Сергей Чувашов
Между небом и землёй. Роман

ЧАСТЬ I. ВСТРЕЧА

Глава 1. Утро в Светлогорске

Солнце в Светлогорске просыпалось неспешно, будто нехотя сползало с вершин Уральских хребтов, окутанных утренней дымкой. Первые лучи золотили купола старой часовни на холме и цеплялись за деревянные резные наличники домов, выстроившихся вдоль единственной центральной улицы. Городок, зажатый меж неба и земли в горной долине, казалось, ещё минуту дышал глубоким, спокойным сном.

На пороге одного из таких домов, с синими ставнями и палисадником, полным неприхотливых бархатцев, появилась Алиса. Она сделала глубокий вдох, и воздух, чистый, холодный и пахнущий хвоей и влажной землёй, наполнил лёгкие. Это был её ежедневный ритуал – встречать рассвет. На плечо она перекинула холщовую сумку с книгой, которую читала с вечера, и тронулась в путь.

Её утренний маршрут редко менялся. Мимо спящих ещё окон соседей, мимо лавки старика Егора, где позже появится аромат свежего хлеба, к небольшому мостику через шумную, порожистую речушку Светлянку. Здесь она всегда останавливалась. Вода, играя на солнце, разбивалась о камни миллионами брызг, и в этом вечном движении был какой-то успокаивающий ритм. Здесь думалось лучше всего.

Алиса смотрела на бегущую воду и думала о будущем. Не о каком-то конкретном, а о том смутном, но жгуче-желанном ощущении, что её жизнь – это не только этот мостик, библиотека и ужин с бабушкой. Ей хотелось учиться, познавать что-то огромное, что лежало за пределами гор, видеть моря, слушать лекции умных людей. А потом… потом обязательно вернуться. Вернуться с новыми знаниями, чтобы сделать Светлогорск ещё лучше, сохранив его душу. Мечты были большими, немного пугающими, но именно они заставляли её сердце биться чаще.

На площади у часовни жизнь уже начинала шевелиться. Тётю Машу, открывавшую почту, Алиса поприветствовала лёгким кивком. Дядя Витя, водитель единственного рейсового автобуса, чинил свой УАЗик и крикнул ей вслед: «Аллочка, бабушке передай, завезли новые лекарства!». Она улыбнулась в ответ. Здесь все знали всех, здесь не было чужих. Это было и бременем, и уютом одновременно.

Цель её пути – городская библиотека, помещавшаяся в старом, но ухоженном особнячке купца Быкова. Ключ скрипнул в тяжёлом замке, и Алису, как всегда, встретил знакомый запах – пыли, старой бумаги, дерева и тишины. Не мёртвой, а насыщенной, живой тишины, в которой хранились тысячи миров. Она включила свет, прошла между высоких стеллажей, погладила кота Маркиза, уже занявшего своё место на подоконнике, и принялась за привычные дела: проветрить зал, протереть пыль с полок, разобрать вчерашние возвраты.

Работа в библиотеке была не службой, а продолжением её внутреннего мира. Она любила ощущение, когда человек, потерянный среди полок, с её помощью находил именно ту книгу, которая ему была нужна. Любила тихие часы, когда можно было самой погрузиться в чтение за своим небольшим столом у окна, из которого был виден кусочек главной улицы и далёкие горы.

Разбирая книги, она наткнулась на старый географический атлас. Раскрыв его на странице с картой мира, она на секунду замерла. Её палец медленно пополз от маленькой точки с надписью «Светлогорск» через бескрайние просторы России к синему пятну океана. Так далеко… и так близко, стоит лишь захотеть.

Она закрыла атлас, отложила его в сторону для расстановки. Мечты подождут. Сейчас – её город, её тихое утро, её обязанности. Но где-то внутри, как эхо от шума Светлянки, продолжала звучать мысль: когда-нибудь. Обязательно когда-нибудь.

А за окном Светлогорск окончательно проснулся. Начинался новый, ничем пока не примечательный день. Ни Алиса, ни город ещё не знали, что сегодня в полдень с единственного автобуса сойдёт незнакомец, и ход этого тихого, размеренного времени навсегда изменится.

Глава 2. Незнакомец

Рейсовый автобус, проглотивший несколько сотен километров горных серпантинов, с глухим пыхтением выдохнул единственного пассажира на пыльную площадку, что служила в Светлогорске автовокзалом. Двери захлопнулись, и транспорт, развернувшись, отправился в обратный путь, оставив Даниила Соколова наедине с оглушительной, давящей тишиной.

Он поставил на землю дорогой, но теперь пыльный городской рюкзак и потянулся, разминая затёкшую спину. Воздух здесь был другим. Не плотным и пахнущим бензином и асфальтом, а разреженным, острым, наполненным терпким ароматом хвои и какой-то сырой свежести. Он сделал первый осознанный вдох, и лёгким стало непривычно легко, почти пусто.

Взгляд скользнул по «витрине» городка: несколько двухэтажных домов с облупившейся краской, деревянная часовенка на пригорке, покосившаяся скамейка и абсолютное безлюдье. Тишину нарушал лишь отдалённый шум воды – должно быть, той самой реки, что он видел из окна автобуса, мчащейся по камням. «Глушь», – пронеслось в голове привычное, отцовское слово. Но следом, вопреки всему, возникло другое чувство – не облегчение от побега, а странное, щемящее спокойствие. Здесь время текло иначе. Медленнее. И, возможно, именно это ему и было нужно.

Его миссия, как он сформулировал её для себя и для разгневанного отца, звучала благородно: «пленэр, поиск новых тем, вдохновение». Виктор Соколов фыркнул в телефонную трубку: «Вдохновение найди в цехе номер три, там квартальный отчёт горит!». Но Даниил уехал. Сбежал. От гулких коридоров родительского офиса, от давящих ожиданий, от предопределённого пути «преемника».

Теперь нужно было найти, где осесть. Жильё – первая практическая задача. Он взвалил рюкзак на плечо и двинулся вглубь единственной улицы, мощённой крупным булыжником. Светлогорск начал просыпаться. В окне первого этажа мелькнуло лицо пожилой женщины, задержалось на нём, полное немого вопроса. Из открытой двери магазинчика с вывеской «Продукты» вышел мужчина в клетчатой рубахе, приставил ладонь козырьком к глазам и проводил Даниила долгим, оценивающим взглядом. Шёпот за его спиной был отчётливо слышен: «…из города, гляди-ка…».

Он чувствовал себя экспонатом. В столице он был никем в толпе, здесь же – событием. Каждый шаг был на виду. Это было непривычно и немного бодрило.

Дойти до конца улицы не заняло много времени. Ни объявлений о съёме, ни намёка на гостиницу. У небольшого здания с вывеской «Почта России» он решился спросить.

– Извините, – голос прозвучал громче, чем он хотел, нарушая полуденную дремоту площади. – Не подскажете, где можно снять комнату? На несколько недель.

Женщина за окном почты, та самая тётя Маша, которую утром приветствовала Алиса, оторвалась от пачки газет и уставилась на него так, будто он спросил про полёт на Марс.

– Снять? Комнату? – переспросила она, медленно осмысливая. – Да тут, милок, не сдают ничего. Нет приезжих у нас. Ты кто такой будешь?

– Художник, – ответил Даниил, и это прозвучало как-то нелепо самому в этой суровой, приземлённой обстановке.

– Художник… – протянула тётя Маша, и в её глазах промелькнуло что-то вроде жалости или непонимания. Помолчала, раздумывая. – Ступай к Галине Петровне, в дом с синими ставнями, что перед мостиком. У неё та самая комната от дочери пустует, та в городе. Может, пустит. Бабушка она у нашей Аллы. Скажи, от Марии с почты.

Он поблагодарил и пошёл по указанному адресу, чувствуя на себе ещё несколько пар глаз из-за занавесок. Дом с синими ставнями. Палисадник. Ощущение, что он попал в прошлое, в какую-то детскую книжку. Он уже представлял себе строгую старушку, которая будет разглядывать его так же, как на почте.

Пока он шёл, его художнический взгляд, несмотря на усталость, выхватывал детали: игру света на старой древесине брёвен, сочный зелёный мох на северной стороне крыши, причудливую тень от резного крыльца. Рука потянулась к блокноту в кармане куртки. Здесь было что рисовать. Здесь была тихая, неподвижная красота, которой так не хватало в его динамичном, грохочущем мире.

Он ещё не знал, что дом с синими ставнями – это не просто пункт назначения. Что за дверью его ждёт не только пустая комната, но и судьба, которую он не планировал и от которой уже не сможет отказаться. Пока он был просто незнакомцем, чужаком на тихой улице, за которым с любопытством и лёгкой тревогой наблюдал весь Светлогорск.

Глава 3. У озера

Сочинение не писалось. Мысли, обычно послушные и ясные, сегодня разбегались, как испуганные табуны, оставляя на листе лишь несколько скупых, неживых строчек. Алиса с досадой отложила ручку и посмотрела в окно библиотеки. Солнце стояло высоко, заливая улицу почти осязаемым золотом. Тишина, обычно помогавшая сосредоточиться, сегодня давила. Нужно было сменить обстановку. Взять тетрадь и уйти туда, где слова рождались сами – к озеру.

Горное озеро, без имени, но не без души, было её заповедным местом. Дорога к нему занимала чуть больше часа пешком по тропе, уходящей от окраины городка вверх, в царство сосен и валунов. Воздух с каждым шагом становился ещё чище, холоднее. Шум Светлянки остался внизу, его сменил шелест хвои и собственное, учащённое от подъёма дыхание.

Когда сквозь стволы деревьев блеснула зеркальная гладь, Алиса вздохнула с облегчением. Озеро лежало в чаше меж скал, спокойное и глубокое, отражая небо с такой точностью, что граница между водой и воздухом терялась. Она собиралась присесть на свой привычный плоский камень у воды, но движение на другом берегу заставило её замереть.

На пригорке, у самой кромки леса, сидел человек. Не местный – силуэт, осанка, сама манера сидеть неподвижно, но сосредоточенно, выдавали чужого. Перед ним стоял мольберт, а рука с кистью плавно двигалась в воздухе. Художник. Тот самый приезжий, о котором весь город говорил уже второй день.

Любопытство пересилило первоначальное желание остаться незамеченной. Она медленно, стараясь не хрустнуть веткой, сделала несколько шагов по берегу, чтобы увидеть не только его спину, но и картину. И замерла.

Он писал не просто озеро. Он писал то, что она всегда чувствовала, но никогда не могла выразить словами. На холсте было не просто отражение неба в воде. Там была игра света на ряби от внезапного порыва ветра, трепетная прозрачность глубины у берега, твёрдая, вечная фактура скал. Он ловил душу этого места, его пульс.

Даниил почувствовал взгляд. Резко обернулся, и кисть замерла в воздухе. Его глаза, серые и настороженные, встретились с её широко раскрытыми, полными неподдельного изумления. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь шёпотом леса.

– Я… простите, – смущённо проговорила Алиса первая, чувствуя, как краска заливает щёки. – Я не хотела мешать. Просто… вы так рисуете.

– Ничего, – он опустил кисть, и напряжение в его плечах немного спало. Взгляд скользнул по тетради в её руках. – Я, кажется, не один тут ищу вдохновение?

– Сочинение, – объяснила она, делая шаг ближе. Теперь она видела его лицо: усталое, с тенью беспокойства в уголках губ, но с умными, наблюдательными глазами. – Оно не пишется. А тут… вы его уже почти написали. Только красками.

– Картина – это тишина, – неожиданно сказал он, снова глядя на озеро. – А слова – это всегда шум. Попытка объяснить то, что и так понятно.

– Не всем понятно, – возразила Алиса. Она подошла совсем близко, теперь видя холст во всех деталях. – Многие видят просто воду. А вы видите… время. То, как оно здесь застыло.

Он посмотрел на неё с новым интересом. Такого определения он не ожидал.

– Даниил, – представился он, коротко кивнув.

– Алиса.

– Ты… местная? – спросил он, и в его голосе прозвучала не расспросная, а какая-то иная интонация, будто он пытался по голосу определить сам воздух, которым она дышит.

– Да. Родилась здесь. А вы… надолго?

– Пока не знаю. – Он снова отвернулся к картине, будто ответ был спрятан в мазках ультрамарина. – Пока пишется – останусь. Меня ваше озеро… поразило. Оно как будто хранит какую-то тайну.

– Оно и хранит, – тихо сказала Алиса. Она села на камень неподалёку, уже не стесняясь. – Говорят, на дне – затонувший лес. Сосны, которые росли здесь сотни лет назад, когда чаша только заполнялась водой. Они там до сих пор, прямые и тёмные, как подводные обелиски.

Даниил замер, его взгляд стал пристальным, почти жадным.

– Это невероятно. Ты можешь… показать? Глубокое место, где это видно?

Алиса улыбнулась. В его волнении было что-то детское, искреннее, что развеяло последние остатки настороженности.

– Можно. Но только в безветренный день, когда вода – абсолютное стекло. Солнечным утром.

– Значит, я остаюсь как минимум до безветренного утра, —ответил он, и в его глазах впервые мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка.

Они молчали несколько минут. Он снова взялся за кисть, но уже без прежней напряжённой сосредоточенности. Она открыла тетрадь, и слова, которые ещё час назад были в осаде, вдруг пошли легко, сами собой, под мерный, успокаивающий шорох кисти по холсту. Они не говорили больше ни о чём важном. Он спросил про дорогу к дальним скалам, она – про то, какие краски лучше смешать для горного тумана. Простые, практические вещи, за которыми стояло что-то большее: взаимное удивление от встречи здесь, на краю мира, и тихое, растущее любопытство друг к другу.

Когда тени начали удлиняться, Алиса собралась уходить.

– До свидания, Даниил. Удачи с… тишиной, – сказала она, указывая подбородком на картину.

– До свидания, Алиса. Удачи с… объяснением шума, – он кивнул на её тетрадь.

Она шла обратно по тропе, а в ушах, вместо привычных лесных звуков, ещё стоял скрип мольберта и его низкий, немного глуховатый голос. Сочинение в её сумке было почти дописано. А на душе поселилось новое, смутное чувство – будто в её идеально знакомом, выверенном мире появилась новая краска. Яркая, чужая и бесконечно притягательная. И она ещё не знала, какую картину изменит эта краска в конце концов.

Глава 4. Краски и слова

Встреча у озера висела в воздухе неосязаемым, но прочным мостом. Алиса, разбирая книги в библиотеке, ловила себя на том, что взгляд её сам тянется к окну, к улице, по которой он мог бы пройти. Даниил, в своей комнате с видом на огород, перебирал этюды и раз за разом возвращался к наброску, где среди сосен угадывался лёгкий силуэт на камне.

Именно он сделал первый шаг. Вернее, пришёл с тяжёлой папкой под мышкой в то самое здание с вывеской «Библиотека». Звонок-колокольчик над дверью прозвучал для Алисы как сигнал тревоги и праздника одновременно.

– Можно? – спросил он с порога, и в его голосе слышалась та же смесь решимости и неуверенности, что и у неё внутри.

– Конечно, – она отложила карточки, смахнув со стола невидимую пылинку. – Маркиз, гость! – крикнула она коту, который лишь лениво приоткрыл один глаз.

Даниил разложил папку на читательском столе у окна. Это были не только пейзажи Светлогорска. Были стремительные, нервные зарисовки столицы: оскалы небоскрёбов, лица в метро, смазанные движением, одинокий фонарь в ночном переулке. Были и странные, абстрактные композиции из пятен и линий – «попытки нарисовать шум в голове», как он пояснил.

Алиса молча листала. Её поражала не техника – она в ней мало понимала – а ощущение. Каждая работа была честной. Даже в самом мрачном городском этюде сквозила не злоба, а тоска по чему-то цельному.

– Вы ищете тишину даже там, где её нет, – наконец сказала она, указывая на рисунок, где в хаосе чёрных штрихов угадывалось одинокое окно с цветком.

Он взглянул на неё с тем же удивлением, что и у озера.

– Да. Кажется, ты единственная, кто это видит. Отец называет это «блажью». Говорит, искусство должно быть либо инвестицией, либо украшением интерьера.

В его голосе прозвучала горькая нотка, и Алиса впервые ясно почувствовала пропасть между его миром и её. Она не знала, что ответить. Вместо этого подошла к стеллажу.

– А у меня есть свой способ борьбы с шумом, – сказала она, выбирая с полки потрёпанный томик. – Слова. Они, конечно, шумят сами. Но иногда из них можно сложить такую тишину…

Она открыла книгу на закладке и начала читать. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Это был отрывок из Паустовского, описание дождя в лесу. Не действие, не диалог – просто чистая, почти музыкальная живопись словами: о том, как капли стучат по разным листьям, как пахнет остывающая земля, как затихает всякая живность, слушая эту симфонию.

Когда она замолчала, в библиотеке воцарилась именно та тишина, о которой она говорила. Даниил не шевелился, глядя в пространство перед собой, будто дорисовывая услышанное.

– Это… как акварель, – выдохнул он наконец. – Прозрачно, слоями. И так же мимолётно. Ты поймала то же самое, что я на озере, только другими средствами.

Разговор пошёл сам собой, под мерное мурлыканье Маркиза. Она читала ему отрывки – Бунина о запахах осени, Брэдбери о воспоминаниях, запертых в старых вещах. Он комментировал, сравнивая с живописью: «Этот абзац – как импрессионизм, только впечатления», «А здесь – чёткий штрих, как гравюра». Они обнаружили, что оба ненавидят фальшь в любом искусстве, оба ценят деталь выше громкого сюжета, оба верят, что главное – не рассказать историю, а дать её почувствовать.

– Значит, ты тоже бежишь? – неожиданно спросил он, когда пауза затянулась.

– Бегу? От чего?

– От… правильного будущего. От того, что здесь для тебя приготовили. Библиотека, город, тихая жизнь. Ты же хочешь большего. Читаешь об этих морях, странах…

Алиса задумалась. Она никогда не формулировала это так.

– Я не бегу. Я… ищу мост. Чтобы можно было уйти и потом вернуться, принеся сюда кусочек того большого мира. Не разрушив этот. А ты? Ты бежишь?

– Да, – его ответ был прост и тяжек. – От цифр в отчётах. От рукопожатий, в которых нет тепла. От роли, в которой я – просто продолжение фамилии. Я хочу быть просто Даниилом. Тем, кто рисует озёра и слушает, как девушка читает о дожде.

Они смотрели друг на друга через стол, заваленный книгами и рисунками. Между ними лежали краски и слова, город и столица, тишина и шум. Но под всем этим, как твёрдое дно под рябью озера, было что-то общее: нежелание жить по чужой указке, вера в то, что в мире есть место и для красоты, и для честности, и жажда найти свою собственную правду.

– Знаешь, – сказала Алиса, осторожно перекладывая его рисунок с засохшим фонарём, – твоя столица на этих набросках… она выглядит такой же одинокой, как наш Светлогорск иногда. Только там одиночество в толпе, а здесь – на просторе.

– Возможно, мы все ищем одно и то же, – тихо ответил Даниил. – Просто в разных местах.

Когда он уходил, забрав папку, в библиотеке осталось не пустое место, а насыщенное пространство. Алиса прикоснулась к корешку книги Паустовского. Теперь у этих страниц был ещё один отзвук – его внимательный, понимающий взгляд. А Даниил, шагая по улице, ловил себя на мысли, что впервые за долгое время ему есть что сказать – не отцу, не партнёрам по бизнесу, а кому-то, кто поймёт суть, а не сумму. Они открыли не просто общие интересы. Они нашли на разных берегах один и тот же язык. И это было страшнее и прекраснее любой случайной встречи у озера.

Глава 5. Бабушкины истории

Вечер в доме с синими ставнями пахнул печёными яблоками, сушёным чабрецом и тишиной. Галина Петровна, бабушка Алисы, размеренными движениями расставляла на кухонном столе чашки в синий горошек. Алиса сидела напротив, вертя в пальцах ложку и мысленно перебирая сегодняшний день, который теперь казался разделённым на две части: до библиотеки и после.

– Ну что, Аллочка, день прошёл? – спросила бабушка, бросая в заварочный чайник щепотку сушёной мяты. Её голос был спокойным, как вечер за окном, но Алиса уловила в нём лёгкую вопросительную нотку. Всё в этом доме было на виду, и её задумчивость не могла остаться незамеченной.

– Да как обычно… – начала Алиса и запнулась. Скрыть было невозможно, да и не хотелось. – Ко мне сегодня в библиотеку тот художник приходил. Даниил.

– Соколов? – уточнила бабушка, ставя чайник на стол и садясь на своё привычное место. Её взгляд, острый, несмотря на возраст, мягко остановился на внучке. – Комнату у нас снимает. Тихий, кажется, парень. Вежливый. А что?

И полилось. Сначала сдержанно, потом всё свободнее Алиса рассказывала о встрече у озера, о его картинах, которые были похожи на тишину, о том, как она читала ему вслух и как они говорили о вещах, о которых в Светлогорске обычно не говорят. Она не упоминала чувства – их пока не было названия, – но каждое слово, каждый жест в её рассказе были окрашены этим новым, трепетным светом.

Галина Петровна слушала молча, лишь изредка кивая, а когда Алиса замолчала, выжидающе глядя на неё, бабушка улыбнулась тёплой, далёкой улыбкой.

– Понятно, – протянула она. – Звёзды сошлись. Или горы позволили. У нас тут каждое такое чувство на счету.

Она налила чай, и пар тонкой струйкой поднялся к потолку.

– У меня, знаешь, история похожая была, – начала она негромко, и голос её стал будто бы глубже, уносясь в прошлое. – Только не художник, а геолог. Приехала в пятьдесят девятом году экспедиция, карты составляли. И среди них – парень один, Володя. Из Ленинграда. Умный, начитанный, с гитарой. И глаза… Глаза как у твоего Даниила, наверное, – видели не только породу, но и душу пейзажа.

Алиса замерла, боясь спугнуть рассказ.

– Мы тогда с подругами на танцы в клуб ходили, он там играл и пел. Познакомились. И пошло… Он мне стихи читал не из книжек, а свои. Про то, как древние камни помнят время. Я ему показывала наши места, о которых ни в одном отчёте не напишешь. Месяц такой пролетел, как один день.

– И что же? – не удержалась Алиса.

– А что… Экспедиция уехала. Он звал меня с собой. Говорил, в Ленинграде мне институт, общежитие, будущее. А здесь у меня мать больная, дом, работа в лесничестве. И страх. Страх огромного города, страх оставить всё, что знала. Я выбрала тишину. Свою, родную. Он писал письма год, потом реже… Потом и вовсе прекратил.

Бабушка помолчала, глядя на тёмное окно, в котором отражалось уютное кухонное освещение.

– И ты жалеешь? – тихо спросила Алиса.

– Жалею? Нет, – покачала головой Галина Петровна. – Жизнь сложилась. Вышла замуж за хорошего человека, родила твою мать, здесь корни. Но сожалею… да. Сожалею о том чувстве, что не дала ему шанса. О той смелости, которой не нашла. Мы думаем, что чувство, если оно настоящее, придёт ещё раз. А оно не приходит. Оно одно. Как единственный саженец редкого кедра. Не полил, не уберёг – и нет его. На его месте может вырасти другая жизнь, хорошая, но… не та.

Она протянула руку через стол и накрыла ладонью руку Алисы.

– Я тебе не говорю: бросай всё и беги за ним. Он, может, и не твой Володя. Но я говорю тебе: не бойся. Не отворачивайся от того, что заставляет сердце биться иначе. Даже если это страшно. Даже если это не вписывается ни в какие планы. Планы – дело человеческое, а чувство… оно оттуда, свыше. Его не спланируешь.

Алиса слушала, и слова бабушки ложились прямо на её собственные, ещё не оформленные тревоги: о том, что он уедет, что он из другого мира, что всё это слишком сложно и непонятно.

– А если ошибка? – прошептала она.

– А если не ошибка, и ты её упустишь? Что страшнее? – мягко парировала бабушка. – Ошибку можно исправить, пережить. А упущенное чувство… оно тихой грустью на всю жизнь остаётся. Как тот самый кедр, которого нет.

Они допили чай уже почти в молчании, но это молчание было полным понимания. Позже, лёжа в постели, Алиса смотрела на потолок, по которому гуляли тени от ветки яблони за окном. Она представляла молодую бабушку, смелую и стройную, и того геолога с гитарой. Она думала о выборе. О страхе. О том самом единственном саженце.

Где-то в комнате над кухней, под этой самой крышей, спал Даниил. Чужой, незнакомый, не вписывающийся ни в какие планы. И сердце её билось о рёбра, как птица о стекло, настойчиво и глупо, напоминая, что бабушка, с её вечными пирогами и тихими вечерами, возможно, права. Не бойся.

Глава 6. Первое свидание

Приглашение пришло неожиданно и просто. Даниил поджидал Алису у выхода из библиотеки, когда вечерний свет уже ложился на улицу длинными, томными тенями.

– Не хочешь прогуляться? – спросил он, как будто речь шла о чём-то обыденном. Но в его глазах, в лёгком напряжении, с которым он ждал ответа, читалась важность момента. – Я нашёл место. С высоты. Как обещал – показать весь «затонувший лес» твоего озера сразу, с одной точки.

– Покажешь с высоты птичьего полёта? – улыбнулась Алиса, чувствуя, как сердце делает кувырок. Бабушкины слова о смелости отозвались где-то внутри.

– С высоты мысли, – поправил он. – Это немного выше.

Они пошли по тропе, которая уходила от городской окраины не к озеру, а вверх, на один из отрогов хребта, окружавшего долину. Дорога была круче, чем к озеру. Вскоре Алиса запыхалась, и Даниил, не говоря ни слова, взял её лёгкую сумку с книгой и бутылкой воды. Его забота была ненавязчивой, естественной, и это согревало больше, чем любое слово.

Смотровая площадка оказалась не построенной, а созданной самой природой – плоская каменная плита, нависающая над пропастью. С неё открывалась панорама, от которой захватило дух. Весь Светлогорск лежал внизу, как игрушечный, залитый золотом заходящего солнца. Лента реки блестела, как расплавленное серебро. А дальше, в обрамлении тёмно-синих гор, лежало озеро – теперь действительно похожее на акварельное пятно, в котором угадывались таинственные тени на дне.

– Вот он, твой затонувший лес, – тихо сказал Даниил, стоя рядом. – Весь, как на ладони.

Они сидели на камне, плечом к плечу, молча наблюдая, как солнце, словно нехотя, тонет за дальними вершинами. Небо из золотого превратилось в огненно-оранжевое, потом в сиреневое, окрашивая облака в невероятные, мимолётные цвета. Даниил достал из кармана маленький блокнот и уголь, но не стал рисовать, лишь провёл несколько быстрых, точных линий, схватывая силуэт.

– Я бы мог писать этот закат каждый день, и он никогда бы не повторился, – сказал он, глядя на свои пальцы, испачканные углём. – Как и наше сегодня.

– Почему «наше сегодня»? – спросила Алиса, хотя поняла его с полуслова.

– Потому что… – он отложил блокнот и повернулся к ней. Его лицо в последних лучах было серьёзным и уязвимым одновременно. – Потому что сегодня я не просто пригласил тебя на прогулку. Я привёл тебя сюда, чтобы сказать то, чего боюсь говорить там, внизу, где за каждым окном могут быть чужие глаза и чужие мнения.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Где-то далеко кричала птица.

– Алиса, я… я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как долго смогу здесь оставаться, как разрешится всё с отцом. Я знаю, что я – проблема. Чужой из другого мира, со своим багажом сложностей. Но я также знаю, что когда я рядом с тобой… весь этот шум в голове стихает. Когда ты читаешь, когда ты молчишь, когда ты просто есть – становится тихо. И я понял, что ищу эту тишину не в пейзажах. Я ищу её в тебе.

Он говорил не как герой романа, а как человек, который впервые пробует на вкус собственные, пугающие его самого чувства. И в этой неуверенности была такая искренность, что у Алисы перехватило дыхание.

– Я тоже, – выдохнула она, сама удивляясь своей смелости. – Я тоже чувствую эту… тишину. И это странно. Потому что ты всё меняешь. Даже воздух, которым я дышу, кажется другим. И я этого… боюсь.

– Я тоже боюсь, – признался он. – Боюсь причинить тебе боль. Боюсь, что моё мир принесёт в твой хаос. Но больше я боюсь уехать и никогда больше не увидеть, как закат отражается в твоих глазах.

Он не стал брать её за руку, не сделал резкого движения. Он просто смотрел на неё, давая время осмыслить, отступить, если она захочет. Но она не отступила. Она медленно наклонила голову так, что её плечо коснулось его плеча. Это был не поцелуй, не объятие. Это было признание куда более глубокое – принятие его страхов, его сложностей, его другого мира.

– Значит, будем бояться вместе, – тихо сказала она, глядя на то, как над горами зажигается первая, ещё бледная звезда.

– Да. Вместе, – повторил он.

Они просидели так, пока последняя полоска света не угасла на западе и в долине не зажглись редкие огоньки Светлогорска. Спускались уже в полной темноте, освещая путь фонариком в телефоне. Их пальцы иногда касались друг друга в темноте, и это мимолётное прикосновение говорило больше, чем слова. Это было обещание. Хрупкое, как первый ледок на озере, но настоящее.

Возле дома с синими ставнями он остановился.

– Спасибо за… за тишину, – сказал он.

– Спасибо за высоту, – улыбнулась она в ответ.

Алиса зашла в дом, где пахло чаем и покоем, и поняла, что бабушка, встретившая её на пороге кухни, всё видит и всё понимает без слов. Сегодня произошло то, чего нельзя было спланировать. Сегодня они признались не столько друг другу, сколько самим себе. И теперь их дороги, такие разные, начали сплетаться в одну тропу. Куда она вела – не знал никто. Но первый шаг был сделан.

Глава 7. Городские сплетни

Ветерок, слетевший с гор, разносил по Светлогорску не только запах хвои и свежескошенной травы. Он разносил новости. И главной новостью последних дней, затмившей даже слухи о предстоящем ремонте водонапорной башни, стали участившиеся совместные прогулки Алисы и того самого художника.

Первой, как всегда, стала почта. Тётя Маша, принимая у Елены Семёновны пенсию, уже через стеклянное окошко бросила первую удочку:

– Леночка, а ты видела? Наша Аллочка с приезжим-то опять на озере были. Два часа, не меньше. Он рисовал, она, значит, книжку читала.

– Видела, Мария, видела, – вздохнула Елена Семёновна, аккуратно складывая купюры в кошелёк. – Красиво, конечно. Молодость. Только вот… чужой он. Нарисует своё озеро и укатит в столицу. А она здесь, с разбитым сердцем, останется.

Этот дуэт – «красиво, но страшно» – стал лейтмотивом всех обсуждений. Вечером в магазине «Продукты», пока дядя Витя отсчитывал сдачу, очередь сама собой превратилась в импровизированный совет.

– А я говорю – молодец Алка! – громко заявил Николай, водитель экскаватора, покупавший пиво. – Парень-то видный, образованный, не то, что наши-то подзаборные. Пусть хоть мир посмотрит через него.

– Мир он через него, Коля, и посмотрит, прямо в окошко уезжающего автобуса, – парировала Анна Петровна, учительница на пенсии, выбирая гречку. – У этих столичных своя жизнь. Игрушкой на время станет наша девочка, не больше. Жалко её. Сирота она, добрая, доверчивая.

За прилавком дядя Витя молча слушал, вытирая руки о фартук. Он-то лучше других знал расписание автобусов и нравы приезжих. Но промолчал. Лишь позже, когда зашла сама Алиса за хлебом, он, сдавая мелочь, тихо сказал:

– Ты, Аллочка, смотри. Глаза шире открывай. Сердце – береги. Оно, знаешь, как двигатель у моего УАЗа: сломается – новый не скоро найдёшь.

Алиса лишь покраснела и кивнула, чувствуя, как от этих слов становится и обидно, и не по себе.

На лавочке у часовни дискуссия принимала более философский оборот.

– Любовь она, браток, везде любовь, – рассуждал дед Архип, самый старый житель городка, постукивая палочкой по земле. – И в столице, и у нас на горе. Раз пришла – надо встречать, а не ворота закрывать. Я за молодых. Пусть живут.

– Жить-то они, может, и будут, – скептически хмыкнул сосед, Василий. – Только где? Он её в свою каменную клетку увезёт, она там зачахнет без нашего воздуха. Или он здесь останется? Да ни за что! Работы для него тут нет. Будет на отцовские деньги рисовать? Так не мужик это.

Самые ядовитые сплетни, как водится, рождались на кухнях, за закрытыми дверями.

– Слышала, Галя-то, бабка её, сама им комнату сдала! – шипела одна соседка другой по телефону. – Сама и подтолкнула, значит. Старая романтичка. Не понимает, что сейчас век другой, не её молодость.

– А я слышала, он богатый очень, – вторила ей собеседница. – Папаша у него олигарх. Так он, может, и не жениться-то собирается. Поразвлечься приехал на природу, с местной Золушкой.

Эти разговоры, как назойливые мухи, витали в воздухе. Они долетали и до Алисы – в виде многозначительных взглядов, оборванных за её спиной фраз, неуместных вопросов: «А правда, что он тебя в Париж повезёт?». Они долетали и до Даниила, когда он шёл по улице и чувствовал на себе тяжёлые, оценивающие взгляды мужчин и любопытные – женщин.

Однажды вечером, встретившись у мостика, они молча смотрели на воду.

– Ты слышишь? – наконец спросила Алиса, не глядя на него.

– Что?

– Тишину. Её уже нет. Теперь вместо неё – шёпот. Весь город говорит о нас.

– Пусть говорят, – твёрдо сказал Даниил, но в его голосе прозвучала усталость. – Это их дело.

– Их дело становится нашим, – тихо возразила Алиса. – Сегодня шёпот, завтра… завтра они могут решить за нас. Маленькие города так устроены.

Они стояли рядом, но между ними уже вставала невидимая стена из чужих мнений, предубеждений и страхов. Впервые их тишина, такая хрупкая и дорогая, была нарушена не внутренними сомнениями, а внешним гулом. И этот гул был, пожалуй, страшнее любых личных тревог. Он напоминал им, что их история – не только их. Она стала достоянием улиц, лавок и кухонь. И теперь им предстояло не просто любить, а отстаивать своё право на эту любовь перед лицом целого города, который уже разделился на два лагеря: романтиков и реалистов, сторонников и пророков беды.

Глава 8. Творческий вечер

Идея пришла Алисе внезапно, как ответ на тот назойливый шёпот за спиной. «Если уж всё равно говорят, – подумала она, – пусть говорят о чём-то красивом». Она объявила о творческом вечере в библиотеке, развесив рукописные объявления на почте, в магазине и у часовни. «Приглашаются все, кто пишет, рисует, поёт или просто хочет послушать». Откликнулись неожиданно многие.

Вечером в библиотеке было непривычно людно и шумно. Маркиз, ошеломлённый таким количеством гостей, укрылся на верхней полке среди собрания сочинений Толстого. Галина Петровна принесла пирог с брусникой и заняла почётное место у печки. Пришли тётя Маша с подругами, дядя Витя, учительница Анна Васильевна с тетрадкой стихов, и даже суровый Николай Петрович заглянул на пару минут, примостившись у двери.

Даниил волновался больше, чем перед любой выставкой в столице. Он развесил несколько своих работ на импровизированной верёвке между стеллажами: виды озера, улочки Светлогорска, портрет старика Архипа, который согласился позировать на лавочке. Картины висели, как окна в другой, но удивительно родной мир, и гости, перешёптываясь, подходили к ним, удивлённо узнавая знакомые места.

Вечер начался с Алисы. Она, слегка дрожащим голосом, прочла отрывок из своего сочинения о горном озере – тот самый, что родился в день их первой встречи. Слова о затонувшем лесе, о свете, играющем на воде, о тишине, которая «густеет, как смола», повисли в воздухе, и на минуту в библиотеке воцарилась та самая тишина.

Потом вышла Анна Васильевна с проникновенными, немного старомодными стихами о родном крае. За ней застенчивый десятиклассник Коля отважился спеть под гитару свою песню про речку Светлянку. Дед Архип, к всеобщему удивлению, рассказал былину о духе гор, которую слышал от своего деда. Каждое выступление, пусть и несовершенное, было искренним, и это искренность согревала комнату лучше печки.

Затем все взгляды невольно обратились к Даниилу. Он встал, немного скованно, и начал говорить не о технике, а о том, что видел. О том, как свет в Светлогорске падает под особым углом, окрашивая стены домов в тёплый мёд. О том, что тишина здесь – не отсутствие звука, а полнота присутствия. Он показал на этюд озера:

– Вот здесь, в этих мазках синего, – он указал на глубину, – мне Алиса рассказывала про лес на дне. Я не видел его, но попытался написать ощущение этой тайны. То, что скрыто, но ощутимо.

В его словах не было пафоса, только наблюдение и уважение. И что-то в библиотеке переменилось. Взгляды, до этого оценивающие и настороженные, стали мягче. Тётя Маша прошептала соседке: «А ведь с душой смотрит, право». Дядя Витя кивнул, одобрительно хмыкнув.

Кульминацией стало совместное выступление. Алиса прочла стихотворение Пастернака «Во всём мне хочется дойти до самой сути…», а Даниил, стоя у мольберта, начал быстрыми, уверенными движениями угля делать на большом листе зарисовки – не иллюстрацию, а эмоциональный отклик на строки. Под «во всём хочу дойти до самой сути» он провёл твёрдую, глубокую линию горизонта. Под «играя и мучаясь» – запутанный клубок штрихов, который вдруг разрешался в ясную форму. Это был диалог на языке разных искусств, и они понимали друг друга без слов.

Когда последние слова стихотворения растворились в тишине, а Даниил поставил последнюю точку на рисунке, в библиотеке раздались аплодисменты – негромкие, но тёплые, принимающие. Даже Николай Петрович у двери хлопал, старательно и медленно.

После официальной части, за чаем с пирогом, атмосфера окончательно растаяла. Гости подходили к Даниилу, расспрашивали о красках, о том, трудно ли писать с натуры зимой. Он отвечал просто, без заносчивости, и это развенчивало последние мифы о «зазнавшемся столичном». Алиса, разливая чай, ловила его взгляд через комнату, и в его глазах читалась благодарность и облегчение.

Когда все стали расходиться, Галина Петровна, уходя, обняла внучку за плечи и тихо сказала:

– Молодец, Аллочка. Хороший вечер. Людям надо иногда показывать не сплетни, а красоту. Они тогда и думать начинают красивее.

Убирая библиотеку вдвоём, они молчали, но это молчание было счастливым, уставшим от эмоций.

– Спасибо, – наконец сказал Даниил, помогая снять верёвку с картинами. – Ты не представляешь, как это важно. Они увидели не просто приезжего. Они увидели… моё отношение.

– Они увидели тебя, – поправила Алиса. – А это куда важнее. Теперь ты для них не «тот художник», а Даниил, который написал старика Архипа и понимает про свет на стенах.

Он взял её за руку, и это был уже не робкий, а уверенный жест.

– Сегодня вечером, когда ты читала, а я рисовал… я чувствовал, что мы говорим на одном языке. И этот язык понимают не только мы.

– Потому что это язык правды, – улыбнулась она. – А ему в любом городе рады.

Они вышли из библиотеки в холодную, звёздную ночь. Окна домов вокруг были тёмными, спящими. Сплетни, конечно, не умерли – они лишь притихли, убаюканные поэзией и красками. Но этот вечер стал мостом. Хрупким, наведённым через пропасть недоверия, но мостом. Теперь у них была не только своя тишина, но и общее с городом творчество. И это было сильнее любых пересудов.

Глава 9. Семейные фотографии

Вечера в Светлогорске укутывали дома особенно плотной, почти осязаемой тишиной. В один из таких вечеров, после ужина с бабушкой, Алиса пригласила Даниила на чай в гостиную – не в его комнату наверху, а в своё личное пространство, где стоял старый сервант с книгами и вязаная скатерть на круглом столе.

Они сидели в мягком свете настольной лампы, и разговор как-то сам собой затих, перейдя в спокойное, созерцательное молчание. Взгляд Алисы скользнул по полке, где между книгами стояла скромная деревянная шкатулка.

– Хочешь, покажу тебе самое ценное, что у меня есть? – спросила она тихо.

– Конечно, – ответил Даниил, откладывая чашку.

Она достала шкатулку. Внутри, аккуратно разложенные по конвертам, лежали фотографии. Не цифровые отпечатки, а те самые, с белой каймой и слегка выцветшие временем. Она бережно вынула первую.

– Это мои родители. Мария и Игорь.

На пожелтевшем снимке молодая пара стояла на фоне того самого горного озера. Они обнимались, смеясь в объектив, ветер развевал её светлые волосы, а он, крепкий, загорелый, смотрел на неё с такой нежностью, что это чувствовалось даже через десятилетия.

– Они были… удивительными, – голос Алисы дрогнул, но она продолжила. – Мама работала в лесничестве, папа был биологом. Они познакомились в экспедиции, здесь, в этих горах. Говорят, это была любовь с первого взгляда, как в кино.

Она перекладывала фотографии одну за другой: родители с маленькой Алисой на руках у той же часовни; они сажают кедр на окраине леса; они смеются за праздничным столом в этом самом доме.

– Они погибли, когда мне было семь, – сказала она так тихо, что слова едва долетели. – Автомобильная авария. На горной дороге. Бабушка говорит, что они торопились домой ко мне, потому что обещали быть к ужину.

Она не плакала. Слёзы, видимо, давно уже выплаканы. Но в её глазах стояла та глубокая, взрослая печаль, которая не имеет возраста. Даниил не перебивал, просто слушал, и его присутствие было твёрдой, молчаливой опорой.

– Иногда мне кажется, что я почти не помню их голоса. Но помню запах маминых духов – полевые травы. И помню, как папа качал меня на плечах, и с той высоты мир казался таким огромным и безопасным. Они любили этот край. Не просто жили здесь – они его защищали. Боролись с браконьерами, высаживали деревья, учили людей бережному отношению. Бабушка говорит, что я вся в них.

Она замолчала, разглядывая фотографию, где её отец указывает куда-то вдаль, а мать смотрит туда же, и оба лица озарены одной мыслью.

– Ты очень на них похожа, – тихо сказал Даниил. – Особенно глазами. Та же ясность. Та же… твёрдость.

– Ты думаешь? – она посмотрела на него с лёгкой, грустной улыбкой.

– Знаю. Вижу это каждый раз, когда ты говоришь о городе, о библиотеке, о будущем. В тебе живёт их любовь. К этому месту. И это самое сильное наследство, какое только может быть.

Он помолчал, глядя на свои руки.

– У меня… совсем другие воспоминания о семье. Не фотографии в шкатулке, а скорее, парадные портреты в тяжёлых рамах. Отец – всегда в дорогом костюме, на фоне кабинета или строящегося объекта. Мать – красивая, ухоженная, но всегда немного отстранённая, как будто её мысли где-то далеко. Мы ни разу не были на пикнике. Ни разу не сажали деревья. Наше общее дело – это бизнес. Наша семейная реликвия – это папка с акциями. И иногда мне кажется, – голос его стал глуше, – что я для них не сын, а проект. Успешный продолжатель династии. И когда проект начинает вести себя не по плану, его… корректируют.

Он впервые так откровенно говорил о своей семье, и в его словах слышалось не столько обвинение, сколько усталость и горечь.

– Я не могу показать тебе фотографию, где мы все вместе и по-настоящему счастливы. Потому что, боюсь, её просто нет.

Алиса положила свою руку поверх его. Это был жест поддержки, простой и ясный.

– Значит, у нас с тобой общее, – сказала она. – У меня есть фотографии, но нет родителей. У тебя есть родители, но нет… таких фотографий. Мы оба чего-то лишены.

– Зато теперь у нас есть это, – он обвёл взглядом уютную комнату, их сцепленные руки, открытую шкатулку. – Мы можем начать собирать свои фотографии. Настоящие.

Она улыбнулась, и в этот раз в улыбке было меньше грусти.

– Знаешь, бабушка говорила, что родители оставили после себя не только меня и память. Они оставили какие-то важные документы, исследования о нашей земле. Говорит, когда-нибудь, когда я вырасту, они мне понадобятся. Я тогда не понимала. А сейчас… сейчас иногда думаю, что, может, они пытались оставить мне не просто бумаги, а оружие. Чтобы защищать то, что они любили.

Даниил внимательно посмотрел на неё.

– Ты ещё не знаешь, от чего защищать. Но уже готова?

– Если это будет нужно – да. Они научили меня этому. Даже не успев всё объяснить.

Они ещё долго сидели, перебирая фотографии. Алиса показывала, рассказывала смешные случаи из детства, которые помнила со слов бабушки. Даниил спрашивал, смеялся, и в его глазах таяла та привычная защитная отстранённость. В эту минуту он был не беглецом из столицы, а просто человеком, которому доверили самое сокровенное.

Позже, провожая его до лестницы, Алиса сказала:

– Спасибо, что выслушал.

– Спасибо, что показала, – ответил он. – Теперь я знаю, откуда в тебе эта сила. Она с фотографий. Она в крови.

Он поднялся в свою комнату, а Алиса осталась стоять, глядя на пустую лестницу. В доме пахло чаем и старым деревом. Шкатулка с фотографиями лежала на столе, приоткрытая. Впервые за много лет она смотрела на эти снимки не с ощущением невосполнимой потери, а с тихой благодарностью. Они подарили ей не только память, но и понимание, кто она есть. И теперь, кажется, появился человек, который увидел и принял её всю – вместе с этой памятью, с этой потерей, с этой силой. Это было новое, незнакомое чувство – быть понятой до самых корней. И оно было таким же тёплым и надёжным, как свет лампы в осеннем вечере.

Глава 10. Звонок из столицы

Дни в Светлогорске текли, как медленный ручей, унося сомнения и сплетни тем вечером в библиотеке. Даниил начал чувствовать себя не гостем, а частью этого ритма – утренний кофе на кухне с Галиной Петровной, прогулки с Алисой, этюды на озере. Даже его картины стали светлее, воздушнее. Казалось, тревожный звонок из прошлого никогда не прозвучит в этой тишине.

Он прозвучал вечером, когда Даниил сидел в своей комнате, разбирая эскизы. Резкая, настойчивая вибрация телефона разорвала тишину, как нож. На экране – сухое, официальное «Отец». Сердце упало. Он отложил звонок на минуту, сделал глубокий вдох, но знал, что это лишь отсрочка. От Виктора Соколова нельзя было просто отмахнуться.

– Алло, – произнёс Даниил, и его голос прозвучал глухо даже для него самого.

– Наконец-то, – раздался в трубке знакомый, холодный баритон, лишённый даже тени приветствия. – Три недели, Даниил. Ты дал мне срок до конца месяца. Сегодня двадцатое. Где твои результаты? Или «вдохновение» так и не соизволило спуститься с гор?

– Я работаю, – попытался парировать Даниил, глядя в окно на тёмный сад. – У меня здесь несколько серьёзных этюдов…

– Этюды! – отец фыркнул, и в трубке послышался характерный звук зажигалки. – Мне нужны не этюды, а ты в кабинете. В понедельник начинаются переговоры по «Урал-Ресурсу». Контракт на пятьсот миллионов. Немцы прилетают. Твоя подпись нужна в пакете документов, и тебе нужно быть на презентации. Ты – лицо будущего проекта. Или ты забыл?

Даниил сжал телефон так, что пальцы побелели. Проект «Урал-Ресурс» – разработка месторождения в соседней области. Отец говорил о нём с жадным блеском в глазах. И всегда добавлял: «А там, глядишь, и другие перспективные земли подтянутся».

– Пап, я не могу просто сорваться. У меня здесь…

– Что у тебя там? – голос отца стал опасным, тихим. – Деревянные избушки и пасторальные пейзажи? Даниил, хватит детских игр. Ты не бесприданниц-художник. Ты – сын Виктора Соколова. На тебе ответственность перед компанией, перед семьёй, наконец. Мать волнуется.

Это был низкий удар. Мать действительно волновалась, но её тихое «делай как знаешь» всегда тонуло в отцовских указаниях.

– Мне нужно ещё время, – упрямо повторил Даниил, но в его голосе уже звучала трещина.

– Время кончилось. Билет на завтрашний вечерний рейс уже куплен. Машина встретит в аэропорту. Всё обсудим завтра за ужином. Не опаздывай.

Щелчок в трубке. Гудки. Даниил медленно опустил руку с телефоном. Комната, которая за три недели стала ему убежищем, вдруг сжалась, стала чужой. За окном был тёмный, спокойный Светлогорск, а его выдергивали обратно в мир стальных и стеклянных коробок, где воздух пахнет деньгами и напряжением.

Он спустился вниз. В гостиной горел свет, Алиса помогала бабушке разбирать шерсть для вязания. Увидев его лицо, она сразу поняла – что-то случилось.

– Всё в порядке? – тихо спросила она.

Он молча покачал головой, сел в кресло напротив. Галина Петровна, бросив на него быстрый, понимающий взгляд, взяла моток шерсти и удалилась на кухню под предлогом поставить чайник.

– Мне нужно уезжать, – выдохнул Даниил, глядя не на Алису, а куда-то в пространство перед собой. – Завтра.

В её глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг, но она быстро взяла себя в руки.

– Надолго?

– Не знаю. Отец… деловые переговоры. Я нужен. – Он говорил обрывисто, чувствуя, как предаёт и её, и себя этими словами.

– Ты же говорил, что хочешь остаться. Что здесь твоё место сейчас.

– Я хочу! – он резко вскинул голову, и в его глазах горело отчаяние. – Но у меня нет выбора, Алиса. Ты не понимаешь… Это не просто семья. Это корпорация. И я в ней – винтик, который должен быть на своём месте. Если я не вернусь… – Он не договорил, но было ясно: последствия будут серьёзными. Лишение наследства, разрыв, война.

Она молчала, сжимая в руках клубок серой шерсти. Тишина в комнате стала тяжёлой, гулкой.

– А что насчёт… нас? – её голос прозвучал совсем тихо, как будто она боялась, что громкие слова разобьют хрупкую реальность.

– Я вернусь. Я обязательно вернусь. Как только решу все вопросы. Это максимум неделя, две, – говорил он, пытаясь убедить в этом больше себя, чем её. Но в его словах не было прежней уверенности. Был страх перед отцом, перед тем миром, который он ненавидел, но от которого не мог отказаться.

– Я боюсь, – призналась она, наконец подняв на него глаза. – Боюсь, что там тебя переубедят. Что этот мир, твой настоящий мир, снова затянет тебя. И что… что наша тишина покажется тебе просто скучной провинциальной историей.

Он встал, подошёл к ней, опустился на колени перед креслом и взял её руки в свои. Они были холодными.

– Слушай меня. То, что здесь, со мной происходит – это самое настоящее в моей жизни за последние годы. Ты – самое настоящее. Эти горы, это озеро, эта библиотека, твои фотографии… Это не побег. Это – обретение. Я просто должен уладить формальности. Чтобы больше не быть заложником их денег и их планов. Понимаешь?

Она кивнула, но в её глазах оставалась тень. Он видел это. Видел, как его отъезд уже лёг между ними первой, едва заметной трещиной.

– Обещай, что вернёшься, – попросила она.

– Обещаю.

Но когда позже он лежал в темноте и смотрел на потолок, это обещание отдавалось в нём пустотой. Он знал отца. Тот не отпустит его так просто. Переговоры – лишь предлог. Настоящая битва ждала его в столице. Битва за право быть собой. И он впервые за долгое время испугался, что может её проиграть. А тихий страх за то, что он может потерять Алису, был теперь острее и реальнее, чем все деловые угрозы отца.

А внизу, в гостиной, Алиса долго сидела в темноте, глядя на тлеющие угли в печи. Звонок из столицы прозвучал как похоронный звон по их безмятежным дням. Он уезжал в свой мир, и она оставалась в своём. И пропасть между этими мирами внезапно стала казаться такой широкой и глубокой, что даже обещание вернуться не могло её перекрыть. Первые сомнения, как ядовитые ростки, уже пускали корни в её сердце.

Глава 11. Ночная прогулка

Вечер перед отъездом висел в доме тяжёлым, невысказанным грузом. Ужин прошёл почти молча. Бабушка Галина Петровна украдкой вздыхала, поглядывая на молодых. После чая Алиса внезапно поднялась.

– Пойдём, – сказала она Даниилу негромко, но так, что это прозвучало как приказ. – Прогуляемся.

Он лишь кивнул. Уходить в ночь, прочь от четырёх стен, которые вдруг стали напоминать клетку, было единственным здравым решением.

Светлогорск ночью был другим существом. Не спящим, а притаившимся. Фонари на центральной улице отбрасывали жёлтые, неровные круги света, за пределами которых царила густая, бархатная синева. Окна домов были тёмными, лишь изредка мерцал голубоватый отблеск телевизора. Воздух, остывший за день, был чист и звонок, и в нём каждое слово звучало отчётливо, как удар хрусталя.

Они шли сначала без цели, просто удаляясь от дома, по знакомой дороге к озеру, но свернули на старую, редко используемую тропу, что вела на пустырь с видом на спящую долину. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь их шагами по утоптанной земле и далёким, одиноким криком ночной птицы.

– Я боюсь, – нарушил молчание Даниил. Слова вырвались сами, будто ночь сняла последние преграды. – Не того, что вернусь туда. А того, что, вернувшись, снова стану тем, кем был. Человеком в костюме, который считает цифры и боится отца. Я только здесь, с тобой, начал вспоминать, кто я на самом деле.

– Ты здесь и есть настоящий, – сказала Алиса, останавливаясь. Перед ними открывалась панорама: тёмный силуэт спящего городка внизу и над ним – бескрайнее, усыпанное алмазами небо. Млечный Путь раскинулся бледной, сияющей рекой. – Это небо, эти звёзды… они видели и моих родителей, и нас сейчас. И увидят через сто лет. На фоне этого… все твои переговоры, контракты – они такие маленькие, временные. А то, что между нами, – оно из категории звёзд. Вечное.

Он посмотрел на неё. В серебристом свете звёзд её лицо казалось бледным и неземным, а глаза – огромными, полными той самой вечности, о которой она говорила.

– А если я не смогу быть достаточно сильным? – спросил он, и в его голосе прозвучала детская незащищённость, которую он никогда никому не показывал. – Если отец найдёт рычаги, надавит? Если он предложит сделку: ты возвращаешься в строй – и мы не трогаем твой Светлогорск? Я ведь не знаю, что он задумал… но слухи о скупке земель… они неспроста.

Впервые он проговорился о своих самых мрачных догадках вслух. И увидел, как по её лицу пробежала тень.

– Значит, ты знаешь? Проект застройки?

– Я… что-то слышал. Но не верил. Или не хотел верить. Думал, это просто его общие разговоры о расширении. А теперь… теперь я боюсь, что, вернувшись, увижу на столе в кабинете план с контурами наших гор. И мне придётся выбирать между тобой и… всем остальным.

Она подошла к самому краю обрыва, стоя спиной к нему, глядя в звёздную бездну.

– Мой выбор я уже сделала, – сказала она твёрдо, не оборачиваясь. – Когда-то мои родители выбрали эти горы. И отдали за них жизнь. Я не требую от тебя того же. Но я требую честности. Если ты решишь остаться там, в своём мире… просто скажи. Не исчезай. Не заставляй меня ждать у окна, как дуру из глупых сплетен.

– Я не исчезну, – он сделал шаг к ней, и теперь они стояли рядом, плечом к плечу, над спящим миром. – Я просто… должен найти способ быть с тобой, не сжигая за собой все мосты. Или найти способ построить новые мосты. Сюда.

Он повернулся к ней, и в его глазах отразился весь Млечный Путь.

– Ты говоришь о вечности. Я никогда не верил в неё. Думал, всё временно: деньги, успех, даже чувства. А потом встретил тебя. И понял, что вечность – это не бесконечное время. Это – качество момента. Как вот этот. Когда всё замирает, и остаются только звёзды, ты… и это чувство, которое больше меня самого.

Он нежно взял её лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, немного шершавыми от красок и угля. Она не отстранилась, только прикрыла глаза, как будто боялась спугнуть волшебство.

– Алиса, – его шёпот был едва слышен, но для неё он прозвучал громче любого крика. – Ты моя тишина. И мой шум. Моё самое настоящее. И я не отдам это. Ни отцу, ни деньгам, ни всему миру.

Их губы встретились под холодным, бесчисленным сиянием звёзд. Это был не страстный, а бесконечно нежный, исследующий поцелуй – первый, робкий мост между двумя одинокими вселенными. В нём было всё: и страх грядущей разлуки, и надежда, и обещание, и та самая вечность, упавшая с неба в их соединённые дыхания. Алиса почувствовала, как по щекам у неё катятся слёзы – не от горя, а от переполняющей, щемящей красоты момента. Он был её первым. И в эту секунду она знала – что бы ни случилось, он навсегда останется самым важным.

Когда они наконец разомкнули объятия, мир вокруг будто вздохнул и ожил. Звёзды горели ярче. Где-то далеко завыл ветер в ущелье.

– Я вернусь, – повторил он, уже не сомневаясь. Его лоб касался её лба. – Я найду способ. Ради этого. Ради нас.

– А я буду ждать, – прошептала она. – Но не вечно. Ровно столько, на сколько хватит веры в наши звёзды.

Они долго стояли, обнявшись, согревая друг друга в ночной прохладе. Первый поцелуй под звёздным небом не решил их проблем. Он лишь дал им новое измерение силы – силу общей тайны, общего воспоминания, которое никто и ничто не могло отнять. Теперь, что бы ни принёс завтрашний день и звонок из столицы, у них было это. Ночь, звёзды и клятва, запечатанная на губах. Этого пока было достаточно, чтобы не бояться.

Глава 12. Планы на будущее

После той звёздной ночи в воздухе повисло странное чувство – не только сладость первого поцелуя, но и горьковатое предвкушение разлуки. Теперь, когда чувства были названы и признаны, молчаливая тревога уступила место новому, отчаянному желанию строить мосты через пропасть, которая должна была вот-вот разверзнуться.

Они сидели на крыльце дома с синими ставнями, закутавшись в один большой плед, который принесла Алиса. Свет из окна кухни выхватывал из темноты их сцепленные руки и пары дыхания на холодном воздухе.

– Знаешь, о чём я думала сегодня утром, разбирая каталоги в библиотеке? – начала Алиса, прислонившись головой к его плечу. – О том, что я хочу поступать. В университет, на заочное. На экологию или регионоведение.

– Это же здорово, – отозвался Даниил, и в его голосе прозвучала неподдельная радость. – В какой?

– В уральском, в Екатеринбурге. Не слишком далеко, чтобы совсем отрываться отсюда. Бабушка поддержала. Говорит, родители гордились бы. – Она помолчала. – Но я боюсь. Боюсь, что, погрузившись в учёбу, изменюсь. Стану слишком «городской» для своего же города.

– Ты не изменишься. Ты будешь нести сюда знания, как когда-то хотела. Помнишь? «Принести кусочек большого мира, не разрушив этот». Вот и принесёшь. А я… – он замялся, собираясь с мыслями. – Я давно вынашиваю одну идею. Не для отца. Для себя. Художественная студия. Не в столице – там это просто бизнес среди сотен таких же. А здесь. Или в таком же маленьком городке.

Алиса приподняла голову, заинтересованно глядя на него.

– Студия? Для детей?

– И для детей, и для взрослых. Чтобы люди, которые всю жизнь пашут в огороде или стоят у станка, могли взять кисть и открыть в себе что-то новое. Чтобы дети из таких мест, как Светлогорск, не думали, что искусство – это что-то далёкое и недоступное, что бывает только в музеях больших городов. Я бы учил их не технике, а видению. Умению видеть красоту в трещине на коре или в луже после дождя.

Глаза его горели в полумраке. Это была не мечта беглеца, а план созидателя.

– Но это же… это требует вложений. Помещения, материалов, – осторожно заметила Алиса.

– Знаю. Я не хочу брать деньги от отца для этого. Это должно быть чисто, без его условий. Я откладывал кое-что от своих гонораров за иллюстрации. Мало, но начало. А можно начать с малого – с мастер-классов на веранде библиотеки, например.

Он посмотрел на неё, и его взгляд стал тёплым, вопросительным.

– А что, если… если наши планы соединить? Ты учишься на эколога, изучаешь, как сохранять эти места. А я учу людей видеть и ценить их красоту. Мы защищаем одно и то же, только с разных сторон. Ты – разумом и законом. Я – сердцем и красками.

Идея повисла в воздухе, такая простая и гениальная, что Алиса на секунду замерла. Их индивидуальные мечты, такие личные, вдруг сложились в единый пазл – общее дело, общую цель.

– Получается, мы строим не просто будущее для себя, – прошептала она. – Мы строим будущее для таких мест, как Светлогорск. Чтобы они жили, а не застраивались бетоном. Чтобы в них оставалась душа.

– Именно. И мы будем делать это вместе. – Он крепче сжал её руку. – Я поеду, решу вопросы с отцом, постараюсь отвоевать себе право на эту жизнь. А ты будешь готовиться к поступлению. И мы будем… созваниваться. Писать. Строить наш общий проект на расстоянии.

Они замолчали, каждый представляя эту картинку. Она – за книгами в библиотеке, с новыми учебниками. Он – в чужом кабинете, отстаивая свою свободу. А между ними – тонкая, но прочная нить общего замысла.

– А где студию откроем? – спросила Алиса, уже всерьёз вживаясь в эту фантазию.

– Я думал… может, в том старом домике лесника на выезде из города. Его давно забросили, но каркас крепкий. Можно восстановить, вписать в ландшафт. Большие окна, чтобы свет был, как здесь, особенный…

– И мы будем там жить? – спросила она, и щёки её зарделись.

– Если захочешь. Или построим свой, рядом. С мастерской для меня и кабинетом для тебя. И садом. Мы посадим кедр, как твои родители.

Они говорили ещё долго, увлечённо, забыв о холоде. Они рисовали в воображении стены, расписание занятий, первую выставку работ учеников, даже придумывали название – что-то простое, вроде «Светлянки» или «Горного цвета». Это были не просто грёзы. Это был план действий, карта, которую они чертили вдвоём, чтобы не заблудиться в предстоящих испытаниях.

– Страшно, – призналась наконец Алиса, когда их разговор иссяк. – Так красиво мечтать. А мир… он редко соответствует мечтам.

– Мир – это холст, – сказал Даниил. – И мы сами решаем, какие краски на него класть. Пусть фон будет сложным, пусть будут подтёки и неудачные мазки. Но главное – мы будем рисовать вместе. А это уже половина успеха.

Он обнял её, и в этом объятии была вся уверенность, на которую он был способен. Их планы на будущее висели в холодном ночном воздухе, хрупкие, как паутинка, но уже настоящие. Они дали друг другу обещание не просто ждать, а двигаться навстречу – каждый со своей стороны. И это было сильнее любых слов о любви. Это было решение строить. Вместе.

Глава 13. Тревожные новости

Идиллия планов, построенная под звёздами, продержалась недолго. Уже на следующее утро в Светлогорске пахло не только хлебом и осенней листвой, но и чем-то новым, едким – тревогой.

Первой, как всегда, забила тревогу тётя Маша. Когда Алиса зашла на почту за газетами, та вместо привычной болтовни о погоде наклонилась к окошку и спросила шёпотом, будто боялась, что стены услышат:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.