Анастасия Смогунова
Женский дневник из Ирпеня. Хроники марта 2022.

Патриотизм – это когда любовь к своему народу на первом месте; национализм, когда ненависть к людям, отличным от твоего, на первом месте – Шарль де Голль

Пролог

Тот, кто пережил, знает: тишина может быть громче всех взрывов – Александр Твардовский

Иногда война начинается не со взрыва, иногда она приходит в виде звука – короткого, резкого, как щелчок замка. Щелчок, который ты слышишь в подвале детского сада, где должны были звучать детский смех и запах пластилина, а не гарь и страх.

Я не помню, когда перестала бояться громких звуков, я помню, когда начала бояться тишины, когда всё замирает – и ты не знаешь: это конец или передышка.

Нас было много, но в какой-то момент каждый оставался один на один: со своим выбором и решением, которое не продиктовано ни логикой, ни инстинктом – только сердцем. Сначала я просто хотела выжить, потом – сохранить рядом тех, кого люблю, а потом – не забыть: не позволить всему этому исчезнуть в цифрах, сводках, заголовках.

Это не история о героизме, каким его принято изображать, это рассказ о тех, кто, несмотря на страх и боль, не позволил себе сломаться, о тех, кто заваривал чай именно тогда, когда казалось, что весь мир рушится, кто спасал собак, потому что не мог пройти мимо чужой беспомощности, даже под звуки сирен, кто пел «Белые розы» и Bella Ciao, не потому что было весело, а потому что петь – значило остаться человеком.

Эта история основана на реальных событиях.

Имена героев изменены, чтобы никому не навредить.

Часть деталей переработана – ради ритма, ради драматургии, но чувства и эмоции – настоящие, страх и правда тоже.

Эта книга не для тех, кому «принципово», не для тех, кто не умеет слушать чужое мнение, если оно не совпадает с заголовками таблоидов и с их мнением. У меня нет цели переубедить, я просто рассказываю – что видела своими глазами, что чувствовала на своей коже и прожила своим сердцем.

Если ты читаешь это – значит, я приняла правильное решение говорить.

Глава 1. Записывай. Всё равно уже не забыть.

Только мертвые видели конец войны — Платон

Из утреннего сна Анну вырвал настойчивый телефонный звонок, как гром среди ясного неба – в её голове пронеслось вихрем тысяча обрывочных мыслей: пожар, родственники, работа?.. На часах было только 5 утра, и небо за окном ещё не начинало светлеть, так бывает, этим славится английская осень, она нащупала телефон, моргнула, осознала происходящее – звонил Стив.

– Алло, что случилось? – её голос всё ещё был обволакивающе сонным, будто душа не успела вернуться в тело.

Стив буквально фонтанировал эмоциями, он звучал так, будто выиграл Олимпиаду:

– Нетфликс, Анна! Нетфликс хочет купить твою историю! – радостно и почти оглушительно прокричал он в трубку.

Анна зажмурилась, пытаясь удержать остатки сна, но новость била в сердце, как колокол, она прикрыла глаза рукой и, уже полностью проснувшись, произнесла в трубку:

– На каких условиях?

Стив не сдерживал восторга: он начал быстро, почти захлебываясь словами, рассказывать, как сильно им понравилась история об Ирпенской войне, о людях, переживших происходящее, как цепляло всё – каждая деталь, каждая эмоция. Он начал перечислять условия сделки с той педантичной точностью, которой мог бы позавидовать нотариус. Голос его звучал, как музыкальная машинка, на которую нажали – и теперь она, без остановки, воспроизводит заранее выученный текст, наверное, так и было: Анна сразу визуализировала этот момент – как он держит в руках листок, исписанный своим аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Анна слушала, почти не дышала, сон рассеялся без следа, как будто его и не было, в груди поднималась волна – изумление, трепет, недоверие, восторг- все сразу, но снаружи она была спокойна, как всегда, этому она научилась за последнее время и этот урок она усвоила на твердую пятерку.

– Энн, – Стив вдруг сделал паузу, – чего ты молчишь? Ты не рада?

– Я рада. Очень рада, – произнесла она, потянувшись в кровати, казалось, даже воздух вокруг стал гуще, как будто пропитался смыслом и обещанием перемен.

Стив радостно присвистнул, и в этом свисте чувствовались его гордость и важность момента:

– Отлично! Давай поужинаем, я тебе всё расскажу, и мы составим план дальнейших действий.

Анна отложила телефон, несколько секунд тишины, она смотрела в потолок, не двигаясь: волна нахлынула с новой силой – столько чувств в груди, что дышать стало трудно. Восторг и тревога, благодарность и страх- всё смешалось в какой-то водоворот чувств, только не было спокойствия, она закрыла глаза: да , всё в жизни не случайно, мысли мягко перенесли её в июль – в тот самый июль, откуда всё началось.

Она уже четвёртый час стояла на украинской таможне: жара в +36C не просто удушала – она истончала границы реальности, стирала волю, выжигала терпение. Плавился не только асфальт, по которому текли миражи, – казалось, плавился и мозг, хотелось одного: холодный душ, мягкая кровать, темнота и тишина, просто – исчезнуть хоть на мгновение из этого зноя, напряжения и бесконечного ожидания.

С венгерской стороны всё было иначе: таможенники почти не проверяли багаж, окинули взглядом её покалеченную, уставшую машину с вмятинами, как на теле воина после битвы, спросили формально откуда, куда и зачем и с легким, сочувственным кивком отпустили, как бы говоря: мы понимаем, это сочувствие било в сердце мягко и больно одновременно, отдаваясь гулом бессмысленного вопроса : зачем было столько лет работать на все эти блага, если все разлетелось в 15 секунд?

А украинская сторона… то ли обедали, то ли приняли решение внедрить сиесту в духе южных стран. Всё стояло, всё будто застыло: люди, словно фигуры в шахматной партии без игроков, без движения, кто-то сидел в машине, уставившись в одну точку на горизонте, кто-то покорно ждал своей участи, бессильно растекаясь по сиденьям от жары. Деревья были лишь по периметру – недостижимые оазисы, а внутри машины, нагревшейся под палящим солнцем, было как в раскаленной духовке, воздух вибрировал, пульсировал, каждый вдох давался усилием.

Анна вытерла пот со лба, не спеша обвела языком сухие, потрескавшиеся губы и на миг замерла, вглядываясь вперёд, воздух дрогнул – будто затаился перед тем, как хлынет дождём, в груди что-то болезненно сжалось: путь обратно был начат, и он уже не казался таким же безопасным, как прежде. Как страшно снова возвращаться туда… – мелькнула мысль, как шальная птица в клетке.

И вдруг она осознала: не было страшно, пока ты находишься в покое, в стране, где нет взрывов, сирен и руин вместо домов, только когда ты попробовал вкус тишины, понял, насколько привык к тревоге, пришло осознание того насколько ненормальной стала норма.

Внезапно – со скрипом, словно после долгого сна, поднялся шлагбаум, сердце Анны ёкнуло, она завела машину – двигатель заворчал, как старый пес, и тут же плюнул в лицо обжигающим потоком воздуха из вентиляции, это было жестоко в нынешней жаре,почти как предупреждение: ты возвращаешься в зону боли.

На пути к паспортному контролю стояла девушка – юная, с уставшими глазами, но аккуратной выправкой, в военной форме, слишком большой для её хрупкого тела, она кивнула, махнула рукой и указала жестом, куда подъехать.

Возле пограничной будки, словно отмеряя время нетерпеливыми шагами, переминался молодой пограничник, солнце беспощадно полировало его фуражку и шею, но в его взгляде, неожиданно лёгком, жила та самая юношеская беспечность, которую не в силах умертвить даже форма. Он выпрямился, заметив приближающуюся фигуру, и направился к Анне, будто знал, что именно она – его цель, его точка отсчета в этом палящем мареве.

– Добрый день! – раздался бодрый голос, и его улыбка, лёгкая, едва заметная, скользнула по лицу, словно солнце на миг выглянуло из-за облака. – Что, контрабанду везете? – спросил он с той легкой игривостью, с какой дети спрашивают: «А у тебя в кармане что?»

Анна попыталась улыбнуться, но её губы дрогнули устало, как будто эта улыбка досталась ей слишком дорогой ценой, все в ней – и взгляд, и осанка – говорило о том, что силы на разговоры остались где-то на другой границе.

Пограничник приоткрыл багажник, заглянул внутрь и вдруг весело хохотнул, будто увидел старого знакомого.

– Ого, да вы, я смотрю, с размахом! Соль? – он ткнул пальцем в три простых пачки, как будто это были золотые слитки. – У нас теперь это почти что валюта!

Анна слегка пожала плечами, не произнеся ни слова, лишь короткий жест рукой – невесомый, как вздох: да, всё так, проблем хватает, а соль… лишь верхушка айсберга.

Молчание повисло между ними – не тяжелое, но наполненное чем-то, в нём было всё: усталость, понимание, и то хрупкое чувство, когда людям не нужны слова, чтобы всё сказать.

Пожилой мужчина на паспортном контроле пристально всматривался в её паспорт, словно в нём мог найти ответы на что-то большее, чем просто гражданство, он долго вертел документ в руках, затем поднес к сканеру, машинально проверяя, и бросил взгляд в сторону её машины, взгляд этот был не равнодушный – скорее сдержанно-сочувствующий, как у человека, который видел многое, но не потерял способности сопереживать.

– Что с Вашей машиной? – наконец, спросил он, негромко, будто не хотел вторгаться, но и пройти мимо не мог.

Ещё совсем недавно этот вопрос разрывал бы её изнутри, как осколок, застрявший в груди, ком мгновенно подкатил бы к горлу, слёзы – не горячие даже, а обжигающе-бессильные – застилали бы глаза. Каждый раз, когда приходилось объяснять, это было как водить ногтем по живой ране, снова и снова, но теперь… всё будто улеглось: осело, не то чтобы прошло, нет – просто превратилось в осадок, не боль, а факт, прошедшее, зафиксированное, как запись в архиве.

– Осколки, – сказала Анна, голос её был ровным, но в нём, как в утреннем тумане, таилась сдержанная тяжесть. – Просто осколки снарядов, я из Ирпеня.

Мужчина кивнул – коротко, но с той внутренней тишиной, в которой человек как будто сам проходит сквозь сказанное: Ирпень, имя, обожженное в памяти.

– Вот как… – выдохнул он, нахмурившись, будто пытаясь найти слова между строк. – Тут у нас американский журналист, в Ирпень ему надо, может, подбросите?

Он произнёс это буднично, почти между прочим, как будто предложил подвезти соседа, но у Анны внутри что-то дрогнуло, словно тонкая струна, на которую неожиданно надавили, щёлк – и эхом разошлось по телу: не страх, не злость – а почти инстинктивное сопротивление, невидимая, но ощутимая волна: «нет, не сейчас».

Первым импульсом внутри вспыхнуло твёрдое, обжигающее «нет»– резкое, как рефлекс, она не любила пускать чужих в свое пространство – особенно мужчин, особенно незнакомцев, а уж в ее машину, ставшую за последнее время почти священным островком уцелевшей тишины, – тем более. Ее машина, пахнущая кожей сидений, кофейными леденцами и ее собственным одиночеством, была последним убежищем в мире, где всё остальное давно перестало быть надёжным.

А тут – американец и к тому же журналист, идеальный штрих к картине недоверия.

Но слова выскользнули сами, прежде чем успела прикусить язык, с лёгкой иронией, за которой пряталась неуверенность – почти как детская попытка отшутиться:

– Только если вы уверены, что он не маньяк…

Пограничник расхохотался- громко, от души, как смеются те, кто смеялся редко – но охотно, когда повод настоящий. Смех у него был заразительный, словно соскочил с катушки и зазвенел в тишине, он махнул рукой куда-то в сторону, заорал что-то по-английски, широкими, почти театральными жестами указывая на стоящего неподалёку мужчину.

Тот сразу оживился: высокий, подтянутый, в светлой футболке и шортах – выглядел скорее как турист, чем как журналист, однако в его осанке чувствовалась внутренняя выправка, он нёс свой огромный рюкзак с такой легкостью, будто это была сумка с газетами, и двигался уверенно, быстрым шагом, как человек, давно привыкший идти вперёд, несмотря на обстоятельства.

Подойдя, он сразу протянул руку – без колебаний, с американской открытостью:

– Привет, я – Стив Робертсон, журналист американского журнала Time, спасибо, что согласились подвезти.

Анна пожала его руку- теплая, крепкая ладонь.

Ага, согласилась…ну, да ладно, – подумала она с лёгкой ухмылкой про себя, сама себе удивлялась – то ли жара подействовала, то ли просто внутреннее «ну его уже» взяло верх.

Вслух же сказала спокойно, почти с улыбкой:

– Рада помочь, Стив, меня зовут Анна, ну, что, поехали?

И в эту секунду, словно по щелчку, внутри у неё что-то чуть изменилось, как будто с поворотом ключа в зажигании машина включила и новую главу в её истории.

Даже если бы ты выезжал с таможни с завязанными глазами и плотно заложенными ушами – ты всё равно бы почувствовал: ты на родине- воздух становится другим: чуть влажнее, гуще, будто наполнен запахом земли, дыма и… чего-то очень личного, неуловимого, но знакомого до дрожи в груди. Здесь дышится иначе – как будто лёгкие вспоминают, как на самом деле должна идти жизнь.

Асфальт тут не гладкий и покорный, как за границей, нет, закарпатские дороги сразу возвращают тебя в реальность: ни дать ни взять – автотерапия на выносливость. Там, в Европе, ты катишься по автобану, словно по подушке: засыпаешь от скуки, вяло перестраиваясь в потоке, не ямок тебе, не гармошки асфальта, а тут фуры плывут, как верблюды в пустыне – неторопливо, безразлично ко всему – обогнать их – целое приключение, почти как выиграть в шахматы у сильного игрока: дорога узкая, виляет, как уж на сковородке, – и вот тебе уже не до сна, а до мольбы, чтобы никто не выехал навстречу.

И к этому добавь бесконечные села и городки, где скорость то и дело падает до черепашьей, а на трассе – люди, прыгающие через ограждения, будто им с детства внушали, что дорога – это не опасность, а поле для квеста.

У Стива, который ещё пару часов назад был бодр, ярок и полон американского энтузиазма, теперь глаза – эти весёлые, сияющие зеленые глаза – лезли на лоб: он озирался, качал головой, что-то бурчал себе под нос, а потом снова что-то тараторил в голос, почти не переставая, километров этак тридцать подряд, его голос фоном тянулся, как дорожная разметка, ровный, но бесконечный.

Анна молчала – не потому, что ей нечего было сказать, а потому что любые слова теперь звучали бы фальшиво, как переигранная сцена в спектакле, который она давным-давно не хотела играть, это было не то молчание, в котором прячутся неловкость или растерянность, нет – её тишина была насыщенной, почти густой, как плотный осенний туман. В ней клубились воспоминания, благодарность, которой она не умела делиться вслух, и усталость – древняя, как сама дорога, по которой она ехала в одиночестве, когда в салоне ещё пахло детскими куртками, термосом и чем-то несказанно родным.

Она сделала главное – отвезла детей: не отправила, не отпустила, а лично, своими руками, своим измученным телом и исцарапанным сердцем вывезла их через границы, через страх, через всё, что когда-то называлось домом. В Кошице, под тихими домами с черепичными крышами, они остались: сын – старший, уже почти взрослый, слишком быстро повзрослевший, и дочь – младшая, ещё наивная, еще верящая, что всё это когда-нибудь закончится, и обязательно хорошо. Там – тишина, университет, новые лица, чужой язык, а здесь, за её плечами, осталась жизнь, с которой больше не о чем договариваться.

Теперь – имущество, документы, беготня по инстанциям, где каждый кабинет кажется капсулой из мира, который давно должен был исчезнуть и – главное – нужно было понять: откуда начинать, с чего? с какого угла подступиться к реальности, которую вновь придётся складывать из обломков, как мозаичный пол: не потому, что хочется – а потому, что иначе нельзя.

В третий раз, Господи, в третий – мысль ударила, как волна, неожиданно сильная, и Анна на мгновение прикрыла глаза – не от слёз, нет, они давно высохли, а просто чтобы пережить это ощущение: всё заново, снова, с нуля, как будто у неё внутри есть ещё какое-то «ещё».

– Бог любит троицу… – подумала она, и на губах её легла усмешка – тонкая, уставшая, но с оттенком вызова. – Ну что ж, посмотрим, кого Он любит больше – меня или этот вездесущий фарш из обстоятельств.

Машина подпрыгнула на очередной гармошке асфальта, и Стив, наконец, вынырнул из своих речей, дотронулся до её руки – осторожно, но искренне:

– Энн, Энн… – его голос стал мягче, внимательнее, – Ты уезжала из своего города, когда всё случилось?

Анна не сразу ответила, как будто нуждалась в том, чтобы вдохнуть, чтобы вспомнить, чтобы пережить ещё раз, но так, чтобы не обжечься.

– Я была в Ирпене до 30 марта, – произнесла она, глядя в дорогу, голос ее был ровным, но за каждым словом стоял пласт боли, который не кричал, а просто существовал – как дом с выбитыми окнами, стоящий среди квартала.

– Почему ты спрашиваешь? – добавила она, повернув к нему голову на секунды, в ее взгляде было не недоверие, а тихая настороженность, усталая женщина, которая уже пережила слишком много, чтобы сразу впускать в сердце чужие вопросы.

Стив на мгновение замолчал и в этом молчании был тот редкий случай, когда даже американец понимал, что лучше просто помолчать рядом.

– Я – журналист и я хочу написать об украинской войне, расскажешь мне свою историю, как ты провела в Ирпене 35 дней во время боевых действий? – голос Стива прозвучал негромко, но с такой настойчивой тишиной, за которой пряталась настоящая жажда понять.

Анна снова медленно отвела взгляд от дороги и задержала его на нём, долго, с той сосредоточенностью, с какой смотрят не на человека, а сквозь него – в глубину, в суть, в тот внутренний механизм, что не спрячешь ни за улыбкой, ни за вежливым словом. Это был не просто взгляд – это было молчаливое считывание, почти допрос, но без давления, она искала не просто намерения, а подлинность, ту редкую ткань души, которая либо есть, либо нет, и никакие маски её не заменят.

Зелёные глаза мужчины были открыты – по-настоящему, до прозрачности: без бравады, без напускного интереса, которым часто прикрываются скучающие люди, в них не было ничего настораживающего – наоборот, в этой открытости читалась хрупкость, которую редко демонстрируют добровольно, там было сочувствие: негромкое, не театральное, не то, что «по протоколу», а настоящее – живое, почти тёплое и это сбивало с толку сильнее, чем любой вопрос.

Эту историю она рассказывала уже, наверное, сотни раз: каждый раз – как разрыв, как вывернуть душу наружу и показать, не морщась, свои внутренние рубцы. Кто-то слушал молча, и в глазах у него клубилась злость – история не укладывалась в его мир, мешала жить в привычной картине, кто-то спорил, с жаром, с обвинениями, в которых слышалось отчаяние: такого просто не может быть, кто-то поражался до немоты, и в его взгляде была детская вера в то, что мир всё же добр – и теперь эта вера рушилась, а кто-то… кто-то улыбался, словно получал подтверждение собственной теории, кивая и приговаривая: я так и думал, я так и думал.

Иногда, в долгих, затянувшихся поездках или в ночной тишине, когда тень от фар ползла по обочине, как вялый зверь, Анна ловила себя на мысли, которая приходила всё чаще, с той настойчивостью, с какой возвращаются старые раны в ненастье: может быть, стоит написать книгу. Не ради славы, не для читателя, а для себя – чтобы запечатлеть, зафиксировать, выложить на бумагу всю эту жизнь, которая происходила в ней и вокруг неё, чтобы не объяснять потом, не пересказывать, не ворошить раны по кругу, как будто кто-то вправе требовать от нее отчета за собственную боль. Хотелось написать всё честно, без литературных изгибов и политкорректных оговорок, без сносок и редакторских смягчений, так, как всё было на самом деле – с криками, с пеплом, с бессилием, с тем мертвенным холодом, который не уходит даже в сорокаградусную жару. Но каждый раз, как только эта мысль начинала обретать форму, как только она начинала представлять себе строки, страницы, обложку, – внутри поднималась волна отторжения, и Анна отгоняла её, как муху, надоедливую, липкую, бесстыдную, потому что знала: никакая книга не защитит её от тех, кто будет кричать, что «всё это неправда», «такого не было», «вы просто всё выдумали», – особенно от тех, кто кричит громче всех, не бывав там, где воздух пропитан страхом и гарью, и не потерявших ничего, кроме связи в метро.

Она посмотрела на Стива – в его лице, расслабленном, почти наивно внимательном, было что-то доверчивое, непрофессиональное, и это настораживало даже больше, чем возможная провокация. Поэтому, задержав взгляд на нём чуть дольше, с прищуром и лёгкой улыбкой, где от сарказма остался лишь оттенок, она всё же сказала:

– А если история окажется совсем не такой, как её привыкли подавать по телевизору в новостях? – и, не давая ему времени отвести глаза, добавила уже тише, но с отчетливым нажимом, – ты всё равно хочешь ее услышать, Стив?

Её голос прозвучал не вопросом – нет, это был вызов, ровный и уверенный, как взгляд перед дуэлью, и в нём не было ни капли сомнения в собственной правоте, потому что она знала: правда – штука тяжелая, неподъемная, не для слабых и точно не для любопытствующих, которые заглядывают в чужую боль, как в сериал перед сном. Она давно не верила в СМИ – не из-за обиды или разочарования, а потому что слишком часто видела, как они срезают углы, вырезают живое, натягивают поверх раны шелковую обертку «информационного повода» и, улыбаясь, пакуют чужую трагедию в рамки, удобные для тиража, для рейтинга, для заданного тона- это не рассказывание – это управление, спектакль и каждая эмоция в нём тщательно срежиссирована, направлена, отредактирована до нужного градуса – ни выше, ни ниже, а в ее мире для таких вещей уже не осталось места.

Стив рассмеялся – не обидчиво, не натянуто, а по-настоящему, легко, с тем редким звуком, в котором нет второго дна, смех был почти детским, немного неуместным в этой теме, но именно этим и обезоруживающим, в его глазах – на миг, но ярко – вспыхнули те самые чертики, живые, веселые, не запятнанные цинизмом, он откинулся на спинку кресла, всё ещё улыбаясь, и сказал, не задумываясь, как говорят что-то, в чём нет нужды убеждать:

– Конечно хочу. это же значит, что история будет в миллион раз интереснее.

Анна, сама не заметив, как, позволила себе короткую улыбку – не потому что стало смешно, а потому что в этой фразе, в этом странном союзе простоты и интереса, было что-то… почти человеческое, еще семьсот пятьдесят километров дороги, восемь часов за рулем, и мозг уже подспудно искал, за что зацепиться, чтобы не провалиться в рутину. Почему бы и нет? Разговор, который имеет шанс не быть пустым: парень – симпатичный, голос бархатный, английский – прекрасная тренировка, а главное – кажется, внутри него есть что-то живое, душа, может быть или хотя бы её зачаток.

– Хорошо, что ты хочешь знать? Давай действовать в режиме интервью – ты же журналист, в конце концов, ты спрашиваешь – я отвечаю, – Анна посмотрела на него с легким вызовом, почти как на шахматного соперника, её глаза блестели – не от кокетства, а от живого, внутреннего огня.

– Не проблема, – расплылся в фирменной американской улыбке Стив, потирая руки, как актер перед выходом на сцену. – Хотя я хотел сказать, что хочу знать всё…но теперь ты усложнила задачу, я не подготовлен к интервью – будет экспромт, могу я записывать?

Анна пожала плечами – усталый, почти равнодушный жест – записывай, всё равно уже не забыть.

– Океу… – протянул Стив, утягивая звук, как резину, и, прищурившись, полез в свой рюкзак, что-то нетерпеливо перебирая, пальцы мельтешили в глубине сумки, будто искали не просто ручку, а неуловимую мысль, уже полупойманную.

Он продолжал рыться, насвистывая себе под нос строчки старой песни Тома Джонса – “It’s Not Unusual”, напев звучал почти весело, и в этом была какая-то трогательная американская наивность, которая контрастировала с её внутренним напряжением и пережитой болью.

Затем он резко выдохнул – громко, театрально, почти с разочарованием, – захлопнул рюкзак, хлопнул ладонями по коленям, будто завершил акт неудачного фокуса:

– Не могу найти блокнот… странно, – сказал он, недоуменно разводя руками. – Буду писать в заметках.

Он уже тянулся к телефону, и в этом движении было что-то уютно-привычное, цифровой мир пришёл на смену бумажным блокнотам, и Анна наблюдала за этим с лёгкой полуулыбкой, внутри же – снова накатывал ком мыслей, сейчас она снова должна вспоминать, снова вдыхать те запахи, слышать звуки, видеть своими глазами то, что так долго старалась оттолкнуть.

Машина двигалась ровно, сдержанно и уверенно, будто чутко подстраиваясь под ритм дороги, беря виражи без лишних движений, не ускоряясь без необходимости, не замедляясь без повода, и в этом неспешном, размеренном движении было что-то странно успокаивающее – как будто не она везла Анну, а сама дорога, не нуждающаяся в навигаторе, прокладывала путь по памяти, как старый пес, знающий, где живет хозяин. Воздух за лобовым стеклом расступался с лёгким шелестом, словно вода перед носом лодки, и в этом почти незаметном сопротивлении скрывалась мягкая, принимающая сила: всё вокруг будто бы не мешало – наоборот, помогало ехать дальше, глубже, туда, где пейзаж начинал напоминать ожившие полотна, раскатанные по краю горизонта, – буйство украинских полей, величественных в своей простоте.

Здесь, по правую руку, пшеницу уже убрали, и поле, оставшееся после жатвы, лежало теплое, усталое, с ровными бороздами, как лицо старика, что прожил долгую жизнь, вырастил своих и чужих, и теперь, отдав земле всё, что мог, наконец позволил себе вздремнуть под солнцем, не думая о завтрашнем дне. А дальше, за холмом, подсолнечник – ещё не поднявший голову, но уже зреющий в решимости, в этом молчаливом, почти сакральном движении к свету, словно готовящийся развернуть своё жёлтое лицо к небу и вступить в диалог с солнцем, – не споря, не требуя, а просто потому что так должно быть, потому что так велено природой. Чуть в стороне кукуруза, высокая, зелёная, дерзкая – как мальчишка на ярмарке, что ещё не понял, как велика жизнь, но уже смеётся ей в лицо, тянется вверх, предвкушая, как в один день расправит плечи и расцветёт во весь рост, – беззаботно, с хрустящей, беззубой, но полной радости улыбкой, похожей на ту, с которой Стив только что повернулся к ней, глядя, как будто не на женщину, а на саму возможность разговора.

Слева лавандовое поле – не юное, не игривое, а зрелое, тяжёлое, с насыщенным ароматом, в котором ощущалась память, будто бы духи старой актрисы, прошедшей через сто спектаклей и три войны, но всё ещё выходящей к публике с той же прямой спиной и высоко поднятой головой, с тем же жестом, в котором – не каприз, а достоинство, лаванда махала фиолетовыми кистями, приветливо и немного устало, как девушки на перроне, провожающие последний поезд, в котором – кто-то, кого они, возможно, больше не увидят.

А над всем этим – небо, безоблачное, густое, плотное, как ткань из чужих воспоминаний, в которой не оставалось места для капризов или внезапностей, оно было – просто было, не спрашивая, не предупреждая, не вмешиваясь, и солнце, жаркое, вольное, казалось, играло для самого себя, не интересуясь, удобно ли вам, не слишком ли ярко, не мешает ли оно вашему плану на день, оно сияло, потому что могло и потому что хотело.

Анна на мгновение прикрыла глаза – так, чтобы не потерять дорогу, но спрятать душу: её ждала долгая дорога назад – не только в километрах, но и во времени и если кто-то должен был это записать – пусть уж будет Стив, с его чертиками в глазах, лавандой за спиной и телефоном вместо блокнота.

Глава 2. Когда мир стал хрупким или день, когда я перестала чувствовать

Война – это не катастрофа. Это только раскрытие того, что всегда было внутри людей — Альбер Камю

– Итак, для тебя война началась в 2014 году или всё же 24 февраля 2022? – произнёс Стив, и голос его вдруг изменился, он стал более глубоким, серьезным, почти торжественным, в этот момент он выглядел так, словно готовился не просто задавать вопросы, а выслушивать исповедь.

Он уже повернулся к ней в полоборота, глаза его были прикованы к лицу Анны, он был весь – одно сплошное ухо, будто боялся потерять хоть слово, хоть паузу, хоть тень эмоции между строк. Анна мысленно сравнила его с гончей: вот она, почуявшая след, замирает, напрягает каждую мышцу, словно весь воздух вокруг затих, в ожидании броска, в этом было что-то почти животное – инстинктивное, чистое, но не хищное, скорее – профессиональное: уважительное, как у хирурга, который боится дрогнуть рукой над чем-то хрупким и живым.

Анна отвела взгляд на дорогу, не потому что захотела уйти от контакта, а потому что ей нужно было пространство – хоть пара секунд, чтобы справиться с тем, что уже начинало подниматься изнутри, из того тёмного, тяжёлого слоя, где хранилось всё, что давно не называлось вслух. Она вдохнула – медленно, глубоко, как перед прыжком в холодную воду, в тот момент, когда еще можно отказаться, но ты уже знаешь, что не откажешься. Тяжесть в груди поднялась – не спазм, не слёзы, а камень, гладкий, тяжелый, почти родной, – тот самый, что всегда с тобой, но иногда поднимается ближе к горлу, чтобы напомнить: он здесь – камень памяти.

– Для меня это две войны, Стив, – произнесла она, и голос её, не громкий, но насыщенный, раздался, как медленный удар колокола, чуть глухой, тягучий, с вибрацией, в которой жила не просто боль, а отголосок всей той печали, что не выкрикивают – но несут молча.

– Тогда, в две тысячи четырнадцатом, – начала Анна, и голос её был ровным, как дорога, по которой они сейчас двигались, – мы с командой были на выездных тренингах: шумные, амбициозные, с той непробиваемой верой в собственную правоту, которая бывает только у людей в начале пути, когда кажется, что мир лежит у ног, нужно только знать, как правильно на него наступить. Мы были молодые, яркие, пьяные от своих же идей, от бессонных мозговых штурмов, от побед в тендерах и первых громких провалов, которые воспринимались не как поражения, а как приключения, и я – я тогда занимала руководящую должность в фармацевтической компании, и у меня было всё, что требовалось для победы: амбиции, ресурсы, харизма, и главное – необходимость доказать, прежде всего себе, что я умею держать всё под контролем, не давая себе права на ошибку.

Она говорила, не торопясь, и в этом темпе чувствовалась сдержанная решимость – как у человека, который достает из глубин памяти не просто картинки, но целую эпоху, пропущенную через себя. Стив не перебивал, не двигался, только слушал, словно пытаясь угадать не только слова, но и их внутреннюю структуру, тот каркас, что держал Анну в те времена, когда она, по собственному признанию, была не просто лидером, а молотом, рубящим реальность на четкие, бинарные куски – чёрное или белое, правильно или нет, сделано или забыто: мир был для неё тогда не сложной партитурой, а схемой – рациональной, линейной, поддающейся подсчету, как график в Excel, где нет места интуиции, где эмоции считаются помехой, а не инструментом.

Она замолчала, но это молчание не было пустым, в нём не было паузы, в нём была остановка дыхания – как в симфонии перед кульминацией и в эту короткую, но напряженную паузу можно было поместить целую жизнь – такую, где что-то рушится внутри, прежде чем проявляется снаружи. Машина всё так же бесшумно скользила по трассе, но картинка за окнами стала размытой, как если бы стекло между ними и миром покрылось пленкой времени, а Стив – Стив будто застыл, он не дышал, не шевелился и не смотрел – он вглядывался, он не слушал – он вслушивался.

– Был Майдан, – сказала Анна, не меняя интонации, но словно впуская в пространство между ними другое измерение – то, где память уже не просто воспоминание, а время, способное снова дышать. – Мы смотрели, сочувствовали, конечно, было жаль людей, которые гибли, – мы говорили об этом, обсуждали, кивали, делились новостями, часть моих сотрудников даже организовали сбор помощи, медикаментов, теплых вещей, кто-то ездил волонтером, кто-то просто переводил деньги. Мы не были равнодушны: мы были… вежливо обеспокоены, но, – здесь голос её едва заметно изменился, стал глуше, как будто опустился на полтона, – это всё происходило где-то там, на другом экране жизни, в новостной ленте, в телевизоре, в чьих-то постах, но не у нас, не с нами, не в нас. Мы жили – быстро, с шумом, с графиками, со встречами в офисе, с планерами в Zoom, с KPI, с очередными ростами продаж, с презентациями и междунарожными звонками – всё это было настолько громко, что заглушало любой внутренний звон – а он, как я теперь понимаю, уже тогда звенел: едва-едва, где-то в глубине, на задворках души.

Она сделала паузу – не театральную, а очень человеческую, как если бы в этот момент в ней самой еще происходила сверка между прошлым и настоящим, потом повернулась к Стиву, медленно, словно глядя не только на него, но и сквозь него – в глубину, туда, где взгляд уже не просто средство общения, а тонкая линия между двумя мирами. В этом взгляде было многое: не слова, а их тени, не выводы, а послевкусие боли, то самое, которое остаётся, когда всё уже случилось, но ещё не отпустило. Там, в её глазах, читалась та особая трещина – не на поверхности, а в самой оси, вокруг которой раньше вращалась ее вселенная, и которая, лопнув однажды, не разрушила её, но сместила весь внутренний ландшафт, так что теперь всё осталось на месте: и небо, и люди, и даже цветы на обочинах, – только мир стал чуть перекошенным, как дом после землетрясения, в котором еще можно жить, но уже нельзя не жить как прежде.

– Тогда это не была моя война, – сказала она, тихо, но без попытки смягчить смысл. – Но она уже шла, я просто не знала, что она идёт ко мне.

– Мы были в Харькове, – медленно начала Анна, будто извлекая из памяти кадры, которые слишком долго лежали под глухим слоем пыли. – Нам нужно было ехать дальше, на следующий тренинг в Донецк, дорога шла через Славянск, всё было чётко, по плану: километры, графики, логистика, мы жили на скорости, и жизнь казалась управляемой – как в Excel-таблице, до тех пор, пока нас не остановили…

Она на секунду замолчала, взгляд её скользнул вдаль – за окно, туда, где дорога сливалась с горизонтом.

– Нас остановили за несколько десятков километров до Славянска и сказали: «Там идет бой, можно только в объезд.»

Анна умолкла – не потому, что не знала, что сказать, а потому что внутри неё вдруг стало тесно от воспоминания, сгустившегося так резко, словно воздух вокруг начал тянуться, как мёд, вязкий, тяжелый, пахнущий пылью и тревогой и лицо её, до того спокойное, чуть изменилось, как будто на нём пробежала тень того самого дня, того самого момента, когда в душном салоне машины, заблокированной в пыльной пробке, радио внезапно смолкло, оставив пространство, в котором вместо музыки зазвенела неуверенность, вкрадчиво, почти на грани слуха. Тогда окна не открывались не из-за духоты в салоне – скорее из-за страха, что вместе с воздухом в салон проникнет нечто чуждое, непонятное, тревожное, как дыхание зверя в ночи, которого ты пока не видишь, но уже чувствуешь всем телом.

Пауза повисла – густая, напряженная, неуловимая, как запах грозы перед дождём, и даже Стив, который, казалось бы, слушал без малейшего напряжения, теперь застыл, чуть опустив плечи, словно боялся спугнуть ту тонкую грань, по которой сейчас шла её память, он чувствовал – это уже не рассказ, не повествование, это возвращение: точное, болезненное, кристально чистое, без возможности уклониться.

– Тогда… – сказала она, и голос её стал ниже, насыщеннее, – у нас не было никакого представления о том, что значит бой, что значит стрельба – не в кино, не в сериале, не в новостной нарезке, а на расстоянии звука: тяо такое взрыв, мина, осколки – это были просто слова, абстракции, символы, приклеенные к чужим трагедиям, не имеющие отношения к нам, к нашей реальности, в которой всё было просчитано, оформлено, причесано – командировки, переговоры, дорожные карты, офисные кофе, телефоны, которые не замолкали, и цели, прописанные до последнего процента. Мы не слышали, не чувствовали, не распознавали тот внутренний звон, который уже тогда звучал, едва заметно, где-то на краю сознания, как дрожание стекла в окне перед землетрясением.

Она отвела взгляд и вновь взглянула на дорогу, но не как водитель, а как человек, которому нужно что-то зафиксировать глазами, чтобы не потеряться в звуках, потом, чуть тише, но уже без колебания, продолжила:

– Это было некомфортно, да, непривычно, выматывающе, и раздражение – то накопленное, что обычно прячется под поверхностью деловой вежливости, – начало проступать в голосах, в взглядах, в молчании, которое становилось гуще с каждым километром; почти пятьсот километров крюка, пыльного, бессмысленного, со спутанными разговорами, которые никто не хотел поддерживать, с перегретыми навигаторами, уставшими людьми, злостью, что мы не выспимся, – всё говорило об одном: предел близок, и каждому хотелось только одного – душа, свежих простыней, ночи без слов, чтобы просто провалиться в сон, в котором не будет ни постов, ни звонков, ни новостей, ни намеков на то, что за окном происходит нечто необратимое; чтобы хотя бы на несколько часов исчезла реальность, и осталась только тишина – не как пауза, а как лекарство.

И вдруг она выдохнула, не как человек, закончивший речь, а как тот, кто вытолкнул из себя то, что долго лежало мертвым грузом, и теперь этот груз распался на части – тяжёлые, но уже не неподъемные.

– Но война пришла ко мне по-настоящему, – произнесла она, чуть тише, – лично… когда позвонили родители.

Тон её стал тише, слова будто вырывались из более глубокого слоя души – не того, где живут мысли, а того, где хранятся раны. Они говорили: «У нас стреляют, выехать уже нет возможности, нам страшно, будем сидеть дома, у нас есть подвал.»

Анна стиснула пальцы на руле – почти незаметно, но Стив заметил, он чувствовал, как тело говорит то, что слова ещё не договаривают.

– Я металась: ругала их, что не выехали вовремя, ругала себя, что не настояла, злилась – не потому что они виноваты, а потому что не могла их спасти.

Она повернула голову к Стиву и, встретившись с его внимательным взглядом, продолжила:

– В моём окружении об этом почти не говорили – не потому, что не знали, а потому что было удобнее делать вид, будто ничего не происходит, будто всё это – просто информационный шум, очередной виток заголовков, не имеющий отношения к их спокойным, выверенным по минутам жизням. Люди продолжали ходить на работу, обсуждали скидки, строили планы на лето, и в этом молчаливом игнорировании реальности было что-то пугающее – как будто мир разделился не от взрыва, а от равнодушия, а я… я смотрела новости, вглядывалась в экран в эти картинки, которые разрывали меня изнутри, не потому что я не верила в увиденное, а потому что я знала – слишком хорошо знала – эти улицы, эти дома, эти скамейки; те самые улицы, по которым я когда-то бегала босиком в детстве, держась за руку папу, и теперь, глядя на них, залитые кровью, исковерканные, мёртвые, я не могла понять, как это возможно: что один и тот же город может быть и детством, и кошмаром.

Она прикусила губу – не сдерживая слёз, а потому что слёзы были бессмысленны: в голосе ее звучала боль, прошедшая сквозь огонь, выстоявшая, устоявшая, но не затихшая – как пламя в глубине камина, не пышущее наружу, но способное прожечь до костей.

– Тогда мир раскололся, – сказала она, глядя прямо перед собой, не мигая, – надвое: на тех, кто остался и тех, кто бежал, мои родители были в первой половине – они остались, и, как это ни страшно, даже не обсуждали отъезд, потому что дом для них был крепостью, а не географией. И отец моих детей… он остался в Луганске – в самом сердце обстрелов, в грохоте, в растерянности, в той безумной, раскаленной мешанине, где новости сменялись слухами, где дым стлался над улицами, а раны не успевали затягиваться ни на теле, ни в сознании, он вывозил людей – не из долга, не из тщеславия, не потому, что хотел быть спасителем, а потому что иначе не умел, потому что, видимо, внутри него была та самая тихая, непреклонная пружина, которая не позволяет отступить, даже когда страх становится плотнее воздуха. Он вёз их в сторону Ростова – как мог, на чём мог, иногда возвращаясь, когда никто уже не верил, что вернется, его могло не быть, и каждый раз, когда звонок проходил, когда он отвечал, я ловила себя на том, что выдыхаю слишком медленно, потому что до этого даже думать не могла о худшем и я до сих пор не знаю – остался ли он благодаря какой-то высшей логике… или просто, как это часто бывает, – вопреки всему, что должно было его уничтожить.

Анна замолчала, и на миг показалось, что стих даже двигатель – будто сама машина, чутко уловив напряжение, решила не мешать, дорога вытянулась впереди ровной лентой, словно давая им время на тишину, необходимую, чтобы не разрушить то, что уже было сказано.

– Знаешь… я тогда не верила, что они могут погибнуть, – произнесла Анна, не глядя на Стива, будто обращаясь не к нему, а к дороге, к себе прежней, к чему-то, что до сих пор жило под кожей, как тонкая, но не затянувшаяся нить. – Я просто не допускала такой мысли, не потому что была наивной или глупой, а потому что иначе нельзя было бы дышать, я носила это в себе – молча, как несут неприемлемую правду, слишком тяжёлую, чтобы озвучить, но слишком реальную, чтобы забыть, никому не говорила, не делилась, не просила поддержки, потому что это было моё – не как воспоминание, а как шрам, который прячешь под одеждой, не потому что стыдно, а потому что чужие глаза не должны его видеть – как взрыв, который звучит только внутри: без звука, но с силой, достаточной, чтобы навсегда изменить ландшафт души.

Стив не отводил взгляда, но и не пытался вставить ни слова – он просто был рядом, присутствовал, не как слушатель, а как тишина, которая поддерживает, не разрушая, он чувствовал: сейчас говорить нельзя, сейчас важно – просто быть.

– Было тяжело, – продолжила она после короткой паузы, и голос её был плотным, насыщенным, но не громким. – Особенно… с мамой, она ругала украинскую власть, ругала яростно, без оглядки, на чём свет стоял, с тем упорством, которое приходит, когда страх сильнее логики, а я… я с пеной у рта ее защищала – даже не власть, нет, а саму идею, само понятие того, что мы не нападали, что это не мы, что это какая-то ерунда, извращённая, вывернутая. Мы кричали друг на друга через телефон, кричали так, будто между нами не линия, а фронт, и каждая фраза – как выстрел: а с другой стороны висела тишина, тишина эфира, которую могло оборвать в любую секунду, и в каждом этом крике – парадоксальным образом – жила любовь и страх: пронзительный, нестерпимый страх потерять.

Она замолчала, и в этой паузе не было тягостной театральности – это была пауза дыхания, как между схватками боли, когда организм сам требует тишины, потом, когда она заговорила снова, голос ее стал ниже, почти шёпотом, как будто это признание не должно было разноситься слишком громко:

– За всю войну на Донбассе я заплакала… трижды.

Она подняла на Стива взгляд: прямой, тяжёлый, как взгляд человека, который говорит не о слезах – а о пропасти, которую они обозначили.

– Первый раз я заплакала, – сказала Анна медленно, почти на выдохе, – когда сбили «Боинг семь-семь-семь», это было семнадцатого июля: почти три сотни людей – живых, обычных, светлых, семьи, дети. Кто-то возвращался с отпуска, кто-то летел в командировку, кто-то мечтал, кто-то просто спал в кресле, не зная, что не проснётся. Я тогда впервые по-настоящему ощутила: это не просто конфликт, не пограничный спор, не политическая тряска, – это бездна: абсолютная, чёрная, безжалостная, без дна и без стен и она уже расползалась до глобального масштаба.

Она не плакала сейчас, не дрожала, говорила ровно, как говорят те, кто держит себя за горло изнутри, чтобы не сорваться.

– Второй раз – когда мои родители вышли на связь. – Её голос стал тише, но не слабее. – После полутора месяцев… пустоты, не молчания – потому что молчание предполагает, что кто-то есть, а там не было ничего: ни звонков, ни сообщений, ни сигнала – только тишина, глухая, как звук вакуума, как если бы земля просто проглотила их и я смотрела на экран телефона – снова, и снова, и снова, – в надежде, что он оживёт, что вспыхнет имя.

Пауза повисла: не тягучая – весомая, как шаг в пустом зале, где эхо – твоя единственная компания.

– А третий раз… – её голос теперь совсем тих, но в этом шепоте звучало больше горечи, чем в крике, – когда умер папа: он не выдержал, не от снаряда, не от взрыва и не от пули, а от того, как взрывается внутри целый мир, когда больше не понимаешь, зачем вставать с постели, кому звонить, и где та точка, от которой можно оттолкнуться, чтобы выжить. Его сердце – просто не справилось: он умер не в бою, он умер от бессилия.

Анна замолчала: она просто смотрела на дорогу – взгляд расфокусировался, словно сама реальность расплылась в сером мареве, ровный шум шин по асфальту, редкие вздохи двигателя, мерное биение света и тени от деревьев – всё это создавало иллюзию покоя, но внутри неё в этот момент бушевал шторм, мысли были далеко, очень далеко, там, где не было солнца, ни этой машины, ни даже времени.

Стив почувствовал это сразу – тонкое напряжение, как если бы в салоне машины вдруг упало давление, он молчал, потому что он знал: сейчас любое слово будет как шум в храме, он не хотел разрушить этот момент, он даже не смотрел на неё – просто позволил молчанию быть, дать ему вес.

Внутри Анны, как слайды старого проектора, начали мелькать картинки: резкие, несвязанные, обрывочные, но в этих обрывках снова просыпались чувства, не воспоминания, а скорее – ощущения: вкус металла на языке от злости, тёплый пластик телефона в ладони, холодный пот между лопаток от беспомощности, они возвращались – как запахи из детства, как эхо, которое долго шло через время и наконец добралось до неё снова.

Однажды наступил тот день – день, когда в ответ на очередной исходящий звонок телефон не гудел, вместо этого раздался мягкий, почти вежливый женский голос:

«Абонент вне зоны действия сети или выключен».

Сначала – просто раздражение, потом – тревога, потом – тот самый 56-й вызов, который уже звонился не головой, а отчаянием – бесполезно.

Она хорошо помнила, как сжала в пальцах телефон – до побелевших костяшек, до болезненного онемения, как разжала, как посмотрела на него с такой смесью злости и отчаяния, что, казалось, этот кусок пластика вот-вот раскрошится от одного взгляда; как почти подняла руку, готовая в следующую секунду распахнуть окно и выкинуть его прочь – туда, в небо, в пыльную обочину, в то самое ничего, откуда, казалось, никто уже не позвонит, не напишет, не спасёт. Ей хотелось выбросить не телефон, нет – саму эту невозможность, эту безнадежность, которая разъедала изнутри, как кислотный газ, но она не сделала этого, потому что надежда – упрямая тварь, не поддающаяся логике. Потому что даже в самой тёмной тишине человек всё равно ждёт: сейчас мигнёт экран,сейчас что-то произойдёт, сейчас всё изменится.

А потом пришла злость: на себя, такая, что жгло кожу изнутри, не обычная обида, не досада – нет, это была настоящая, чёрная, вязкая ярость, от которой не дышится, потому что она должна была – должна была – уговорить: настоять, кричать, приехать, забрать и увезти. Да что угодно – только не оставлять родителей там, в этот разваливающемся мире, из которого потом не осталось выхода, но она не сделала, не смогла быть убедительной, ее сумела подобрать слов, а теперь… теперь она не могла уже ничего, даже поехать туда не могла, просто быть рядом – молча, в тишине, без слов: она была здесь, а они – там: за стеной, за временем, за границей, которую она не могла пересечь.

– Тогда… – выдохнула она, как человек, всплывший с глубины, с того уровня, где воздух уже заканчивается, – мне казалось, что я должна была заставить их уехать, должна была что-то сделать, хоть что-то. Меня просто съедало чувство вины, оно жило внутри – не как чувство, а как организм, как существо, которое съедало меня по кусочку, день за днём.

Стив вздрогнул – не резко, не театрально, но так, как вздрагивает человек, которого вырвали из сна, он, оказывается, задремал, укачанный монотонным ритмом дороги и когда она снова заговорила, этот голос оказался настолько плотным, настолько наполненным, что будто кто-то дернул его изнутри, вернув в реальность, он взглянул на нее – и в её лице, подсвеченном полоской солнечного луча, скользнувшей из окна, он увидел всё: и усталость, отлитую в форму, и вину, как не остывший сплав, и ту молчаливую бурю, что не кончается – просто научилась жить внутри и тишину.

– Особенно остро это стало, когда с ними пропала связь, полностью, любая связь.

Анна говорила медленно, будто каждый следующий фрагмент вытаскивала из-под завала, стив молчал, он даже не записывал, просто впитывал, как губка каждое ее слово.

– Когда исчезла мобильная, я ещё несколько дней звонила соседке на стационарный, такая связь ещё была, мне говорили: «Да, бомбят. Да, обстреливают. Но живы. Есть вода и еда» и я верила, потому что… если не верить – с ума сойдешь.

Потом – и это оборвалось наступила просто тишина: глухая, плотная, удушающая меня, разрывающая своим молчанием мою голову, мои мысли, которые она окрашивала во все оттенки черного и серого цвета.

– Это были самые мучительные недели моей жизни: ни один день в моей памяти не звучит так тихо и страшно, как эти мучительные недели.

Голос её дрогнул, но не сломался, он был стальной, казалось что в некоторой степени бесчувственный – не от безразличия, а от необходимости выжить морально и психологически, потому что слёзы были непозволительной роскошью, которую она себе и не позволяла.

– Каждое утро, ровно в пять, как по внутреннему будильнику, который больше не нуждался в звуке, я просыпалась – не потому что выспалась, не потому что надо было куда-то спешить, а потому что где-то в глубине тела уже стоял неумолимый таймер, и первая мысль, едва успевшая пробиться сквозь остатки сна, была одна – открыть Google-таблицу, ту самую, где день за днём, методично и бездушно, обновлялся список погибших; и вот я открывала её, и пальцами, чуть дрожащими, но уже привычными, скользила по этим фамилиям, по этим строкам, как по минному полю, потому что каждое имя могло взорвать внутри меня что-то такое, от чего уже не соберёшься – и я искала там не просто знакомые имена, я искала их – фамилию родителей, имя мамы и папы, и если их не было, если они не выпадали из этого чёрного списка, не всплывали на сером фоне – тогда я выдыхала, не как человек, а как машина, которой разрешили не глохнуть ещё одни сутки, и с этого момента начинался мой живой день, не день в календаре, не в графике, а единственный, настоящий, выжитый день – с пять утра и до пяти следующего дня, потому что именно в этом отрезке мои родные существовали, были живы в моей голове, и всё остальное – работа, люди, дела, даже я сама – не имело ни малейшего значения.

Она посмотрела вперёд, не отрывая взгляда от дороги, и в этот момент пространство будто сжалось – трасса показалась уже, воздух вокруг – плотнее, а мир стал странно тихим, как если бы на минуту перестал дышать.

– Я тогда превратилась в робота, – продолжила она, всё тем же ровным голосом, в котором не было ни упрека, ни жалобы, – в простую программу, у которой нет мечты, нет боли, нет потребности что-то хотеть или чувствовать, а есть только одна функция: открыть таблицу, найти строку с их именами, убедиться, что нужной фамилии там нет – и надеяться, что не будет и завтра.

Она замолчала – не потому, что закончила, а потому что дальше говорить было бы лишним, потому что всё, что нужно было передать, уже прозвучало, и теперь в ее тишине не было пустоты, не было неловкости, не было паузы для эффекта; наоборот – это молчание было живым, плотным, наполненным, как дыхание перед бурей, как момент после признания, когда слова уже сказаны, но их смысл только начинает раскрываться в сознании того, кто слушал, и в этой тишине чувствовалась не усталость, а правда, простая и необратимая, как осадок.

Стив не стал ничего говорить – не потому что не знал, что сказать, а потому что понял: сейчас не время для слов; он лишь кивнул, почти незаметно, с той сдержанностью, в которой не было ни журналистской заготовки, ни профессионального сочувствия, только тишина человека, который услышал – по-настоящему, глубоко, не поверх слов, а сквозь них – и теперь уже не забудет, потому что такое не забывается.

И вот… спустя почти пять недель, когда надежда уже начинала тускнеть, не исчезать сразу, а именно стираться, как старый карандашный набросок под холодным дождём, растекаться, размазываться в лужах бессонных ночей, превращаясь в зыбкое «вдруг» вместо твёрдого «будет», – в половине пятого утра раздался звонок, это был не просто звук, это был вздох сквозь бетон: телефон вспыхнул в темноте, озарив комнату светом, который показался ярче, чем все лампы мира, и на экране замерцало одно-единственное слово – не длинное сообщение, не неизвестный номер, а только одно: «Папа».

И в этот момент всё сжалось – дыхание, грудь, время – потому что то, что казалось невозможным, вдруг стало настоящим, как если бы через этот маленький экран снова прорезалась жизнь.

Я вскочила, как будто в меня врезался электрический разряд, сон вылетел из тела, как воробей из окна – мгновенно, без шанса вернуться, я схватила телефон дрожащими пальцами, как будто боялась, что он исчезнет, если медлить хоть секунду.

– Папа?! Папа, ты жив?! Папа, как ты? Как мама?! – мой голос рвался, хрипел, срывался на плач и крик одновременно, это была не просто радость – это был прорыв жизни сквозь бездну молчания.

– Всё хорошо! – закричал он в трубку, и этот голос, пусть и искаженный, шипящий сквозь неустойчивую связь, всё равно был тем самым – родным, живым, тёплым, настоящим, как объятие, которое не дотянулось, но всё равно обволокло – я нашёл место, где ловит, – торопливо пояснил он, почти с гордостью, – далеко, почти на другом конце города, но приехал, и воды надо было набрать!

Он говорил быстро, сбивчиво, с той особой торопливой бодростью, которая бывает у людей, выживших в аду и отчаянно старающихся передать сигнал: я цел, как будто и не прошло этих бесконечных дней молчания, как будто не было тишины, не было той бездны, в которой она жила, глядя на экран телефона с пустым «нет связи». Он рассказывал, будто между ними не было ни обстрелов, ни тревог, ни бессонных ночей; уверял, что у них всё в порядке, что бывший муж Анны привозит продукты, помогает, что здоровье – в порядке, что ничего не нужно, ни лекарств, ни денег, ни даже сочувствия, и главное – чтобы она, ради всего святого, не плакала, потому что слёзы, по его мнению, означали поражение, а он, несмотря ни на что, был офицером, военным человеком и не привык сдаваться.

– Ты опять будешь с опухшими глазами и красным носом, а тебе ведь на работу идти! – подразнил он с такой доброй иронией, что я невольно засмеялась сквозь слёзы.

Да, это был её папа, он всегда умел найти слова, он был тем, кто знал, как перевести любую трагедию в шутку, чтобы она – хотя бы на секунду – выдохнула.

Месяцы шли – вязко, однообразно, как вода в канаве, которую никто не наблюдает, и Луганск, казалось, затихал, не умиротворялся, нет, а именно замирал в той особой, настороженной тишине, когда стреляют уже не каждый день, а по расписанию, когда бомбежки уходят на периферию, ближе к линии соприкосновения, а не в центр, и люди… люди учились жить с этим, точнее – притворяться, что это и есть жизнь, встраивая в собственный быт то, что никогда не должно было в него входить; они адаптировались, как животные в запертой клетке, которые сначала бьются, потом замирают, а потом начинают устраивать гнездо между решетками. Мои родители не были исключением – они, как и многие, приспособились к ненормальному, к взрывам, к отключениям электричества, к ожиданию, которое не приносит ничего, кроме усталости.

А я… научилась не бояться, не сразу – но постепенно, привыкла к звукам в трубке, к шорохам, к странным паузам, которые раньше вызывали панику, а теперь воспринимались почти как стандарт связи. Звонить маме и слышать где-то на фоне глухие раскаты взрывов стало… не нормой, но чем-то вроде погодного фона: есть, звучит, но ты всё равно продолжаешь говорить, наши разговоры стали спокойными, выверенными, почти деловыми, с ровным голосом, без пауз, без истерик, потому что по-другому уже нельзя – а главное, потому что иначе было бы невыносимо.

Так наступила странная, вывернутая наизнанку рутина, в которой война не исчезла, а застыла, словно лёд под кожей: конфликт был заморожен – и надежда тоже.

Ажиотаж угас, информационный бум стих: волонтёры больше не стояли на каждом углу, не собирали с таким жаром средства на бронежилеты: всё стало… привычным, боль – фоновая, а раненая страна – в режиме ожидания.

Я перестала смотреть новости не из-за страха, не из-за желания спрятаться, не потому что устала от крови и заголовков, – а потому что больше не могла спорить с мамой, не могла слушать ее яростный, неумолимый голос, в котором гнев на украинскую власть звучал с такой обидой, с такой жгучей, материнской болью, что каждый ее аргумент прожигал меня изнутри, и я, в который уже раз, пыталась защищать, не даже власть – нет, – а саму идею, попытку, страну, свою правду, в которую всё ещё верила, пока горло не охрипало, пока руки не начинали дрожать, пока голос не срывался в тишину, и каждый раз после таких разговоров я чувствовала, как по швам расходится не просто связь с мамой, а вся моя внутренняя ось, по которой я до этого вращалась в мире. И тогда я замолчала: остановилась и отказалась от новостей, потому что смотреть новости – значило снова входить в этот бой, снова становиться перед выбором, где за каждым словом стояло предательство: если я защищала страну, я предавала родных; если я соглашалась с мамой, я предавала себя, ту, кто остался, кто жил, кто работал, кто водил детей в школу, кто верил, что всё это – можно пережить, не разрушив себя до основания.

И внутри меня начало медленно, но неотвратимо расти нечто темное, вязкое, как разлитая нефть – не злость и не обида, а скорее тяжёлая, бессловесная пустота, в которой исчезали контуры добра и зла, где всё смешалось, и единственным, что я могла чувствовать ясно, было одно: я проклинала тех, кто называл себя ополченцами, не по политике, не из-за флагов или карт, а потому что они забрали у моей страны лицо, память, покой, они заставили её жить с войной, как с неизбежностью, как с данностью, встроили смерть в календарь, как рабочие дни, они сделали так, что мы научились бояться не вспышек, а тишины, и именно за это – за это невозвратное, за это чудовищно привычное – я не могла их простить и не могла забыть, пока я не оказалась в их ситуации.

Тишина в машине потянулась, будто пространство вокруг стало гуще, Стив смотрел на дорогу, но вслушивался в паузы между её словами, там было больше, чем в словах, было то, что только тот, кто пережил, способен передать.

– Ты говоришь в прошедшем времени, – произнес он негромко, спокойно, как хирург, вставляющий иглу между позвонками. – Сейчас твоё мнение изменилось?

Анна не сразу ответила, она смотрела прямо перед собой, мелькали поля, деревья, пустые трассы и всё это вдруг казалось декорацией к какому-то спектаклю, который она играет уже восьмой год подряд – без перерыва и финала.

– Сейчас?.. – повторила она, в её голосе не было злости, только тишина, наслоенная годами и пропитанная болезненными переживаниями. – Сейчас многое изменилось: я видела многое и теперь многое поняла, на многое я смотрю под другим углом, даже нет, я смотрю сейчас гораздо шире, без шор на глазах и ограничений в головне, мое осознание – оно пришло, как не странно, через болезненную трансформацию, она перевела взгляд на него:

– Сотни тысяч жизней уже унесла эта война – не просто цифры, не абстрактные «потери», а судьбы, дыхания, улыбки, дома, рождённые и не дожившие, замолчавшие навсегда на разорванной земле, и тысячи – превратила в тех, кто остался, но не целиком: с искалеченными телами, с пустыми глазами, с болью, которая не лечится ни временем, ни морфином, ни обещаниями; и всё это продолжается – день за днём, год за годом, как будто мир забыл, как выглядит покой, и не потому что он невозможен, а потому что уже никто не знает, куда идти, где искать выход, если он вообще остался, и есть ли у этого хоть какой-то смысл, кроме бессмысленной жертвы, которую продолжают приносить, не спрашивая, зачем.

Её голос в этот момент звучал ровно – не глухо, не с надрывом, а как гранитная плита, под которой лежит память: тяжело, непреложно, навсегда.

– Сейчас я всё чаще ловлю себя на мысли, что этот конфликт уже давно перестал быть просто борьбой за территорию, за линии на карте, за контроль над городами – он стал чем-то гораздо более ядовитым, более тонким, более разрушительным: борьбой за смыслы, за интерпретации, за право объяснять происходящее от имени правды, и каждый, кто берет слово, на самом деле сражается за власть над восприятием, а не над землёй и в этом, пожалуй, самое страшное.

Анна сжала губы – не от желания заплакать, не от боли в её обычном понимании, а от того, что внутри поднималась та самая тёплая, густая злость, которая не горит, а давит, бессильная, но живая, такая, какую никуда не деть, не проговорить, не выплакать.

– Мне больно, до физической боли, – произнесла она, и голос ее был ровным, но под ним дрожала сталь, – когда я слышу, как тринадцатилетний сын моих знакомых вдруг выкрикивает с ухмылкой, глядя в лицо: «Мы домбили Бомбас!» – и смеётся, смеётся так, как смеются не от радости, а от пренебрежения, презрительно, с той особенной бравадой подростка, который повторяет чужие слова, не понимая их веса, как будто это просто шутка, просто мем, просто очередная интернет-цитата, а не жизнь, не смерть, не мы, как будто мы – не люди, а стикеры в чате.

Она выдохнула медленно, беззвучно, как будто пыталась вытолкнуть из себя это воспоминание, чтобы не позволить ему стать еще одной занозой.

– Сейчас… в моей истории наконец появились полутона, – произнесла Анна, не с сожалением, а с той хрупкой уверенностью, которая приходит только после долгого молчания, – я больше не делю мир на чёрное и белое, как раньше, не разбрасываюсь ярлыками, не спешу судить; я вижу серое, вижу сложность, вижу мотивы, причины, последствия, вижу, как одно сплетается с другим, как добро прячется за злостью, а боль – за громкими лозунгами, и как невозможно, по-настоящему невозможно объяснить всё в двух фразах. Я вижу теперь слои – времени, страха, выбора, ошибок, но, наверное… уже слишком поздно, потому что время не возвращается, потому что мёртвые не поднимаются, не объясняют, не прощают, потому что людей, которых я любила, уже не оживить – ни словами, ни правдой, ни справедливостью.

Стив смотрел на неё – не с интересом, не с профессиональной хваткой, а с тишиной, которая бывает только у тех, кто понял: сейчас перед ним не собеседник, а человек, открывший то, что обычно запирается изнутри, в этот миг он перестал быть просто журналистом – он стал свидетелем и Анна это чувствовала, чувствовала всей кожей: это признание – не для статьи, не для материала, не для тиража – для того, чтобы хоть кто-то услышал по-настоящему, чтобы кто-то, один, не интерпретировал, не редактировал, не подгонял под формат – а просто услышал и сохранил.

В салоне машины повисло молчание – плотное, вязкое, почти осязаемое, оно не было уютным, оно стелилось по сиденьям, заполняло пространство между ними, как туман, и дышать в нём становилось немного тяжелее.

Стив долго смотрел вперёд, потом, не отрывая взгляда от дороги, скользнул взглядом на Анну, в его глазах было что-то большее, чем профессиональный интерес – внимание, окрашенное уважением и осторожностью, он не хотел рушить её тишину, но вопрос уже горел на языке.

– Значит, вторая война началась для тебя 24 февраля? – спросил он негромко, но в голосе прозвучала особая интонация: будто он поднес спичку к двери, за которой знал – огонь.

Анна ответила сразу, без колебаний, будто давно ждала этот вопрос, как будто её внутренний монолог просто сменил адресата.

– Нет, – произнесла она, глядя в окно, – скорее 14 февраля – всё для меня началось 14 февраля.

Стив чуть приподнял бровь, но не перебил.

– Это был прекрасный день, – продолжала она, и голос её стал мягче, почти нежным. – Суббота, праздник – день всех влюблённых, я вела тренинг вместе со своей близкой подругой – Юлией, мы всегда с ней были на одной волне, а в тот день – особенно, атмосфера была как в фильме, который сам себя снимает: легкий, светлый, наполненный людьми, эмоциями, движением, в её глазах вспыхнула теплая тень – воспоминание, как короткая вспышка солнца в проеме разбитого окна.

– Это был такой… энергетически наполненный день, – начала Анна, и в её голосе зазвучало что-то светлое, почти забытое, – день, в котором всё складывалось как надо, день, когда солнце не просто светит, а проникает в тебя, когда воздух кажется полным какого-то внутреннего электричества: мы смотрели фильм, ели попкорн, смеялись, обсуждали сюжет, спорили – всё было живым, настоящим, простым, настолько простым, что казалось – вечным. Фильм, кстати, был «Время»… помнишь такой? Где у людей есть только определенное количество минут, и если у тебя есть время – ты жив, а если оно заканчивается – всё.

Она замолчала на секунду – не потому, что не знала, что сказать дальше, а потому, что за этими словами вдруг встало нечто большее, и тишина её прозвучала как предчувствие, как линия судьбы, зависшая в воздухе.

– Символично, правда? – сказала она чуть тише, почти на выдохе. – Мы тоже не знали, сколько у нас осталось, мы играли, раздавали друг другу валентинки, дурачились… было по-настоящему хорошо и главное – я не смотрела на телефон, целых четыре часа, я просто была в моменте, в этом сияющем, почти детском кайфе от работы, от людей, от самой жизни.

Она улыбнулась, но эта улыбка уже не была легкой – в ней чувствовалась тень, идущая следом, как облако за солнцем.

– И вот… – продолжила она, медленно, – Юлия вдруг показала мне смс, её друзья из Польши писали: «Надеемся, ты в безопасности.»

Я помню, как она недоуменно уставилась на экран и ответила:

«Конечно. А что происходит?»

Ответ был коротким и простым : «16 февраля Россия нападёт на Украину.»

Анна помедлила, будто снова читала это сообщение глазами той прежней себя:

– Мы посмеялись, ну, правда… звучало абсурдно, потом – на долю секунды – допустили, что, может быть… может, они что-то знают? Но тут же отмахнулись – нет, не может быть, слишком дико, слишком страшно и слишком глупо.

Она глубже втянула воздух, как будто этим вдохом пыталась удержать равновесие, как будто в её лёгких не воздух был, а время, и вдох и выдох стали шагами – неторопливыми, осмотрительными, как по минному полю, где нельзя ошибиться даже на полсантиметра.

– А потом… – проговорила она тихо, и голос будто сам выбирал слова, – всё-таки взяла в руки свой телефон и увидела сообщения, много сообщений : от друзей, знакомых, коллег – и все они, с разными интонациями, с разной пунктуацией, с разной паникой в подтексте, писали мне одно и то же:

«Уезжай.»

«Вывозите детей.»

«Скоро будет война.»

Эти слова ложились на мозг каплями ледяной воды – по одной, медленно, мучительно: сначала просто настораживая, будто кто-то коснулся плеча в темноте, потом уже обжигая, как иглы, как тонкая боль, которая проникает не снаружи, а будто рождается внутри, это был уже не слух, не паника, не искажение – это был прецедент, который невозможно было проигнорировать. Я приехала домой, сняла пальто, даже не помню как, и сразу же – в интернет, погрузилась в него, как в бездну: не просто читать, а жадно вбирать, искать подтверждения, опровержения, сравнивать, анализировать, пробираться сквозь потоки лжи, обрывки правды, чужую истерику, доносящуюся из каждой ленты и внутри… что-то сдвинулось, не резко, не с громом, а как в том странном сне, где просыпаешься в знакомой комнате, где всё вроде бы на своих местах – та же лампа, тот же стол, те же стены, – но вдруг осознаешь, что всё перекошено: не физически, а ощущением, будто гравитация сместилась на один градус, и ты уже не можешь стоять ровно, вот так и было – всё как прежде, но всё иначе и ничего уже нельзя было вернуть в прежнюю плоскость.

Голос Анны стал ровным, но под этой ровностью слышалось напряжение – натянутая струна воспоминаний.

– Тревога поселилась во мне тихо, без стука, но очень основательно, глубоко и пронизала всю мою жизнь длиной в неполные две недели, я читала военные сводки, слушала аналитиков, рассматривала спутниковые снимки, карты и везде было одно – армия стоит на границе, большая численность, она сделала паузу, ее лицо было почти спокойным, но в зрачках метался внутренний холод.

– Я успокаивала себя только одним: я живу в пригороде Киева, курортный городок, лес вокруг, нет трасс, ни одной стратегической цели, ну зачем им сюда?..

– А потом наступило пятнадцатое февраля, – произнесла Анна, и голос её звучал уже не как рассказ, а как возвращение в ту вязкую, нервную плотность дней, – и с этого момента я перестала быть собой, я уже не могла ни работать, ни смотреть фильмы, ни заниматься домом, ни делать вид, что живу обычной жизнью, я просто читала : бесконечно читала новости, телеграм-каналы, анонимные сливы, мнения аналитиков, фрагменты брифингов. Я слушала, сравнивала, спорила мысленно с каждым словом, и каждый раз, когда тревога становилась слишком громкой, я пыталась отложить её на полку, как вещь, которая мешает дышать, но через мгновение снова доставала – потому что жить без неё казалось еще страшнее. Тревога стала частью меня – как второй пульс, чуть смещенный, но не менее навязчивый, не менее упорный: тихий, но неумолимый, будто кто-то шепчет тебе в ухо день за днём одно и то же.

Анна выдохнула, медленно, беззвучно, как будто не воздух выпускала – а воспоминание, ту застрявшую в груди тень, которая до сих пор не хочет исчезать.

– Тогда для меня самым важным стало одно, – продолжила она, и в этом признании чувствовалась вся оголенная суть: – просто пережить шестнадцатое февраля, просто дожить, проснуться утром, открыть глаза, услышать тишину и убедиться, что все ошибались, что это был блеф, что всё – ерунда, гиперболы, нагнетание, что все просто переиграли, как в шахматах, когда никто не делает первый ход, что этот ужас не случится, что его можно будет вычеркнуть, как плохой сон.

Она замолчала, в салоне машины снова повисла тишина – уже другая, не глухая, как боль, а выжидающая, напряженная, как тишина перед штормом, когда небо еще светлое, но птицы уже молчат, и ты знаешь: сейчас произойдет нечто, что навсегда изменит весь ландшафт.

И Стив понял: тогда война уже стояла в дверях, только никто ещё не знал, что она их не постучит – она просто вломится.

Анна молчала, в её глазах снова поселилась та особая, застывшая тишина, которая приходит после правды, Стив в этот момент склонился над блокнотом, который всё-таки нашёл в рюкзаке, пальцы его быстро двигались – он делал пометки, рисовал какие-то символы, стрелки, фигуры, Анна, бросив на него взгляд, не удержалась от колкой, полушутливой фразы:

– Всё-таки олд-скул, да? – усмехнулась Анна, кивая на блокнот.

Стив хмыкнул, но не оторвался от своих записей – склонившись, с тем самым вниманием, в котором больше участия, чем у любого диктофона. Анна слегка улыбнулась, и в этом жесте – коротком, почти случайном – вдруг вспыхнула теплая искра, мгновенный огонёк, как отблеск костра среди густого, непроглядного леса воспоминаний, который окружал их разговор.

А потом она снова заговорила – спокойно, ровно, с той внутренней тишиной, в которой больше боли, чем в крике, как будто шаг за шагом возвращалась на тот мост, перекинутый через воронку своего прошлого.

– Шестнадцатое февраля все пережили и я тоже, в тот день, и в следующие, мне всё чаще стали говорить: Анна, мы тебя не узнаем, зачем ты истеришь? Видишь же – ничего не произошло. И я, честно, очень хотела поверить, очень хотела согласиться, хотела, чтобы это была просто моя ошибка, моя паника, мой перегрев, – и уже почти соглашалась, почти принимала мысль, что, может, действительно перебор, может, я была неправа, но внутри, где-то глубже слов, глубже логики, жило упрямое, глухое «нет» и оно не уходило, не позволяло расслабиться.

– То, что будет война, – сказала она, уже тише, почти буднично, как констатацию, не как открытие, – я поняла двадцать первого февраля, когда увидела обращение российского президента, он говорил, что признает ЛНР и ДНР и эти слова… не кричали, не размахивали лозунгами, не играли в драму – они звучали, как нож, проведённый по стеклу: сухо, намеренно, жестко: без эмоций, без театральных интонаций, без тени сомнения, и в эту секунду всё стало предельно ясно, словно туман мгновенно рассеялся, открывая не пейзаж, а обрыв. Ясно – до ледяного онемения в груди, без вариантов, без надежды, без права на заблуждение.

Голос её не дрожал, но внутри чувствовался надрыв – тот, что идёт не из гортани, а из глубин, из того места, где хранятся поворотные точки жизни.

Я сразу же позвонила сестре – не раздумывая, не взвешивая, просто машинально, как будто от самого факта звонка зависела реальность, говорила сбивчиво, захлебываясь словами, которые не успевали выстроиться в логическую цепочку, потому что внутри всё горело: «Ира, всё, это точно, будет война. Это происходит прямо сейчас.Надо что-то делать!» Она молчала, не перебивала, не спорила, но и не верила, просто, с той спокойной мягкостью, которая звучит как отстранение, произнесла: «Аня, иди, пожалуйста, спать.»

Анна закусила губу – короткое движение, почти жест, чтобы вернуть контроль, и, словно по команде, снова обрела ровный тон, выстроенный, аналитический, как у человека, научившегося рассказывать о собственной боли так, будто это чужая биография, чтобы только не позволить ей выйти из-под кожи.

– Все следующие два дня прошли как в кошмаре, – сказала она, не повышая голоса, но в нём звучала плотность пережитого. – Не как тревожный сон, нет, а именно как фильм, в котором ты – не зритель, а персонаж, причем не главный, а тот, чью судьбу уже прописали, но ты ещё об этом не знаешь, мне всё казалось неправильным: день, свет, люди, даже запахи, вокруг – знакомые, друзья, коллеги, и все они… не верили. Кто-то усмехался, кто-то говорил с раздражением, кто-то просто смотрел, как на сумасшедшую, – мол, ты всё выдумываешь, драматизируешь, всё это – очередной виток, ничего не будет, всё это уже было, а я стояла посреди этой невидимой комнаты и чувствовала: всё, что я вижу, всё, что слышу – разойдется на куски и никто не верит, потому что пока ещё всё цело,еще не рухнуло, но оно уже трещит по швам.

– Этот опыт… он дал мне нечто важное, понимание, как легко может начаться массовый психоз, если рядом качественно работает информационная война, как тонко можно сбить человека с толку, как опасно – быть правым раньше времени.

Стив снова поднял глаза, в его взгляде читалась смесь восхищения, сочувствия и… осторожности, он чувствовал, что на этой территории надо ступать бережно.

– Единственные, кто мне тогда верил и говорил со мной об этом, – продолжала Анна, – были моя дочь и Юлия, только они не отмахнулись. только они не закатывали глаза.

Она посмотрела в окно, будто искала в ветках деревьев ту самую Юлию, рядом, в другой машине, в другой реальности.

– На следующий день я поехала в банк – просто, молча, без разговоров, как будто исполняла уже принятый приговор: сняла все деньги с карты, до копейки, до последней цифры, словно хотела забрать не средства, а уверенность, что хоть что-то остаётся под контролем, потом пошла в магазин – не по списку, не по привычке, а инстинктивно, как зверь, который чувствует приближение бури, купила крупы, консервы, несколько банок тушёнки, воду и шоколад. Да, шоколад… Знаешь, это звучит странно, почти нелепо на фоне всего, но именно он – был нужен, не как еда, не как калории, а как напоминание: жизнь может быть сладкой, потому что пока ещё ты покупаешь шоколад – ты не сдался, может и глупо, но для меня в этом был какой-то особый, сакральный смысл.

Анна выдохнула, глубоко, медленно, и в этом выдохе было то, что обычно не произносится – отпущенное, но не отпущенное и когда она снова заговорила, голос ее стал чуть тише, но не слабее – наоборот, плотнее, как камень, впитавший огонь.

– А потом… – произнесла она, не глядя, – было утро двадцать четвертого февраля.

Внутри этой фразы было всё: там жил не день – граница, мгновение, когда время перестает быть привычным течением и становится отсчетом: от сирены к взрыву, от звонка к тревоге, от сна к знанию, что ничего больше не будет прежним, там, в этих пяти словах, был разлом, через который нельзя вернуться.

– Это было раннее утро, часы показывали около 4:40 – темно, тихо, мир ещё спал, если вообще можно было назвать это сном и вдруг – звонок: Юля, голос её дрожал, но был собранным, как будто она держала себя не за себя, а за всех, кто ещё не знал и только одно предложение, обрывистое, как выстрел: «Аня, началась война, нас бомбят.»

Анна закрыла глаза – на секунду, едва заметно, но это движение было таким, будто её прошиб током, как будто эти слова прошли через всё тело и врезались в позвоночник.

– Я вскочила с кровати, – сказала она ровно, но за словами стояло внутреннее дрожание, – сон исчез мгновенно, будто его выдернули из-под кожи, я металась по квартире с телефоном в руках – он не замолкал, он звонил снова и снова, звонил, как сирена, как набат, как истерика, которую невозможно выключить. Звонили те, кто ещё два дня назад называл меня паникером, кто смеялся, отмахивался, кто считал, что я драматизирую, а теперь – они, с тем же страхом в голосе, тем же словом на губах: Война.

Анна перевела взгляд на Стива – уже не как на журналиста, не как на того, кто фиксирует, а как на человека, перед которым открывают самую суть и продолжила, не меняя интонации:

– Я сразу набрала сестру.

«Ира, ты спишь?»

«Нет, – ответила она. – Я чищу зубы.»

«Ира… началась война.»

Она произнесла эту фразу так, будто всё ещё слышала, как она звучит в её ушах и словно рядом, как фон, всплывал взрыв, где-то недалеко, в Гостомеле.

– В этот момент мы услышали взрывы, это бомбили аэродром в Гостомеле

«Ой, – вскрикнула Ира, – что делать, что мне делать?»

«Ищи несущую стену», – сказала я тогда, – произнесла Анна, и вслед за этим рассмеялась, сухо, без искры, смех этот был не от веселья, а от абсурда, от безысходности, от того самого предела, за которым уже не плачут – смеются, потому что если не смеяться, то останется только кричать. Стив, услышав это, едва улыбнулся в ответ – мягко, с той деликатной теплотой, которая не нуждается в словах, он не поспешил, не вмешался, а только после паузы, сдержанно, но с искренним участием, произнес:

– Ты… интересная и сильная женщина, если можешь об этом говорить с юмором, скажи… тебе тогда хотелось им сказать: «Я же вас предупреждала?»

Анна посмотрела на него долго, почти пристально, взгляд её был не изучающим, а оценивающим – как будто она решала, заслуживает ли этот человек настоящего ответа, а потом, медленно кивнув, сказала:

– Нет, тогда – нет, потому что это был шок, настоящий,целостный, тогда я ещё не понимала масштаб бедствия, не понимала, с чем мы столкнулись, это было, как цунами: ты стоишь на берегу, и вроде бы всё спокойно, только вода вдруг ушла – и перед тобой тишина и ты не знаешь – это уже всё или только начинается: накроет – или пронесёт?

Она опустила глаза,не от стыда, не от боли – от того, что в голосе ее теперь звучало не горе, не злость, а то самое, что приходит после всего: понимание и принятие.

– И потом… потом уже не хотелось ничего говорить, совершенно неважно, кто был прав, это становится бессмысленным, когда рушатся дома, гибнут люди, когда небо падает на головы – важно только одно: что всё навсегда изменилось: на жизнь до и на после.

Она отвела взгляд в окно лицо её было спокойно, но пальцы дрожали, едва касаясь подлокотника.

– В то утро… я думала только об одном, – шепнула она. – Пусть дети поспят ещё 3–4 часа, пусть… ещё немного поживут в мире, в котором нет этой ужасной новости.

Анна замолчала: её взгляд стал стеклянным, как будто глаза начали видеть не то, что было перед ней, а то, что всплыло внутри, в зрачках мелькнули тени воспоминаний – быстрые, болезненные, как кадры хроники, снятой на старую плёнку, лицо чуть напряглось, брови едва заметно сошлись, и Стив уловил это неуловимое изменение – как лёгкий ток в воздухе, когда собеседник незримо сбрасывает панцирь, он понизил голос, до почти шепота, не из деликатности, а чтобы не спугнуть – будто приближал свечу к темному углу.

– Что ты почувствовала в тот момент? – спросил он, Анна не ответила сразу, она посмотрела на него – недолго, но спокойно и пристально, с той самой выверенной тишиной в глазах, которая появляется у людей, переживших больше, чем могут переварить слова, в её взгляде не было драматизма – только понимание того, что стоит в этом мире покой и тишина, а еще стабильность.

И когда она заговорила, голос ее не дрожал, не искрился – он просто был:

– Пустот, слово прозвучало как диагноз: без интонации, без окраски, без орнамента.

– Страх пришел позже, а тогда… будто выключили внутри всё: все краски, запахи,вкусы, тепло, осталась только тишина и инструкции: вдох – выдох, шаг за шагом и дальше не заглядывать, просто выполнять.

Стив снова кивнул, почти незаметно, как человек, который понял и снова потянулся к своему блокноту, но не с жадностью интервьюера, а как паломник, оставляющий зарубку на дереве, чернила ложились медленно, почти по обряду, он не писал – он фиксировал бытие.

– Люди начали мне звонить, – продолжила Анна, уже не глядя на него, – те самые, кто неделю назад называл меня истеричкой, кто смеялся и отмахивался и теперь – они в панике, с дрожью в голосе спрашивали: «Что делать? Куда бежать?», а у меня… у меня не было ответов, я не знала, никто не знал, потому что это было не то, к чему можно быть готовым. это была точка, где заканчивается известное и начинается хаос.

Она замолчала на мгновение, она сделала глубокий вдох, закрыла глаза и этот жест – не защита, а возвращение в ту внутреннюю зону, где всё ещё лёд. где всё застыло, как замёрзшее озеро: гладкое, тихое, пустое.

– Всё утро я мыла квартиру, – произнесла она тихо, почти вполголоса. – Я не знала, что делать, но вода, тряпка, движение – это было единственное, что можно было контролировать, хоть что-то. потому что всё остальное – уже было вне моей власти.

Машина ехала плавно, но что-то в пространстве между ними стало сдавленным, как перед бурей, она смотрела вперед: прямо и уверенно, голос стал чуть грубее – не от злости, а от желания не сорваться, не уйти в себя, а договорить.

– Тогда мы… надеялись, – произнесла она, и голос её не был ни горьким, ни взволнованным – просто констатировал, как археолог, перебирающий осколки старой жизни. – Надеялись, что всё это быстро закончится, что, может быть, два дня, ну неделя – не больше, мы не могли даже представить, что будет дальше, мы жили в той иллюзии, которую так бережно строит разум, когда ему страшно: что всё обязательно обойдётся, что это – ненадолго, что потом всё вернётся на круги своя.

Анна выдохнула – медленно, будто вместе с этим выдохом вытолкнула из себя пепел, не воздух, не эмоцию – именно пепел, остатки сгоревших надежд.

– Так началось моё утро двадцать четвёртого февраля две тысячи двадцать второго года, – произнесла она с той особой чёткостью, с которой называют даты рождения или смерти. – Утро, которое раскололо реальность пополам, не на до и после – а на было и никогда больше.

Её голос на миг замер, а потом снова пошел ровно, как будто продолжал неизбежное движение по рельсам воспоминаний.

– Было много звонков, очень много: от друзей, от родственников, люди говорили, спрашивали, кричали, плакали, а я… мыла пол, просто мыла пол: с тряпкой, с ведром, с бессмысленным упрямством, потому что это был единственный островок порядка в мире, который разваливался на глазах. потому что в хаосе хочется хотя бы что-то держать под контролем -хоть тряпку и чистоту в своем доме.

Впереди, среди запорошенного пейзажа, замаячил зелёный логотип ОККО – заправка, как знак цивилизации, как маяк на краю безумия: горячий чай и еда..

Анна резко моргнула – не от усталости, а будто всплыла из какой-то глубины, где задерживала дыхание слишком долго, и на долю секунды перевела взгляд на Стива, в этих глазах был выдох, усталость, почти кивок себе: достаточно, но голос её прозвучал бодро, даже с оттенком деловой живости, как у человека, который умеет выныривать вовремя из нереального мира воспоминаний:

– Предлагаю прерваться: чай или кофе, а лучше – что-то перекусить, как ты на это смотришь?

Стив, как будто кто-то нажал внутреннюю кнопку «отбой тревоги», оживился мгновенно – не наигранно, а с тем легким облегчением, когда ты получил разрешение перевести дух, он кивнул:

– Согласен, перекусить будет однозначно хорошо.

Потом, осторожно, почти с уважением, как священник закрывает Евангелие, выключил диктофон, закрыл блокнот и прижал его к груди, будто хранил не заметки, а фрагмент чьей-то души. Анна включила поворотник – и машина, вальяжно, с лёгким благодарным рычанием, начала сбрасывать скорость, как будто сама почувствовала: можно немного отпустить, она въехала на заправку плавно, спокойно, без суеты, как будто всё происходящее – не драма, не исповедь, не возвращение в эпицентр боли, а просто продолжение пути, но где-то глубоко, в той тихой комнате внутри себя, которую никто не видит, она знала: за этими простыми жестами прятались не просто километры трассы, а сотни километров внутреннего пути, который тоже надо было проехать – и она ехала.

Внутри заправки было по-домашнему уютно: мягкий свет, витрины с выпечкой, запах свежего хлеба, теплого соуса и кофе с ванилью, они выбрали деревянный столик у окна – немного потертый, но чистый, с видом на вечернюю трассу, по которой неспешно проносились фуры.

Анна заказала пасту карбонару и чай с бергамотом – ароматный, обволакивающий, будто сделанный специально для того, чтобы согревать изнутри, Стив выбрал пиццу с ветчиной и грибами и не удержался от десерта – взял эклер.

Когда им принесли еду, он попробовал первый кусок и поднял брови в искреннем удивлении:

– Ты шутишь? Это… реально вкусно.

Анна кивнула, продолжая есть – спокойно, размеренно, с тем особым чувством, когда после долгой дороги и тяжёлых разговоров тебе просто дают паузу: без вопросов, диктофона и лишних слов.

Они ели молча, но тишина между ними не была ни неловкой, ни тяжёлой – наоборот, в ней ощущалась передышка, наполненная простым, человеческим согласием: сейчас не нужно слов, сейчас – только тепло, еда, тишина – как пауза между мирами. Тепло от чашки мягко согревало ладони, и в этом тепле было что-то почти интимное – как прикосновение к чему-то живому, настоящему, за окном медленно гас дневной свет, тени вытягивались, размывались, как акварель на мокрой бумаге, а внутри заправки все еще светился аккуратный островок нормальной жизни – с кофемашиной, булочками под стеклом и вежливым кассиром, будто где-то, в каком-то параллельном измерении, мир всё ещё не вышел из берегов. Анна доела пасту, медленно, как будто давая себе время не только насытиться, но и вернуть дыхание, отодвинула тарелку и, не вставая, задержала взгляд в окне: там, за стеклом, вечер сгущался неуловимо, будто кто-то плавно убирал свет диммером, и в этом сгущении уже чувствовалась лёгкая спешка – как тревожная нота, вложенная в тишину.

– Через четыре часа начинается комендантский час, – спокойно произнесла она, обращаясь к Стиву, но скорее вслух самой себе. – Мы не успеем доехать до Ирпеня.

Он оторвался от пиццы, встревоженно взглянул на неё.

– Что будем делать?

Анна уже взяла в руки телефон, экран загорелся мягким светом, отразившись в её глазах, пальцы быстро скользили по клавиатуре.

– Надо посмотреть, где мы можем остановиться на ночь, где-то недалеко, главное – успеть до начала комендантского часа.

Стив молча кивнул, он знал: сейчас лучше не мешать, в её голосе прозвучал тот особый тон – деловой, собранный, который не терпит паники, внутри него всё уже решилось, и он просто шел следом за человеком, который лучше ориентируется в этой стране и ситуации.

Глава 3. Три женщины в тени войны

Наступают такие мгновения, когда всё, что раньше казалось несчастьем, становится счастьем – потому что оно было жизнью – Иван Бунин

Ночь выдалась короткой: номер оказался неожиданно уютным, с мягкими серыми шторами, одеялом, пахнущим стиральным порошком, и тихим телевизором, в котором беззвучно мигали новости, но спать всё равно было трудно – не потому что что-то мешало, а потому что внутри тела жила тревога, никуда не уходившая даже в темноте.

Утром они снова были в пути, машина мягко плыла по трассе, за окнами – рассвет, сизый, как недосказанная мысль, в салоне было тепло, Стив допивал кофе из бумажного стаканчика, молчал, Анна смотрела вперёд, будто не в дорогу, а в события, которые уже катились ей навстречу.

Он взглянул на неё и, не нарушая тишины, включил диктофон, не спрашивал «можно» – просто знал, что она вернулась туда, в своё прошлое и нужно только успеть записать.

– Мы стояли четвёртый час в очереди в супермаркет, – начала Анна, – утро 25 февраля началось без будильника, впрочем, теперь он уже был не нужен: спать стало чем-то странным, почти неприличным – как роскошь во время пожара, я проснулась от звенящей тишины, в которой прятался ужас, казалось, даже птицы перестали петь – мир затаился.

Паника – слово мягкое, магазины начали закрываться, банкоматы – пустеть, интернет – глючить, у людей на лицах был один и тот же взгляд: будто все проснулись в чужом фильме и каждый думал: сколько у нас есть времени: час, день или сутки?

Голос её был ровный, как поверхность замёрзшего озера, тихий, но в каждом слове чувствовалась напряженная память тела.

– Очередь двигалась медленно, но уверенно, было холодно… изо рта шёл пар, люди переминались с ноги на ногу, кутаясь в шарфы, растирая ладони, глядя на часы, на небо, друг на друга, иногда – просто в пустоту.

Стив молчал, но в его глазах уже загорелось узнавание: началось, то, ради чего он и ехал, то, что нельзя спросить, но можно услышать.

Анна продолжила:

– Периодически были слышны взрывы, вдалеке, но достаточно чётко, звук шел, как гул из-под земли и каждый раз, когда он доносился до нас, люди вздрагивали, оборачивались, кто-то вжимал голову в плечи, кто-то делал вид, что ничего не услышал, но все сбивались ближе друг к другу, как стая птиц перед бурей.

Она замолчала на секунду – и эта пауза зазвенела, как лёд под ногами:

– В такие моменты никто не говорил,и все просто молчали и медленно, почти неосознанно, сбивались в кучки, будто инстинкт подсказывал: так безопаснее, так не так страшно, как будто если стать плотнее – то станет безопаснее, как будто тепло плеча рядом – это защита.

Она взглянула на Стива, в глазах не было ни жалости, ни надрыва, только усталость и плотная, зрелая правда:

– Я тогда впервые увидела, как страх работает на уровне тел, просто – сдвигает тебя ближе к другим и в этом было что-то щемящее, почти нежное, потому что в тот момент нас объединяла не надежда, а бессилие. Если бы я в тот момент могла читать их мысли… не уверена, что поняла бы хоть что-то: на что они надеялись? Почему не уезжали? Что держало их здесь, среди этих стен, в этом городе, где уже не было будущего? У всех были свои причины: кто-то действительно верил, что «пронесёт», что всё это обойдет стороной, закончится за пару дней, кто-то не мог оставить стариков – родителей, которые наотрез отказывались уезжать, цепляясь за дом с такой яростью, будто он держал их при жизни, кто-то просто не понимал, не принимал, до последнего отрицал происходящее, а кто-то… просто не знал куда ехать.

– Знаешь, Стив, звучит дико – «некуда ехать», да? Мир же огромный: страны, города, дороги, возможности, но вот что я поняла тогда: мир может быть и большим, а дом – он один и когда ты его теряешь, даже мысль о переезде становится мучительной. Уехать из дома в данной ситуации – это не чемодан собрать, это жизнь упаковать и вот там, в этой очереди, я впервые почувствовала, как невозможно больно терять свой дом.

Очередь сдвинулась – и в этот момент раздался звук открывающихся дверей, когда-то они были автоматическими, а теперь – только в сопровождении охранника: впускают по одному, чтобы избежать давки, а люди вели себя сдержанно, но в каждом взгляде – напряжение, как перед пропастью.

Я тогда словно проснулась – не резко, а как от холодной воды, когда вдруг понимаешь, что больше не спишь, но еще не до конца в реальности. Мысли оборвались, как нить, неожиданно выскользнувшая из иглы, и осталась только пустота, в которой ничего не держит. Очередь двигалась, мы были уже близко… но я почти ничего не чувствовала: ни холод, ни голод, не тело, всё отошло, как шум, спрятанный за стеклом, осталось только одно – одно-единственное слово, которое гулко стучало внутри, как молот по наковальне, сухо, четко, равномерно: Война. Война. Война. Не крик, не паника, не истерика – а именно ритм, тягучий, неумолимый, как сердце, от которого не отключиться и этот стук был громче всего, заглушал и звук машин, и шум голосов, и собственное дыхание. Как это возможно? – думала я, и мысль эта звучала почти отчаянно, как стон, спрятанный в тишине. Как это вообще возможно – в двадцать первом веке?..

И я снова почувствовала, что весь этот мир, такой умный, технологичный, стремительный – вдруг стал хрупким, как стекло и всё же… самой удивительной частью происходящего было то, что я знала, меня же предупреждали: прямо, открыто, недвусмысленно, мне писали, звонили, делились фактами, сбрасывали ссылки, говорили: «Готовься. Это не шутки».

И я читала, анализировала, чувствовала подступающее напряжение – тяжелое, вязкое, но в какой-то момент… уступила, поддавшись чужим уговорам, разговорам о том, что всё будет хорошо, что паника – не выход и скоро будет весна, всё наладится.

Помню, как смотрела выступление президента, где он говорил:

«Всё будет хорошо, никакой паники. Мы сильны. Мы готовы. Скоро майские, будем жарить шашлыки…»

И я сидела тогда с чашкой чая в руках и… верила, потому что очень хотела верить, ведь легче было поверить, чем собрать чемодан. Легче поверить, чем разбудить детей ночью и сказать: «Собирайтесь. Мы уезжаем». Очень хотела, потому что поверить – легче, чем собирать детей и выезжать в неизвестность. Проще – чем признать, что что-то действительно ломается, а потом всё – рухнуло и стоя в этой очереди, на четвёртом часу холода и ожидания, я только и думала:

«Ты же знала, почему не уехала?»

Из мыслей меня выдернул голос – резкий, но не грубый, скорее, как щелчок по стеклу, чтобы привлечь внимание, вернуть в тело, в момент, в реальность.

– Ну что вы, девочки-красавицы, мёрзнете? – прозвучало рядом, бодро, с той особой интонацией, которую узнаешь, даже если не видишь лица. Я обернулась – и не смогла не улыбнуться, хотя улыбка вышла скорее по инерции, чем от настоящего веселья. Передо мной стоял Виктор Максимович, наш массажист, салонный «Костолом», как мы его называли – с легкой иронией, но с уважением. Он всегда был таким: энергичный, громкий, с шуткой наготове и руками, способными вправить всё, кроме, пожалуй, времени.

Мужчина лет пятидесяти пяти, крепкий, как дуб: рост под метр девяносто, широкий в плечах, в чёрной куртке, черных джинсах и такой же черной шапке – весь как из угля выточенный. Он держался бодро – с тем щедрым весельем, которое не игра, а выработанная внутренняя стратегия выживания, он закурил, вальяжно прикрыв ладонью сигарету от ветра, и с привычной лёгкой ухмылкой оглядел очередь, будто это не война вокруг, а просто вечер перед длинными выходными.

У него всегда был дар: разряжать воздух собой: он не делал это специально – просто нес в себе что-то устойчивое, заземленное, люди плакали у него на первых сеансах, а потом возвращались, потому что он знал, где боль и как на неё нажать, чтобы отпустило. Вот и сейчас – будто нажал: он стоял, курил, говорил – а я смотрела на него и вдруг поняла, именно это и помогает людям выживать: не броня и не сила, а человеческое плечо рядом.

Слово, шутка: тонкая, почти неуловимая ирония – даже здесь, посреди чужого холода и внутреннего оцепенения и в этом – да, в этом было что-то прекрасное, не показное, не театральное, а по-человечески настоящее: потому что жизнь, несмотря ни на что, продолжалась, не потому что ей кто-то разрешил, а потому что мы продолжали её – своим присутствием, своим молчанием, своими телами в очереди и руками, сжимающими телефоны. Мы – двигались, дышали, отвечали на шутки, и это было уже не жестом силы, а самой сутью выживания, мы втроём повернулись к нему почти одновременно, словно не решением, а рефлексом, и даже в этом синхронном повороте чувствовалась та накопленная усталость, которая оседает в мышцах и движениях, делает их чуть заторможенными, чуть вязкими, но не ломает. Евгения хмыкнула – не от веселья, а из глубины той самой усталости, которая давно уже переросла в иронию: не весёлую, не спасительную, а сухую, как старое вино, последнюю оболочку внутреннего огня, который, может быть, уже не греет, но всё ещё горит.

– Ну, такое, – протянула она, словно продолжая давний разговор.

У них с Виктором Максимовичем всегда было именно так – коротко, с подколом, без церемоний, без лишнего сюсюканья, зато с тем, что действительно помогает держаться.

Я чуть улыбнулась и спросила, уже более серьёзно:

– А что вы такой весёлый, Виктор Максимович?

Он выпустил тонкую струю дыма, чуть скосил на меня глаза, а потом медленно сказал, с тем фирменным хрипловатым голосом, в котором всегда была и шутка, и грусть:

– А чего переживать-то? Закончится всё скоро, единственное, что меня расстраивает – не успел выпить утреннюю чашку кофе, а уже два часа дня, представляете?

Он улыбнулся, легко, чуть искоса, как будто всё, что происходило вокруг – не катастрофа, не страх, не тревожный холод у границы, а просто временное неудобство, вроде дождя без зонта: неприятно, но не смертельно, и переживём и вот что было по-настоящему странным – люди вокруг вдруг начали слушать его, не демонстративно, не напоказ, просто кто-то чуть ближе повернулся, кто-то незаметно вытянул шею, кто-то сделал вид, что смотрит в сторону, но уже не отвлекался, уже внутренне подался вперёд, как к огню в чужой печке. Он говорил просто – без высоких слов, без громких лозунгов, без притянутой патетики, говорил спокойно, как человек, у которого всё ещё есть контроль и в этом была сила – не театральная, не командирская, а именно бытовая, человеческая, та самая, которая, как одеяло, не спасает от холода, но даёт переждать, та, от которой внутри становится чуть теплее, даже если снаружи минус и по щекам бьет ветер, он стал для них островком – маленьким, но твёрдым, на который можно поставить ногу, пока всё остальное ещё шатается.

– С чего Вы взяли, что всё быстро закончится? – спросила я, тише, почти вполголоса. – В Донецке ведь не закончилось.

Он посмотрел на меня, его взгляд стал внимательнее, словно в одну секунду он вспомнил всё, что за этим вопросом стояло – и во мне, и в нём.

Он прищурился, затянулся снова, выдохнул медленно – и сказал:

– Я чувствую, ну и верю, по крайней мере хочу верить.

И вот тогда я поняла: он говорит не просто так, не чтобы занять паузу, не чтобы развлечь или отвлечь, он говорит потому, что знает: не по статьям, не по телевизионным репортажам, не со слов, а изнутри, через кожу, через пыль, через разрушенные стены и взгляд в пустое окно, где когда-то был сад- он прошел это. В две тысячи четырнадцатом он жил в Горловке – в большом доме, у него был конезавод, его семья и свое дело, он был ветеринаром, врачом с руками, которые умели лечить, и с глазами, в которых отражались его лошади, как в зеркалах – ясные, сильные и живые, он не просто жил – он жил по-настоящему, на всю мощь, с уверенностью, что завтра будет продолжением сегодня, а послезавтра – ещё лучше.

А потом… потом он всё потерял, не постепенно, не по частям – сразу, одним махом, будто кто-то рванул скатерть с праздничного стола, и вся посуда разбилась вдребезги, еда осыпалась, стулья повалились, и в тишине остались только осколки. Он не часто рассказывал об этом и когда всё-таки начинал – делал это так же, как сейчас: с иронией, как будто пробовал приручить свою боль, сделать ее менее острой, менее личной. Потом он переехал в столицу, перевез семью, они сняли квартиру, начали всё сначала: только уже без дома, без лошадей, без тех полей, где ветер бегал между гривами, и солнце ложилось на спины лошадей, как теплая шаль в конце долгого дня. Теперь он делал массаж: работал руками, в которых всё ещё оставалась сила – не от мышц, а от памяти, он помогал другим, пока сам держался на воспоминаниях и на упрямом внутреннем огне, который не потух, несмотря ни на что и иногда… иногда делился историями: о жеребцах с родословной, о кобыле по имени Луна, о том, как под утро в конюшне тянется особый ритм дыхания – ритм, похожий на сердцебиение: ровный, тёплый, живой.

Он говорил об этом как о чём-то далёком, но я всегда знала: оно всё ещё живёт в нём, в своем далеком и уже почти нереаальном и неосязаемом прошлом и, возможно, именно поэтому он стоял сейчас в очереди – не согнутый, не мрачный, а с сигаретой и шуткой, потому что он уже видел, как рушится жизнь – и как всё равно можно встать.

«Он хороший человек… и держится как может», – подумала я, глядя на Виктора Максимовича и не стала с ним спорить, зачем? У каждого сейчас – своя правда, свой способ не сойти с ума, его – это ирония, а мой – молчание, ведь иногда тишина лечит не хуже слов.

Наш разговор прервал охранник, он снова открыл тяжёлую дверь супермаркета – с тем напряженным усилием, как будто приподнимал шлюз в осажденной крепости, порыв холодного воздуха снова ворвался внутрь, смешавшись с запахами пластика, резины и людской тревоги.

Мы попрощались быстро, почти машинально, тогда мы ещё не знали, что хотя и останемся все здесь – в одном городе, на одной улице, дыша одним воздухом без газа, электричества и связи с внешним миром – увидимся снова только через два месяца, когда лица станут чуть худее, глаза – чуть глубже, а тишина между словами – длиннее. Я вошла внутрь вместе с Женей и Ирой, внутри было тепло, но это тепло не грело, тело продолжало дрожать, это тепло было каким-то липким, застойным, как будто воздух уже знал, что никто не останется здесь надолго.

Мы молча разбрелись по залу, как будто вдруг забыли, зачем пришли, будто не магазин это был, а странная галерея прошлого, где ты идешь вдоль полок и ловишь себя на мысли, что на самом деле уже ни во что не веришь – ни в то, что здесь есть еда, ни в то, что ты действительно за ней пришёл, просто идешь и только когда взгляд скользнул по пустым стеллажам, до меня дошло: четыре часа на холоде были напрасны: полки зияли так, как зияют стены покинутого дома – хлеба не было вовсе, мяса – ни грамма, консервы сметены подчистую, даже самые странные, те, что обычно остаются на распродажах. Люди брали всё, что можно было съесть и не умереть, остались только крупы – и я, как по инерции, даже не думая, протянула руку: две пачки риса, две – гречки, макароны, галетное печенье «Мария» – четыре упаковки, не потому что люблю, а потому что они долго хранятся. У полки со сладостями я остановилась, как будто ноги не пошли дальше, будто они вросли в плиточный пол, стояла, не двигаясь, смотрела на плитки молочного шоколада, и вдруг – на миг, может, на три секунды – почувствовала, как будто мир за спиной исчез, растворился, рассыпался, осталось только это: я, яркий белый свет ламп над головой и эти шоколадки, глядящие на меня, как детские глаза, в которых еще никто не знает, что такое страх. Шесть месяцев я не ела сладкого ни грамма: ни шоколада, ни выпечки, я строго следила за своим питанием, питалась, как положено, читала составы, избегала сахара.

Но сегодня… сегодня был иной день, не просто новый, не просто следующий – другой по сути, по ощущению, по вибрации внутри, сегодня я не чувствовала тела – исчезли руки, ноги, кожа, остался только инстинкт, чистый, звериный, оголённый до кости, сегодня я не была женщиной, не была руководителем, не матерью, я была существом, в котором осталась одна задача – выжить. Я машинально бросила в корзинку несколько плиток шоколада, не потому что захотелось сладкого, не из желания утешения или вкуса, а потому что знала: это глюкоза, а глюкоза – это топливо, это энергия, это шанс. Шанс на то, чтобы не упасть, если придётся бежать или спасать или просто продолжать жить в тот момент, когда уже не будет сил. Пусть будет, на всякий случай, на тот случай, который никто не называет вслух, но каждый уже чувствует под кожей.

Вокруг, казалось, кипела жизнь – люди сновали, кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то судорожно считал продукты, наполнял тележки, как будто от количества можно купить безопасность, но я… я почти ничего не слышала. Всё будто размывалось, как будто я стояла в центре аквариума, а за стеклом – чужое, шумное, тревожное, как будто это было не со мной, как будто я просто смотрю слишком долгий, слишком реалистичный сон, в котором не могу проснуться – даже если кричать. Я направилась к кассе: не шла – скорее плыла, медленно, как будто через вязкую воду, всё нужное я уже взяла, а всё остальное… уже ничего не значило.

Заметив Иру и Женю, я подняла руку, окликнула их негромко – и помахала, показывая, что заняла очередь, они подошли – растерянные, синие от холода, кутаясь в куртки, будто это могло защитить не только от ветра, но и от всего, что шло к нам с горизонта, но держались. Мы встали втроем, плечо к плечу, как в старые добрые времена, когда выбирали платья в торговом центре или спорили, где кофе вкуснее – только теперь всё было иначе, мы болтали: о глупостях, об онемевших пальцах, о ценах на гречку, которые прыгали быстрее, чем мысли. Возможно, со стороны это выглядело странно – лёгкий смех, шутки, болтовня в очереди, где у каждого глаза, полные тревоги, лица, натянутые, как струны, но для нас это был не просто разговор – это был способ дышать, способ не распасться, не дать страху разорвать нас изнутри, слова – как якоря, цеплявшие нас за настоящее, за нормальность, которой почти не осталось.

А реальность, будто усмехнувшись, напоминала о себе: где-то в двадцати километрах глухо гремело, не громко – скорее, как если бы кто-то ронял железо на бетон в подвале, но мы знали – там уже не просто звуки: там уже гибли люди и в то же время, здесь, в супермаркете, продолжала работать касса, сканеры пищали, как будто ничего не случилось, тележки скрипели по плитке, ценники отражались в гладком пластике упаковок, как будто весь этот спектакль – и есть жизнь. Гротескная сцена: здесь – лампы, молоко, скидки на кукурузу; там за пятнадцать километров – смерть. Сирени громкоговорителей не было, эвакуацию никто не объявлял, это своеобразно успокаивало, люди уезжали не потому, что кто-то приказал – потому что боялись: кто успел – выехал, кто не успел – ждал и мы тоже, ждали, в очереди, в разговоре, в этой тишине, которая была не спокойствием – сдавленным, застывшим ожиданием того, что вот-вот все изменится навсегда.

Телеграм-каналы мелькали, как карты таро в руках испуганного гадальщика – одно обновление, второе, третье, и каждое будто капля, набегающая в нарастающем наводнении. Мы все их читали, лихорадочно, как будто в этих строках – ответ, спасение, инструкция: трассы стояли намертво, люди ночевали в машинах, укутавшись в одеяла, стуча зубами не столько от холода, сколько от бессилия, бензина не было, очереди на заправках тянулись, как шествия отчаяния, километровые, без гарантий, что на их конце – топливо, а не закрытая колонка и надпись «бензина нет». Где-то уже не заправляли вовсе, где-то люди плакали в прямых эфирах, молились, звонили родным, не потому что надеялись услышать ответ, а потому что голос нужен был – любой, живой, чтобы напомнить: ты ещё здесь, ты ещё не один и всё это происходило в странной, неестественной тишине – без сирен, без официальных объявлений, без границ между «вчера» и «сейчас», просто реальность сдвинулась и никто не дал отсчёта, никто не сказал: теперь вы – в другой жизни.

Я почему-то сказала:

– Думаю, сегодня ещё схожу на ресницы.

Ира засмеялась, тот самый знакомый смех, в котором было больше облегчения, чем веселья.

– Ты, как всегда.

Женя нахмурилась, посмотрела на меня с непониманием – как будто я сказала что-то кощунственное.

Но я только пожала плечами и, как ни в чём не бывало, добавила:

– Ну а что? Немножко отвлекусь, всё равно… женщина всегда должна быть красивой, даже если мир вокруг рушится.

Мы засмеялись: легко, коротко, почти натужно – как человек, который вспоминает, как это делается, но смех всё равно был живой, как искра в остывающем камине и этот смех – как будто нарушил негласное правило, люди в очереди обернулись: кто-то – с тревогой, словно мы привлекли внимание, которое лучше бы обойти, кто-то – с недоумением, будто не мог сложить внутри уравнение: тревога плюс смех – как, а кто-то – с тихой, неоформленной завистью, как будто мы себе позволили то, что другим казалось недопустимым – улыбнуться на фоне беды, выпустить хоть глоток воздуха в мир, где все давно дышат впроголодь.

– Только давай сначала в аптеку зайдём, – сказала Ира, уже более серьёзно. – Мало ли что, надо взять лекарства.

– Не вопрос, – кивнула я.

Так и решили: сначала аптека, после супермаркета, с пакетами в руках и усталостью, которая уже не ощущалась как усталость – скорее, как часть тела, мы направились в аптеку. Маме Иры, тёте Зое, были нужны таблетки – гипотензивные, её ежедневный якорь в этом беспокойном мире, и у нас не было варианта не достать. Маршрут был знакомый до каждой трещинки на асфальте, до угла дома, у которого всегда паркуется серая «Шкода», улица встречала нас привычно, будто ничего не изменилось, мы шли спокойно, размеренно, почти как после субботней прогулки – и в этом ритме было что-то упрямо человеческое, как будто отказываешься поддаться панике, как будто можешь притвориться, что всё это – обычный день, я даже поймала себя на том, что смотрю по сторонам – на витрины, на окна, на машины, на ту вывеску с кривым шрифтом, которую ругала про себя десятки раз. Всё будто оставалось на своих местах, привычным, родным… но это было обманом: мягким, липким, опасным – как зыбь на тонком льду, где каждый шаг может стать последним.

И он лопнул, как мыльный пузырь, спустя каких-то пару минут, мир вдруг стал другим: впереди показался блокпост: люди в балаклавах и с автоматами – тероборона, я резко остановилась, меня будто ударило током; до них оставалось метров десять.

– Что? – спросила Ира и тоже застыла, чувствуя перемену в моём дыхании.

Я сжала её руку и прошептала:

– Мы туда не пойдём… давай обойдем.

Такого дикого, всепоглощающего страха я не испытывала больше никогда, не в ту ночь, не позже, не в подвалах, не под грохот артиллерии. Никогда.

Они смеялись, на их лицах был оскал – не веселье, нет… животное ликование, их глаза сверкали безумным светом, в них плясал восторг, они выглядели счастливыми, абсолютно счастливыми, словно им дали всё, о чём они даже не мечтали: полную власть, безнаказанность и автомат.

Я почувствовала, как сжалось что-то внутри живота, меня обдало холодом, не от ветра – изнутри, в голове всплыло одно-единственное выражение, с обидной точностью определившее происходящее:

«Кто был никем, тот станет всем».

Ира молча кивнула – коротко, почти незаметно, но этого было достаточно, мы понимали друг друга в этот момент с пугающей ясностью, как понимают люди, у которых внутри одна и та же карта – не слов, а ощущений, инстинктов, затаенного страха. Объяснения были бы лишними, обсуждения – опасными, даже взгляд – избыточным, просто шаг – и мы свернули, пошли в обход, длинной дорогой, на пару лишних кварталов, петляя между домами, уводя себя подальше от того, что казалось слишком резким, слишком тревожным, слишком… настоящим, сзади всё ещё слышался их смех – тот нервный, затянутый, будто из чужого фильма, мы ускорили шаг, не сказав друг другу ни слова и ни разу не обернувшись.

Вот уже второй час мы торчали возле аптеки, вернее, возле аптек – мы заняли очередь сразу в три, разбежавшись по округе, очереди были огромные, тянулись по несколько десятков человек, будто вся округа в панике вспомнила о лекарствах.

Мы постоянно перезванивались с Ирой, сверялись, у кого из нас меньше людей перед входом, где очередь движется быстрее, мобильная связь еще работала – редкий глоток нормальности среди нарастающего хаоса и это давало надежду, как будто если работает телефон – значит, ещё не всё разрушено, ещё есть мосты между людьми, ещё можно кого-то набрать, что-то узнать, получить в ответ голос, а не тишину.

Пока мы ждали, на улице внезапно разгорелась ссора: кричали, рядом, буквально в трёх метрах, возле входа в одну из аптек несколько мужчин начали оскорблять пожилого мужчину. Сначала я не поняла, что происходит – кто-то закричал, кто-то толкнул кого-то в бок, и вдруг толпа затряслась, словно от подземного толчка.

– Сепаратист! – заорал один, лицо багровое, глаза горят.

– Предатель! – поддержал другой.

Все они уставились на символ на рукаве этого старика – маленький цветок, похожий на лилию, но лилия была странно раскрашена: белый, синий и красный, цвета, которые вдруг стали угрозой.

Я вжалась в стену, прижав к себе свою собаку, будто он мог защитить, это его надо было защищать, стало по-настоящему страшно: не от взрывов, не от автоматов – от людей, от этой мгновенной, всепоглощающей ненависти, как будто она только и ждала случая, чтобы вырваться наружу и вот нашла повод – цветок.

Женщины, стоявшие в очереди, попытались встать между ними, растаскивали, просили:

– Мужики, хватит, ну перестаньте, что вы делаете? – но у мужчин в глазах уже плескалось что-то дикое, звериное, толпа качнулась, шум, дыхание, натянутые нервы, даже воздух стал другим – электрическим.

Я стояла и чувствовала, как в груди сжимается что-то тяжёлое, страх поднимался по позвоночнику, как холодная ртуть, я смотрела на людей и думала: сколько злобы вдруг проснулось в них… Где она всё это время спала?

Мои мысли прервал звонок, Ира в трубке сказала:

– В моей аптеке осталось пять человек.

– Хорошо, – ответила я, голос предательски дрожал. – Я сейчас приду.

Я медленно отошла, стараясь не привлекать внимания, будто у этой ненависти могли быть глаза и уши и пошла спиной к урагану.

Мы вышли из аптеки – вполне довольные собой и своей добычей, в рюкзаке и пакетах лежало почти всё, что было нужно: лекарства от простуды, от боли, для обработки ран, от расстройства кишечника, от аллергии, как будто можно подготовиться ко всему, как будто таблетки – это щит от неизвестного будущего.

И тут – почти как знак судьбы – открылся магазин полуфабрикатов, тот самый, «Галя Балувана», с неожиданно вкусной продукцией, которую всегда разбирали в первую очередь, случай оказался на моей стороне: я стояла близко ко входу, я сориентировалась быстро – и через минуту была уже седьмой в очереди.

Передо мной стояла женщина, я, как обычно, вежливо обратилась к ней:

– Извините, вы крайняя?

Она медленно обернулась и, смерив меня взглядом, отчеканила с демонстративным холодом:

– Для тебе немає крайніх, зрозуміла?

Я оторопела, на секунду мне показалось, что я ослышалась, но нет, слова ударили точно и жёстко, как плеть по коже, я даже не сразу поняла, откуда в этом столько враждебности, а потом – дошло: русский язык, просто потому, что я говорю на русском.

Дрожь, прокатившись по телу, была не из тех, что рождаются от холода или страха, – она шла изнутри, из самой глубины, откуда-то из той зоны, где душа уже не защищена ни разумом, ни привычкой, это не была боль в привычном смысле – не физическая, неострая, не жалящая, а напротив, вязкая, ползущая, какая-то тошнотворно-тягучая, от которой хотелось не закричать, а отстраниться: отойти в сторону, стереть с лица эту липкость, выдохнуть – с таким усилием, будто вытаскиваешь из себя занозу. Я посмотрела на неё – и увидела: взгляд острый, напряженный, как у дикого зверя, зажатого в ловушке, в глазах – не злость, а что-то куда более первобытное, древнее, как инстинкт выживания и я поняла, без слов, без логики – просто поняла: это не обо мне, вообще, это не агрессия, не осуждение, не упрёк, это страх, она боится – её сжимает внутри собственный ужас, и я для неё – не человек, а образ, тень, чужая проекция, в этом не было личного, только боль, которую она не смогла унести одна и невольно бросила мне – как горячий камень, чтобы стало хоть чуть-чуть легче.

Я выдохнула и сдержанно ответила:

– Отлично, что вы крайняя, я буду за вами.

С этими словами демонстративно повернулась к Ирине, которая стояла рядом, и будто в этот разворот вложила всё: я не хочу ссор, я не буду спорить, я здесь не за этим и ее страх – точно не моя история.

Ругаться у меня не было ни сил, ни желания, внутри – усталость: хрупкая, сдержанная, тихая, но зато она не разрушает.

Мы купили в магазине несколько полуфабрикатов – блинчики, пельмени, вареники, те самые, что всегда у них были особенно вкусными. Покупка, на первый взгляд, будничная, но в тот день в ней чувствовалось что-то большее – как будто мы добыли трофей, как будто каждая пачка – это кусочек контроля в мире, где всё рушится. После этого мы разошлись в разные стороны, каждый пошёл своей дорогой, унося с собой сумки и мысли, мы молчали – не потому, что не о чём было говорить, а потому что внутри звучало слишком многое.

Я направилась на ресницы. Парадокс? Да, наверное, но в тот момент это казалось почти необходимым: привычный ритуал, якорь в реальности, последняя иллюзия нормальной жизни.

Когда я вошла в студию к Маше, моему мастеру по ресницам, первое, что бросилось в глаза – это её лицо: оно было бледным, почти восковым, глаза – огромные, черные, бездонные, в них читался страх, искренний и глубокий, и одновременно – полное непонимание происходящего, она даже не заговорила, лишь молча кивнула и показала жестом, что я могу ложиться на кушетку.

Руками она начала подготавливать всё для процедуры, стараясь быть собранной, но я чувствовала: под маской спокойствия внутри у неё дрожит земля.

И тут – звук. Над головой с ревом пронеслись военные самолеты, грохот пронзил воздух и кожу, прошёлся мурашками по спине, Маша вздрогнула, а её муж, сидевший в комнате, мгновенно вскочил с дивана, он выбежал на балкон и стал снимать видео – четко видно, как звено самолетов направляется в сторону Гостомельского аэропорта.

Страшно, – скажет читатель.

Жизненно, – отвечу я.

Эту сцену я потом буду пересказывать не раз, даже в комическом ключе – лишь бы отвлечь других от ужаса, поддержать в самый тёмный час хоть какой-то свет, потому что иногда смех – это тоже защита.

Вернувшись домой, уже с новыми, аккуратными ресницами, я села на диван и позволила себе замереть, всё происходящее казалось абсурдным, как дурной сон: самолёты, взрывы, покупки, ресницы…

Сидя с телефоном в руках, я бессмысленно листала ленту социальных сетей, потом – новости в телеграм-каналах, не потому, что надеялась узнать что-то новое, а просто чтобы не чувствовать тишины, рядом были дети, они тоже ощущали эту атмосферу, напряженную, как натянутая струна, но они держались – спокойно и стойко, будто по-взрослому понимали, что сейчас нельзя рассыпаться. Меня отвлек звонок, звонила Ира.

– Анна, магазин открылся, надо идти за питьевой водой.

Я кивнула, словно она могла меня видеть, дома у меня были две большие бутылки по сорок литров каждая – одна полная, другая пустая. Я схватила пустую и достала старую пластиковую тележку: та самая, как из 90-х, у нас в семье такие называли кравчучками, эту я привезла когда-то из Германии – хлипкая, пластиковая, с надписями и рекламными буклетами в картонной коробке, тогда коллеги смеялись:

– Зачем она тебе в Киеве?

Я и сама не знала, зачем везла мне она нужна – просто привезла, будто внутренняя антенна уловила, что нужно быть готовой, хоть к чему-то, хоть как-то, и теперь, когда «что-то» наступило, всё вдруг встало на свои места, словно фигуры в старой шахматной партии. Я подошла к скромному магазину с лаконичным названием «Вода», толпа у входа была уже не панической, не суетной, а усталой, рассеянной, будто люди просто несли себя – шаг за шагом, как носят последние силы. Взрывы стихли, возможно, ненадолго, возможно – навсегда, но улица в эти минуты затаилась, как зверь перед прыжком, кто-то упрямо укладывал сумки в багажники, кто-то обнимал детей, кто-то пытался посадить в машину кота, который не понимал, за что его запихивают в переноску, уезжали молча, без истерик, без криков – только с тяжестью на лицах и тем выражением глаз, которое бывает у тех, кто прощается, даже если вслух не говорит ни слова. Люди говорили шепотом, почти благоговейно, будто в храме, где вместо икон – стеклянные витрины, а вместо молитв – короткие фразы, в которых каждая – весит как камень. Смеркалось, и в этом сгущении воздуха чувствовалась не просто тьма – приближение чего-то. Женя и Ира уже ждали у входа, мы вошли – шагнули в тусклый, но уютный свет, за прилавком стоял мужчина – обычный, в серой толстовке, с сильными руками и упрямым лицом, он быстро наливал воду, не суетился, не сбивался, и даже пытался шутить, не смешно, конечно, не изящно – но с тем отчаянным мужеством, которое есть только у людей, продолжающих выполнять свою работу, пока рушится мир, потому что когда всё вокруг валится, даже самая слабая, самая неуклюжая шутка – уже акт сопротивления, уже подвиг.

Он наполнил мою бутыль, громко хлопнул крышкой, закручивая её, и произнёс:

– Я не уверен, что эта штука выдержит.

Я кивнула, устало улыбнувшись:

– Ну, сколько выдержит…

Мы направились к выходу и уже у самых дверей нас окликнула растрепанная, взволнованная женщина, видно было, что она на взводе, в её жестах – поспешность, в лице – тревога.

– Девочки, миленькие, возьмите еду, – она протянула два пакета, тяжелых, полных. – Там мясо, пельмени, вареники… прошу, возьмите, мы уезжаем, жалко, если пропадёт, а в машину уже, ну, ничего не помещается…

– Да нам не нужно, – пожала плечами Ира, смутившись.

Женщина поставила пакеты на пол, выдохнула тяжело, как будто отпустила что-то внутри.

– Можно я здесь оставлю? – обратилась она к продавцу. – Кому надо – пусть заберут, всё нормальное: не отравленное и не испорченное.

И вдруг что-то кольнуло меня – не в сердце, не в теле, а где-то в том месте, где совесть встречается с горечью, почему она оправдывается? Почему мы, даже спасаясь, даже в тот момент, когда рушится всё – дом, город, мир – всё ещё продолжаем стыдиться добра? Почему стараемся его припрятать, завуалировать, как слабость, как излишек? Продавец молча кивнул, и женщина, будто выдохнув разрешение, мгновенно развернулась и исчезла за дверью – быстро, почти испуганно, как будто боялась, что если задержится хоть на миг, ее поймают на чём-то слишком личном и всё стихло, магазин будто замер в затаенной паузе, только легкий шорох пакета, сползающего с прилавка, и скрип колёс моей старой тележки, у которой, кажется, душа была больше, чем у многих. Мы с девочками подошли к выходу – в этой медленной поступи было что-то священное, как у людей, покидающих храм, внутри звучало что-то необъяснимое, и мы, не глядя друг на друга, не договариваясь, перекинулись парой слов – простых, бытовых, но в них дрожала вся глубина происходящего:

– Завтра увидимся?

– Конечно. Утром, как обычно, на прогулке с собаками и – держим связь.

Это «держим связь» звучало почти как молитва – такая же нужная и хрупкая. Я поплелась домой, тащила за собой пластиковую тележку с 40-литровой бутылью воды, при каждом шаге молча шепча одно и то же: лишь бы не развалилась… лишь бы дотащить до квартиры… боль в руках, в плечах, в пояснице слилась в одну тупую, тяжелую ноту.

В небе снова гремели отдалённые взрывы и тут из глубин памяти всплыли слова преподавателя с военной кафедры медуниверситета, тогда, на лекции, майор говорил:

«Если вы оказались на линии соприкосновения, помните: главное – выжить. Чтобы выжить, нужны три вещи: вода, еда и безопасное место и даже если вы завтракаете в последний раз в жизни – сядьте и спокойно поешьте».

Тогда мы смеялись, кто из нас мог всерьез представить, что эти фразы когда-то станут нашей реальностью? Я брела по асфальтированной дорожке внутри нашего двора, сумерки опускались быстро, влажный воздух плотно обволакивал, я смотрела на тротуар – слишком низкий, куда прятаться, если вдруг? Дома стояли далеко друг от друга, и спрятаться между ними было невозможно.

Я старалась отогнать эти мысли, ускоряла шаг – и тачка начинала кряхтеть, будто протестуя, тогда замедлялась снова, почти шёпотом просила её: ещё чуть-чуть… потерпи, когда я подошла к подъезду и увидела, что лифт работает – я ощутила радость: детскую и теплую: не придётся тащить эту 40-литровую дуру на шестой этаж тележка, слава Богу, не развалилась.

Я открыла дверь, и на звук тут же вышел Александр – мой сын, он молча взял бутылку и унёс её на кухню.

Саня был красив по-мужски: высокий, худощавый, с большими карими глазами и густыми тёмными волосами, собранными в хвост на затылке. Лицо – спокойное, сдержанное, словно вырезанное из камня, эмоции в нём было трудно прочесть, он всегда был тихим, собранным, даже сейчас.

Из комнаты вышла Юлиана – моя дочь: она выглядела растрепанной, как физически, так и эмоционально: волосы спутаны, худенькие плечи опущены, на лице тревога, её большие карие глаза, обычно живые и светлые, теперь были наполнены страхом, непониманием, уязвимостью.

– Мам, подруга пишет… Они уже четыре часа стоят под Житомиром, машины почти не едут, а её мама переживает, что бензин заканчивается…

Юлиана заплакала, не громко, не по-детски, а тихо и сдержанно: слёзы текли сами, как будто внутри что-то прорвалось, она плакала, как взрослая.

Моим детям уже однажды пришлось повзрослеть – после развода, а теперь… теперь они взрослели заново: быстро и без права отложить. Я подошла и обняла её, ее хрупкие плечи дрожали, я прижала её к себе, гладила по голове, она плакала от страха и неизвестности, оттого, что не могла никуда деться, и никто из нас не мог, мы стояли в коридоре, обнявшись, не считая времени, это была та тишина, в которой родительское сердце старается согреть чужую боль.

– Может, мы тоже уедем? – вдруг спросила она с надеждой.

Я хотела ответить, но она сама продолжила, почти шёпотом:

– Куда мы поедем, если трасса стоит и бензина нет?..

– Бензин есть, я заправила полный бак, посмотрим, что будет завтра, возможно, трассы освободятся и тогда – поедем.

Юлиана кивнула.

– Хорошо.

Я перевела дух и сказала:

– Надо поужинать, потом разгрузим стиралку и снова загрузим, могут отключить воду и свет, пусть будет чистое бельё, а ещё надо бы полы помыть…

– Давай, – тихо ответила Юлиана. – Я приготовлю ужин.

Я пошла в ванную, телефон снова зазвонил – брат, он был в Москве, он просил одно и то же: уезжайте, как только появится возможность, я слушала его, не перебивая, потому что он переживал и он был прав, мы поговорили еще минут пять и попрощались.

Внутри квартиры царил мир: неправдоподобный, почти искусственный, но всё же – мир, за окнами – отдалённые выстрелы: но не здесь, не сейчас, а где-то далеко.

Юлиана подала на стол ужин: курица с грибами под бешамелем, она умела готовить вкусно – всегда, мы молча ели: вкус казался острее, насыщеннее, чем три дня назад, я тогда еще не знала: через неделю мы будем не то что скучать по бешамелю – мы будем скучать по горячему чаю.

Телефон зазвонил, Ира:

– Аня, мы с Женей решили спать в салоне, он в цокольном этаже, там безопаснее, приходите с детьми, только одела возьмите.

– Хорошо, сейчас доедим и придём.

Я положила трубку.

– Куда идём? – спросил Саня.

– В салон, там безопаснее, – сказала я.

Они кивнули, без вопросов.

В салоне было тихо и темно, горела всего лишь одна лампа над столом Жени, свет от неё будто отсекал мир за пределами этого стола, оставляя всё остальное в полумраке и тишине, Женя сидела, сгорбившись над телефоном, её лицо освещалось теплым желтым светом, рядом сидела и молчала Ира, неотрывно вглядываясь в экран, мама Зоя устроилась на диванчике – усталая, но старающаяся держаться бодро. Мы с детьми расселись как могли: кто на диванчике, кто на стуле, кто в кресле парикмахера, никто не говорил лишнего – все будто старались не тревожить хрупкое равновесие этой ночи.

Мы листали ленты социальных сетей, скролили Телеграм-каналы, читали друг другу новости, они были как удары – каждый следующий больнее предыдущего, но мы продолжали, потому что остановиться значило остаться наедине со страхом, время тянулось вязко. Дети отказались оставаться на ночёвку в салоне, и, несмотря на усталость, мы пошли домой, ночь опустилась густая, вязкая, будто мир окунули в чернила, наш двор – когда-то уютный, знакомый до последнего шороха листьев, до каждой трещины в асфальте – теперь казался чужим, неживым, как будто вымер, как будто сам испугался происходящего и замер в оцепенении: фонари молчали, не горел ни один, и тьма, обволакивая нас с головы до пят, казалась уже не просто отсутствием света, а чем-то живым, прячущимся, окутывающим – не то чтобы защитить, скорее – скрыть от глаз, от случайного взгляда, от судьбы. Мы зашли в подъезд, холл встретил нас пустотой, холодным эхом шагов и отсутствием консьержки – привычной фигуры, которая раньше была символом порядка и дневной рутины, теперь – пусто. Новое распоряжение: после восьми пост не дежурит, всё стало иначе, всё, что ещё вчера казалось устойчивым, теперь исчезло, осыпалось, как старые обои, остались только тишина и тревога – липкие, вязкие, как невидимый смог. Мы поднялись на свой этаж, лифт пока ещё работал – и в этом было странное утешение, как если бы кто-то наверху всё же не совсем забыл о нас, возле нашей двери столкнулись с соседями, в их глазах читалось то же, что, наверное, было и в наших: усталость, растерянность, вопрос – что дальше? Мы поздоровались, и они спросили, не уезжаем ли мы, мы покачали головами: не сегодня, они же сказали, что уезжают – прямо сейчас. Я пожелала им хорошей дороги, и, чтобы не выдать дрожь в голосе, слегка опустила глаза, потому что в такие моменты даже самые простые слова звучат как молитва.

В квартире всё казалось обычным, но это «обычное» было напряжено до предела, дети по очереди пошли в душ, я уже – за ними, машина стирала вещи, а я в очередной раз выгрузила бельё, разгрузили посудомойку – всё казалось бессмысленным, но мы продолжали, было важно делать хоть что-то, мы боялись, что может отключиться электричество, исчезнет вода и этот страх становился фоном каждой минуты.

Дети ушли спать, а я осталась, открыла чат – и там было сообщение: по Киевской области вводится комендантский час на два дня, это означало: мы не имели права выходить из дома, только те, у кого есть собака – как у нас, наш малыш Р, – могли выйти, эта мысль стала странным утешением.

Я лежала и смотрела в потолок, в эту глухую тишину, в тревогу, разлитую по стенам, как нечто затаившееся, вдруг зазвонил телефон, это был Дима – мой бывший муж, отец моих детей, его голос был возбужден, он пересказывал все новости: как продвигается армия, что происходит в других районах, каковы прогнозы, я просто слушала молча, мне не нужны были факты – мне нужно было, чтобы кто-то просто был рядом, но Дима не понимал, он говорил, а я думала лишь об одном – как страшно, до боли страшно, страх будто осел в груди, как камень и этот страх становился всё более невыносимым.

Он сказал, что надо выезжать, что трассы забиты, но, возможно, скоро будет посвободнее, я ответила: да, конечно, но напомнила, что с завтрашнего дня у нас комендантский час, значит, пока придется остаться и подождать. Так закончился второй день войны, день, в который всё ещё больше сдвинулось в бездну.

Анна замолчала, последние слова повисли в салоне, как затухающая вибрация, Стив не сразу выключил диктофон – будто не хотел спугнуть тишину, которая возникла после её рассказа, он смотрел в окно, не перебивая, давая этому моменту отстояться, как крепкому вину.

Дорога вела вперёд, утренний свет ложился на трассу широкими, прозрачными мазками, всё вокруг казалось почти мирным – если не знать, сколько боли сейчас внутри этой машины.

Анна вела машину уверенно и без суеты, как человек, для которого вождение стало чем-то вроде механической медитации: движения ее рук были точны, а взгляд устремлён вдаль, за горизонт, будто там, за линией деревьев и проснувшихся полей, её ждал ответ, давно забытый или, напротив, только что родившийся в её голове, на ее лице, строго собранном и почти аскетичном, можно было бы прочесть сосредоточенность, не переходящую в тревогу, если бы не глаза – в них, при желании, можно было различить тонкую, едва уловимую тень недавнего прошлого, то была не просто усталость и не совсем страх, скорее – отголосок событий, ещё не до конца осознанных, но уже прочно отпечатавшихся в её памяти.

– Поехали позавтракаем? – спросила она, не оборачиваясь, словно предлагая не трапезу, а акт временного примирения с настоящим.

Стив, сидящий рядом и, как всегда, погруженный в свои мысли, чуть повернулся к ней:

– Где-нибудь на трассе? – уточнил он с тем оттенком голоса, в котором слышалась неуверенность, но не в решении, а в его уместности.

– Ага, вижу по навигатору: через двадцать километров – что-то вроде круглосуточного кафе, судя по отзывам, там даже очень прилично готовят.

Он кивнул, и это движение, почти незаметное, всё же выразило больше, чем целая фраза: согласие, благодарность и, быть может, ту самую робкую надежду на утро, которое, как известно, бывает мудрее.

– Кофе точно не помешает, – сказала она и на этот раз чуть тише, словно обращаясь не к нему, а к самой себе, будто подтверждая свою жизнеспособность.

– И ты, похоже, всё равно не спала, – заметил он, уже без вопроса, просто констатируя факт.

Она усмехнулась, не отводя взгляда от дороги:

– Да нет, ты что, мы же теперь не живём, а выживаем, а для выживания достаточно и двух часов в полудреме.

Они продолжали путь, и машина, подчиняясь мягким, почти ласковым движениям руля, скользила по асфальту, оставляя позади километры, деревья, переживания, города, – и, быть может, часть их собственной усталости, где-то впереди, за туманной чертой посветлевшего неба, начиналась новая глава, а может быть, просто короткий абзац, но с обещанием, которое нельзя было игнорировать.

Глава 4. Ритуалы на краю обычной жизни

И среди ужаса человек всё же по привычке чистит зубы и зовет собаку — Михаил Булгаков

Моя ночь с двадцать пятого на двадцать шестое февраля началась около одиннадцати вечера и закончилась без двух минут два – за окном всё громче и отчётливее раскатывались взрывы, тяжёлые, гулкие, будто кто-то в небе рвал ткань мира на части, и один особенно мощный толчок выдернул меня из сна: я резко села на кровати, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно загнанный зверёк, а внутри поднимался глухой протест – знание, почти животное, что смотреть в окна нельзя, что этого делать не следует ни при каких обстоятельствах, но я всё равно встала и, словно подчиняясь древнему, неосознаваемому инстинкту, прошла по всем комнатам, медленно, поочерёдно, всматриваясь в каждое окно, как будто пыталась увидеть не происходящее снаружи, а подтвердить для себя сам факт реальности происходящего.

У меня угловая квартира – она смотрит сразу на две стороны: пространство, которое раньше казалось светлым и безопасным, теперь было словно открыткой из параллельной реальности, окна кухни и комната сына выходили на сторону Бучи, когда я приоткрыла занавеску – кровь застыла в венах: над Бучей стояло зарево, тёмное небо горело медным отблеском, как будто кто-то разлил багровую краску и поджёг её по краям, поле и река Ирпенка, что разделяли меня и тот огонь, были уже не географией, а зыбкой, незащищенной линией, там, за ними, шёл бой.

Я смотрела – и не могла поверить, что всё это по-настоящему, сцена передо мной казалась не частью моего окна, а кадром из кошмара, в который меня кто-то забросил без предупреждения, мой разум отказывался принимать реальность: «Это сон, просто дурной, затянувшийся сон… сейчас закончится», – уговаривала я себя, цепляясь за ложь, как за спасательный круг, глупо, конечно и наивно, почти детски, но тогда… тогда это была моя единственная защита. Мозг отказывался воспринимать очевидное, он выстраивал баррикады отрицания – плотные, инстинктивные, наверное, так человек защищается от всего, что не может вместить.

А я должна была вместить, не только себя, на мне – трое: , я и двое детей, ах да, еще собака – наш малыш Р., а я должна была вместить, эту ответственность . Ответственность за другие жизни – как бетонная плита – давила вниз, к полу, не давая дышать, она пригибала, сгибала, тянула, напоминая: больше нет времени быть растерянной, надо быть только собранной, только сильной.

Я отступила от окна: колени дрожали, взгляд упал на руки – они тряслись, как будто внутри что-то сжалось в спазме и не отпускало, это не был холод, дома было тепло, мягкий воздух, отопление – всё как всегда, но тело выдавало тревогу, вегетативная система запускала сирену изнутри, адреналин бил по нервам, и вся я стала дрожью, казалось, будто сама душа мелко вибрирует, пытаясь укрыться в кости.

«Надо расслабиться», – сказала я себе и тут же – рассмеялась, коротко, сухо, почти срываясь, расслабиться… да кому это удаётся в аду?

Я прошла на кухню, щелкнула вытяжкой – тусклый, неяркий свет окутал плиту, светомаскировка – правило номер один, мы все уже знали его наизусть: нельзя включать верхний свет, нельзя создавать мишень, в чате дома постоянно напоминали: не светить, не шуметь, не выделяться.

Я открыла шкаф без намерения, почти как во сне, движением автоматическим, как будто руки сами знали, что делать, а разум только наблюдал со стороны, уступая телу инициативу. Пальцы, с удивительной точностью, нащупали бутылку ванильного ликёра – ту самую, которую я берегла для особого случая, хотя, если быть честной, давно перестала верить в то, что такие случаи еще бывают. Тёплый, густой, с тягучим запахом, от которого веяло чем-то уютным, почти детским – ликёр пах, как плед, вытканный из добрых воспоминаний: мягких зим, бесконечных вечеров, неслучившегося счастья.

Я налила себе немного – граммов сто, не больше, не для того, чтобы забыться или уйти в мрак, нет, это был жест – знак, посланный телу, уставшему и напряженному, словно натянутый до скрипа канат: дыши, отпусти и расслабься, пусть хоть эти несколько глотков принесут иллюзию мира, раз настоящий оказался недоступен.

Я уселась на диване, закутавшись в одеяло как в кокон и подогнув ноги под себя, как будто стремясь исчезнуть, уменьшиться до крошечной точки, до такой малости, что даже боль не найдет, куда прицепиться. Всё моё существо затаилось – тело сжалось, разум смолк, мир снаружи и внутри застыл в ожидании.

И в эту застывшую тишину, не нарушая её, а как бы продолжая, вошёл малыш Р., сонный, тяжёлый, с немного примятыми ушами и взглядом, в котором читалась растерянность и доверие. Он не издал ни звука, просто лег рядом, прижавшись всем телом, и стало ясно, что он тоже искал тепла, не физического – душевного. Он, как и я, хотел понять, почему привычный порядок вещей вдруг исчез, он спрашивал меня без слов: «Что происходит, мама?» – и я не имела ответа на такой простой его вопрос.

Мы сидели так – сколько времени прошло, я не знаю, ликёр согревал изнутри, обжигал, но возвращал ощущение тела, как будто напоминал: ты жива, с каждым медленным глотком я становилась чуть более настоящей, чуть менее тенью.

За окном все еще пылало, то самое зарево, что раньше могло бы показаться отблеском далёкого города, теперь было слишком близко, это не был свет, это был огонь: там, где прежде пряталась ночная тишина пригорода, теперь жила стихия – яркая и хищная. Я смотрела в окно и молилась, чтобы дети не проснулись, пусть ещё немного побудут в том мире, где можно просто спать, не зная, что за стенами дома шумит не ветер, а беда.

Рядом со мной на диване стоял рюкзак Сани, он был плотный, туго набитый, мы сложили туда всё необходимое, всё, что должно было спасти, если придётся бежать: все документы, две пачки галетного печенья «Мария» – то самое, что долго хранится, почти не крошится, три плитки молочного шоколада, три бутылки воды, три пачки лапши быстрого приготовления и три пачки сушеных кальмаров. Я провела ладонью по ткани рюкзака: он был немного шершавым, плотным – как броня. «Хорошо, что ты с нами», – сказала я ему почти шепотом, как живому, потому что в тот момент он и был частью семьи, таким же живым, как мы, только молчащим.

Я снова взглянула в окно, зарево всё ещё стояло и ночь всё ещё не кончалась, тело наконец отпустило: дрожь, сковывавшая мышцы, ушла – не резко, а плавно, будто отступила в темноту, ноги стали теплыми, мягкими, налились тяжестью, как будто вернулись к себе, я сделала глубокий вдох, чувствуя, как напряжение покидает каждую клетку – вот оно, облегчение: призрачное, хрупкое, но настоящее, я обернулась к малышу Р., свернувшемуся клубочком рядом, и тихо, почти с улыбкой, прошептала:

– Видишь, какой у тебя прозорливый человек рядом, малыш, хорошо ведь, что месяц назад, по наитию, купила этот ликёр, просто… чтобы был, без причины, как будто что-то чувствовала.

Он смотрел на меня в полумраке кухни, мой крошечный шоколадный той-терьер – пушистый комочек с нежным, шелковистым мехом и внимательными янтарными глазами, эти глаза – сонные, но настороженные – не просто смотрели, они слушали, он был в этом моменте со мной, полностью, как будто понимал каждое слово, каждую интонацию, он всегда чувствовал, мое настроение, всегда был рядом, как верный Санчо Панса.

– Давай попробуем поспать ещё немного, ладно? – сказала я, тихо, мягко, будто уговаривая не только его, но и себя. – До утра осталось часа четыре, но всё равно надо, нам нужно, хоть чуть-чуть.

Я медленно поднялась с дивана, тело всё ещё было тяжелым, ликёр сделал своё дело: он не одурманил, но согрел изнутри, помог сбросить панцирь страха, позволил мне расслабиться и согреться, Малыш Р. среагировал мгновенно – он соскочил с дивана с ловкостью и грацией, характерной только мелким собакам, пронесся впереди меня, словно показывая путь, и первым влетел в мою спальню, уже через секунду он был на кровати, весело подергивая хвостом, устроился на подушке и с предвкушением ждал, пока я присоединюсь.

Я улеглась, натянула на себя одеяло – плотное, теплое, пахнущее домом, под этим одеялом было что-то большее, чем просто ткань – это был кокон безопасности, иллюзия, которую мы себе позволяли в страшное время, Малыш Р. тут же прижался ко мне, я закрыла глаза, и внутри меня – впервые за двое суток – наступила тишина: не внешняя, а внутренняя, сон пришел стремительно, как волна, накрывшая всё, я провалилась в него, будто в спасительный омут.

…Телефон зазвонил внезапно, без всякого намека на подготовку, без мягкого перехода – резко, почти безжалостно, как будто в тишину, где еще звучало дыхание сна, кто-то вторгся с криком: настойчиво, громко, неотвратимо. Этот звук не был просто сигналом – он был требованием, вызовом, вмешательством в ткань моего утра, в его уязвимую, дрожащую границу между иллюзией покоя и холодной реальностью. Обычно я, зная цену тишине, отключаю звонки на ночь, превращая телефон в молчаливого свидетеля, а не участника происходящего, но сегодня была необычная ночь, сегодня ничто не подчиняется прежним правилам, всё вокруг – вне порядка, вне привычного ритма. Мир, каким я его знала вчера, распался на осколки, и теперь каждый звук, каждый звонок, каждое движение – это реакция на тревогу, живущую уже не только снаружи, а уже внутри.

На экране телефона высветилось имя: Евгения, я со стоном ответила, не открывая глаз, голос Евгении был бодрым, почти деловым:

– Через сорок минут выходим гулять с собаками, ты с нами?

– Да… – пробормотала я. – Подойду.

Отключила звонок, сон исчез, как будто и не было: рассыпался и испарился, как пар из чашки – оставив только след и холод. Я сразу же открыла новостной канал: новости обрушились шквалом, верхнее сообщение – о введении двухдневного комендантского часа, без лишних объяснений, просто факт: с сегодняшнего утра – никуда.

«Будут работать ВСУ», – писали.

Я смотрела на экран, пытаясь уловить смысл, разглядеть за бегущими строками новостей хоть какую-то логику, хоть крохотный проблеск объяснения, но всё, что пульсировало в голове, было односложным и не отвязным: зачем? Почему не было предупреждения, не было звонка, не прозвучало ни слова о том, что людям стоит покинуть дома заранее, пока еще можно уйти не в панике, а с достоинством? Ведь если задействованы военные, значит, где-то рядом уже началось то, что ещё называют операцией, а скоро будут звать катастрофой, значит, опасность не только реальна – она приближается и всё равно – тишина, и только потом, спустя несколько дней, когда утихнет первое оцепенение, придёт то, что всегда приходит после: понимание и вместе с ним – то самое горькое, густое, липкое разочарование, которое больше всего похоже на откровение, но без света, без облегчения. Тогда станет известно, что мост между Киевом и Ирпенем был взорван – своими, чтобы остановить поток, чтобы защитить столицу любой ценой, а значит, мы остались здесь. Мы – по эту сторону, вне маршрута, уже отрезаны от Киева, от возможного спасения, от дороги, которая ещё вчера казалась выходом, а сегодня – всего лишь призраком, перечеркнутым огнём.

«Значит, туда нам уже не попасть», – подумала я. – «Возможно, тогда стоит думать о западной Украине…»

Но тут же вспомнилось сообщение от друга из Киева: он писал, что аэропорты взрывали и в западных областях, и был уверен – там тоже может быть небезопасно, так что выводы напрашивались сами собой и были неутешительными: пространство сжималось, словно петля, куда бы ни поехал – везде риск и неясность, и всё же сейчас, в эти часы, двигаться было нельзя, потому что действовал комендантский час – прямой запрет, а обо всём остальном придётся думать потом.

Я поднялась не потому, что почувствовала в себе силы, а потому, что оставаться в неподвижности стало опаснее, чем двигаться. Направилась в ванную, не думая и не анализируя: руки, словно обученные кем-то другим, действовали на автомате, повторяя спасительную в своей повторяемости последовательность – умыться, почистить зубы, стянуть волосы в тугой хвост. Эти простые, почти неосознанные действия стали якорем. Не панацеей – нет, – но связью с тем, что ещё недавно называлось «обычным утром». Ритуал – не щит, но маска, позволяющая не дать трещину; способ не сойти с ума, сохранить человеческое лицо, даже если внутри – лишь дрожащий контур того, кем ты была.

Я оделась, выбрав тёмное не из желания спрятаться, а потому что светлое сейчас казалось неуместным и почти вызывающим, остановившись на простой одежде – удобной, тёплой, бесшумной, без всего лишнего, после чего, задержавшись на мгновение в тишине, подозвала малыша Р. не голосом, а полушёпотом, мягкой интонацией, в которой не было команды, только приглашение: «Пошли, малыш, надо прогуляться», и он вынырнул из-под одеяла с такой бодростью и искренней, почти щенячьей радостью, будто ночь, полная взрывов и тревожных сигналов, была всего лишь забытым сном, не заслуживающим внимания, будто не существовало ни комендантского часа, ни разговоров о взорванных мостах и колоннах на подступах к городу, потому что он жил только в настоящем – в этом утреннем мгновении, где главным была не новостная лента и не страх, а прогулка с мамой, на улице, по привычке.

Я помогла ему натянуть его маленький серый комбинезон: движения были слаженными, почти ритуальными, он подставлял лапки с таким доверием, таким восторженным послушанием, что я на миг почувствовала, как теплая волна прошла сквозь грудную клетку – не облегчение, нет, но напоминание, что жизнь ещё здесь. Он вилял хвостом, радуясь каждому щелчку молнии, каждой затянутой лямке, как будто всё это – предвестие чего-то доброго.

Подъезд встретил нас неравнодушной тишиной – настороженной, гулкой, как в металлической банке, где каждый шаг отдаётся эхом и воздух кажется сдержанным, будто сам дом прислушивается; свет в холле горел слабо, словно и он понимал, что ночь не ушла, а лишь сменила облик, стала чуть светлее, но не менее тревожной, и я медленно прикрыла за собой дверь, не позволяя ей хлопнуть, как будто старалась не потревожить само пространство.

За калиткой наш тихий жилой комплекс показался хрупкой декорацией: Ира и Женя уже ждали – две фигуры в тёплых куртках, стоящие вполоборота к серому небу, усталые, бледные, будто фонари, которые горели слишком долго и почти догорели, рядом с ними – наши постоянные спутники, Шурик и Боня, державшиеся спокойно, но в их затаённой тишине, в сдержанных, экономных движениях уже чувствовалась та самая первозданная настороженность зверя, улавливающего перемену запаха в лесу, потому что они знали: что-то сломалось, привычный порядок дал трещину, и эта трещина пошла глубже.

Увидев их, я улыбнулась – коротко и искренне, словно от этого жеста на секунду становилось легче, помахала рукой и вдруг ясно почувствовала холодный, но чистый воздух с той особенной свежестью, которая бывает после бессонной ночи, когда тело ещё не проснулось, а мир уже живёт своей жизнью: над головой пели птицы, а хрупкое, почти фарфоровое солнце висело низко и заливало двор мягким, неестественно мирным светом.

Двор был почти пуст, лишь редкие собачники выгуливали своих четвероногих – неспешно и молча, как участники старого обряда, и мы уже не раз успели понять, что в условиях катастрофы собака перестаёт быть просто домашним любимцем, становясь билетом на улицу, возможностью дышать, правом на движение; это осознание пришло ещё во время пандемии, и я вдруг вспомнила, как тогда, гуляя с малышом Р., часто прокручивала в голове тот самый мем: «Однажды ты найдёшь в кармане пальто маску, улыбнёшься, вспомнив хорошие времена, и аккуратно положишь её обратно – в бронежилет», глупый, да, но, как водится, в каждой шутке была лишь доля шутки, всё остальное – правда.

Я подошла к девчонкам ближе и увидела, что они выглядят так, будто не спали уже несколько суток: тени под глазами, сухие губы, чуть заторможенные движения, и всё же – они держались, и от этого внутри сжалось что-то тёплое и щемящее, потому что именно так выглядит сила женщин, которые поддерживают друг друга в минуты, когда весь мир трещит по швам.

– Как ночь? – спросила я, остановившись рядом.

– Ужасно, – сказала Ира с той прямотой, которая бывает только у очень уставших людей, у тех, кто больше не хочет ничего ни приукрашивать, ни смягчать. – Замёрзли, спать неудобно, тело ломит, шея болит, у Шурика лапа затекла – в общем, всё понятно: больше в салон не пойдём, ночёвка там не вариант, лучше уж у мамы, в квартире, пусть и тесно, зато, наверное, всё же спокойнее и, главное, безопаснее.

Я только кивнула – не из вежливости, а потому что понимала её буквально до последнего слова, потому что каждая мелочь была знакома, близка, уже прожита.

– А ты как? – спросила Женя, глядя на меня с тем вниманием, в котором не было праздного любопытства, только тревожная, почти родственная забота.

– Нормально, – ответила я, стараясь не врать, но и не углубляться, – проснулась около двух, в Буче был бой, грохотало так, что стекло дрожало в раме, потом… – я вздохнула, словно пытаясь разложить ночь по полочкам, – выпила ликёр и вырубилась, впервые за две ночи по-настоящему поспала, без просыпаний, без этого мучительного полудрёма на грани паники.

– Ну и слава Богу, – сказала Ира, и в её голосе прозвучало искреннее облегчение, – хоть кто-то отдохнул, это уже победа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.