Килмени из старого сада

Глава I. Размышления юности

Сквозь голые с набухшими почками клены и вязы медово-бледный, медово-сладкий солнечный свет ранней весны омывал красные кирпичные здания колледжа Куинсли и все вокруг, чертил неуловимые золотисто-коричневые гравюры на дорожках, оживлял нарциссы, что, пробиваясь из земли, тянулись вверх под окнами комнат студентов.

Юный апрельский ветер, столь свежий и сладкий, словно веял над просторами воспоминаний, а не над грязными улицами, шумел в вершинах деревьев, обрывал усики плюща, укутавшего фасады. Этот ветер пел о многом, но каждый слышал в его песне свое. Для студентов колледжа, что только что получили в присутствии восторженной толпы родителей и сестер, подружек и друзей дипломы «Старого Чарли», сурового президента Куинсли, ветер, возможно, распевал о светлых надеждах и блестящих успехах. Он пел о планах юности, что, возможно, никогда не осуществлятся, но стоят того, чтобы мечтать о них. Боже, пожалей человека, у которого никогда не было мечты, того, кто покидает свою Альма матер, уже не будучи хозяином воздушных замков, владельцем огромных поместий в Испании. Он упустил свое право первородства.

Толпа хлынула к выходу и рассеялась по улицам кампуса. Эрик Маршалл и Дэвид Бейкер вышли вместе. Первый в этот день получил диплом с отличием в области искусства, а последний пришел на выпускной, почти до краев наполненный гордостью за успехи Эрика.

Между этими двумя сложилась старая испытанная дружба, хотя Дэвид был на десять лет старше Эрика арифметически, и на добрую сотню – в знании тягот и сложностей жизни, когда человек взрослеет намного быстрей и действенней, чем с течением времени.

Внешне эти два человека не были похожи, хоть и являлись троюродными братьями. Эрик Маршалл, высокий, широкоплечий, жилистый, с легкой свободной походкой, которая предполагала внутреннюю силу и энергию, был одним из тех, кто вызывает у менее одаренных смертных серьёзные размышления, почему фортуна осыпает своими дарами столь немногих. Он был не только умен и хорош собой, но обладал необъяснимым личным обаянием, которое не зависит ни от физической красоты, ни от умственных способностей. Стройный молодой человек с серо-голубыми глазами, темно-каштановыми волосами с нотой золота в кудрях, когда на них падал луч солнца, и подбородком, уверенно заявляющем о себе, как о подбородке. Он был сыном богатого отца, за его спиной имелось светлое детство, а впереди – прекрасные перспективы. Его считали практичным молодым человеком, крайне далеким от каких-либо романтических мечтаний и видений.

«Боюсь, Эрик Маршалл никогда не совершит ничего донкихотского, – сказал как-то профессор Куинсли, имеющий привычку сочинять довольно загадочные эпиграммы, – но, если он когда-либо сделает нечто подобное, это восполнит единственное, чего ему не хватает».

Дэвид Бейкер был невысок и коренаст, с лицом некрасивым, с неправильными чертами, но не лишенным некоторого очарования; взгляд его карих глаз проницателен и скрытен, комичный изгиб рта мог быть саркастичным, дразнящим или победным, как ему хотелось. Его голос обычно звучал мягко и музыкально, подобно женскому, но те немногие, кто видел Дэвида Бейкера, охваченного праведным гневом, и слышал звуки, исходящие с его губ, не спешили повторить этот опыт.

Он был врачом – специалистом по проблемам с горлом и голосом, – уже приобретающим репутацию по всей стране. Он служил в Медицинском колледже Куинсли, и ходили слухи, что вскоре будет приглашен занять важную вакансию в Макгилле.1[1]

Он проделал свой путь, успешно преодолевая трудности и препятствия, каковые устрашают многих людей. В тот год, когда родился Эрик, Дэвид был мальчиком на побегушках в большом универмаге «Маршалл и компания». Тринадцать лет спустя он с отличием окончил Медицинский колледж Куинсли. Мистер Маршалл оказал ему всю помощь, какую позволила принять гордость Дэвида, и сейчас был готов отправить молодого врача за границу на последипломную подготовку в Лондоне и Германии. Дэвид Бейкер уже выплатил каждый цент, который мистер Маршалл потратил на него, но не переставал испытывать горячую благодарность этому доброму и щедрому человеку, и любил его сына как родного брата.

Он наблюдал за учебой Эрика с острым бдительным интересом. Дэвид хотел, чтобы теперь, закончив курс по искусству, Эрик принялся бы изучать право или медицину, и был сильно разочарован, когда тот решил войти в дело своего отца.

– Это пустая растрата твоих талантов, – ворчал он, когда они шли из колледжа. – Ты бы завоевал славу и признание как юрист – твой бойкий язык идеально подходит для адвоката, а посвятить себя коммерции – явный вызов Провидению, скучный уход от целей судьбы. Где твои амбиции, приятель?

– В нужном месте, – ответил Эрик с коротким смешком. – Возможно, это не по тебе, но в нашей сильной молодой стране есть место и потребность в любом деле. Да, я иду в бизнес. Во-первых, это горячее желание отца с тех пор, как я родился, и ему будет больно, если я откажусь. Он хотел, чтобы я закончил гуманитарный курс, потому что считает, что каждый человек должен получить настолько широкое образование, насколько может себе позволить, но теперь я нужен ему на фирме.

– Он бы не препятствовал тебе, если бы знал, что ты хочешь заняться чем-то иным.

– Это так. Но я на самом деле хочу, и в этом суть, Дэвид, друг. Ты так ненавидишь деловую жизнь, что не можешь принять своей умной благословенной головой, что кому-то она нравится. На свете много адвокатов – возможно, слишком много, – но мало честных бизнесменов, готовых работать ради людей и развития страны, создавать большие проекты и осуществлять их с умом и отвагой, управлять и контролировать, ставить высокие цели и достигать их. Остановлюсь на этом, а то я слишком разболтался. Но амбиции, друг! Я полон ими – они кипят в каждой моей клетке. Я хочу сделать фирму «Маршалл и компания» известной повсюду. Отец начинал бедным мальчишкой с фермы в Новой Шотландии. Он построил бизнес с провинциальной репутацией. Я намерен расширить его. Через пять лет мы станем транспортировать наши товары морем, а через десять приобретем известность за пределами Канады. Я хочу, чтобы фирма «Маршалл и компания» стала важной для коммерческих интересов нашей страны. Разве это не более амбициозно, чем пытаться в суде представить чёрное белым или открыть болезнь с жутким названием, пугающим несчастных больных, которые могли бы мирно умереть в блаженном неведении о причине своих мучений?

– Когда ты начинаешь так глупо шутить, самое время прекращать спор, – сказал Дэвид, пожав широкими плечами. – Иди своей дорогой и подчинись своей судьбе. Проще достичь успеха, штурмуя цитадель в одиночку, чем пытаться свернуть тебя с курса, который ты однажды выбрал. Уф-ф, эта улица выматывает до предела! О чем только думали наши предки, когда строили город на холме? Я не так прыток, каким был десять лет назад в мой выпускной. Между прочим, на твоем курсе так много девушек – около двадцати, если не ошибаюсь. Когда я заканчивал курс, было лишь две леди, первые женщины в Куинсли. Уже не первой молодости, мрачные, угловатые и серьёзные. Думаю, и в свои лучшие дни они не слишком дружили с зеркалами. Но, заметь, они были замечательными девушками, просто, отличными. Времена быстро меняются, судя по нынешнему количеству сокурсниц. Есть одна девушка, которой явно едва исполнилось восемнадцать, и она словно создана из золота, роз и утренней росы.

– Оракул вещает стихами, – засмеялся Эрик. – Ты говоришь о Флоренс Персиваль, она лучшая в математике, клянусь всем святым. Многие считают её самой красивой в классе. Но я так не думаю. Меня не слишком трогает этот кукольный тип очаровательных блондинок – я предпочитаю Агнес Кэмпион. Ты заметил ее – высокую смуглую девушку с локонами и теплым бархатным румянцем? Она получила диплом с отличием по философии.

– Конечно, я заметил ее, – многозначительно ответил Дэвид, бросив выразительный взгляд на друга. – Я рассмотрел ее подробно и критически, потому что некто прошептал её имя у меня за спиной и поделился чрезвычайно любопытным предположением, что мисс Кэмпион станет будущей миссис Эрик Маршалл. В результате я смотрел на нее во все глаза.

– В этом предположении нет и доли правды, – раздраженно сказал Эрик. – Мы с Агнес хорошие друзья и ничего более. Она нравится мне больше, чем другие девушки, но, если будущая миссис Эрик Маршалл существует во плоти, я пока не встретил ее. Я даже не начинал искать ее и не намерен в ближайшее время заниматься этим. У меня и так есть о чем подумать, – заключил он с презрением, за какое любому бы не поздоровилось, не будь Бог любви столь же глух, как и слеп.

– Когда-нибудь ты встретишь свою леди, – сухо сказал Дэвид. – И несмотря на твое презрение, рискну предположить, что, если судьба помедлит, ты очень скоро сам начнешь искать ее. Один дружеский совет сыну своей матери. Когда начнешь ухаживания, не теряй свой здравый смысл.

– Неужели ты думаешь, что я могу лишиться его? – удивился Эрик.

– Да, я не доверяю тебе, – кивнул Дэвид. – С частью Шотландских равнин у тебя все в порядке, но имеется кельтская полоса от твоей бабушки из горной Шотландии, и никто не знает, где она выскочит или куда заведет, особенно если дело касается любви. У тебя равная вероятность как не потерять, так и потерять голову из-за какой-нибудь дурочки или мегеры ради ее благосклонности и сделать себя несчастным на всю жизнь. Когда будешь выбирать жену, пожалуйста, не забудь, что я оставил за собой право высказать о ней свое откровенное мнение.

– Высказывай любые мнения, но это будет моё мнение, и только оно имеет значение, – ответил Эрик.

– Ты упрямый отпрыск упрямой породы, черт тебя побери, – проворчал Дэвид, с теплотой глядя на него. – Я знаю это и поэтому не успокоюсь, пока не увижу, что ты женился на правильной девушке. Её не трудно найти. Девять из десяти девушек в нашей стране подходят для королевских дворцов. Но с десятой всегда приходится считаться.

– Ты столь же зануден, как Мудрая Алиса из сказки, которая беспокоилась о будущем своих еще нерожденных детей, – запротестовал Эрик.

– Над Мудрой Алисой несправедливо насмехаются, – мрачно заметил Дэвид. – Мы, врачи, знаем это. Возможно, она немного переборщила в своих переживаниях, но в принципе совершенно права. Если бы люди немного больше беспокоились о своих нерожденных детях, по крайней мере, о том, чтобы обеспечить для них надлежащее наследие, физическое, умственное и моральное, то затем перестали бы беспокоиться о них после их рождения, и этот мир был бы более приятным местом, а человечество стало бы намного лучше, чем оно было в прошлом.

– О, если ты собираешься сесть на любимого конька о наследии, я не стану спорить с тобой, Дэвид. Но что касается твоего стремления женить меня, почему ты… – на губах Эрика застыл вопрос: «Почему ты сам не женишься на правильной девушке и не покажешь мне хороший пример?»

Он тотчас поправился, зная, что в жизни Дэвида Бейкера есть старая печаль, над которой не дозволялось подшучивать даже близкому другу, и поменял вопрос:

– Почему бы тебе не оставить это на откуп богам, где тому и место? Я думал, ты твердо веришь в предопределение, Дэвид.

– Да, в какой-то мере, – осторожно заметил Дэвид. – Я верю, как, бывало, говорила моя славная старая тетушка, что то, чему быть или не быть, того не миновать. Именно непредвиденные события поворачивают жизнь в ином направлении. Осмелюсь сказать, ты считаешь меня старым чудаком, Эрик, но я знаю о жизни больше, чем ты, и согласен с Артуром Теннисона, что «нет более тонкого инструмента под небесами, чем чистая страсть к деве». Я хочу видеть тебя надежно стоящим на якоре любви к хорошей женщине, и как можно скорее. Мне жаль, что мисс Кэмпион не леди твоего будущего. Мне нравится ее внешность. Она хороша и сильна, и естественна, и у нее глаза женщины, любовь которой многого стоит. Более того, она из хорошей семьи, хорошо воспитана и образована – три незаменимых вещи при выборе женщины, которая займет место твоей матери, друг мой.

– Соглашусь с тобой, – беспечно ответил Эрик. – Я не смог бы жениться на женщине без этих трех условий. Но, я не люблю Агнес Кэмпион, а если бы и любил, то это было бы бесполезно. Она помолвлена с Ларри Уэстом. Ты помнишь Уэста?

– Тощий длинноногий парень, с которым ты приятельствовал в первые два года в Куинси? И как у него дела?

– Он бросил учебу после второго курса из-за денежных трудностей. Ты же знаешь, он сам зарабатывал на колледж. Последние два года он преподавал в какой-то глуши на острове Принца Эдуарда. Он не слишком здоров, бедняга, никогда не был крепок, но учился из последних сил. Я не слышал о нем с февраля. Он писал, что боится не продержаться до конца учебного года. Надеюсь, он справится. Он хороший парень и заслуживает Агнес Кэмпион. Вот мы и пришли. Зайдешь, Дэвид?

– Не сегодня, у меня нет времени. Нужно съездить в Норт Энд увидеться с одним человеком, у которого любопытное горло. Никто не может понять, что с ним. Он озадачил всех врачей. Он озадачил и меня, но я найду, что с ним не так, если он достаточно долго проживет.

Глава II. Судьбоносное письмо

Эрик, узнав, что отец ещё не вернулся из колледжа, зашел в библиотеку и обнаружил на столе письмо. Оно пришло от Ларри Уэста, и после нескольких первых строк с лица Эрика исчезло отсутствующее выражение, сменившись живым интересом.

«Я пишу, чтобы попросить тебя об одолжении, – писал Уэст. – Дело в том, что я попал в руки филистимлян, то есть, врачей. Я чувствовал себя не слишком хорошо всю зиму, но надеялся продержаться до конца учебного года. Как-то утром на прошлой неделе моя квартирная хозяйка – святая в очках и бязи – взглянула на меня за завтраком и сказала, очень мягко: «Вы должны завтра же поехать в город, Мастер, и обратиться к врачу».

Я поехал, не сопротивляясь ее приказу. Миссис Уильямсон – женщина-которой-все-должны-подчиняться. Она обладает противным качеством заставлять вас осознавать, что она всегда права, и что вы окажетесь полным дураком, если не последуете ее совету. Так или иначе, но получается, что ее сегодняшние мысли завтра становятся вашими.

В Шарлоттауне я посетил врача. Он бил меня и колотил, тыкал разными штуками, с их же помощью прослушивал меня, затем сказал, что я должен оставить работу «немежленно и сей же час», и посоветовал отправиться в климат, не подверженный весной северо-восточным ветрам острова Принца Эдуарда. Мне не дозволено работать до осени. Таков был его приговор, и миссис Уильямсон поддержала его.

Я работаю последнюю неделю, затем начнутся трехнедельные весенние каникулы. Хочу, чтобы ты приехал и занял мое место в школе Линдси на последнюю неделю мая и июнь. Затем школьный год заканчивается, и найдется много учителей, которые ищут работу, но прямо сейчас я не могу найти подходящую замену. У меня есть двое учеников, они готовятся к вступительным экзаменам в Королевскую Академию, и мне бы не хотелось бросать их или отдать на милость третьесортного учителя, плохо знающего латынь и еще меньше греческий. Приезжай и поработай в школе до конца семестра, избалованный сын роскоши. Тебе будет полезно узнать, что чувствует богач, зарабатывая собственными усилиями двадцать пять долларов в месяц!

Серьезно, Маршалл, надеюсь, ты сможешь приехать, потому что я не знаю, к кому еще обратиться. Работа несложная, хотя, ты, вероятно, посчитаешь ее монотонной. Конечно, крошечная деревня на северном берегу не слишком приятное место. Восход и закат – самые яркие события за день. Но люди очень добрые и гостеприимные, а остров Принца Эдуарда в июне – это такое место, какого не увидишь в самых прекрасных мечтах. В озере водится форель, и ты всегда разыщешь в гавани морского волка, готового устроить тебе ловлю трески или лобстеров.

Я передам тебе своё жилище, вполне удобное, на расстоянии хорошей прогулки до школы. Миссис Уильямсон – прекраснейшая душа, одна из тех старомодных поварих, что кормят вас трапезами из тучных яств2[1] и чья цена дороже жемчугов3[2] .

Её муж, Роберт или Боб, как его обычно называют, несмотря на его шестьдесят, довольно уникален. Он забавный старый сплетник, любитель посудачить и заглянуть в каждую замочную скважину. Он знает все обо всех в Линдси, на три поколения в прошлое.

У них нет детей, но у старины Боба есть чёрный кот, его особая гордость и любовь. Имя этой животины Тимоти, и только так, а не иначе его следует называть. Если хотите завоевать хорошее отношение Роберта, никогда не упоминайте о его питомце, как об «этом коте» или даже «Тиме». Он не простит этого и посчитает вас неподходящей для работы в школе персоной.

Ты поселишься в моей маленькой комнате, над кухней, с потолком, повторяющим наклон крыши, о который ты не раз и не два ударишься головой, пока не запомнишь, что он таков, и зеркальцем, которое делает один ваш глаз маленьким, как горошина, а другой – большим, как апельсин.

Но эти неудобства уравновешиваются большим запасом безупречных полотенец и окном, из которого ты будешь каждый день любоваться невероятной красоты закатом над гаванью Линдси. Я пишу и вижу, как солнце садится за заливом, а море, словно стекло, горящее огнем – такое, вероятно, видел Патмийский провидец4[1] . Корабли уплывают в золото, багрянец и жемчуг горизонта; зажигается вращающийся свет на вершине горы за гаванью, подмигивает и мигает как маяк, «над пеной суровых морей в далеких волшебных землях».

Сообщи мне, если сможешь приехать, и, если сможешь, начни с двадцать третьего мая».

Старший мистер Маршалл вернулся, когда Эрик задумчиво запечатывал своё письмо. Первый больше походил на благожелательного старого священника или филантропа, чем на умного, проницательного, иногда жесткого, хотя справедливого и честного бизнесмена, каким он на самом деле и являлся. У него было круглое розовощекое лицо, окаймленное седыми бакенбардами, копна длинных седых волос и узкий рот. Лишь в его голубых глазах мелькала искра, которая предупредила бы любого, кто решил одолеть его в сделке, что следует дважды подумать, прежде чем предпринять такую попытку.

Было не трудно заметить, что Эрик унаследовал внешнюю привлекательность и основные качества от матери, чей портрет висел на стене между окнами. Она умерла молодой, когда Эрику было десять лет. При жизни она была центром пылкой привязанности и мужа, и сына, красивое милое лицо на портрете уверенно заявляло, что она стоила их любви и почтения. Это же лицо, вылепленное в мужском стиле, повторялось в Эрике: такие же каштановые волосы, падающие на лоб, такие же глаза, с тем же выражением в минуты печали, наполовину задумчивые, наполовину нежные в своей глубине.

Мистер Маршалл очень гордился успехами своего сына, но не позволял себе демонстрировать это. Он любил своего мальчика больше всего на свете, и все его надежды и амбиции сосредоточились на нем.

– Ну, слава богу, эта суета закончилась, – проворчал он, опустившись на любимое кресло.

– Разве тебе не понравилась программа? – рассеяно спросил Эрик.

– Полный вздор по большей части, – ответил отец. – Единственное, что стоило внимания – молитва на латыни, которую прочел Чарли, да эти симпатичные девчонки, что мчались за своими дипломами. Латынь – язык для молитвы, по крайней мере, когда у человека голос, как у старого Чарли. Его слова звучали столь могуче, что меня пробрало до мозга костей. А как хороши эти девчонки-цветочки! Агнес самая красивая на мой взгляд. Надеюсь, слухи, что ты ухаживаешь за нею, верны, да, Эрик?

– Вас ввели в заблуждение, отец, – сказал Эрик, слегка раздраженно, но со смехом. – Вы с Дэвидом Бейкером устроили заговор, чтобы загнать меня в брак, хочу я этого или нет?

– Я ни слова не говорил об этом Дэвиду Бейкеру, – запротестовал мистер Маршалл.

– Тогда вы точно так же ошибаетесь, как и он. Всю дорогу от колледжа он поучал меня на эту тему. Зачем вы так спешите увидеть меня женатым, папа?

– Потому что хочу, чтобы в доме как можно скорее появилась хозяйка. С тех пор как умерла твоя мать, здесь её не было. Я устал от экономок. А ещё, прежде чем умру, я хочу посадить на колени твоих детей, Эрик, ведь я уже не молод.

– Это естественное желание, отец, – мягко сказал Эрик, взглянув на отца глазами своей матери. – Но не могу же я срочно жениться на ком попало, не так ли? И боюсь, что даже в наше практичное время объявление о поиске жены не слишком подходящая идея.

– Неужели тебе никто не нравится? – вопросил мистер Маршалл с терпеливым вздохом человека, который пропускает мимо ушей легкомысленные шутки молодости.

– Нет, я еще не встретил женщину, которая заставила бы мое сердце биться быстрее.

– Не понимаю, что происходит с молодыми людьми? – прорычал его отец. – В твои года я влюблялся уже полдюжины раз.

– Вы могли быть влюбленным. Но не любили ни одну женщину, пока не встретили мою мать, я знаю, отец. А этого не произошло, пока вы также не достигли успеха в жизни.

– Тебе сложно угодить. Вот в чем дело, именно в этом!

– Возможно, да. Когда у человека была такая мать, как моя, представление о женских достоинствах поднято на большую высоту. Давайте оставим эту тему, отец. Я хочу, чтобы вы прочитали письмо, оно от Ларри.

– Хм! – проворчал мистер Маршалл, закончив чтение. – Значит, Ларри в конце концов сдался – всегда подозревал, что так и будет, ожидал этого. Конечно, жаль. Он хороший парень. Итак, ты едешь?

– Думаю, да, если вы не возражаете.

– Тебе будет довольно скучно, судя по его описанию Линдси.

– Вероятно. Но я поеду не ради поиска приключений. Хочу оказать Ларри услугу и посмотреть на остров.

– Ну, это стоит того, и в разные сезоны, – признал мистер Маршалл. – Когда я бываю летом на острове Принца Эдуарда, то всегда вспоминаю одного старого шотландца, с которым познакомился в Виннипеге. Он всегда говорил «тот остров». Однажды кто-то спросил его: «Какой остров вы имеете в виду?» Он долго смотрел на этого невежду. Затем сказал: «Конечно, остров Принца Эдуарда, приятель. Разве на свете есть другой?» Поезжай, если хочешь. Тебе нужно отдохнуть после трудных экзаменов, прежде чем войдешь в дело. Только смотри, не влипни в какую-нибудь неприятность, парень.

– Думаю, в таком месте как Линдси, это маловероятно, – засмеялся Эрик.

– Дьявол найдет столько же неприятностей для праздного человека в Линдси, как и в любом другом месте. Самая ужасная трагедия, о которой я слышал, произошла на глухой ферме в пятнадцати милях от железной дороги и в пяти – от берега. Однако, я надеюсь, что ты, сын своей матери, будешь вести себя в страхе божьем и человеческом. Из всех вероятностей худшее, что может там с тобой произойти – если в кровать в гостевой комнате тебя уложит спать какая-то неразумная женщина. И помилуй Господь твою душу, если это случится!

Глава III. Школьный учитель

Однажды вечером, месяц спустя, Эрик Маршалл вышел из старого беленого здания школы Линдси и запер дверь, которая была покрыта несчетным числом инициалов и сделана из двойных досок, вероятно, чтобы выдержать все нападения и обстрелы, которым могла подвергнуться.

Ученики Эрика час назад разошлись по домам, а он остался, чтобы решить несколько задач по алгебре и проверить упражнения по латыни своих продвинутых студентов.

Солнце освещало теплыми желтыми лучами густую рощу кленов к западу от здания, расцвечивая золотом тускло-зеленый воздух под ними. В дальнем углу игровой площадки пара овец щипала сочную траву. В неподвижном кристальном воздухе, который, несмотря на мягкость, все еще сохранял ноту здравой простоты и колкости канадской весны, где-то в кленовой роще тихо и мелодично звенел коровий колокольчик. Казалось, весь мир погрузился в чудесный беззаботный сон.

Мирная пасторальная сцена – слишком пасторальная, подумал, пожав плечами, молодой человек, пока стоял на истертых ступенях и смотрел вокруг, с насмешкой над собой гадая, как ему удастся продержаться здесь целый месяц.

«Отец бы позабавился, узнай он, что мне уже тошно, – думал он, проходя через площадку к длинной красной дороги, идущей мимо школы. – Ладно, в любом случае, одна неделя закончилась. Я заработал на жизнь за целых пять дней – такое за все свои двадцать четыре года я и представить не мог. Воодушевляющая мысль. Но преподавание в школе округа Линдси определенно не является воодушевляющим занятием – и определенно не с такими учениками – они слишком прилежны, и я лишен даже простого традиционного удовольствия задать взбучку плохим парням. В этом учреждении все идет по расписанию. Ларри определенно заслуживает награды за организацию и обучение. Я чувствую себя всего лишь большим винтиком в отлаженном механизме, который работает сам по себе. Хотя, вероятно, ещё есть ученики, которые не проявились и из которых, согласно рассказам, еще не полностью вымучен ветхий Адам5[1] . Они могут представлять интерес. Кроме того, несколько сочинений, например, Джона Рида, внесут разнообразие в мою профессиональную жизнь».

Свернув на дорогу, что спускалась с длинного пологого холма, Эрик расхохотался, разбудив эхо. Сегодня он предложил ученикам четвертого класса самим выбрать тему сочинения, и Джон Рид, здравый, деловитый мальчишка без малейшего зачатка чувства юмора, по совету, нашептанному плутоватым соседом по парте, выбрал тему «Ухаживание». Когда Эрик вспоминал первое написанное Джоном предложение, у него начинало предательски подергиваться лицо: «Ухаживание – очень приятное дело, которое заводит многих людей очень далеко».

Далекие холмы и лесистые склоны казались воздушными, дрожа в нежных весенних переливах жемчужного и пурпурного цветов. Молодые, зеленеющие свежей листвой клены толпились по обе стороны дороги, а позади них в солнечном свете грелись изумрудные поля, над ними закручивались тенистые облака, расползаясь и исчезая. Вдали за полями синел спящий океан, вздыхая во сне с рокотом, что вечно звучит в ушах тех, кому посчастливилось родиться среди этих звуков.

Эрик часто встречал по пути молодого босоногого парня в клетчатой рубашке верхом на лошади или остроглазого фермера, управляющего повозкой, который кивал и весело спрашивал: «Как дела, Мастер?» Девушка с розовым овальным лицом, щечками в ямочках и милыми темными глазами проходила мимо, глядя с застенчивым кокетством, словно сообщая, что она совсем не прочь познакомиться с новым учителем.

На полпути спуска с холма Эрик повстречал почтовую повозку, которая явно видела лучшие времена – её тащила старая серая лошадь, едва волочившая ноги. Повозкой правила женщина, по всей вероятности, одна из тех мрачных особ, что никогда в жизни не испытали ярких чувств. Она остановила лошадь и поманила Эрика к себе узловатой ручкой выцветшего костлявого зонтика.

– Догадываюсь, вы новый Мастер, не так ли? – спросила она.

Эрик признался, что так и есть.

– Тогда рада видеть вас, – сказала она, протянув ему руку в не раз штопанной перчатке, которая когда-то была чёрной.

– Мне было правда жаль, что мистер Уэст уехал, потому что он правда был хорошим учителем, самым безвредным и безобидным из всех созданий. Но я всегда говорила ему, как только видела его, что у него чахотка, хоть живи, хоть нет. Вы выглядите здоровым – хотя, нельзя судить по виду. Мой брат выглядел как вы, но совсем молодым погиб на западе в аварии на железной дороге. У меня есть мальчик, я отправлю его к вам в школу на следующей неделе. Он должен был прийти на этой неделе, но пришлось оставить его дома помочь мне высадить картоху, потому что его отец не работал, не работает и не создан для работы.

Сэнди – его полное имя Эдвард Александр, назван в честь своих дедушек – ненавидит мыслю ходить в школу боле всего прочего, всегда ненавидел. Но он пойдет, потому что я решила, что в его голову нужно вбить побольше учений. Думаю, у вас будет с ним хлопот, Мастер, потому что он тупой, как сыч, и упрямый. как Соломонов осел. Но учтите, Мастер, я вас поддержу. Вы просто напичкайте его досыта и пришлите с ним записку, а я выдам ему по полной. Есть люди, которые всегда встают на сторону своих детей, когда в школе начинается какой-то переполох, но я так не считаю и никогда не считала. Вы можете всегда положиться на Ребекку Рид, Мастер.

– Спасибо, уверен, что могу, – сказал Эрик самым своим выигрышным тоном.

Он выдержал лицо до тех пор, пока удалось расслабиться, а миссис Рид уехала с теплым чувством в своём жестком старом сердце, затвердевшем от долгой жизни в нищете и трудах, с мужем, который не работал и не был создан, чтобы работать, поскольку сердце уже не столь чувствительный орган, когда дело касается лиц другого пола.

Миссис Рид отметила, что у этого молодого человека есть свой подход к людям.

Эрик уже знал в лицо большинство жителей Линдси, но у подножия холма он встретил двух человек, мужчину и юношу, с которыми не был знаком. Они сидели в потрепанной, старомодной повозке и поили лошадь из ручья, что прозрачно журчал в лощине под маленьким дощатым мостиком.

Эрик осмотрел их с некоторым любопытством. Они были не очень похожи на обычных людей из Линдси. Юноша явно выглядел иностранцем, несмотря на клетчатую рубашку и домотканые брюки, обычную повседневную одежду фермерских парней из Линдси. Сухощавый и гибкий с покатыми плечами и худой, атласно-коричневой шеей над расстегнутым воротником рубашки. Его чёрные волосы вились густыми шелковистыми локонами, а рука, лежащая на перегородке повозки, была необычно длинной и тонкой. Лицо с выразительными, хоть и несколько грубоватыми чертами, оливкового оттенка, с темно-красный румянцем на щеках; красные и соблазнительные, как у девушки, губы и большие, черные глаза со смелым взглядом. Он был поразительно красивым парнем; но смотрел угрюмо, и почему-то создал у Эрика впечатление гибкого, кошачьего существа, полного ленивой грации, но всегда готового к неожиданному прыжку.

Другой человек, сидящий в повозке, седовласый, с длинной, густой седой бородой, резкими чертами лица и глубоко посаженными карими глазами под густыми, щетинистыми бровями был немолод, лет шестидесяти пяти – семидесяти. Очевидно, он был высок ростом, с худощавой, неуклюжей фигурой и сутулыми плечами. Губы плотно сжаты и непроницаемы, словно он никогда не улыбался. Сама мысль об улыбке не вязалась с этим человеком – она была совершенно нелепа. Однако в его лице не имелось ничего отталкивающего, и что-то в нём привлекло внимание Эрика.

Эрик изучал физиогномику, чем очень гордился, и потому сделал вывод, что этот человек не был обычным фермером Линдси того добродушного болтливого свойства, с которым Мастер уже познакомился.

Довольно долго, после того как старая повозка с этой странной парой тяжело поползла на холм, Эрик ловил себя на том, что думает о суровом мужчине с густыми бровями и черноглазом юноше с красными губами.

Глава IV. Беседа за чаепитием

Дом Уильямсонов стоял на вершине следующего холма. Как и предполагал Ларри Уэст, Эрику нравилось здесь. Уильямсоны вместе с остальными жителями Линдси посчитали его бедным студентом колледжа, который, как Ларри, зарабатывает себе на жизнь. Эрик не опровергал и не подтверждал этого.

Уильямсоны чаевничали, когда он пришел. Миссис Уильямсон была такой, как ее описал Ларри – «святая в очках и бязи». Она очень нравилась Эрику. Худощавая седовласая женщина с тонким, милым, благородным лицом, изборожденным глубокими морщинами нелегко прожитой жизни. Она обычно мало говорила, но, как подметили острые на слова сельские жители, ей не нужно было открывать рот, чтобы что-то сообщить. Эрика озадачивало одно – как могла такая женщина выйти замуж за Роберта Уильямсона.

Она по-матерински улыбнулась Эрику, когда он, повесив шляпу на выбеленную стену, занял свое место за столом. За окном позади него золотистыми волнами колыхались на ветру травы подлеска березовой рощи, трепетно великолепной в лучах заходящего солнца.

Старый Роберт Уильямсон сидел на скамье напротив. Это был невысокий худощавый мужчина, почти утонувший в просторной одежде, слишком большого для него размера. Его тонкий писклявый голос полностью сочетался с его обликом.

Другой конец скамьи занимал Тимоти, гладкий и довольный, с белоснежной грудкой и белыми лапками. Отведав какого-либо блюда, старый Роберт давал кусочек Тимоти, а тот с удовольствием съедал его, звучно и благодарно мурлыкая.

– Мы заждались вас, – сказал старый Роберт. – Вы сегодня поздно. Задержали кого-то из учеников? Не слишком разумное наказание – для вас оно тяжелее, чем для них. Один учитель, что был у нас четыре года назад, запирал их, а сам уходил домой. Через час возвращался, чтобы выпустить – если они там были. Но их никогда не было. Том Фергюсон однажды выбил доски из старой двери и удрал таким путем. Мы поставили новую дверь с двойными досками, чтобы они не смогли сломать ее.

– Я задержался в классе, чтобы доделать кой-какую работу, – коротко ответил Эрик.

– Вы разминулись с Александром Трейси. Он заходил узнать, играете ли вы в шашки, и когда я сказал ему, что так и есть, он просил передать, чтобы вы зашли к нему поиграть как-нибудь вечером. Но не выигрывайте у него слишком часто, даже если сумеете. Вам следует подружиться с ним, потому что у него есть сын, который может наделать вам хлопот, когда пойдет в школу. Сет Трейси – тот еще чертенок, он предпочтет проказы обеду. Он пытается выжить из школы каждого учителя, и двоих уже довел до этого. Но не справился с мистером Уэстом. А с мальчишками Уильяма Трейси у вас не будет сложностей. Он ведут себя прилично, потому что их мать каждое воскресенье твердит им, что пойдут прямиком в ад, если будут плохо вести себя в школе. Это действует. Берите варенье, Мастер. Мы не обращаемся с жильцами в манере миссис Адам Скотт: «Полагаю, вы не хотите этого, и вы не хотите, и вы?» Слушай, мать, Алек рассказывает, что старина Джордж Райт прекрасно проводит время. Его жена уехала в Шарлоттаун к своей сестре, и он впервые с тех пор, как женился сорок лет назад, оказался сам себе хозяином. Алек говорит, он устроил настоящую оргию. Курит в гостиной и до одиннадцати вечера читает сомнительные романы.

– Возможно, я встретил мистера Трейси, – сказал Эрик. – Высокий, седой со смуглым мрачным лицом?

– Нет, он круглый, веселый малый, этот Алек, он перестал расти прежде, чем начал. Думаю, вы встретили Томаса Гордона. Я видел, как он проезжал. Он не обеспокоит вас приглашениями, не волнуйтесь. Гордоны нелюдимые, мягко говоря. Нет, сэр! Мать, подай-ка Мастеру печенья.

– Что за парень был с ним? – поинтересовался Эрик.

– Нил… Нил Гордон.

– Слишком шотландское имя для такой внешности. Я бы скорее ожидал, что он Джузеппе или Анджело. Он похож на итальянца.

– Ну теперь вы знаете, Мастер. Думаю, так оно и есть, именно так. Вы попали в точку. Да, италянец, сэр! Даже слишком, я считаю, на вкус наших порядочных людей.

– Но как получилось, что в таком месте, как Линдси, живет итальянец с шотландским именем?

– Ну, Мастер, так случилось. Около двадцати двух лет назад… двадцати двух, мать, или двадцати четырех? Да, двадцати двух… как раз в тот год родился наш Джим, а ему сейчас было бы двадцать два, если бы он был жив, бедный наш малыш. Так вот, Мастер, двадцать два года назад в Линдси пришла пара итальянских торговцев. Они зашли в дом Гордонов. Тогда вся страна кишела торговцами. Я чуть ли не каждый день натравливал собаку на какого-нибудь из них.

– Так вот, эти торговцы были муж и жена. Женщина занемогла в доме у Гордонов и Джанет Гордон оставила ее у себя и ухаживала за нею. Женщина родила мальчика и умерла. А отец сбежал, забрав свои вещи, и больше его никто не видел и не слышал. Гордоны остались с младенцем на руках. Все советовали им отправить ребенка в сиротский приют, и это было бы лучшим выходом, но Гордоны никогда не прислушивались к советам. Тогда еще был жив старый Джеймс Гордон, отец Томаса и Джанет, он и заявил, что ни за что не отдаст ребенка из своего дома. Он был властным человеком и ему нравилось повелевать. Про него говорили, что он недоволен солнцем, потому что оно всходит и заходит, не спросив его. Так или иначе, они оставили малыша. Они назвали его Нилом и покрестили, как любого христианского ребенка. Он живет здесь всю жизнь. Они много сделали для него. Отправили его в школу, водили в церковь и относились к нему, как к своему. Некоторые считают, что они сделали для него слишком много. Это не всегда помогает, потому что натура все одно проявится, как бы вы ни старались. Говорят, что Нил разумный и работящий. Но местные его не любят. Говорят, ему нельзя доверять, даже если он от вас так далеко, что едва виден. Он ужасно вспыльчив и однажды, когда шел в школу, чуть не убил мальчика, на которого обозлился, – душил его, пока у того лицо не почернело, – Нила пришлось оттаскивать.

– Но ты же знаешь, отец, как его дразнили, – возразила миссис Уильямсон. – Бедный мальчик пережил непростое время, пока ходил в школу, Мастер. Дети бросались в него всем, что попало, и обзывали его.

– Да, осмелюсь сказать, они его очень мучили, – согласился ее муж. – Он хорошо играет на скрипке и любит компанию. Часто бывает в гавани. Говорят, иногда он становится мрачнее черной тучи, от него и слова не добьешься. Не удивительно, ежели поживешь с этими Гордонами. Они все с приветом.

– Отец, не следует так говорить о своих соседях, – упрекнула мужа миссис Уильямсон.

– Ладно, мать, ты же их знаешь, если по правде говорить. Но ведь ты, как старая тетя Нэнси Скотт, никогда не скажешь ничего плохого, разве что, когда речь идет о деловых людях. Ты же знаешь, что Гордоны не такие как все, никогда не были и не будут. Больше таких чудаков в Линдси нет, Мастер, кроме, разве что, старого Питера Кука, который держит двадцать пять кошек. Боже, Мастер, только подумайте! У бедной мышки не остается никаких шансов. Мы-то без странностей, по крайней мере, не знаем за собой такого. Хотя, с другой стороны, приходится признать, что мы довольно скучны.

– Где живут Гордоны? – спросил Эрик, который уже привык твердо придерживаться заданной цели в запутанных лабиринтах рассуждений старого Роберта.

– Там, наверху, в полумиле от дороги в Рэднор, возле густого ельника, что между ними и всем миром. Они никуда не ходят, кроме как в церковь – никогда не пропускают, – и никто не ходит к ним. Старый Томас, его сестра Джанет, их племянница да Нил, о котором мы судачили. Они странные, угрюмые, капризные люди, повторяю, мать. Лучше дай своему старику чашку чаю и не обращай внимания на его болтовню. Кстати, говоря о чае, ты знаешь, что миссис Адам Палмер и миссис Джим Мартин в прошлую среду были вместе на чаепитии у Фостера Рида?

– Нет, этого не может быть, я думала, они в ссоре, – сказала миссис Уильямсон, сдаваясь женскому любопытству.

– В ссоре, да, в ссоре. Но случилось так, что обе пришли к миссис Фостер в одно и то же время, но ни одна не ушла, потому что это бы означало уступить другой. Так что они уселись по разным сторонам гостиной. Миссис Фостер говорит, у нее в жизни не было столь неловкого чаепития. Она беседовала то с одной, то с другой. А они говорили с миссис Фостер, не давая друг другу и слова сказать. Миссис Фостер думала, что ей придется оставить их до ночи, потому что ни одна не уйдет домой раньше другой. В конце концов в поисках своей жены пришел Джим Мартин, подумавши, что она, должно быть, застряла в болоте, и этим все разрешилось. Мастер, вы ничего не едите. Не обращайте на меня внимания, я наелся за полчаса до вашего прихода и, кроме того, я спешу. Сегодня мой мальчишка-работник ушел домой. В полночь он услышал, как закричал петух, и отправился домой узнать, кто умер в его семье. Он считает, что кто-то умер. Однажды он услышал крик петуха в полночь и на следующий день получил известие, что в Сурисе умер его троюродный брат. Мать, если Мастер больше не хочет чаю, не найдется ли сметаны для Тимоти?

Глава V. Прекрасный призрак

Перед самым закатом Эрик пошел на прогулку. Когда он не направлялся на берег, ему нравились долгие походы по полям и лесам, что сочились сладостью этого времени года. Большинство домов в Линдси выстроились вдоль главной дороги, которая тянулась параллельно берегу или мимо магазинов в Уголке. В глубь лесов или пастбищ от них расходились фермы.

Эрик направился на юго-запад от жилища Уильямсонов туда, где он ещё не был, шел быстро, наслаждаясь волшебством июня, царившим вокруг, на земле, в воздухе и в небе. Он впитывал, любил, наслаждался этим, как и положено всякому, кто здоров и ведет чистый образ жизни.

Он попал в ельник, расчерченный рубиновыми стрелами лучей заходящего солнца. Эрик долго шел через него, по фиолетовой тропе, по мягкому коричневому покрову и, выйдя, оказался перед картиной, поразившей его.

Ни дома, ни жилища, а фруктовый сад, старый, очевидно, давно заброшенный и забытый. Но сады долго умирают, и этот, бывший когда-то прекрасным местом, все еще был не менее прекрасен, наполненный духом мягкой меланхолии, той, что облекает места, которые когда-то были уголками радости, удовольствия, молодой жизни, где бились сердца, горели глаза и эхо ловило веселые голоса. Призраки тех далеких дней, казалось, до сих пор таились в своих убежищах.

Сад был велик и длинен, огороженный старой обветшавшей изгородью из жердей, выбеленных солнцем прошедших лет до серо-серебристого оттенка. Вдоль изгороди через равные промежутки стояли высокие корявые ели, и вечерний ветер, слаще того, что веет над грядками со специями в Ливане, пел в их верхушках древнюю песню, ту, что может перенести душу к началу времен.

На восточной стороне стоял густой ельник, начинающийся с крошечных елочек, едва явившихся из травы и поднимающийся до высоких ветеранов, непрерывно и равномерно, как прочная зеленая стена, столь красиво сложенная, что казалась вставленной в бархатистую поверхность.

Большая часть сада заросла густой травой, но в конце, где остановился Эрик, обнаружился квадрат очищенного места, за которым, очевидно, ухаживали, как за домашним садиком. Старые дорожки были утоптаны, огорожены камнями и крупной галькой. Здесь росли сирени: одна цвела королевским пурпуром, другая – белым. Между ними была устроена клумба со звёздчатыми шипами июньских лилий. Их пронзительный, чарующий аромат разносился по влажному воздуху с каждым легким дуновением ветра. Вдоль изгороди росли розовые кусты, но было ещё не время для цветения роз.

Дальше тянулся сам сад: три длинных ряда деревьев с зелеными аллеями меж ними, каждое дерево – в чудесном розово-белом наряде.

Очарование этого места, как ничто прежде, внезапно захватило Эрика. Он не был склонен к романтическим фантазиям, но сад незаметно овладел им, притянул к себе, изменил. Эрик проник в него через прореху в изгороди, и, сам того не подозревая, отправился навстречу тому, что жизнь приберегла для него.

Он пошел по средней аллее меж длинными, извилистыми ветвями с нежными розовыми цветами. Добравшись до южной границы сада, он опустился на траву в углу ограды, где был куст сирени, росли папоротники, а у корней синели дикие фиалки. Отсюда в четверти мили вдали виднелся дом, серая крыша на фоне темного елового леса. Он казался унылым, мрачным и далеким, с неведомыми обитателями.

На западе перед Эриком открывался широкий вид на далекие, покрытые дымкой поля и туманные синие промежутки. Солнце только что село, и мир зелёных лугов купался в золотистом свете. За долиной, полной теней, пылали холмы заката и огромные небесные шафрановые и розовые озёра, в которых могла утонуть душа. Воздух был напоен благоуханием росы и дикой мяты. В лесу раздавались быстрые, звонкие, чистые свисты малиновок.

«Это настоящий «призрак древнего мира» 6[1] – процитировал Эрик с восторгом оглядываясь вокруг. – Я мог бы уснуть здесь, видя сны и видения. Какое небо! Может ли быть что-либо величественней, чем эта кристально чистая восточная синь, эти хрупкие облака, похожие на тканое кружево? Какой головокружительный, опьяняющий аромат у сирени! Интересно, могут ли запахи опьянить человека? А эти яблони – что это такое?»

Эрик остановился и прислушался. Сквозь медовую неподвижность, смешиваясь с пением ветра в деревьях и малиновок, словно играющих на флейтах, раздавалась мелодия прелестной музыки, столь красивой и чудесной, что Эрик задохнулся от изумления и восторга. Это снится ему? Нет, музыка звучала на самом деле, чья-то рука, вдохновленная духом гармонии, вела мелодию на скрипке. Он никогда не слышал ничего подобного, и ему казалось, что не мог и никто другой – эта удивительная мелодия исходила прямо из души невидимого скрипача, рассказывая о себе почти воздушными, нежными особенными звуками, очищенными от всего земного.

Неуловимая призрачная мелодия, странно подходящая ко времени и месту – в ней был и вздох ветра в лесах, и скрытый шепот трав в росе, и светлые раздумья июньских сиреней, и радость цветения яблонь; вся душа того старого смеха, песен, слез, радости и рыданий, которые когда-то знал сад, и, помимо всего, в ней слышался жалобный, крик, будто нечто, заточенное в темнице, взывало к свободе и слову.

Сначала Эрик слушал заворожённо, безмолвно и неподвижно, застыв в изумлении. Затем его охватило естественное любопытство. Кто в Линдси мог так играть на скрипке? И кто играет здесь, в этом старом, самом пустынном из всех мест в мире саду?

Эрик поднялся и пошел по длинной белой аллее, стараясь идти как можно медленней и тише, чтобы не прервать музыканта. Он оказался на открытой поляне и остановился, вновь изумленный, с мыслью не снится ли ему сон.

Под большой ветвистой белой сиренью стояла старая прогнувшаяся деревянная скамья, на ней сидела девушка, играющая на старой коричневой скрипке. Она смотрела вдаль и не видела Эрика. Несколько мгновений он стоял и смотрел на нее. Эта картина запечатлелась у него в мельчайших деталях, навсегда оставшись в книге его воспоминаний. До последнего дня Эрик Маршалл сможет вспомнить эту сцену, словно видит ее наяву – бархатный сумрак елового леса, бриллиантовая арка небес, дрожащая кипень сирени и девушка на старой скамье, играющая на скрипке.

За свои двадцать четыре года он встречал сотни симпатичных женщин, десятки красивых женщин, наверно, полдюжины действительно прекрасных женщин. А сейчас подумал, без вопросов и сомнений, что никогда не видел и не мог представить столь изысканную красоту, как у этой девушки из старого сада. Ее красота была так совершенна, что он лишился дыхания с первого взгляда на нее.

В каждой черточке ее овального лица, напоминающего камею, отражалась безупречная чистота, присущая ангелам и мадоннам на старинных картинах, чистота, не содержащая ни малейшего намека на приземленность. Она была без шляпки, ее густые черные волосы, разделенные пробором, заплетены в две тяжелые блестящие косы, лежащие на плечах. Глаза такой синевы, какой Эрик никогда не видел прежде – нота моря в штиль, спокойный свет, что следует за закатом, свет звезд, что явились над гаванью Линдси. Они были окаймлены длинными, черными как сажа ресницами и изящно очерченными темными бровями. Тонкая кожа чистого оттенка, как сердцевина белой розы. На ней было платье без воротника с бледно-голубым рисунком, открывающее гладкую, тонкую шею; рукава закатаны выше локтей, а рука, управлявшая смычком, пожалуй, самое прекрасное в ней: идеальной формы, крепкая, белая, с тонкими пальцами и розовыми ногтями. Длинный, свисающий пучок сирени слегка касался её волос, отбрасывая колышущуюся тень на лицо, похожее на цветок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Университет Макгилла – государственный исследовательский университет, расположенный в городе Монреаль, провинция Квебек

Вернуться

1

Здесь и дальше в письме Ларри цитирует Библию: Исайя 35:6

Вернуться

2

Притчи 31:10

Вернуться

3

Под «патмийским провидцем» подразумевают апостола Иоанна Богослова, который, как считается, написал Книгу Откровения на острове Патмос.

Вернуться

4

Выражение «ветхий Адам» относится к греховной человеческой природе, унаследованной от библейского Адама.

Вернуться

5

«Призрак древнего мира» – сборник эссе английского поэта Альфреда Остина 1902 года.

Вернуться