройную и логичную мозаику, как кусочки стекла в калейдоскопе: букетик полевых цветов и огарок свечи, вдавленный у безымянной могилы, и – самое главное – время. «Ну конечно! Всё так и есть! Сегодня – одиннадцатое июля. Считая от второго числа – дня смерти Дюбуа – это девятый день, когда православные молятся о душе усопшего. Французы так не делают. У них нет ни девятого, ни сорокового дня поминок. Поминовение в этих краях иное, общенародное. Для этого есть День Всех Святых, первого ноября, и День всех усопших верных, второго. В Париже это знают все, даже мальчишки, что продают хризантемы у ворот кладбищ. Значит, тот, кто пришёл сегодня к свежей могиле и поставил свечу, сделал это не по французскому обычаю, а по русскому».

Клим улыбнулся своим мыслям и закурил. Он прихватил с собой всего две пачки папирос, но оказалось, что «Скобелевские» продавали даже в Париже. И это не могло не радовать.

Минут через пять коляска, громыхнув колёсами, въехала на бульвар и вскоре остановилась у доходного дома, ставшего теперь его обителью. На первом этаже, занимаемом бистро, висела потемневшая от времени вывеска «У Леона».

Он отпустил извозчика и зашёл внутрь. Там пахло жареным луком, мясным бульоном и дешёвым вином. К этим ароматам примешивался негромкий гул голосов и звон стаканов. В тусклом свете газовых рожков, пробивавшемся через сизый табачный дым, блестела длинная барная стойка.

– Добрый вечер, месье, – поклонился хозяин в орлеанском переднике. – Что желаете?

– Что-нибудь простое, – ответил Клим. – Луковый суп. Малый бифштекс. Картофель. Немного салата. И графинчик красного. На десерт – если есть – абрикосовый тарт. И кофе.

– Всё будет, – кивнул тот.

Суп принесли первым – густой, янтарный, с корочкой расплавленного сыра и ломтем хлеба, подрумяненным до хруста. Он обжёг язык самым краешком, как принято в подобных бистро. Бифштекс – ровной прожарки, с соком, который выступил на надрезе, и с гарниром из варёного картофеля, облитого растопленным сливочным маслом. Рядом – листья нежного салата. Вино подали простое, терпкое, такое пьют бокал за бокалом, не задумываясь о букете.

Абрикосовый тарт удивил свежестью – липкий от тёплого сиропа ломтик пахнул летом, и Клим невольно вспомнил абрикосы в отцовском саду на Барятинской, в Ставрополе: огромные, жёлто-розовые, при сильном ветре перезревшие плоды падали с макушки дерева на землю и лопались от скопившейся в них ароматной, налитой соком спелой мякоти.

Потом настал черёд кофе. Как и положено, он был крепок и густ, как дёготь.

Клим расплатился, оставил на чай и вышел. Вечер окончательно вступил в свои права. Газовые рожки под окном шипели тихо. Над крышами, там, где луна ещё не решалась явиться, властвовали сумерки.

В доме мадам Маршан, на верхней площадке, прошуршала циновка и кто-то тихо кашлянул, затворяя дверь.

Квартира встретила постояльца чистотой и долгожданным покоем. За окном маячила тёмная листва каштанов. Раздевшись, он направился в душевую. Холодная вода сначала резанула, а потом, смешавшись с тёплой из бака, пошла ровно. С большим удовольствием Ардашев смыл с себя душистым мылом запах больничной карболки, церковного ладана и кладбищенской пыли.

Вернувшись в спальню, он задёрнул портьеры, и комната наполнилась мягким полумраком. Латунная кровать манила белизной покрывала. Клим улёгся, почувствовав, как тело наконец отдало усталость пышной перине. Сон пришёл быстро, словно кто-то неведомый, милостиво улыбнувшись, повёл его за собой в мир грёз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Даты событий, происходящих в России, приводятся по юлианскому календарю (старый стиль). (Здесь и далее прим. авт.)

Вернуться

2

Коллежский советник – гражданский чин VI класса в Табели о рангах Российской империи, соответствовал чину полковника в армии и капитану I ранга на флоте. Обращение: ваше высокоблагородие.

Вернуться

3

Титулярный советник – гражданский чин IX класса в Табели о рангах, соответствовал чину штабс-капитана, штабс-ротмистра, подъесаула и лейтенанта на флоте. Обращение: ваше благородие.

Вернуться

4

Действительный статский советник – чин IV класса в Табели о рангах, соответствовал генерал-майору и контр-адмиралу. Обращение: ваше превосходительство.

Вернуться

5

Товарищ – заместитель (уст.).

Вернуться

6

Милый, я хочу ещё одну встречу. Приходи сегодня вечером в городской сад к 10. Буду ждать на лавочке у пруда. Твоя Натали.

Вернуться

7

Тюремная карета, фургон.

Вернуться

8

Сергей Геннадьевич Нечаев (1847–1882) – русский революционер-радикал, часто относимый к анархистам; соавтор «Катехизиса революционера», сторонник жесткой заговорщицкой тактики. В 1869-м создал тайное общество «Народная расправа», причастен к убийству студента Ивана Иванова (так называемое нечаевское дело). После бегства за границу арестован в Швейцарии, выдан России в 1872 году, умер в заключении в Петропавловской крепости.

Вернуться

9

Даты событий, происходящих в Париже, даны по действующему тогда во Франции григорианскому календарю (новый стиль), в отличие от России, где жили по юлианскому календарю (старый стиль).

Вернуться

10

К концу XIX века в Париже полицейский бригадир – командирский чин в префектуре полиции, выше рядового стража порядка. Руководил небольшим отделением, распределял посты, вёл рапорты, организовывал задержания и сопровождал комиссара. В уголовной полиции Сюрте бригадир обычно возглавлял небольшую группу сыщиков (агентов и инспекторов), занимающихся расследованием преступлений, розыском и наблюдением. Рядовой полицейский получал жалованье 1200–1400 франков в год, бригадир – 1500–1800, а старший бригадир – до 2000. Были также доплаты за ночные смены и особые задания.

Вернуться

11

Сыщики из Сюрте чаще всего ходили в штатском, предъявляя по необходимости удостоверение. Парадный мундир они надевали лишь в особо торжественных случаях или при представлении высшему начальству. Форма включала тёмно-синее кепи с чёрным лакированным козырьком и красным кантом; у старших чинов по верху тульи шёл серебряный шнур. Спереди крепилась эмблема службы. Однобортная тёмно-синяя туника застегивалась на ряд латунных пуговиц и имела стоячий воротник с кантом. Зимой агенты носили длинную шинель с характерной короткой пелериной – накидкой на плечи. Знаки различия располагались на рукавах, например у бригадира это были два серебряных галуна на обшлагах. В снаряжение входили широкий кожаный пояс со свистком и дубинкой, а также книжка для рапортов. Как дань традиции при полной форме полагался короткий палаш. Носили чёрные ботинки, часто с гетрами.

Вернуться

12

Речь идёт о парижской Сюрте – знаменитой уголовной полиции при столичной префектуре. Не путать с Сюрте женераль. Последняя подчинялась напрямую Министерству внутренних дел и занималась политическим сыском. Хотя их сферы деятельности порой пересекались, в любом деле с политической окраской Сюрте женераль всегда имело приоритет и могло забрать расследование себе.

Вернуться

13

Теперь события происходят по юлианскому календарю, действующему тогда в России.

Вернуться

14

Статский советник – гражданский чин V класса в Табели о рангах. Официальное обращение: ваше высокородие. Ранее соответствовал чину военного бригадира и капитан-командора флота, занимая промежуточное положение между званием полковника и генерал-майора. После их упразднения в 1796 году чин статского советника военной аналогии не имел.

Вернуться

15

«Le Temps» – «Время».

Вернуться

16

Николай Карлович Гирс (1820–1895) – министр иностранных дел Российской империи (1882–1895), действительный тайный советник.

Вернуться

17

«Новое время» – одна из самых влиятельных ежедневных политических и литературных газет Российской империи, выходившая в Санкт-Петербурге. С 1876 года её бессменным издателем-редактором был Алексей Сергеевич Суворин. Газета придерживалась консервативно-националистических взглядов и пользовалась огромной популярностью в правительственных и чиновничьих кругах.

Вернуться

18

«Le Petit Journal» (фр.) – одна из самых популярных и дешёвых газет Парижа, ориентированная на массового читателя. Делала ставку на сенсации, криминальную хронику и была знаменита своими цветными иллюстрированными воскресными приложениями.

Вернуться

19

Президент Франции Мари Франсуа Сади Карно был смертельно ранен в Лионе вечером 24 июня 1894 года итальянским анархистом Санте Джеронимо Казерио – удар кинжалом у Дворца биржи во время официального визита. Скончался вскоре после полуночи 25 июня 1894 года. Казерио казнён на гильотине 16 августа 1894 года в Лионе.

Вернуться

20

«The Times» (букв. «Времена», англ.) – ежедневная газета, выходящая в Великобритании с 1785 года. Одна из самых известных в мире.

Вернуться

21

Мани́ла – в XIX веке синоним слова «сигара», по названию города Манила (Филиппины), одного из мировых центров их производства. Манилы считались качественными и доступными, в отличие от более дорогих гаванских (кубинских) сигар. Это было общеупотребимое расхожее название дорогих сигар.

Вернуться

22

К 1890-м годам под влиянием американских пульмановских вагонов и их европейского аналога «Wagons-Lits» международные поезда повсеместно перешли на вагоны с боковым коридором и уборными. Однако на многих рядовых внутренних европейских линий продолжали эксплуатироваться вагоны старого (английского) типа: с изолированными купе, выходящими прямо на платформу, и без каких-либо удобств в самом вагоне.

Вернуться

23

Кинетоскоп – индивидуальный аппарат для просмотра фильмов, созданный в 1891–1894 годах в лаборатории Томаса Эдисона. Внутри по непрерывной петле двигалась 35-миллиметровая плёнка с перфорацией; зритель смотрел через окуляр, а прерывистую «съёмку» имитировал вращающийся затвор. Это не проектор: показывал не на экран, а «в глазок»; коммерческий успех пришёл в 1894 году в «кинетоскопных» салонах.

Вернуться

24

Gare du Nord (фр.) – Северный вокзал в Париже.

Вернуться

25

«Носильщик! Багаж!» (фр.).

Вернуться

26

Ажан (фр. agent аˈжɑ̃]) – французский полицейский; обычно рядовой постовой/патрульный (agent de police).

Вернуться

27

Колонны Морриса (фр. colonnes Morris) – парижские чугунные афишные тумбы (цилиндрические, тёмно-зелёные) для расклейки театральных и концертных афиш; появились в 1860-х годах, названы по имени предпринимателя Габриэля Морриса, получившего городскую концессию.

Вернуться

28

Меблированные комнаты (сдаются внаём) (фр.).

Вернуться

29

Без мебели (фр.).

Вернуться

30

Газовое освещение (фр.).

Вернуться

31

Водопровод (фр.).

Вернуться

32

Тишина после 10 вечера (фр.).

Вернуться

33

Concierge (фр.) – привратник, швейцар, консьерж.

Вернуться

34

Зеркало из бельгийского стекла – зеркало, сделанное из высококачественного полированного листового стекла бельгийских мануфактур (XIX – начало XX века). Такое стекло (ровное, прозрачное, с минимальным зелёным) оттенком даёт меньше искажений. В тот период его обычно серебрили химическим способом (без ртути).

Вернуться

35

Без питания (только проживание) (фр.).

Вернуться

36

Porte-mine (фр.) – буквально: «держатель для грифеля»; цанговый карандаш. В конце XIX века – удобный и модный пишущий инструмент, не требующий заточки, что делало его популярным среди путешественников и деловых людей.

Вернуться

37

«Tree Brand» (англ.) – торговая марка «Дерево». Знаменитое клеймо немецкой ножевой фирмы «Бёкер» (Böker). Логотипом компании, зарегистрированным в 1869 году, стало изображение могучего каштана, который рос рядом с их первой фабрикой в Золингене. Это клеймо в виде дерева быстро стало символом высочайшего качества.

Вернуться

38

Катеринщик (устар., разг.) – то же, что шарманщик; образовано от слова «катеринка» – «шарманка».

Вернуться

39

Об этом читайте в романе «Венская партия».

Вернуться

40

Парижские доходные дома эпохи Жоржа Эжена Османа (1850–1870-е): каменные фасады, единая высота карнизов, балконы на втором и пятом этажах, мансардные крыши.

Вернуться

41

Marbrier (фр.) – мастер по каменным надгробиям.

Вернуться