Алексей Дальновидов
Формула для мастера да Винчи

Глава 1. Не та лаборатория

Гул низкочастотного трансформатора был единственным звуком, сопровождавшим её победу. Марина откинулась на спинку стула, с наслаждением вытянув онемевшие ноги. На мониторе сияла трёхмерная модель – изящная паутина силовых линий и энергетических потоков. Формула сходилась. Теория квантовой запутанности в макроскопических масштабах из гипотезы превращалась в рабочий протокол.

«Лабораторная №4, 03:15 утра», – мелькнуло в голове. Город за окном спал, а её вселенная была здесь, в этом стерильном помещении, пахнущем озоном и холодным металлом.

– Ну, красавица, давай проверим твою стабильность, – прошептала она, запуская финальную симуляцию.

Массив вычислительных кластеров отозвался гулом, набирающим обороты. Свет в лаборатории померк, сконцентрировавшись вокруг главного сервера. Внезапно на центральном датчике замигал красный тревожный индикатор. Скачок напряжения. Нештатный.

– Чёрт! – Марина рванулась к рубильнику, но было поздно.

Воздух загудел, заставив вибрировать зубы. Не свет, а сама реальность в центре комнады словно бы треснула, породив слепящую белую точку. Её втянуло, как пылинку в пылесос. Ощущение падения, растянутого в ничто. Давление, разрывающее клетки на молекулы. Мысль, обрубленная на полпути: «Такого не должно быть…»

Пришло сознание вместе с болью. Голова раскалывалась, в висках стучало. Марина лежала на чём-то твёрдом и холодном, уткнувшись лицом в шершавую, пыльную поверхность. Она попыталась вдохнуть полной грудью, и её откашлял едкий коктейль запахов: древесная зола, что-то кислое, как прокисшее вино, и густой, животный дух – позже она поняла, что это запах нестиранной шерсти и пота.

Она открыла глаза. Темнота. Не привычная темнота ночной лаборатории, смягчённая подсветкой приборов, а густая, почти осязаемая, пронизанная слабыми полосками лунного света, пробивавшегося сквозь щели в стене.

Стене?

Марина медленно поднялась, опираясь на ладони. Она была не в лаборатории. Она была в какой-то сарае, мастерской… хаосе. Повсюду громоздились странные предметы: деревянные колеса, медные чаши, свитки пергамента, разбросанные инструменты причудливой формы. В углу стоял мольберт с наброском летящей птицы, таким точным, что он казался живым.

– Галлюцинация. Кислородное голодание, – пробормотала она, пытаясь встать. Под ногами зашуршала солома.

Внезапно её взгляд упал на лист бумаги, лежащий на грубом столе. Это был чертёж. Механизм. Не симметричная электронная схема, а архаичная, но гениальная система шестерёнок и рычагов. И посередине, крупными, уверенными буквами, было выведено: «Leonardus».

Сердце Марины пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. Леонардо. Это имя знал каждый. Оно было в учебниках по физике, по искусству, по истории. Оно было синонимом гения. Но это было невозможно.

Шаги за дверью заставили её замереть. Дверь скрипнула, и в проёме возникла высокая, бородатая фигура. Он нёс масляную лампу, и её колеблющийся свет выхватывал из тьмы умные, пронзительные глаза, длинный прямой нос, густые брови. Он был одет в простую, запачканную краской и чем-то ещё одежду.

Он увидел её. Его брови поползли вверх. Удивление на его лице было столь же ярким, как и на её.

– Chi sei? – его голос был низким и спокойным, но в нём чувствовалась сталь. – E come hai fatto a entrare qui?

И тут произошло нечто невозможное. Марина не знала итальянского. Она изучала в школе английский и немецкий, а для чтения научных статей хватало и того, и другого. Но слова, долетевшие до её ушей, странным образом преобразовались в её сознании. Это не был перевод в привычном смысле. Это было… прямое понимание. Словно в её мозг загрузили словарь, но не просто словарь, а интуитивное чувство языка, его грамматики и смыслов. Эффект был таким же, как от её эксперимента – реальность треснула, но теперь в её собственном разуме.

«Кто ты? И как ты сюда проникла?» – смысл фразы возник в её голове мгновенно и без усилий.

Она попятилась, наткнувшись на стол. Рука нащупала какой-то холодный металлический предмет – циркуль.

– Я не знаю, как я здесь оказалась, – сказала она по-русски, и её голос прозвучал хрипло и испуганно. – Меня зовут Марина.

Мужчина сделал шаг вперёд. Его взгляд скользнул по её лицу, по странной одежде, и снова вернулся к глазам. Он не выглядел испуганным. Скорее… заинтригованным. Как учёный, обнаруживший новый, неизвестный науке феномен.

– Marina, – повторил он, и имя на его устах звучало как-то по-новому, по-старинному. Он медленно опустил лампу на стол, рядом с чертежом, и жестом, полным неожиданного достоинства, указал на себя. – Io sono Leonardo. Leonardo da Vinci.

«Леонардо. Леонардо да Винчи». Имя прозвучало в её сознании с громоподобной ясностью. Она поняла. Всё поняла. Эффект квантового переноса должен был быть не только пространственным, но и информационным. Поле, которое перенесло её тело, вскрыло и её нейронные сети, закачав в них базовые лингвистические паттерны эпохи. Побочный эффект, о котором она и не подозревала.

Он подошёл к стене и подвинул деревянную заслонку. Первые лучи утреннего солнца ворвались в помещение, ослепительно яркие. Они залили комнату, выхватывая из полумрака свитки, модели, незаконченные картины. И за окном открылся вид не на ночной город с неоновыми вывесками, а на глиняные черепичные крыши, узкие улочки и возвышающийся над всем этим могучий купол собора.

Марина прислонилась к косяку, чувствуя, как подкашиваются ноги. Это не была лаборатория. Это была мастерская. А за окном лежала не Москва двадцать первого века, а Флоренция. Эпохи Возрождения.

И она поняла, что её формула сработала. Слишком хорошо. А её разум теперь говорил на языке, которого она не учила.

Глава 3. Язык чисел и чертежей

Леонардо замер. Его взгляд, всего секунду назад пылающий требованием, теперь выражал чистейшее изумление. Он не ожидал, что эта странная, перепуганная девушка, едва стоящая на ногах, не только поймёт суть его чертежа, но и бросит вызов его расчётам.

– Mostrami, – тихо сказал он, отступая на шаг и жестом приглашая её к столу. «Покажи мне».

Марина подошла. Её пальцы сжали гусиное перо. Оно было непривычно тяжёлым и неудобным. Чернила пахли кисло и едко. Она на мгновение закрыла глаза, отсекая страх, отсекая душащую реальность происходящего. Перед ней была не история, не музейный экспонат. Перед ней была инженерная задача. А задачи она умела решать.

Она отодвинула его лист и взяла чистый. Сосредоточившись, она начала рисовать. Это была не красивая, художественная схема Леонардо, а сухой, схематичный чертёж. Квадрат, обозначающий опору. Линия – балка. Стрелки – вектора приложенной силы.

– Вы рассматриваете балку как цельное тело, – сказала она, всё ещё по-русски, но её пальцы, чертящие схемы, говорили на универсальном языке механики. – Но нагрузка здесь, – она ткнула пером в место соединения, – создаёт точку концентрации напряжения. Материал не выдержит.

Леонардо молча наблюдал. Его глаза сузились, следя за движением пера. Он не понимал её слов, но её графический язык был кристально ясен. Он видел, как она мысленно разлагает его механизм на абстрактные силы, и это был подход, которого он интуитивно искал, но не мог сформулировать с такой математической строгостью.

– Momento, – остановил он её. Он схватил кусок древесного угля и на соседнем листе начал рисовать свой ответ. Он изобразил поток сил, текущих через балку, подобно воде. Его рисунок был динамичным, почти живым.

Марина покачала головой. Она провела прямую линию, разделяющую его «поток» пополам.

– Не вода. Здесь – сопротивление на растяжение, – она поставила знак «плюс» на верхней грани балки. – А здесь – на сжатие, – «минус» на нижней. – Нейтральная ось – посередине. Ваша конструкция её нарушает.

Она написала рядом простую формулу: σ = F / A. Напряжение равно силе, делённой на площадь. Элементарная формула сопромата, известная любому студенту-технарю. Для Леонардо это было откровением.

Он уставился на эти латинские буквы и символы, на эту сжатую, невероятно элегантную запись закона природы. Он провёл пальцем по знаку «равно».

– Questo… это что? – его голос потерял всякую суровость. В нём был голый, ненасытный интерес.

– Это… язык, – с трудом подбирая слова, сказала Марина. – Язык, на котором говорит природа. Числа и символы.

Он поднял на неё взгляд. Подозрение и недоверие в его глазах сменились жадным любопытством учёного, нашедшего неизвестный вид.

– Ты не говоришь на наших языках, но говоришь на языке чисел. И понимаешь язык сил… Кто ты? Откуда ты знаешь это?

Марина отложила перо. Дрожь в руках прошла. Перед ней был не судья, а коллега.

– Я… изучала, как устроен мир. Как работают машины. Мои знания… из другого места. Очень далёкого.

Леонардо обвёл взглядом её простую серую одежду, спрятанные в сундуке джинсы, её руки, которые только что держали перо с уверенностью опытного чертёжника.

– Другого места, – медленно повторил он. Он посмотрел в окно, туда, где над городом вознёсся купол Брунеллески – чудо инженерной мысли его времени. – Твои знания… они опережают мой век. Значит, и твоё появление – не случайность. Оно… связано с этим? – Он указал на её часы, лежавшие рядом с её сложенной современной одеждой.

Марина кивнула, не в силах объяснить больше. Объяснение квантовой запутанности и макроскопических переносов было бы равносильно признанию в колдовстве.

Леонардо долго молчал, разглядывая то её схему, то свою. В мастерской было слышно, как потрескивают угли в очаге.

– Отец Чириако назвал тебя дьявольским посланием, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти насмешливая нотка. – Но дьявол, насколько мне известно, редко занимается сопроматом. Его интересы лежат в иной плоскости.

Он взял её чертёж с формулой.

– Это… это прекрасно. Такой простой ключ к такой сложной проблеме. – Он умолк, обдумывая что-то. Потом резко повернулся к ней. – Ты останешься здесь. Как ученица. Помощница. Твоя странность – опасна. Но твои знания… – он запнулся, подбирая слово, – straordinari. Необыкновенны.

В его глазах горел тот самый огонь, который заставлял его вскрывать трупы, рисовать летательные машины и бросать вызов гравитации. Огонь познания.

– Но помни, – его голос вновь стал твёрдым. – Ни слова об этом никому. Никто не должен знать, откуда твоя мудрость. Для всех ты – Марина, немая девушка-служанка из северных стран, которую я взял из милосердия. Ты будешь молчать, а я… я буду слушать то, что говорят твои руки и твои числа. Понятно?

Марина снова кивнула, чувствуя, как камень спадает с души. У неё появился шанс. И защитник. Пусть и мотивированный в первую очередь её научной ценностью.

– Хорошо, – сказал Леонардо, и в его тоне вновь появилась деловая живость. – Теперь покажи мне, как исправить мой механизм. Полностью. И объясни… объясни мне этот язык. Эту «σ».

И в тот вечер, под трепещущий свет масляной лампы, в мастерской великого Леонардо да Винчи зазвучала тихая речь на смеси итальянских терминов, русских объяснений и универсального языка математики. И мастер, склонившийся над чертежом, с жадностью ученика впитывал знания из будущего, которое пришло к нему в образе испуганной, но не сломленной девушки. Их необычный союз был скреплён не доверием, а взаимной выгодой и жаждой невозможного. И первая формула была написана.

Глава 4. Первая ересь: закон падения

Их странное сосуществствие обрело ритм. Марина – «немая служанка из северных стран» – подметала пол, разбирала пигменты, подавала Леонардо инструменты. Она научилась носить грубую одежду, прятать руки в складках платья и опускать взгляд при появлении посторонних. Но по ночам, когда мастерская погружалась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием огня в очаге, они оживали.

Леонардо требовал знаний. Он засыпал её вопросами, заставлял чертить и объяснять. Он впитывал её «язык чисел» с жадностью, граничащей с одержимостью. Марина, в свою очередь, училась у него видеть мир не как набор формул, а как единый, живой организм, где искусство и наука неразделимы.

Однажды утром в мастерскую ввалился запыхавшийся подмастерье – юный Франческо, один из учеников Леонардо.

– Маэстро! На площади, возле церкви Санта-Кроче! Спор! – он выпалил, едва переводя дух. – Синьор Гуаланди и отец Чириако спорят о падении тел! Говорят, вы можете рассудить!

Леонардо, занятый смешиванием красок для подмалёвка, даже не поднял головы.

– Пусть философы спорят на площадях. Я занят.

– Но, маэстро! – не унимался Франческо. – Синьор Гуаланди утверждает, что тяжёлая железная ядро упадёт быстрее лёгкого деревянного шара. А отец Чириако кричит, что Аристотель учил иному, что скорость падения зависит от веса, и оспаривать это – грех! Ставят на кон бутыль кипрского!

Леонардо нахмурился. Он терпеть не мог пустых споров, лишённых эксперимента. Но Гуаланди был влиятельным покровителем, а отец Чириако… отец Чириако был опасен. Отказаться значило проявить неуважение, а возможно, и выказать слабость.

– Хорошо, – вздохнул он, откладывая кисть. – Пойдём посмотрим на это театральное действо.

Марина, стоявшая в тени у сундука с пигментами, встревоженно подняла на него глаза. Леонардо поймал её взгляд и едва заметно кивнул. Это был приказ следовать за ним.

На площади Санта-Кроче собралась небольшая, но шумная толпа. Синьор Гуаланди, красный от возбуждения и, вероятно, не только от него, размахивал руками. Отец Чириако стоял неподвижно, как изваяние, его худое лицо выражало ледяное презрение к мирской глупости.

– Леонардо! – обрадовался Гуаланди. – Наконец-то голос разума! Скажи этому… богослову, что моё железное ядро шлёпнется о землю, пока его деревянный шарик ещё только подумает лететь!

– Святой Аристотель, чьи труды освящены церковью, ясно говорит: десятифунтовое тело падает в десять раз быстрее однофунтового! – парировал монах. – Оспаривать это – значит оспаривать саму логику божественного мироустройства!

Леонардо, чувствуя себя гладиатором, вышедшим на арену, перевёл взгляд с одного на другого. Он знал, что оба не правы. Он сам проводил опыты и подозревал, что воздух искажает картину. Но у него не было строгого доказательства. Не было той самой формулы, которую неделю назад вывела для него на листе молчаливая девушка.

– Истина, синьоры, рождается не из спора, а из опыта, – спокойно произнёс Леонардо. – Давайте проведём эксперимент.

– Эксперимент? – фыркнул отец Чириако. – Чтобы испытать творение Господа, как кузнец испытывает металл? Сие есть гордыня!

Но Гуаланди уже загорелся идеей.

– Отлично! Я ставлю свой золотой флорин против твоего молитвенника, отец! Леонардо, скажи, что нам делать!

Леонардо попросил принести две сферы – железную и деревянную, но одинакового размера, чтобы исключить сопротивление воздуха. Пока слуги бегали, он мысленно прокручивал в голове то, что объясняла ему Марина: «Ускорение свободного падения постоянно и не зависит от массы тела, если пренебречь сопротивлением среды… g ≈ 9,8 м/с²…»

Когда сферы принесли, толпа замерла в ожидании. Леонардо поднялся на небольшое возвышение у стены церкви, взяв в каждую руку по шару.

В этот момент его взгляд упал на Марину, стоявшую в толпе слуг. Она смотрела на него с таким напряжённым ожиданием, что казалось, вот-вот крикнет. И она медленно, почти незаметно, кивнула. Твёрдо и уверенно.

Это было всё, что ему было нужно.

– Синьоры! – провозгласил Леонардо. – Сила притяжения Земли действует на все тела одинаково! И сейчас вы в этом убедитесь!

Он разжал руки.

Две сферы – тяжёлая металлическая и лёгкая деревянная – сорвались вниз. На мгновение воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь шуршанием одежды и тяжёлым дыханием толпы. И затем – два почти одновременных, слившихся в один, глухих удара о песчаную площадку.

Они упали вместе.

На площади повисло ошеломлённое молчание, а затем взорвалось гамом десятков голосов. Гуаланди захохотал, хлопая себя по бокам. Большинство зевак просто поражались увиденному.

Но отец Чириако не издал ни звука. Его лицо побелело. Он смотрел не на упавшие шары, а на Леонардо, а затем его взгляд, тяжёлый и подозрительный, медленно пополз к Марине. Он видел. Видел этот взгляд, этот едва уловимый кивок, который предшествовал триумфу мастера.

– Колдовство, – прошипел он так, что услышали только стоявшие рядом. – Ты не пришёл к этому умозаключению сам, Леонардо. Тебе… подсказали.

Леонардо сделал вид, что не расслышал. Он спустился с возвышения, принимая поздравления Гуаланди. Но его собственная победа отдавала горечью. Он доказал свою правоту, но сделал это с помощью знания, которое не мог объяснить, не выдав свою тайну. И он привлёк к Марине внимание самого опасного человека во Флоренции.

Вернувшись в мастерскую, он закрыл дверь и обернулся к Марине. На его лице не было торжества.

– Ты была права, – сказал он. – Твой закон работает. Но сегодня мы посеяли не только знание. Мы посеяли зёрна большой беды. Отец Чириако теперь уверен – в моей мастерской скрывается не просто странная девушка. Здесь скрывается источник ереси.

Марина молча смотрела на него, понимая всю тяжесть его слов. Её первая «формула», применённая на практике, стала её первым публичным преступлением. И она знала, что это только начало.

Глава 5. Испытание водой и огнём

Три дня после истории на площади Санта-Кроче в мастерской царило зловещее спокойствие. Леонардо работал молча и сосредоточенно, но Марина чувствовала – он настороже. Каждый скрип двери, каждый звук на улице заставлял его взгляд непроизвольно метнуться к окну. Он был как учёный, наблюдающий за вызреванием опасной культуры в чашке Петри, которую вот-вот могут опрокинуть.

Марина, в свою очередь, пыталась быть тенью. Она мыла кисти, подметала стружки, училась различать пигменты по названиям и запахам – умбрия жжёная пахла углём, киноварь – металлом. Но её ум, привыкший к сложным вычислениям, скучал. Рутинная работа не могла заглушить тревогу, грызущую изнутри.

На четвертый день Леонардо нарушил молчание. Он подошёл к большому деревянному бассейну, в котором обычно проверял модели водяных колёс.

– Хватит прятаться за метлой, – сказал он резко. Его тон был не учительским, а скорее вызовом. – Ты утверждаешь, что знаешь природу сил. Покажи. Помоги мне решить задачу.

Он указал на сложную механическую модель, наполовину погруженную в воду. Система шестерёнок и поршней должна была поднимать воду на определённую высоту.

– Она не работает. Не хватает силы. Я рассчитывал по Архимеду, но… – Он раздражённо махнул рукой.

Марина приблизилась. Это была не абстрактная формула на бумаге. Это была реальная, осязаемая проблема. Она осмотрела механизм, мысленно представляя вектора сил, давление воды, точки опоры. Её пальцы сами потянулись к углю, и она начала рисовать прямо на столешнице рядом с бассейном. Диаграммы, стрелки, простые расчёты.

– Вы не учитываете потери на трение в этих шарнирах, – прошептала она, больше для себя, забыв о запрете говорить. – И здесь… давление воды на этот клапан нелинейно. Нужно изменить угол.

Леонардо внимательно следил, его глаза сузились. Он видел не просто исправления – он видел целый новый подход к расчётам, системный, учитывающий десятки переменных, которые он чувствовал интуитивно, но не мог описать.

– Bene… Хорошо, – пробормотал он. – А теперь сделай так, как показывают твои числа. Исправь.

Это было испытание. Не на знание, а на умение применять его в мире, где нет точных станков и компьютерных симуляций. Где всё делается руками.

Следующие несколько часов Марина провела, сжимая в потных пальцах напильник и молоток. Она подпиливала, подгибала, переставляла детали под его пристальным, неумолимым взглядом. Она не была инженером-механиком, её стихия – это теории и чистые расчёты. Но сейчас от её действий зависело всё: её доверие, её ценность, её безопасность. Пальцы стёрлись в кровь, спина ныла, но она не останавливалась.

Наконец, последняя деталь была на месте. Она отступила, дрожа от усталости и напряжения. Леонардо, не говоря ни слова, провернул маховик.

Раздался скрежет, который заставил сердце Марины упасть. Но затем шестерёнки, с трудом, цепляясь за зубцы, провернулись. Поршень дрогнул, и мутная вода из бассейна с хриплым урчанием пошла по деревянному жёлобу, поднявшись на ту самую высоту, что была в чертежах Леонардо.

Он не улыбнулся. Не похвалил. Он лишь наблюдал, как вода течёт, его лицо было невозмутимым полотном. Но в уголках его глаз залегли лучики удовлетворённых морщин.

– Работает, – констатировал он. – Теперь я понимаю. Ты не просто знаешь формулы. Ты понимаешь, как они живут в металле и дереве. Это… ценно.

В этот момент в мастерскую, не постучав, вошёл отец Чириако. Он был один. Его взгляд скользнул по работающему механизму, по Марине, стоявшей с испачканными в саже и крови руками, по Леонардо, наблюдавшему за водой.

– Мир дому сему, – произнёс он сладким, ядовитым голосом. – Я видел, как ты поразил горожан на площади, Леонардо. Твой эксперимент не выходит у меня из головы.

Он подошёл ближе, его глаза уставились на Марину.

– Твоя немая служанка… я слышал, она весьма ловка в мастерской. Для дикарки из северных лесов – это удивительно. Будто её руки привыкли к инструментам, о которых мы здесь и не слыхивали.

Марина застыла, чувствуя, как его взгляд прожигает её насквозь. Она опустила глаза, стараясь дышать ровно.

– Божьи творения полны чудес, отец, – парировал Леонардо, его голос прозвучал спокойно, но он непроизвольно шагнул, слегка заслоняя её. – Одни поют, другие – молчат и работают. Её руки учатся.

– Учатся? – Чириако медленно обошёл их, его взгляд упал на стол, испещрённый углём. На те самые схемы и странные символы, которые чертила Марина. Он протянул длинный, костлявый палец и провёл по знаку интеграла, который она машинально вывела на краю. – А это что за язык? Это не латынь. Не греческий. Это… кажется, даже не буквы. Это похоже на знаки, что алхимики рисуют в своих богохульных гримуарах.

Воздух в мастерской стал густым и тяжёлым, как свинец.

Леонардо не дрогнул.

– Это пометки, отец. Условности механиков. Каждый мастер имеет свои.

– Пометки… – Чириако поднял на него взгляд, и в его глазах горел холодный, уверенный огонь. – Леонардо, я предлагаю тебе провести ещё один эксперимент. Огненный. Говорят, если поднести огонь к дьявольскому посланию, написанное проявится. Давай проверим, не скрывается ли под этими «пометками» нечто, чего боится свет истинной веры?

Он выхватил из складок сутаны тонкую церковную свечу и чиркнул кресалом. Огонёк вспыхнул, маленький и дрожащий, но в полумраке мастерской он казался ослепительно ярким и угрожающим.

Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это был конец. Сейчас он подожжёт её записи, и всё…

Но Леонардо двинулся быстрее. Он не стал спорить. Он спокойно подошёл к очагу, взял железный прут с тлеющим на конце углём и протянул его отцу Чириако.

– Свеча – слабый огонь для проверки истины, отец. Вот. Используй это. Сожги всё, что посчитаешь нужным. Мои чертежи. Мои записи. Мою мастерскую. Если в них есть дьявол – он себя проявит.

Он смотрел монаху прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым и бесстрашным. Это была не просьба, а вызов. Попробуй.

Отец Чириако замер, глядя на тлеющий уголёк, потом на решительное лицо Леонардо, на его широкие плечи, заслоняющие хрупкую фигуру девушки. Он понимал – сжечь чертежи любимца Медичи без неоспоримых доказательств – самоубийство. А доказательств у него не было. Были лишь подозрения.

Он медленно, с явной неохотой, задул свечу.

– Не сегодня, – прошипел он. – Дьявол терпелив. И я тоже. Он совершает ошибку за ошибкой, показывая свою сущность. Рано или поздно… он проявит себя полностью.

И, развернувшись, он вышел из мастерской, оставив за собой шлейф невысказанных угроз.

Дверь закрылась. Леонардо опустил железный прут, его рука дрогнула. Он обернулся к Марине. Его лицо было пепельно-серым.

– Ты видела? – его голос был хриплым шёпотом. – Вода – это знание. Оно утоляет жажду познания. Но огонь… огонь – это вера. Слепая и беспощадная. И он готов сжечь нас обоих. С сегодняшнего дня, Марина, мы не просто учимся. Мы ведём войну. И твоё первое правило в этой войне – никогда, слышишь, никогда не оставлять на виду свой «язык чисел». Никогда.

Глава 6. «Откуда ты знаешь то, чего не может знать никто?»

После визита отца Чириако мастерская погрузилась в новое, иное молчание. Оно было не спокойным, а густым, как смола, и напряжённым, как тетива лука. Леонардо работал с удвоенной, почти яростной энергией. Он разбирал и собирал механизмы, покрывал стены новыми эскизами, швырял в угол неудавшиеся детали. Но его взгляд, всегда такой ясный и сосредоточенный, теперь метался, а в тишине между ударами молотка явственно слышалось его тяжёлое, сдавленное дыхание.

Марина понимала. Он не просто боялся. Он был в ловушке, загнанный в угол её знанием. И он начал ненавидеть эту свою зависимость.

Однажды вечером он с силой швырнул на верстак сложный механизм часового спуска.

– Не работает! – его голос прозвучал резко, как удар кинжала. – Я перепробовал всё! Все законы механики, все мои наработки! И твои формулы тоже! Почему?

Он обернулся к ней. Его глаза горели в полумраке.

– Ты знаешь. Я вижу по твоему лицу. Ты уже видишь ошибку, даже не подойдя ближе. Так скажи мне! Скажи, в чём дело!

Это был не вопрос, а обвинение. Марина, потрясённая его яростью, сделала шаг вперёд и взглянула на механизм. Да, она поняла сразу. Недостаточная жёсткость маятника, дисбаланс в системе грузов. Элементарно.

Она потянулась к углю, чтобы начертить на ближайшей доске, но он грубо схватил её за запястье. Его пальцы были сильными и жёсткими.

– Нет! – прошипел он. – Не числа! Скажи словами! Твоими словами! На твоём языке! Я хочу услышать, как рождается эта мысль!

Он требовал невозможного. Он требовал доступа в её разум, в её мир, в её время.

– Я… не могу… – попыталась вырваться она, но его хватка была как железная.

– Можешь! – его лицо было совсем рядом, его дыхание обжигало её щёку. – Ты принесла сюда знание, которое перечёркивает всё, что я знал! Ты показала мне законы, о которых я лишь догадывался! Откуда?! Кто научил тебя? Кто твой учитель? Какие книги ты читала? Какие приборы держала в руках? Откуда ты знаешь то, чего не может знать никто?!

Его голос сорвался на крик, эхом раскатившийся по каменным стенам. В его глазах читалась не просто злость, а глубокая, экзистенциальная боль гения, столкнувшегося с доказательством того, что он не первый. Что его открытия уже были кем-то сделаны.

Марина замолчала. Она перестала сопротивляться. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха. Была усталость. И бесконечная, вселенская тоска по дому, по знакомым запахам, по звуку голосов из её эпохи.

Она медленно, очень медленно, свободной рукой подняла палец и указала на его грудь, на то место, где билось сердце. Потом указала на свою голову. И наконец, разжала его пальцы на своём запястье и, высвободив руку, просто развела ладони в стороны, в пустоту. Жест был яснее любых слов: Знание – не из книг. Оно – оттуда. Из другого места, которого нет.

Леонардо отступил. Его ярость иссякла так же внезапно, как и вспыхнула. Он смотрел на неё, на эту хрупкую девушку, стоявшую перед ним в грубом платье, с глазами, полными такой тоски, которую он не мог постичь. Он увидел не угрозу, не дьявольского посланника. Он увидел пленницу. Пленницу в клетке его времени.

– Mio Dio… – прошептал он, отворачиваясь и проводя рукой по лицу. – Что я делаю…

Он подошёл к бочке с водой и окунул в неё голову. Когда выпрямился, с него текли струи, но ясность вернулась в его взгляд.

– Прости меня, – сказал он тихо, не глядя на неё. – Это непросто. Знать, что все твои открытия, все прозрения… уже были у кого-то в голове. Как будто ты не творец, а всего лишь… переписчик.

Марина молча подошла к верстаку. Она взяла механизм, нашла слабое звено и, не прибегая к формулам, просто показала пальцем, затем сымитировала его поломку. Потом взяла кусок более прочного дерева и показала, как его нужно укрепить.

Леонардо наблюдал. Гнев ушёл, сменившись горьким пониманием.

– Ты не переписчик, – жестами и взглядом попыталась передать она. – Ты – первооткрыватель. Ты доходишь до всего своим умом. А я… я лишь срисовываю с готовой картины.

Он, кажется, понял. Он тяжело вздохнул.

– Значит, в том мире, откуда ты родом… мои идеи… они известны?

Марина кивнула. Потом указала на летательный аппарат, эскизы которого висели на стене, и подняла большой палец вверх. Они летают. И ещё выше.

Леонардо замер, глядя на свои чертежи. В его глазах что-то дрогнуло. Не зависть. Не злоба. Нечто иное. Надежда? Изумление?

– Значит… это возможно, – прошептал он. – Не просто мечта. Это действительно возможно.

Он снова посмотрел на Марину, но теперь его взгляд был иным. Он видел не источник ереси и не угрозу. Он видел живое доказательство того, что его мечты достижимы. Она была вестником из будущего, где его гений нашёл своё воплощение.

– Хорошо, – сказал он, и в его голосе вновь зазвучала твёрдость, но уже без гнева. – Я не буду больше требовать того, чего ты не можешь дать. И не буду спрашивать о том, о чём ты не можешь рассказать. Но… – он сделал паузу, подбирая слова, – …продолжай показывать мне. Продолжай быть моими… глазами, которые видят чуть дальше.

Это было не прощение. Это было новое перемирие. Более честное. Более хрупкое. Он принял её не как равного, и не как ученицу, а как аномалию, с которой придётся сосуществовать. Как компас, указывающий путь в мире, карты которого ещё не нарисованы.

Он подошёл к столу, к сломанному механизму.

– Так. Покажи мне ещё раз, как его починить. Без чисел. Просто покажи.

И в тот вечер они не говорили ни на одном языке. Ни на итальянском, ни на русском, ни на языке формул. Они говорили на языке жестов, взглядов и молчаливого взаимопонимания двух одиноких умов, затерянных в одном времени, но принадлежащих разным эпохам. И это молчание было громче любого спора.

Глава 7. Анатомия правды

Перемирие, рождённое в огне конфликта, оказалось прочнее прежних отношений. Леонардо перестал видеть в Марине угрозу или загадку, которую нужно разгадать силой. Теперь он смотрел на неё как на уникальный инструмент, требующий тонкой настройки. Он стал внимательнее прислушиваться к её жестам, ловить мимолётные выражения лица, когда она рассматривала его работы. Их общение превратилось в сложный, почти мистический танец намёков и догадок.

Однажды ночью он провёл её в дальний угол мастерской, скрытый за тяжёлым занавесом из грубой ткани. За ним находилось нечто, что он тщательно скрывал ото всех. Не незаконченная картина и не военный проект. На массивном столе, сколоченном из толстых досок, под пропитанным воском холстом лежало тело старого мужчины. Воздух был густым и тяжёлым, пах уксусом, травами и чем-то сладковато-приторным.

– Больница Санта-Мария-Нуова, – тихо произнёс Леонардо, без всяких предисловий. – Он умер вчера. У него не было семьи. Я договорился. – В его голосе не было ни мародёрской жадности, ни священного трепета. Был голый, ненасытный научный интерес. – Церковь запрещает это. Они верят, что тело неприкосновенно для воскрешения. Но как можно познать Божественное творение, не познав сосуд, в который оно заключено?

Марина почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Она видела анатомические атласы, конечно. Но это было иное. Реальная, бренная плоть. Это был вызов её научной отстранённости.

Леонардо взял свой изысканно тонкий скальпель.

– Гален писал о четырёх жидкостях, Гиппократ – о соках. Но когда я режу, я вижу мышцы, сухожилия, кости. Я вижу механизм. Но я не понимаю… как он работает. Откуда берётся жизнь? Куда она уходит? Что заставляет кровь течь?

Она наблюдала, как его уверенная рука делает точный разрез, обнажая мышечные волокна груди. Он работал с сосредоточенной, почти молитвенной грацией. И тут его скальпель остановился на мышечной перегородке.

– Вот. Я видел это и раньше. Эта мышца… она кажется лишней. Она не участвует в движении руки, как другие. Зачем она нужна? Ошибка Творца? – в его голосе прозвучало раздражение.

Марина заглянула внутрь. И снова её мозг, настроенный на распознавание паттернов, выдал готовый ответ. Это была рудиментарная мышца, palmaris longus, присутствующая не у всех людей. Эволюционный пережиток. Но как сказать ему об этом? Как объяснить теорию эволюции человеку, для которого каждый вихрь на кончиках пальцев – это божественная карта судьбы?

Она не стала. Вместо этого она коснулась своего собственного запястья, сжала пальцы в кулак и показала на едва заметное напряжение под кожей. Потом указала на его руку, а затем – на препарированную мышцу. Жест говорил: «Она есть не у всех. Она не важна».

Леонардо уставился на неё, потом на тело. Его брови поползли вверх.

– Не у всех? – переспросил он, поражённый. – Ты это знаешь? Как?

Марина просто коснулась своих век, а потом указала на него. «Я видела много тел».

Это было опасно близко к признанию. Но Леонардо уже не злился. Он был очарован. Он кивнул и сделал пометку на пергаменте углём: «Musculus inutilis? Non in omnibus inventus». «Мышца бесполезная? Обнаружена не у всех».

Он продолжил работу, погружаясь глубже. Он добрался до сердца. Тёмный, мышечный мешочек, который когда-то бился.

– Сердце. Обитель души, как учат. Но я вижу лишь мышцу. Сложную, но мышцу. Как она качает кровь? Почему она бьётся даже вне тела, у животных?

Марина смотрела на орган, который для неё был хорошо изученным насосом. Она знала про круги кровообращения, открытые Гарвеем лишь через полтора столетия. Она знала про клапаны, про электрические импульсы, задающие ритм. Огромный пласт знаний, который мог перевернуть всё.

Это было слишком. Слишком опасно. Слишком революционно. Она покачала головой, отступая. Она не могла.

Но Леонардо поймал её взгляд. Он увидел не незнание, а страх. Глубокий, животный страх.

– Ты знаешь, – прошептал он. Не сомневаясь. Утверждая. – Ты знаешь, как оно работает. Ты видишь это так же ясно, как я вижу линии на своей ладони.

Он отложил скальпель. Его руки были в крови.

– Марина. То, что мы делаем здесь… это больше, чем ересь. Это костёр. Но если мы не поймем, как работает эта машина, люди будут умирать от болезней, которые можно было бы вылечить. Слепота. Хромота. Лихорадка. Ты можешь спасти их. Не магией. Знанием.

Он подошёл к стене, где висели его анатомические зарисовки – прекрасные, точные, но во многом ошибочные.

– Помоги мне увидеть правду. Не всю сразу. Лишь кусочек. Один единственный закон. Как движется кровь?

Его голос был тихим, но в нём была такая мощная, такая убедительная страсть, что стены мастерской, казалось, содрогнулись. Он просил не для славы. Не из любопытства. Он просил во имя жизни.

Марина закрыла глаза. Она видела лицо отца Чириако. Она чувствовала запах дыма. Но она также видела и будущее – будущее, где медицина, построенная на этих знаниях, спасает миллионы.

Она медленно подошла к столу. Взяла кусок пергамента и уголь. Она не стала рисовать сердце. Она нарисовала простую схему. Два круга. Маленький – от сердца к лёгким и обратно. Большой – от сердца ко всему телу и обратно. Стрелки показывали направление. Это была схема малого и большого кругов кровообращения.

Она не подписала её. Не дала формул. Просто показала.

Леонардо смотрел на схему, и его лицо озарилось таким ослепительным пониманием, словно он взглянул на само солнце. Он видел! Он видел систему, логику, величественную простоту!

– Due circuiti… Два круга… – прошептал он, его палец дрожал, следя за стрелками. – Лёгкие… не для охлаждения крови, а для её… очистки? Обогащения? И сердце… не просто печь, а насос! Центральный насос!

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах стояли слёзы. Слёзы от прозрения.

– Это… это меняет всё. Всё!

В эту ночь они не спали. Леонардо, окрылённый, делал новые, невероятно точные зарисовки, сверяясь с её схемой. Марина, сидя в углу, чувствовала одновременно леденящий ужас и странное, горькое удовлетворение. Она только что изменила историю медицины. Она дала Леонардо да Винчи ключ к разгадке кровообращения за полтора века до его официального открытия.

Когда первые лучи солнца проникли в мастерскую, он накрыл тело пропитанным холстом и подошёл к ней.

– Сегодня ты подарила мне не знание, – сказал он тихо. – Ты подарила мне зрение. Но эта истина… она слишком велика и слишком опасна. Её время ещё не пришло.

Он взял схему с двумя кругами, бережно свернул её и спрятал в потайной карман своего камзола.

– Я сохраню это. Для будущего. Для того дня, когда мир будет готов её принять.

Марина кивнула. Она понимала. Они стояли на краю пропасти, заглянув в бездну знаний, которые могли либо вознести человечество, либо уничтожить их самих. Их союз больше не был просто сделкой или необходимостью. Теперь их связывала общая, страшная и прекрасная тайна. Тайна, написанная кровью и углём.

Глава 8. Формула идеальной краски

После ночи, проведённой над анатомическим столом, атмосфера в мастерской казалась более лёгкой, но вместе с тем и более хрупкой. Они перешагнули очередную грань, и теперь между ними витало невысказанное понимание того, насколько глубоко могут простираться её знания. Леонардо стал относиться к Марине с новым, почти благоговейным уважением, смешанным с осторожностью. Он больше не требовал, а приглашал к диалогу взглядом, жестом.

Однажды утром он стоял перед начатым портретом молодой флорентийки из семьи зажиточных торговцев шерстью. И снова на его лице была знакомая гримаса раздражения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.