Игорь Щукин
Великий замысел: Эпоха красного солнца. Книга 1: Зеркало тишины

ПРОЛОГ

Как часто бывает в конце долгой эпохи, казалось, что ничего особенного не происходит. Красное Солнце, которое лет за пятьсот до этого историки и поэты назвали бы «Великим» или «Несокрушимым», а теперь, с легкой иронией величали «почтенным стариком», совершало свой ежедневный путь над Империей. Оно уже не палило беспощадным золотом, а лило томный, медово-багряный свет, окутывавший все предметы дымкой легкой, почти элегической грусти. Но если бы кто-нибудь вздумал обозреть с небесной высоты эти обширные пространства, он поразился бы не красоте, а необъятности картины.

На Западе, у самого Края Известных Морей, лежали Провинции Узора – цветущий, но беспокойный край гор, виноградников и вольных торговых городов вроде Арамиса и Лиссы. Здесь правили скорее договоры и кошельки, чем императорские указы, а люди смотрели на восток, в сторону столицы, с привычной снисходительностью. Отсюда по Шелковому Тракту и Морю Осколков везли в столицу вина, шелка, книги и тонкие яды – как материальные, так и интеллектуальные.

Центр прорезала, словно позвоночник, великая река Эрида, неспешно катившая свои желтоватые воды от поросших лесом Синих Холмов на севере до плодородной Долины Чаши на юге. В самой ее сердцевине, на семи холмах, раскинулась Столица – просто Город для своих обитателей, Львиный Престол для картографов. Здесь, в мраморных дворцах Сенатской горы и в ветхих, почерневших от времени особняках Старого Города, билось – или делало вид, что бьется – сердце Империи. К северу от столицы лежали Серебряные Леса, а за ними – Галтария, суровый край озер, рудников и молчаливых, упрямых людей, главная кузница имперского оружия и солдат.

Но все взоры в тот год были обращены не на запад или север, а на Восток. За широкой, обмелевшей рекой Анкер, за линией полузаброшенных крепостей, известных как Волчьи Сторожа, начиналось Дикое Поле – бескрайняя степь, теряющаяся в мареве горизонтов. А еще дальше, в землях, которые на картах обозначали скупыми словами «Кочевья» и «Туманы», дремала сила, о которой в столице десятилетиями говорили с пренебрежительной усмешкой. Орды Хаана Уруга, объединившего под своим волчьим стягом дотоле враждовавшие племена скотоводов и конных лучников. Война, о которой давно и негромко говорили военные, в дипломатических депешах и в тревожных снах пограничных наместников, перестала быть призраком. Она стала реальностью, медленной и неотвратимой, как движение ледника. Она дышала с востока сухим ветром, пахнущим полынью и пылью копыт.

И вот в такое время, в конце лета, когда воздух в Столице был густ от зноя, цветения лип и запаха нагретого камня, высший свет, как это ни странно, меньше всего думал о востоке. Он жил своей обычной, бурной, сосредоточенной на себе жизнью.

В садах Дома Валерриев на Соколином холме – одном из семи, но самом тихом и патриархальном – княгиня Аэлина, вдова покойного генерала Ариона Валеррия, принимала вечерний воздух. Ее сыновья были налицо. Старший, князь Кассиан, только что вернулся из долгого путешествия по Западным Провинциям, где изучал не столько их нравы, сколько труды местных философов о природе власти. Младший, князь Элиан, горел желанием отправиться на восток, в действующую армию, и каждое утро с лихорадочной энергией фехтовал с тенью воображаемого кочевника. Дочь, княжна Лиана, в тишине вышивала у окна, и ее судьба, как тонкий шелк в пяльцах, уже ткалась в салонах ее матери и в кабинетах сенаторов. Аэлина, чей ум был острым, а сердце отягчено опытом, видела несоответствие между пышной, но пустой жизнью столицы и грозными вестями, которые ее муж еще успел ей рассказать о восточной тактике. Она чувствовала, как почва уходит из-под ног старого порядка, и ее материнская тревога была тревогой целого сословия, стоящего на краю бездны, в которую оно отказывалось заглянуть.

Вечером того же дня в особняке Горринов в Портовом квартале, новом, выстроенном из светлого песчаника и стекла, давался один из тех знаменитых обедов, на которых за роскошным столом решались дела, менявшие курс кораблей и судьбы провинций. Хозяин, Торин Горрин (он настаивал, чтобы его звали просто «господин Горрин», без титулов), сам когда-то командовал кораблем, а теперь командовал флотилиями. Он говорил громко, ел с аппетитом и, между блюдами, заключал сделки. Его сила была не в родословной, а в деньгах, которые, как он любил говорить, «пахнут морем, а не плесенью архивов». Его сын, Финн, только что продемонстрировал почтеннейшей публике модель парового двигателя, вызвавшую восхищение и смутную тревогу. Дочь, Рианна, хозяйка дома после смерти матери, с холодноватой улыбкой наблюдала за гостями, мысленно оценивая их связи и слабости. Для Горринов надвигающаяся война была не угрозой, а проектом, гигантским предприятием с колоссальными расходами и еще более колоссальными потенциальными доходами. Их мир был миром расчетов, поставок, контрактов и той новой, железной логики, перед которой меркли старые понятия о доблести и чести.

А в Белом дворце на Сенатской горе в это самое время сенатор Алрик Квинтилий, тонкий и усталый человек с лицом придворного и душой игрока, обдумывал не войну и не торговлю, а сложнейшую партию на многодосковой игре имперской политики. Его кабинет был полон карт, но не географических, а генеалогических и финансовых. Война на востоке была для него лишь одной из многих фигур на доске – опасной, но и многообещающей. Она могла сокрушить старых врагов, вознести новых фаворитов и опустошить казну так, что только он, со своими связями, смог бы ее наполнить на выгодных условиях. Его жена, Валерия, в своих будуарах вела иную войну – войну репутаций, брачных союзов и светских влияний. Их сын, Марцелл, красивый, скучающий и циничный молодой человек, в тот вечер, пожав плечами на рассуждения отца о «бремени власти», отправился на ужин к Горринам – не для дел, а из любопытства к дочери хозяина, чей ум, как он слышал, был острее, чем у половины сенаторов.

Где-то на дальнем востоке, в пыльной, пропахшей конским потом и страхом крепости Волчьей Стражи, молодой офицер, не спавший третью ночь, всматривался в темноту степи, где то и дело вспыхивали и гасли далекие огни – костры невидимого, но бесчисленного врага. Он писал донесение, которое будет идти до столицы три недели и которое в Сенате назовут «паникерским».

А в Столице, в ту самую ночь, в маленькой каморке под крышей дома, где снимали комнаты бедные чиновники и отставные офицеры, бывший сержант Кай, ныне писатель ярлыков в канцелярии Портового управления, пил дешевое вино и слушал, как за стеной плачет ребенок. Он прошел две кампании на границе в молодости и знал, что значат те далекие огни в степи. Его война была давно позади, но сейчас, в тишине ночи, ему вдруг показалось, что он снова слышит отдаленный, чумной гул тысяч копыт – звук, от которого леденеет кровь в жилах. Он отложил перо, которым должен был выводить «№ п/п» и «Наименование товара», и долго смотрел в закопченное стекло окошка, за которым безмятежно мерцал багровый отсвет столичных фонарей.

Вот так и жила Империя в последние дни того, что позднее назовут «Эпохой Красного Солнца». В столице – сплетни, философия, финансовые аферы и брачные проекты. На границе – тишина, прерываемая тревожными криками птиц и доносящимся с ветром запахом чуждых костров. И над всем этим – большое, багровое, усталое светило, будто выжидающее момента, чтобы, наконец, скрыться за горизонтом и уступить место иному небу. Никто еще не знал, не мог знать, что привычный мир с его размеренным течением дней, со всей его сложной иерархией, салонами, биржами и канцеляриями, уже закончился. Наступало время, когда судьбы князей и банкиров, философов и офицеров, девиц на выданье и отставных сержантов сплетутся в один тугой, окровавленный узел там, на бескрайних просторах Дикого Поля, где решалась не чья-то личная участь, а участь целого мира. Но до этой развязки были еще долгие месяцы иллюзий, мелких интриг, великих надежд и страшных ошибок, которые, собственно, и составляют ткань истории и человеческой жизни. Пролог кончался. Начинался роман.

КНИГА ПЕРВАЯ. ЗЕРКАЛО ТИШИНЫ Часть 1. Свет перед закатом. Глава 1

Прием в садах Квинтилиев был, как всегда, безупречным произведением искусства, где каждый гость становился и зрителем, и актером в тщательно режиссируемом спектакле. Примерно сотня наиболее влиятельных или отчаянно стремящихся казаться таковыми душ наполняла пространство гулом голосов, искусственным смехом и звоном хрустальных бокалов о фарфор тарелок. Воздух, тяжелый от аромата цветущего жасмина, дорогих духов и жареного мяса, казался почти осязаемым, сиропообразным. Факелы, воткнутые в позолоченные держатели вдоль мраморных галерей, отбрасывали трепещущие, нервозные тени на белые стены, заставляя оживать резные лица кариатид. Музыка цитр, сладкая и меланхоличная, смешивалась с этим нарочито громким гомоном, создавая странную, диссонирующую симфонию. Здесь, под сенью древних кипарисов и импортных пальм, в перерывах между любезностями и комплиментами, вершились судьбы провинций, армий и корпораций.

Старая аристократия, узнаваемая по сдержанным, но безупречно скроенным костюмам и орденам, полученным ещё дедами, держалась обособленными группами. Их разговоры были тихи, лица – устало-снисходительны. Они бросали краткие, оценивающие взгляды на пестрое скопище нуворишей, чьё богатство кричало с них яркими красками тканей, тяжестью золотых цепей и громкостью самоуверенных реплик. Молодые девицы из знатных семей, затянутые в корсеты и облака кружев, робко щебетали, их глаза, обученные скользить, а не смотреть, украдкой выхватывали из толпы потенциальных женихов, высчитывая состояние и титул. Их матери, неподвижные улыбки которых были опаснее закрытых ловушек, вели безжалостный мысленный аукцион, прикидывая выгоды и минусы союзов. Это был сложный, отлаженный механизм социального отбора, работавший на топливе тщеславия и страха.

На фоне этого искусственного, но оттого не менее интенсивного великолепия Кассиан Валеррий казался живым воплощением тихой, но разъедающей меланхолии. Он был высок и строен, но в его осанке не было военной выправки брата – лишь усталая грация мыслителя. Черты его лица, правильные и резкие, с высокими скулами и прямым носом, казались высеченными из бледного мрамора рукой утомлённого мастера, потерявшего веру в красоту. Темные волосы, убранные в безупречный, но нарочито простой узел на затылке, оттеняли нездоровую бледность кожи и глубокую, почти физическую усталость во взгляде его серых глаз. Эти глаза, обычно ясные и проницательные, сейчас были потухшими, словно затянутыми дымкой отдалённого, но неотвратимого пожара, запах которого он, казалось, чувствовал уже сейчас. Он был одет со строгой, почти спартанской элегантностью, приличествующей его древнему роду, но лишённой всякого тщеславия: камзол из тёмно-синего, почти ночного бархата без вышивки, лишь тонкое серебряное шитьё по воротнику и обшлагам, и простой стальной перстень с фамильным гербом – вздыбленным грифоном на волнообразной черте. Этот грифон, страж границ, смотрел в пустоту.

Он стоял у края огромной карты мира, выложенной разноцветной мозаикой на полу центральной ротонды, и чувствовал себя не гостем, а археологом на раскопках собственной цивилизации. Его взгляд, томный и аналитический, скользил не по географическим очертаниям, а по человеческим типажам, заполнившим этот сад-музей.

Вот у стола с заморскими винами, похожий на яркую, экзотическую птицу в клетке из собственного тщеславия, – Луриан, единственный сын и наследник главного имперского банкира, Аркадия фон Штерна. Его лицо, ещё сохранявшее следы юношеской мягкости, было безнадёжно испорчено привычной гримасой самодовольного высокомерия. Он не просто держал под руку свою спутницу – он демонстрировал её, как фамильную драгоценность, которую только что приобрёл и жаждал, чтобы её завидели все. И она, Эльмира, действительно была ослепительна. Но её красота была иного свойства – не аристократическая бледность и утончённость, а сочная, почти вульгарная яркость, красота пышного, тропического цветка, сорванного в оранжерее. Большие тёмные глаза смотрели на мир с пронзительной, изучающей отстранённостью, а каждое движение её тела в платье из алого шелка, безупречно скроенном, но чуть слишком откровенном для этого круга, было отточено до автоматизма. Это было наследие её прошлой жизни в стенах «Весёлого Соловья», самого известного в городе заведения для изысканных развлечений. Луриан выкупил её контракт, заплатив сумму, равную годовому доходу солидного поместья. Теперь она была его самым экстравагантным аксессуаром, живым вызовом ханжеским условностям общества, которое, сгорая от любопытства, осуждало его шепотами за веерами. Они были центром всеобщего внимания и в то же время – в центре невидимого, но ощутимого круга отчуждения. Два паразита на теле умирающего исполина, подумал Кассиан без злобы, с холодной констатацией. Один – на его кошельке, другая – на его пороках.

А вот, прислонившись к колонне в глубокой тени апельсиновой аллеи, стояла фигура, чьё присутствие казалось инородным телом в этой утробной атмосфере праздности. Бывший полковник Леонтий, ныне – отставной ветеран с грудью, увешанной настоящими, потёртыми в походах медалями, а не придворными побрякушками. Он был одет в поношенный, но вычищенный до скрипа парадный мундир, с которого были аккуратно, с солдатской педантичностью, срезаны знаки различия. Его лицо, изборождённое морщинами и шрамом от сабельного удара, пересекавшим левую бровь и щеку до самого подбородка, было неподвижно и сурово, как лицо каменного идола. Он не улыбался, не поддерживал беседы, а лишь пил своё вино – медленно, сосредоточенно, будто выполнял долг. Его глаза, цвета старой, закалённой стали, холодно и оценивающе скользили по толпе праздных щёголей и дам. В них читалось молчаливое, всеобъемлющее презрение человека, который видел, как кровь льётся на песок настоящих границ, как гибнут настоящие люди, и для которого все эти изящные игры в политику и власть казались жалким, недостойным фарсом. Его пригласили из формальной вежливости, как живую реликвию славных, но неудобных для памяти войн, и теперь все чувствовали неловкость от этого немого укора в углу.

– Задумались о бренности бытия, друг мой, или изучаете социальный срез нашего гниющего кокоса? – рядом раздался сладковатый, знакомый до тошноты голос. Это был Марцелл Квинтилий, томно обмахиваясь веером из павлиньих перьев, чей радужный отлив мерцал в свете факелов. – Или, быть может, высчитываете, во сколько обойдётся казне содержание новой армии на границе с Дикими Землями? Отец намекает, что налоги с ваших галтарийских рудников придётся увеличить. Снова.

Кассиан медленно перевёл на него взгляд, как бы возвращаясь из далёкого путешествия.

– Я думаю о том, Марцелл, что карта под нашими ногами устарела ещё до того, как мастер положил последнюю плитку, – тихо ответил он. – Мы танцуем на идеальном изображении прошлого, любуясь его отражением в позолоченных зеркалах, в то время как настоящее, голодное и вооружённое, уже подбирается к нашим стенам. И у него в руках не нож, а таран.

Марцелл фыркнул, и в его глазах, умных, но цинично пустых, промелькнуло раздражение.

– Какой вы романтик, Кассиан. Настоящее – это вот оно, – он изящным движением веера указал на столы, ломящиеся от дичи и фруктов, на самодовольного Луриана, на мрачного Леонтия. – Всё остальное – дым, иллюзия, страхи провинциалов. Лови момент, пока он не утек сквозь пальцы, как это вино. Всё остальное – суета.

В этот момент музыка сменилась на более оживлённую, ритмичную мелодию с южных островов, и толпа гостей расступилась, пропуская группу молодых девушек из семей нового богатства, явно чувствовавших себя здесь не в своей тарелке, но пытавшихся это скрыть. Среди них, словно тёмная роза среди пёстрых пионов, была Рианна Горрин. Она была одета проще, чем аристократки, её платье из добротного тёмно-зелёного шелка не имело кринолинов и сложных драпировок, подчёркивая естественную стройность фигуры. Никаких напудренных париков, лишь тёмные волосы, собранные в сложную, но практичную причёску. Но отсутствие вымученной жеманности с лихвой компенсировалось другим – её поведением. Она не суетилась, не искала взглядами покровительства. Она наблюдала. Её глаза, ясные и невероятно внимательные, скользили по лицам, будто читала не скрытые мысли, а целые финансовые отчёты и досье, мгновенно оценивая вес, влияние и слабость каждого.

И этот аналитический взгляд встретился со взглядом Кассиана. Он ожидал увидеть в её глазах подобострастие выскочки перед древним родом или, на худой конец, простодушное любопытство. Но увидел нечто иное: понимание. Чистое, почти зеркальное отражение его собственной отстранённости. Она смотрела на этот бал так же, как и он – как на сложный, красивый, но смертельно опасный ритуал, участником которого она была вынуждена стать, но суть которого постигла и превзошла. В этом взгляде не было его метафизической тоски, но была та же острая, практическая ясность ума, видящего структуру за декором.

Он сделал почти невольное движение в её сторону, инстинктивно почувствовав родственную душу в этом море фальши, но его опередил Элиан, его младший брат, сияющий в парадном мундире поручика Императорских Кирасир, словно только что сошедший с парадного портрета. Его лицо, открытое и румяное, светилось искренним, ничем не затемнённым восторгом.

– Сударыня! – его голос, звонкий и молодой, перекрыл гул бесед. – Осмелюсь ли я надеяться, что вы позволите мне украсить этот вечер одним танцем? Клянусь честью, постараюсь не затоптать ваши туфельки своими сапожищами!

Рианна повернулась к нему, и её лицо озарила улыбка – не светская, а настоящая, слегка удивлённая и тронутая такой непосредственностью.

– Полагаю, против чести трудно устоять, – её голос был низким и ровным. – И я доверюсь солдатской выправке. Она, как мне кажется, надёжнее придворной поступи, которая так часто спотыкается о собственные шлейфы интриг.

Элиан сиял ещё ярче, как будто получил высшую награду. Он галантно протянул руку, и она приняла её без кокетливых колебаний.

Кассиан остался стоять на своём островке у карты. Он смотрел, как они кружатся в танце. Элиан – воплощение слепой, прекраснодушной веры в устои, в доблесть, в незыблемость того самого мира, что изображён на мозаике под его ногами. Рианна – воплощение нового, прагматичного мира, который не верит в устои, а изучает их, чтобы понять, как строить свои собственные. Они казались двумя полюсами одной угасающей эпохи. И ему, Кассиану, с его рефлексией и прозрением, не было места ни там, ни здесь. Он был лишь зеркалом, беспристрастно отражающим и свет юного идеализма, и холодный рассудок нового времени, сам оставаясь пустым и тёмным внутри.

Он не знал, что в эту самую секунду, в родовом имении Валерриев «Соколиное Гнездо», его младшая сестра Лиана, заглушая рыдания кружевным рукавом, зашивала в подкладку дорожного платья маленький серебряный кинжал с рукоятью в виде цветка – последний подарок матери «на всякий случай». Иголка дрожала в её пальцах, оставляя неровные, предательские стежки.

Он не знал, что в портовом квартале, в неуютном, но эффективном кабинете, старый Ториус Горрин, отец танцующей Рианны, только что поставил жирную, уверенную подпись под контрактом на поставку не только десяти тысяч стальных клинков, но и двух сотен новых, усовершенствованных арбалетов для легионов, собирающихся к северным рубежам. «Пусть дерутся, – сказал он управляющему, отложив перо. – Мир строит состояния. Война строит империи. А я поставляю инструменты для обоих процессов».

И он не знал, что в вонючем подвале портовой таверны «Усоногий Краб», человек по имени Кай, бывший сержант, точил свой боевой нож длинными, методичными движениями, готовясь не к грабежу, а к обороне своего жалкого угла от посягательств соседней банды. Для него война уже шла, её фронт проходил по грязным переулкам, а на кону стояла не абстрактная «честь Империи», а кружка эля и кусок чёрствого хлеба на завтра.

Великая Машина Империи, давно давшая сбой, уже начала своё последнее, конвульсивное движение. Первые шестерёнки – тщеславие Луриана, молчаливая ярость Леонтия, наивная доблесть Элиана, холодный расчёт Рианны – тронулись с места. Их тихий, едва слышный щелчок потонул в музыке цитр, в звоне бокалов, в смешке Марцелла и шелесте шелков.

Но Кассиан, стоя на мозаичной карте уходящей в небытие эпохи, этот щелчок услышал. Он отозвался в его груди не тревогой, а ледяной, окончательной ясностью. Зеркало тишины, в котором так долго любовалось на своё отражение старое общество, дало первую, тончайшую трещину. И он знал – за ней последует грохот бьющегося стекла.

Часть 1. Свет перед закатом. Глава 2

В родовом имении Валерриев, «Соколином Гнезде», царила тишина, но тишина особая. Не та тревожная, колючая тишина столицы, где каждый звук казался приглушённым заговором, а тяжёлая, насыщенная, словно воздух в погребе со старым вином. Она была густой от многовековой пыли архивов, от эха шагов по каменным плитам, от безмолвного диалога портретов предков на стенах. Стены из тёмного, почти чёрного местного камня, вековые гобелены, изображавшие сцены охоты и давно прошедших битв, – всё здесь дышало историей, долгом и непоколебимостью, которая в нынешние времена начала походить на упрямство.

В своём кабинете, увешанном картами и гербарием засушенных ядовитых растений (знание ядов, как любила говаривать Аэлина, – такая же необходимая часть политики, как знание геральдики), Мать Аэлина казалась такой же неотъемлемой частью этого места, как и массивный дубовый стол, на котором столетия назад её прадед планировал кампании против степняков. Она сидела в высоком кресле с прямой спинкой, обитом потёртой, но добротной кожей, и даже в сидячем положении сохраняла идеально прямую осанку, выдававшую не просто привычку к власти, а дисциплину воина, закалённую годами. Её лицо, когда-то, должно быть, прекрасное, с резкими, благородными чертами Валерриев, теперь напоминало старый пергамент благородного происхождения – испещрённый сетью тонких морщин у глаз (от смеха ли? от напряжения?) и жёстких, вертикальных складок у строгого, лишённого всякой декоративной мягкости рта. Её волосы, цвета воронова крыла, прошитые серебряными нитями седины, были убраны в сложную, но строгую причёску, обнажавшую высокий, умный лоб. Но главным в её облике были глаза – холодные, пронзительно-бледные, цвета зимнего неба перед снегопадом. Они видели насквозь, эти глаза, и немногие, даже из её взрослых сыновей, могли выдержать их пристальный, аналитический взгляд долгое время.

Она разбирала кипу донесений от доверенных лиц, рассеянных по Империи, как паук, чувствующий дрожь каждой нити своей паутины. Отчёты о передвижениях войск, сводки с зерновых рынков, списки гостей на приёмах у Квинтилиев, расшифровки приватных бесед, подслушанные слугами, – всё это проходило через её руки. Лицо её было бесстрастной маской, вырезанной из слоновой кости. Только тонкие губы чуть поджались, сложившись в едва уловимую, но безошибочно читаемую гримасу презрения, когда она прочла сообщение о том, что корабли под флагом дома Квинтилиев, под предлогом карантина из-за якобы вспыхнувшей в порту Лиссы чумы, начали досматривать и задерживать суда клана Горрин, идущие с грузом стали и селитры с Синих Холмов.

– Узколобый глупец, – тихо, но отчётливо прошептала она, обращаясь к невидимому собеседнику, чьё изысканное, хищное лицо живо встало перед её мысленным взором. – Ты думаешь, что ослабляешь конкурирующий клан, но ты роешь яму под фундаментом, на котором сидим мы все. Торговля – это кровь. Останови её – и тело, которое ты мечтаешь возглавить, умрёт раньше, чем ты успеешь надеть корону.

Дверь в кабинет скрипнула – тихо, почти крадучись. Вошла Лиана. Девушка старалась держаться прямо, но её плечи были слегка сгорблены, будто под невидимым грузом. В шестнадцать лет она была хрупким, нежным, незавершённым подобием своей матери – те же чистые, аристократические линии носа и подбородка, тот же высокий, ясный лоб. Но в отличие от ледяной, отточенной твердыни Аэлины, в чертах Лианы было что-то незавершённое, мягкое, как у молодого животного, не готового к суровой зиме. Её волосы, цвета спелой пшеницы в конце лета, были заплетены в тяжёлую, неброскую косу, спадавшую на простое домашнее платье неопределённого серого цвета, которое словно стремилось растворить её в сумерках комнаты. Казалось, само платье, как и тяжесть фамильной ответственности, лежавшей на её хрупких плечах, были ей не по размеру, куплены на вырост, в который она, возможно, так и не успеет вырасти. Её глаза, обычно светлые и ясные, теперь были воспалены и слегка припухли от недавних слёз, которые она тщетно пыталась скрыть.

– Матушка, я… я зашила его, как ты и велела, – девушка попыталась говорить твёрдо, подражая материнской интонации, но голос её на последнем слове дрогнул, выдав внутреннюю дрожь.

Аэлина отложила пергамент с донесением о кораблях и жестом, лишённым суеты, подозвала дочь ближе. Она не встала, но её присутствие заполнило пространство. Медленно, почти с нежностью, она взяла Лиану за подбородок, заставив её поднять голову, и внимательно, как врач, изучающий симптомы, осмотрела её лицо. Она видела страх, растерянность, обиду ребёнка, которого вдруг заставили играть во взрослые игры с реальными, острыми кинжалами.

– Страх, дитя моё, – проговорила Аэлина, и её голос, обычно сухой и резкий, смягчился на полтона, – это не стыдно. Это здоровая реакция разумного существа на опасность. Стыдно и глупо – быть к этой опасности не готовым, прятать голову в песок, как страус, и надеяться, что буря пройдёт мимо. Ты боишься? Испугана?

– Да, – выдохнула Лиана, и в этом признании было облегчение.

– А готова ли ты к тому, что может случиться?

– Нет, – снова честно, почти отчаянно прошептала девушка.

В углу рта Аэлина заметила почти неуловимую тень улыбки, скорее печальной, чем одобрительной.

– Вот и хорошо. Иди, отдохни. Выпей чаю с мятой. И помни: твой страх – это твоё личное дело. Миру же ты должна предъявлять только спокойствие и уверенность. Даже если внутри у тебя всё замерло. Это и есть наш долг. Теперь и твой.

Когда дочь, кивнув, вышла, притворив дверь с почти неслышным щелчком, Аэлина позволила себе откинуться на спинку кресла. Её твёрдая, безупречная осанка на мгновение сломалась, выдав немыслимую, копившуюся годами усталость. Она зажмурилась, проводя длинными, узловатыми пальцами по векам. В тишине кабинета был слышен лишь треск поленьев в камине да отдалённый вой ветра в печных трубах. Затем она выпрямилась, и её лицо вновь стало непроницаемым. Она потянулась не к очередному донесению, а к почти невидимой задвижке в боковом ящике стола. Ловким движением она извлекла оттуда не официальный пергамент с печатями, а небольшой, потёртый по краям листок дешёвой, грубой бумаги, испещрённый неровным, угловатым, торопливым почерком, явно не принадлежавшим придворному писцу. Она не стала читать его – она знала каждое слово наизусть. Она просто провела по нему подушечками пальцев, как слепой читает шрифт Брайля, и в её глазах, обычно холодных и безжалостных, как лезвие, мелькнуло что-то тёплое, почти молодое – сложная смесь боли, тоски и нежности, быстро задавленная железной волей. Это было личное. Её единственное, тщательно охраняемое слабое место.

Спустя час, когда особняк погрузился в сон, а единственными звуками были скрип половиц под ногами ночного караула да уханье совы в парке, Аэлина, закутавшись в тёмный, без единого украшения плащ из простой шерсти, неслышными шагами спустилась по потайной лестнице, скрытой за шкафом с раритетными фолиантами. Лестница вела в заброшенную семейную часовню в глубине сада, ту, что не использовалась со времён её прадеда, предпочитавшего молиться в новой, парадной церкви. Лунный свет, пробиваясь сквозь пыльные, кое-где разбитые витражи с изображением святых и грифонов, рисовал на каменных плитах, поросших тонким слоем мха, причудливые, дрожащие узоры – синие, зелёные, кроваво-красные. Воздух пах сыростью, ладаном, который не выветрился за десятилетия, и холодным камнем.

В тени, у грубо сколоченного деревянного алтаря, давно освобождённого от религиозных символов (здесь теперь хранились старые сёдла и сломанные доспехи), её уже ждал мужчина. Он не прятался, а просто стоял, прислонившись к стене, и его неподвижность была неподвижностью скалы, а не затаившегося зверя. Он был высок и невероятно широк в плечах, но вся его фигура дышала не аристократической, вымуштрованной статью, а грубоватой, звериной силой, привыкшей к тяготам, лишениям и мгновенным решениям. Его лицо, обветренное и опалённое непогодой и солнцем бесконечных степей, с мясистым носом, однажды сломанным в давней драке и так и не сросшимся идеально, и густыми, седыми, словно инеем покрытыми бровями, могло бы показаться просто уродливым, если бы не глаза – ясные, спокойные и невероятно живые, ярко-голубые, как летнее небо над горными перевалами, на фоне кожи, напоминающей старую, дублёную кожу. Седина густой щетиной серебрила его сильный, почти квадратный подбородок. Он был одет не в шелка и бархат аристократа, а в потертый, пропитанный дымом костров, потом и солью камзол из плотной, практичной кожи, под которым угадывалась лёгкая, но прочная стальная кольчуга. На широком ременном поясе, от которого отходили ремни для меча и фляги, висел длинный, без всяких украшений, боевой нож с рукоятью из рога, отполированной до блеска десятилетиями хватки. Это был Торвин, командующий пограничным гарнизоном на Перевале Ворона, человек из совсем иного мира, чем Аэлина, – мира пограничной пыли, солдатского юмора и вечной, неусыпной опасности.

Он не стал кланяться, не сделал ни малейшего движения, которое могло бы быть истолковано как знак подчинённости. Он просто открыл свои большие, покрытые шрамами и мозолями руки, и она, сбросив плащ с капюшоном, шагнула в его объятия, на мгновение прижавшись щекой к его грубой, пропахшей кожей и дымом одежде, позволяя себе редкую, недоступную никому другому слабость. Он обнял её – крепко, но без суетливости, как обнимают что-то бесконечно дорогое и хрупкое, что нужно защищать, но и что даёт силу.

– Я получила твоё послание, – сказала она, не отпуская его, её голос, приглушённый, звучал прямо у его груди.

– Алрик Квинтилий подписал мне приказ об отводе трети моих лучших людей на юг, к Долине Чаши, – глухо, басовито проговорил Торвин. Его голос был низким, как отдалённый гром. – Под предлогом «усмирения брожения среди арендаторов». Брожения, которого там нет и в помине. Он намеренно оголяет границу. У меня и так людей втрое меньше нормы. А разведка докладывает, что кланы Дикого Поля стали собираться чаще. Чуют слабину.

– Я знаю. Это его почерк. Он хочет кризиса, – отозвалась Аэлина, отстраняясь ровно настолько, чтобы смотреть ему в лицо. Её глаза в полумраке светились холодным внутренним светом. – Маленькая провокация, локальный пожар, который заставит Сенат в панике вручить ему чрезвычайные полномочия и военный бюджет. Он играет с огнём, в котором сгорит не только его конкурент, но и половина провинций. Он не понимает, что степняки – не пешка, которую можно передвинуть и убрать с доски. Это лавина.

– Что будем делать, Лина? – спросил он, и в его голосе звучало не подобострастие подчиненного, а тревога равного, соратника, человека, который тридцать лет делил с ней не только постель, но и груз ответственности за судьбу целого края.

Она отстранилась полностью, и в её глазах вновь зажёгся холодный, стальной блеск командира, стратега.

– Мы будем готовиться. Ты вернёшься на Перевал. И не отведешь ни одного солдата, ни одного обоза на юг.

– Приказ за печатью Военного совета…

– Подделай его, – отрезала Аэлина без тени сомнения. – У меня есть человек в канцелярии, который обеспечит тебе копию печати и нужный почерк. Если приедут официальные курьеры с подтверждением – найди способ задержать их. Болезнь, несчастный случай на переправе, нападение «разбойников». У тебя на границе всякое может случиться.

– Это измена, – констатировал Торвин просто, без упрёка, как констатируют факт плохой погоды.

– Это выживание, – поправила его Аэлина, и её голос зазвучал жёстко. – Истинная измена – это то, что творят Квинтилии в своих уютных, пропитанных духами кабинетах, торгуя безопасностью и будущим нашего народа по частям, в обмен на власть и новые поместья. Мы защищаем Империю от неё самой. Я обеспечу тебя припасами и оружием в обход казны. У Горринов есть интерес сохранить спокойствие на восточных торговых путях. Они поставят всё необходимое, если договориться о цене, которая устроит их кошельки.

Она коснулась его щеки, проведя пальцами по грубой, покрытой шрамами коже.

– Будь осторожен, Торвин. Перевал Ворона – не просто крепость. Ты – единственная стена, что пока ещё держится, единственный факт, который сдерживает хаос. Если ты падёшь…

– Я не упаду, – он перехватил её руку и на мгновение прижал к своим губам. – Я всегда осторожен. Иначе как бы я смог все эти годы тайком, как мальчишка-беглец, пробираться в твой тщательно охраняемый сад? – Он улыбнулся, и его суровое, изборождённое морщинами лицо на мгновение преобразовалось, смягчившись и став почти молодым, каким она помнила его много лет назад.

Они говорили ещё несколько минут – короткими, отрывистыми, лаконичными фразами, обмениваясь информацией, как командиры перед решающей битвой. Не было ни слащавых нежностей, ни сентиментальных слёз. Их связь, родившаяся десятилетия назад из взаимного уважения, одиночества двух сильных, не находящих себе равных людей и внезапно вспыхнувшей страсти, давно превратилась в нечто большее – в стратегический и душевный союз, скреплённый личной преданностью, проверенной временем и опасностью. Он был её глазами и мечом на краю света. Она – его мозгом и щитом в центре интриг.

Когда он, ещё раз кивнув, растворился в ночной темноте за дверью часовни, исчезнув с тишиной и ловкостью опытного разведчика, Аэлина ещё долго стояла одна среди цветных лунных бликов. Теперь они освещали лишь её – старую, уставшую женщину в простом плаще, несущую на своих когда-то прямых, а теперь начинавших чуть сгибаться плечах бремя целого рода, чести мёртвого мужа, будущего детей и, как она всё острее чувствовала, судьбы всей страны. Её тайная слабость, её личное, украденное у судьбы счастье, давно стало частью этой ноши, ещё одним козырем, который нужно было скрывать от чужих глаз, ещё одним источником силы и вечной тревоги.

Она накинула плащ, потушила маленький походный фонарь и тем же тайным путём вернулась в свои покои. Снаружи, в парке, снова воцарилась идеальная, гробовая тишина «Соколиного Гнезда». Никто из слуг, ни бдительный Кассиан в своей башне с книгами, ни пылкий Элиан, видевший во сне будущие подвиги, не знал и не мог предположить, что сердце этой тишины, ледяная и непреклонная Мать Аэлина, всего час назад вела переговоры о будущей, уже почти неизбежной войне, стоя в объятиях простого солдата с границы. Для них она была скалой, опорой, символом прошлого. И они не ошибались. Но они не знали, что у этой скалы есть своя, глубоко запрятанная трещина, полная живой, горячей воды, – трещина, которая не ослабляла её, а, возможно, была единственным, что не давало ей окончательно превратиться в бездушный монумент.

Часть 1. Свет перед закатом. Глава 3

Если сады Квинтилиев были тщательно выстриженной вершиной человеческого творения, а «Соколиное Гнездо» – суровым оплотом устоявшихся традиций, то Портовые Трущобы, известные в народе как «Сажа», были их живым, пульсирующим антиподом, их грязным, неприкрытым подшёрстком. Здесь не строили из мрамора и дуба. Здесь лепили жильё из всего, что плохо лежало, что выбросило море или отвергнуло от себя городское благополучие: из прогнивших досок с разобранных баркасов, из ржавого листового железа с разваливающихся фабричных крыш, из обломков разбитых телег и размокшего в вечных лужах картона. Дома росли друг на друге, как грибы-паразиты, перекидывались шаткими мостками из верёвок и половиц над зловонными канавами, служившими и стоком, и водопроводом. Воздух здесь был густым, тяжёлым и обладал вкусом – вкусом солёной гнили от морских отбросов, едкой сладости нечистот, резкой горчинки дешёвой картофельной перегонки и чего-то ещё, безымянного, что можно было назвать запахом тщетных надежд и медленного тления.

В одной из таких лачуг, больше похожей на собачью конуру, прилепившуюся к заплесневелой стене старого кирпичного склада, где когда-то хранили селитру, Кай готовился к ночному выходу. Помещение было крошечным, пять шагов в длину, три в ширину. Стены, собранные из разномастного хлама, кое-как законопачены тряпьём и глиной, но сквозняк всё равно гулял внутри, заставляя пламя самодельной масляной лампы-коптилки плясать сумасшедшую джигу. Кай был худым, но не тощим от голода – скорее, жилистым и поджарым, как бродячий пёс, знающий каждую кочку на своей территории и каждую тень, которая может таить опасность. Его мускулы были твёрдыми и упругими, проступающими под кожей, как канаты. Волосы, цвета воронова крыла, коротко и неровно острижены – практично для драк, где противник может вцепиться в длинную прядь. Лицо – скуластое, с резкими, словно вырубленными топором, скулами и упрямым, квадратным подбородком, покрытым трёхдневной щетиной. Но главным в нём были глаза. Светло-карие, почти янтарные в отблесках огня, они никогда не бывали полностью спокойными. В них жила постоянная, привычная настороженность хищника, вынужденного спать с одним открытым ухом. На правой скуле, от виска до самого угла рта, тянулся старый, побледневший, но всё ещё отчётливый шрам – память о первой серьёзной разборке, урок, выученный навсегда. Он был одет в потертые, заплатанные на коленях штаны из грубой мешковины, заправленные в высокие, видавшие виды башмаки с отставшей подошвой, и тёмную, пропитанную потом и грязью куртку из плотной ткани, туго перетянутую широким ремнём с простой железной пряжкой.

Он сидел на единственной трёхногой табуретке и точил свой нож о небольшой, отполированный до зеркала точильный камень, привезённый когда-то из дальнего похода. Движения его были точными, выверенными, почти ритуальными. Пальцы твёрдо держали рукоять с костяной накладкой, отполированную до блеска тысячами таких же движений. Скрип стали о сланец был негромким, настойчивым, единственным упорядоченным звуком, нарушавшим гнетущую, густую тишину его жилища, в которой, если прислушаться, слышался скрип соседних балок, далёкий лай собак и вечный, незамолкающий гул порта за стеной.

Мысли текли медленно и мрачно, как вода в сточной канаве за дверью. Долг старому Гризли, хозяину «причальных операций» на этом участке побережья (что на деле означало контроль над воровством с кораблей и рэкетом мелких лавчонок), нужно было отдавать. А денег, заработанных за неделю подённой работы на разгрузке угля, не хватало даже на еду и снадобья для Серафины. Значит, предстояла «встреча». Исход её был предрешён логикой «Сажи»: кто-то получит порезы и ссадины, кто-то – сломанные рёбра или выбитые зубы. Он или его кредиторы. Дипломатия здесь измерялась силой кулака и остротой клинка.

Его взгляд, оторвавшись от сверкающей полосы лезвия, упал на спящую в углу на груде тряпья и старого сена фигуру. Серафина. Её длинные, чёрные как смоль волосы, обычно собранные в тугой узел, растрепались, рассыпавшись по самодельной подушке и частично закрывая лицо. Даже во сне, укутанная в всепроникающий холод, она казалась хрупкой, почти невесомой, призрачной. Её руки, тонкие и бледные, с длинными, изящными пальцами, казавшимися принадлежащими другому, изнеженному миру, судорожно сжимали край старого, вылинявшего одеяла с вытертым до ниток узором. Её грудь едва заметно вздымалась в неглубоком, прерывистом дыхании. Она кашлянула во сне – коротко, сухо, болезненно, и Кай замер, его собственное дыхание прервалось. Лицо его, обычно непроницаемое, исказилось гримасой беспомощной, яростной боли. Этот кашель, звук, похожий на треск сухих веток, преследовал его страшнее любых угроз Гризли, страшнее ночных кошмаров о прошлых битвах. Он был симптомом «чахотки доков» – болезни лёгких, которую подхватывали те, кто жил в этой вечной сырости и дышали угольной пылью. Болезни, на лечение которой у них никогда не будет денег. Это был тихий, медленный и абсолютно неотвратимый приговор, который выносила им сама «Сажа».

Он с силой, будто желая отсечь эти мысли, провёл клинком по камню в последний раз, проверил острие большим пальцем, почувствовав знакомое цепкое ощущение. Хватит. Пора.

Выйдя на улицу, он тут же растворился в темноте, став неотъемлемой частью ночного ландшафта «Сажи». Он не просто шёл – он тек, как тень, от одного укрытия к другому: прижимаясь к неровной стене склада, замирая в арке, где валялись бочки из-под селёдки, перебегая через освещённый луной грязный проход. Его глаза, привыкшие к полумраку, безостановочно сканировали окружение, читая ночь как открытую книгу. Вот у своего лотка, сооружённого из двери, спорит о чём-то торговец явно краденым добром – медными заклёпками, обрывками верёвки, ржавыми гвоздями. Их голоса, сиплые и резкие, неслись в ночь. Вот из-за угла дешёвого притона «Улыбка моряка» доносится пьяный, истерический смех и звон разбиваемой бутылки. Вот две тени в грязном переулке слились в одно целое в порыве грубой страсти или такого же грубого насилия – разницы здесь, в принципе, не было никакой, всё было частью одного круговорота желания и боли.

Таверна «Тонущий Кот» была его целью. Низкое, приземистое здание, когда-то бывшее амбаром, с кривой, покосившейся вывеской, на которой угадывалось изображение несчастного усатого животного. Свет из её окон, затянутых грязной тканью, лился на утоптанную землю, выхватывая из тьмы окурки и блевотину. Воздух у входа был ещё гуще, пропитанный перегаром, кислым потом, запахом жареного в несвежем жире и чётким, металлическим душком страха. Кай толкнул низкую дверь и вошёл внутрь.

Шум, жар и вонь обрушились на него стеной. Пол был липким под ногами. В дымном мареве под низкими потолками копошились десятки фигур: матросы с обветренными лицами, воры с бегающими глазками, проститутки в потрёпанных кринолинах, пытавшиеся выглядеть соблазнительно. Кай, не мигая, окинул взглядом зал, игнорируя насмешливые и оценивающие взгляды. Его цель сидела за дальним столом у стены – Бородач, здоровенный детина с лицом, напоминающим месиво из теста и шрамов, и трое его прихвостней. Они не пили, а играли в кости, кидая их по очереди на липкую поверхность стола. Рядом с ними стояли нетронутые кружки – знак, что они здесь по делу.

Кай не стал делать лишних движений. Он подошёл прямо к их столу, остановившись в шаге. Разговоры вокруг, за столом соседним, на мгновение стихли, потом возобновились, но уже тише, с намёком на оживление. Любимое зрелище в «Тонущем Коте» – чужая беда, чужая драка, чужая кровь на полу.

– Гризли передаёт привет, – глухо, не глядя на него, произнёс Бородач, бросая кости. Они звякнули, выдав ничтожную комбинацию. – Говорит, пора бы и честь знать. А то заждался.

– Деньги будут, – просто, без интонации, сказал Кай. Его руки висели вдоль тела, ладони раскрыты, но готовы в любой миг сжаться в кулаки. – Скажи ему, чтобы дал ещё неделю.

– Неделю? – Бородач наконец медленно поднял на него маленькие, заплывшие свиные глазки, в которых светился туповатый, но безошибочно жестокий интерес. – Он неделю назад просил. А я говорю – сейчас. Или расплатишься чем-то другим. Может, почками? Или языком? На чёрном рынке за рабочие органы неплохо платят.

Один из прихвостней, долговязый верзила с выбитым передним зубом и татуировкой якоря на шее, похабно ухмыльнулся, обнажив гнилые остатки зубов:

– А я слышал, у тебя там девчонка тщедушная живёт, кашляет всё. Красивая, говорят. Может, ей на панель встать, долги отрабатывать? Гризли как раз новых девочек для своих «кораблей утехи» ищет… Хлипковата, конечно, но на любителя…

Это была ошибка. Роковая и последняя для него в этот вечер. Кай не закричал, не стал сыпать угрозами. Он просто двинулся. Молниеносно, беззвучно и с убийственной эффективностью. Его левый кулак в жёсткой кожаной перчатке со всей силы, вложенной в него годами отчаяния, врезался в кадык долговязого. Тот даже не успел вдохнуть, чтобы засмеяться, – лишь издал хриплый, булькающий звук, его глаза полезли на лоб от шока и боли, руки инстинктивно схватились за горло. В следующее мгновение Кай, используя его загибающееся тело как живой щит, рванулся через стол к самому Бородачу, опрокидывая кружки и рассыпая кости.

Поднялся хаос. Кто-то крикнул: «Драка!» Со свистом полетела первая кружка. Стол с грохотом опрокинулся. Бородач, рыча, попытался встать, но Кай был уже рядом. Удар головой в лицо – тупой, сочный звук, хруст хряща. Бородач отлетел к стене, завыв от боли и ярости, кровь хлынула у него из носа. Но прихвостни опомнились. Один из них, коренастый, с бычьей шеей, схватил обломок стула и со всей дури опустил его Каю на спину. Тот аж присел от боли, молния пронзила всё тело. В тот же миг другой пнул его тяжёлым сапогом в бок. Кай почувствовал, как что-то горячее и солёное наполнило ему рот – он прикусил щеку.

Но он не остановился. Боль была старым знакомым, почти утешительным в своей предсказуемости. Его нож (он использовал тупую, обуховую сторону клинка – убийство здесь вызвало бы слишком много шума и внимания стражников, которым Гризли, конечно, заплатил, но не за трупы) со свистом рассек воздух и плоть, найдя бедро коренастого нападавшего. Тот взревел. Локтем, коротко и жёстко, Кай поймал второго в солнечное сплетение, заставив того сложиться пополам с булькающим выдохом.

Всё кончилось так же быстро, как и началось. Бородач, хрипя и держась ладонью за рассечённую бровь, от которой кровь текла ручьём, замер в углу, в его глазах был уже не гнев, а животный страх и уважение к силе. Его люди лежали или сидели, корчась от боли. В таверне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Кая и стонами поверженных.

Кай выпрямился, медленно, преодолевая ноющую боль в спине и рёбрах. Он подошёл к Бородачу, встав над ним.

– Передай Гризли, – сказал он, и его голос был низким, ровным, только дыхание слегка сбилось. – Деньги будут. К концу недели. Но если он, или ты, или кто-то ещё из его своры даже посмотрит в сторону моей улочки, даже подумает о ней… я найду тебя первым. И на этот раз, – он медленно перевернул нож в руке, и факельный свет блеснул на лезвии, – буду использовать острую сторону. Понял?

Бородач, не в силах выдержать его взгляд, кивнул, уткнувшись лицом в колени.

Кай выскользнул из таверны так же бесшумно, как и появился, оставив за собой запах страха, крови и разлитого дешёвого пива. Адреналин, горячая волна, которая несла его в схватке, начал отступать, уступая место пронизывающей, глубокой боли в ребрах и спине, где уже наливался синяк. Он чувствовал себя не победителем, не героем. Он чувствовал себя просто человеком, который снова, ценой синяков и крови, отодвинул неизбежное. Он купил себе и Серафине ещё одну ночь относительного спокойствия. Может, ещё пару дней. Не больше.

Он остановился у входа в свою улочку, прислонившись лбом к холодной, шершавой кирпичной стене склада, и закрыл глаза. Откуда-то сверху, с какого-то чердака или крыши, донёсся обрывок музыки – кто-то, наверное, пьяный или просто тоскующий, наигрывал на простой тростниковой дудочке грустную, бесконечно простую мелодию, знакомую всем, кто вырос у моря. Кай стоял и слушал, пытаясь поймать этот жалкий, хрупкий кусочек красоты и печали в море окружавшей его грязи, жестокости и безнадёжности. Он был солдатом, дезертиром, бандитом, грузчиком. Но в эту одну, короткую секунду, прижавшись к холодному камню, он был просто уставшим человеком, который больше всего на свете хотел тишины, тепла и покоя для той, кого любил. Чтобы этот кашель прекратился. Чтобы не нужно было больше точить нож перед выходом.

Потом он оттолкнулся от стены, вздохнул, втягивая в лёгкие знакомый, гнилостный воздух «Сажи», и побрёл, слегка прихрамывая, к своей конуре. Ему нужно было умыться, перевязать, если нужно, раны, спрятать кровь на одежде и сделать вид, что всё в порядке, прежде чем проснётся Серафина. Его война, тихая и беспощадная, продолжалась. И самым страшным было то, что он уже давно не мог вспомнить, ради чего она началась. Осталось только инстинктивное, животное желание – продержаться. Ещё один день. Ещё одну ночь.

Часть 1. Свет перед закатом. Глава 4

Карета клана Горрин катилась по брусчатке ночного города, оставляя позади иллюминацию и музыку приёма у Квинтилиев. Она была не столь древней и аристократичной, как угрюмые, лаконичные экипажи Валерриев, но куда более дорогой, комфортабельной и продуманной до мелочей. Её кузов, окрашенный в тёмно-зелёный «фирменный» цвет клана, был чуть шире обычного и покоился на сложной системе рессор и пружин, скрытых под медными кожухами. Внутри, обитые мягчайшей шагреневой кожей цвета сливок, сиденья казались пухлыми облаками. Вибрация колёс гасилась почти полностью, лишь лёгкое, ритмичное покачивание укачивало, как на корабле в штиль. В углу, в специальном медном гнезде, крепко закреплённый от толчков, стоял маленький серебряный самовар с угольной жаровней внутри – чтобы в любой момент можно было заварить крепкий, согревающий чай, любимый Ториусом. В воздухе витали два чётких запаха: дорогая кожа, обработанная воском и лавандой, и слабый, но стойкий, едкий аромат свежего типографского чернила и новеньких счётных книг, будто пропитавший одежду и мысли пассажиров.

Рианна Горрин сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в затемнённое окно, по которому струились, сливаясь в причудливые ручьи, дождевые капли. Отблески уличных газовых фонарей скользили по её лицу, то высвечивая высокие скулы и прямой нос, то погружая в темноту глаза и плотно сжатые, будто запертые на замок, губы. На коленях, забыв о светских манерах, она теребила шелковую ткань своего вечернего платья – роскошного, тяжёлого, изумрудно-зелёного кокона, в который её заточили для этого вечера, как редкую бабочку – под стекло витрины. Она всё ещё физически чувствовала на себе прикосновения десятков любопытных и оценивающих взглядов, словно щупальцев. Слышала отрывки шёпота, шипящего, как змеи, за её спиной: «Дочь торгаша… наглая, не кланяется… новые деньги пахнут железом и потом… а, впрочем, приданое у неё будет знатное, с таким можно и род почистить…». Каждое слово вонзалось, как игла. Она была не гостьей, а экспонатом.

Ториус Горрин, её отец, сидел напротив, занимая собой добрую половину кареты. Массивный, широкий в плечах, как медведь, он казался не столько сидящим, сколько утвердившимся, вросшим в это сиденье. Его лицо, напоминающее добродушного, но своенравного быка, с широкими скулами, мясистым носом и густыми, чёрными с проседью бровями, сейчас выражало спокойное, даже блаженное удовлетворение. Он смаковал чай из крошечной, невероятно тонкой фарфоровой чашки, которая казалась игрушечной в его большой, покрытой старыми шрамами (следы верёвок, ожогов, возможно, давних драк) и мозолями руке. Он был одет с вызывающей, почти вульгарной роскошью – камзол из тёмно-бордового бархата, расшитый причудливыми золотыми узорами (не геральдическими, а просто орнаментальными, потому что мог себе позволить), на толстых пальцах поблёскивали тяжёлые перстни с крупными, но не огранёнными, а просто отполированными камнями – рубинами и топазами. Это был шик не аристократа, а победителя, который хочет, чтобы все видели его победу.

– Ну что, дочка, повеселилась? – его голос, глухой и низкий, похожий на отдалённый ворчание камней в животе земли, разорвал тягучую тишину, наполненную лишь стуком колёс и шумом дождя. – Видела, как эти перьями обмазанные индюки друг на друга косились? Наш банкир фон Штерн с его щенком, наш сенатор с его ядовитой улыбкой… Смеху то было. Игрушки дорогие, а мысли – мелкие, как бусины.

– Я видела, отец, – тихо, почти шёпотом ответила Рианна, не поворачиваясь, продолжая следить за бегущими по стеклу струйками. – Видела, как на меня смотрели. Не как на человека. Как на новую диковинную безделушку в твоей коллекции. «Посмотрите, что Горрин приобрёл – живую, думающую куклу. Интересно, на что она способна?».

Ториус хмыкнул, потставив чашку в медное гнездо:

– А ты и есть моя самая ценная безделушка. И самая умная, между нами. Ты всё видишь, всё подмечаешь, как я. Это хорошо. Только не надо киснуть, как это прокисшее вино, что они там подавали. Игра у нас одна, дочь моя, и правила пока что диктуют они, – он мотнул головой в сторону, где давно скрылись за поворотом огни особняка Квинтилиев. – Их правила: родословные, титулы, кто кому кем приходится триста лет назад. Но выигрывать-то можем мы. Деньгами. Делом. Смекалкой. Упрямством. Тем, что у них атрофировалось от долгой жизни в позолоте.

– Выиграть что? – Рианна наконец резко повернулась к нему. Её глаза в полумраке кареты блестели, как у загнанного, но не сломленного зверька. – Право выйти замуж за какого-нибудь обнищавшего маркиза с гнилыми зубами и поместьем, заложенным по крышу? Который будет презирать меня за моё происхождение за завтраком и транжирить твои деньги на своих фавориток за ужином? И это называется победой? Это цена за наше «упрямство»?

– Победа – это влияние! – Ториус ударил ладонью по небольшому столику, и самовар звякнул, запрыгав на месте. Его добродушие испарилось, как пар из носика. – Ты войдёшь в их дом. Не как служанка, а как хозяйка. Родишь им наследника с нашей кровью и нашими, прости господи, мозгами. И тогда их земли, их титулы, их ветхие привилегии и наше живое, работающее золото сольются воедино. Мы станем новой силой. Сильнее их, потому что мы знаем цену и деньгам, и власти, и знаем, как одно превращается в другое. А этот мальчишка Валеррий, что на тебя глаз положил… Элиан, кажется? Идеальная партия. Род старый, крепкий, как дуб, хоть и обедневший. Идиот пылкий, честный, управлять им – легче лёгкого. Для начала – идеально.

Рианна смотрела на отца не с гневом, а с горьким, леденящим изумлением, как будто впервые видела его. Он говорил о людях, о чувствах, о её жизни, её теле, её будущем как о сделке, как о слиянии активов, о приобретении контрольного пакета акций в предприятии под названием «Будущее клана Горрин».

– А что я хочу? – её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрдо. – Что чувствую? Тебя это вообще волнует? Или я для тебя просто… удачный актив?

Ториус отодвинулся, пристально посмотрел на дочь. Его взгляд, обычно колючий и оценивающий, стал иным – неожиданно усталым, но непреклонным, каким бывал на переговорах, когда речь заходила о выживании.

– Я волнуюсь о том, – сказал он медленно, растягивая слова, – чтобы ты не просыпалась от холода на голых досках в подворотне. Чтобы у тебя не сводило живот от голода, как у меня сводило в детстве, когда я воровал яблоки с рыночных лотков. Чтобы над твоей головой всегда была крепкая крыша и чтобы у тебя были сила и власть, чтобы эту крышу отстоять, когда придут те, кто захочет её отнять. Всё остальное, Рианна… вся эта шелуха о «хотениях» и «чувствах» – это блажь, роскошь, которую могут позволить себе те, кто уже в безопасности. Романтический вздор. Любовь? – Он фыркнул, и в этом звуке была вся горечь его пути. – Любовь – это когда ты можешь положить на стол хлеб и соль и знать, что завтра будет ещё. Это когда ты можешь обеспечить тому, кого любишь, сытую, тёплую и безопасную жизнь. Все эти вздохи при луне, стишки, прогулки в саду… это десерт. А сначала нужно съесть основное блюдо. Мир жесток, дочь. Он не прощает слабости. Он ломает тех, кто верит в сказки. Я не позволю ему сломать тебя. Даже если для этого придётся сломать твои иллюзии самому.

Они доехали до дома в тяжёлом, гнетущем молчании, нарушаемом лишь завыванием ветра и усиливающимся стуком дождя по крыше кареты.

Особняк Горринов, выстроенный на самой границе престижного района и делового квартала, был новым, сверкающим, построенным по последней моде из импортных материалов. Он поражал не аристократической сдержанностью и намёками на древность, а откровенным, демонстративным богатством: огромные витражи с абстрактными узорами (не религиозными сюжетами!), сложнейшая лепнина на фасаде, местами подкрашенная сусальным золотом, колонны из редкого розового мрамора, двери из тёмного, полированного эбенового дерева. Это был не родовой замок, хранящий тени предков. Это был громкий, уверенный гимн успеху, высеченный в камне, дереве и стекле, вызов, брошенный всему Старому Городу.

Войдя в свой будуар на втором этаже, Рианна с силой, но почти беззвучно захлопнула за собой тяжёлую дверь, не позвав дежурившую в коридоре горничную. Комната была большой, красивой, безвкусно дорогой: шёлковые обои, зеркала в позолоченных рамах, горки подушек, фарфоровые безделушки. Она сорвала с себя душащее ожерелье из идеально подобранного жемчуга – подарок отца на шестнадцатилетие – и с силой швырнула его на мраморную столешницу туалетного столика. Жемчужины, звякнув, рассыпались, покатившись по полированной поверхности. Потом она принялась срывать с себя платье, этот изумрудный кокон, символ её заточения, рванув шёлк на плече, не обращая внимания на дорогую ткань.

Освободившись, в одной тонкой сорочке, она подошла к огромному зеркалу в позолоченной раме и смотрела на своё отражение – на разгорячённое, с двумя яркими пятнами на щеках лицо, на глаза, полные недетского гнева, обиды и решимости. Она видела не просто девушку. Она видела ум, который с детских лет впитывал не сказки, а отчёты о поставках, цифры кредитов, тонкости переговоров. Она слышала разговоры отца о политике, о том, как купить одного сенатора через долг другого, как обойти таможенную пошлину, как создать дефицит, чтобы взвинтить цены. Она понимала в механизмах власти больше, чем иной седовласый советник в Белом Дворце. Она была не безделушкой. Она была стратегом, запертым в золотой клетке.

Её взгляд, скользя по комнате, упал на книгу, лежавшую неприметно среди сборников модной поэзии на прикроватном столике. Это был технический трактат «Основы термодинамики и применение паровых машин», который она тайком выпросила у Финна и читала, прикрыв изящным переплётом «Сонетов о любви». Её брат был увлечён механикой, видя в ней чистую красоту формул и силу прогресса. Она же заразилась этим интересом иначе – она видела в этих новых, грохочущих, шипящих технологиях рычаг. Силу, которая может перевернуть мир, сломать старые, прогнившие устои, включая и те, что так старался укрепить и использовать её отец. Пар мог двигать не только корабли, но и историю. И она намеревалась изучить этот двигатель.

Она потушила газовый рожок у кровати, и комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь отсветами дождя за окном. Рианна подошла к этому окну, обняла себя за плечи, чувствуя холод стекла. Где-то там, в другом конце города, в своей башне, сидел, наверное, Кассиан Валеррий со своей холодной, разъедающей меланхолией и пониманием того, что мир идёт ко дну. Где-то мечтал о подвигах Элиан с его пылкими, наивными идеалами, которые так удобно использовать. А здесь, за её спиной, в этом дворце из денег, спал её отец, Ториус, с его железной волей и верой, что всё в этом мире покупается и продаётся.

И была она. Рианна Горрин. Не просто дочь. Не просто товар. Не просто наблюдатель.

И она дала себе тихое, но железное слово, стоя у окна, за которым бушевала настоящая, нецивилизованная стихия: её судьба не будет результатом чьих-то сделок, не будет строкой в контракте или приложением к брачному договору. Её судьба будет её собственным выбором. Её собственным проектом. Её собственной победой. Даже если для этого придётся перевернуть с ног на голову, сжечь дотла весь этот устроенный ими мирок из бархата, позолоты, титулов и красивой, сладкой лжи.

Внизу, в своём кабинете, пропитанном запахом хорошего табака и старого пергамента, Ториус Горрин ещё не спал. Он стоял у огромной карты Империи, висевшей на стене, и диктовал сонному писцу деловое письмо о срочной закупке вдвое большей партии качественной стали не только у своих поставщиков, но и у конкурентов. Он чуял носом, чуял старыми костями – приближается буря. Не метафорическая, а самая что ни на есть реальная: напряжение на границах, пустая казна, голодные бунты в провинциях. И он, Ториус, намеревался на этой буре заработать, стать тем, кто продаёт и спасательные круги, и оружие, и хлеб для терпящих крушение. Он строил свой ковчег из стали, золота и расчёта. Он и представить себе не мог, что самый опасный ураган может зародиться не на границах Империи, а в сердце его собственного дома, в тихом будуаре его дочери, в её умных, холодных глазах, смотревших в дождливую ночь и видевших не страх, а возможность.

Часть 1. Свет перед закатом. Глава 5

Утро в «Соколином Гнезде» было не ласковым, а чётким, выверенным и безжалостным, как и взгляд его хозяйки. Оно не ласкало, а вскрывало. Холодный, белый свет раннего осеннего солнца, ещё не набравшего силу, падал под острым углом через высокие, узкие окна-бойницы, резал глаза и не оставлял камня на камне от иллюзий. Он не скрывал ни паутины тонких трещин на старых фресках, изображавших триумфы первых Валерриев, ни вытертых до дыр мест на дубовых панелях, где поколения рук опирались на один и тот же угол, ни потускневшей позолоты на рамах портретов. Здесь не пытались смягчить действительность восточными коврами или тяжёлыми портьерами. Действительность здесь была столь же неотъемлемой частью дома, как и каменные стены.

Кассиан Валеррий сидел один в длинной, узкой семейной столовой, где высокий потолок поглощал звуки, создавая ощущение пустоты даже в заполненном пространстве. Дубовый стол, способный усадить двадцать человек, сейчас оголял свою полированную поверхность, на которой, как на тёмном озере, отражались только его чашка да серебряный подсвечник. На массивном буфете из черного дерева рядами стояли начищенные до ослепительного блеска медные тарелки и кубки – не для использования, а как напоминание. Напоминание о былом блеске, о днях, когда за этим столом собирались не только родственники, но и вассалы, союзники, императорские посланники. Теперь они служили безмолвным укором настоящему, мерилом упадка. Кассиан был одет в простой, почти монашеский тёмно-серый камзол из грубой шерсти, без единого украшения. Его бледное, с резкими тенями под глазами лицо, с утренней тёмной щетиной на скулах, казалось ещё более отрешенным и вырезанным из холодного воска, чем накануне вечером. Перед ним стояла фарфоровая чашка с не тронутым крепким, почти чёрным чаем – ароматным, дорогим, но он не мог заставить себя сделать глоток. Во рту всё ещё стоял привкус вчерашнего вечера – приторная сладость засахаренных фруктов, затхлый запах старых духов и лицемерия, застрявший в горле комом.

Тишину нарушили только размеренные шаги. В столовую вошла Мать Аэлина. Она двигалась неспешно, но каждое движение было экономным и точным. Она была одета с привычной, почти военной строгостью в платье глубокого графитово-серого цвета, без кружев и вышивки, лишь тонкий серебряный шнур на талии. Её седые, когда-то чёрные как смоль волосы были убраны в тугой, сложный узел у затылка, который не позволял ни одной пряди выбиться. Её лицо, этот знаменитый фамильный «пергамент», не выражало ничего, кроме привычной, леденящей собранности, но Кассиан, изучавший её мимику с детства, уловил едва заметную, глубокую тень беспокойства – не в глазах, а в чуть более жёсткой, чем обычно, складке у тонких, бескровных губ. Она села напротив него во главе стола, и немолодая служанка в тёмном платье и белоснежном чепце тут же, словно вынырнув из тени, поставила перед ней такую же чашку. Женщина отпила маленький глоток, не моргнув, и поставила чашку точно в центр медного подносика.

– Ты молчишь уже который час, – констатировала она, не глядя на сына, а следя за тем, как тонкая струйка пара поднимается над чашкой, чтобы тут же раствориться в холодном воздухе залы. – Молчание – оружие. Но только если за ним что-то стоит. В твоём случае оно похоже на капитуляцию.

– Не о чем говорить, матушка, – его голос прозвучал хрипло от неиспользования. Он прочистил горло. – Вчерашний спектакль? Он лишь подтвердил то, что мы и так знаем. Тот же карнавал масок, только маски стали грубее, лица под ними – отчаяннее, а клоуны – бесконечно печальнее. Зачем обсуждать детали кошмара?

– Карнавал, как ты его называешь, кормит полгорода, – холодно, без повышения тона парировала Аэлина. Её пальцы с тонкими, изящными суставами обхватили чашку, согреваясь. – Пока ты предавался созерцанию «кошмара», Ториус Горрин по итогам вчерашних разговоров в том же саду нанял ещё пятьсот грузчиков в порту. Новые контракты на перевозку леса и угля для южных верфей. Его грубая, денежная «клоунада» даёт хлеб и кров людям, которые иначе мерли бы с голоду в «Саже». А наша гордая, благородная молчаливость и отвращение к коммерции – нет. Подумай об этом, когда в следующий раз будешь презирать их за отсутствие тонкости.

Кассиан взглянул на неё, и в его глазах мелькнуло что-то живое – не гнев, а усталое раздражение. Он хотел было сказать что-то резкое о цене этого хлеба, о том, что Горрин, как гриф, готовится к войне, которая вскоре сожрёт этих самых грузчиков, перемолов их в пушечное мясо или бросив умирать от голода, когда схлопнутся рынки. Но он сдержался. Спорить с матерью было всё равно что спорить с самой крепостью – можно сколько угодно биться головой о стены, но они останутся незыблемыми. Она всегда смотрела на шаг вперёд в практической плоскости, тогда как его взгляд застревал в метафизической пропасти.

В этот момент в столовую влетел, словно весенний ураган, нарушив гнетущую тишину, Элиан. Он не вошёл – он ворвался, наполнив пространство энергией, звоном шпор и запахом конюшни и холодного утреннего воздуха. Он сиял, как отполированная медная пуговица на его парадном мундире, который он, видимо, счёл уместным надеть и к завтраку. Его свежее, открытое, румяное от быстрой езды лицо светилось от безудержного восторга, а светло-карие глаза горели чистым, ничем не замутнённым азартом.

– Доброе утро, матушка! Кассиан! – выпалил он, с ходу схватив с серебряного подноса большую пшеничную булку и отламывая от неё кусок. – Какая же ночь была! Матушка, ты просто не представляешь! Этот банкир, что с восточными глазами, фон Штерн, со своей… дамочкой! Прямо как на ярмарке! Ха! И полковник Леонтий, я слышал, он в своё время под Рагнаром один против десятка конных лучников держался! Говорят, шрам тот от его же собственной сабли, когда он выбил её из рук окружившего его кочевника и тут же…

– Элиан.

Голос Аэлины прозвучал негромко, но с такой отточенной, ледяной резкостью, что перебил поток слов как удар хлыста. Элиан замер с куском хлеба у рта.

– Твоё неуёмное, ребяческое восхищение вульгарным зрелищем и солдатскими сплетнями не делает чести ни тебе, ни нашему дому. Ты ведёшь себя как паж на первом выезде, а не как наследник Валерриев. Сядь. И ешь как человек, а не как голодный щенок.

Юноша помрачнел, щёки его залил яркий румянец стыда. Но его натура не позволяла надолго впасть в уныние.

– Прости, матушка, – пробормотал он, всё же опускаясь на стул. – Но ты же не станешь отрицать, что мисс Горрин… Рианна… она совершенно другая! Она не такая, как все эти куклы в кринолинах, которые только и умеют, что хихикать в веер! У неё в глазах есть ум, она слушала, когда я говорил о службе на границе! Она задавала вопросы! У неё есть мысли, я уверен!

Кассиан с внезапным, острым интересом наблюдал за братом. Тот был его живой, дышащей противоположностью, его негативом. Где Кассиан видел фальшь и надлом, Элиан видел блеск и жизнь; где Кассиан чувствовал ледяное дыхание надвигающегося краха, Элиан ощущал лишь упоительное дыхание грядущего приключения. В нём не было ни капли рефлексии, зато с лихвой хватало той самой веры – в честь, в долг, в справедливость, в незыблемость устоев. Он был тем, кем, по всем канонам, должен был быть старший сын и наследник их рода – пылким, бесстрашным, прямым, как клинок. И от этого наблюдать за ним было ещё больнее. Кассиан с мучительной ясностью видел в нём себя самого лет пять назад – до того, как все эти прекрасные иллюзии не разбились о молот реальности, о трупы на поле боя, о циничные улыбки в Сенате. Он видел будущую боль брата, и это зрелище было невыносимым.

– Мысли о чём, брат? – спросил Кассиан, и его собственный голос, тихий и ровный, показался ему удивительно спокойным, почти посторонним. – О колебаниях курса стали на имперской бирже? О тоннаже торговых судов, способных пройти через мели у мыса Герана? О процентных ставках по кредитам её отца? Не обольщайся. Она – плоть от плоти, кровь от крови Ториуса Горрина. И её мысли, будь уверен, вращаются вокруг тех же категорий, что и его: выгода, расчёт, контроль. Романтику оставь для баллад.

– Ты ошибаешься! – вспыхнул Элиан, вскакивая. Его наивность в один миг сменилась горячим, юношеским гневом. – Ты всегда, всегда всех судишь по себе! Ты просто не способен увидеть ничего хорошего и чистого, потому что сам… сам…

Он не договорил, поймав взгляд матери. Это был не просто взгляд – это был лёд, внезапно сковавший всё вокруг. В её бледных глазах стояло предупреждение, яснее любых слов.

– Довольно, – сказала она одно слово, но в нём прозвучала такая окончательность, что даже воздух, казалось, застыл. – Элиан, у тебя через полчаса занятие с фехтмейстером Бруно. Не заставляй его ждать. Кассиан, – она перевела взгляд на старшего сына, – ко мне в кабинет через десять минут. Тебе нужно съездить на Мельничные угодья. Управляющий прислал гонца – пишет о каких-то беспорядках среди арендаторов. Нехватка муки, задержка оброка. Разберись. Спокойно и твёрдо.

Элиан, покраснев до корней волос, кивнул, швырнул недоеденный кусок хлеба на тарелку и вышел, нарочито громко хлопнув тяжёлой дубовой дверью. Звук отдался гулким эхом по всему дому.

Кассиан медленно поднялся. Поездка в поместье… Дорога, просторы, холодный ветер в лицо. Подальше от этой каменной гробницы города, от этого удушья салонов и отравленного воздуха собственных мыслей. Возможно, это и впрямь было к лучшему. Среди крестьянских проблем, пусть даже грязных и скучных, могло быть больше честности, чем во всей столичной политике.

– И Кассиан, – остановила его мать, когда он уже был у двери. Он обернулся. Она не смотрела на него, а разглядывала свои руки, сложенные на столе. – Перестань мучить себя. Это непродуктивно. Самобичевание – удел слабых и монахов. Мир не становится лучше или чище от того, что ты взираешь на него с безмолвным отвращением с высоты своей башни. Его меняют действия. Даже маленькие. Даже грязные. Даже те, что кажутся тебе бессмысленными. Всегда помни об этом. Бездействующий философ – просто украшение. И довольно бесполезное.

Он кивнул, не в силах ничего возразить, и вышел. Действия… Но какие действия могут исправить мир, который, как он всё яснее видел, изначально, в самой своей сердцевине, прогнил? Можно латать дыры в плотине, но если весь фундамент подточен… Он шёл по длинному, пустынному коридору, освещённому теми же безжалостными утренними лучами, и его шаги отдавались гулким, одиноким эхом в пустоте родового гнезда. Он чувствовал себя не наследником великого рода, не хранителем традиций, а смотрителем при огромном, пыльном музее. Музее, который вот-вот закроют навсегда, а экспонаты распродадут с молотка. И от этого ощущения было не холодно, а невыразимо, тошнотворно жалко.

А в это время в своей светёлке на верхнем этаже, в комнате, окна которой выходили не на суровый парк, а на более нежный, запущенный садик, Лиана Валеррий стояла перед высоким зеркалом в резной раме. На ней было новое платье, только что доставленное портнихой, – подготовка к предстоящему официальному визиту в дом Квинтилиев. Платье было прекрасным: из тончайшего бледно-голубого шёлка, с кружевными вставками и жемчужными бусинами, вшитыми в лиф. Оно должно было подчеркнуть её невинность и хрупкость, сделать её похожей на фарфоровую статуэтку. Но ей казалось, что от ткани пахнет не свежестью, а нафталином из сундуков и холодным, тонким страхом. Она сделала медленный оборот, наблюдая, как шёлк шелестит и переливается. Потом остановилась и приложила ладонь к груди, чуть левее сердца. Через слои ткани она почувствовала твёрдый, холодный, небольшой контур. Серебряный кинжал. «Калитка из крепости», как сказала мать.

Она сжала пальцы, чувствуя, как дрожь, начинавшаяся где-то глубоко внутри, пытается пробиться наружу. Она повторяла про себя, как мантру, уроки матери, выученные до автоматизма: «Голова – высоко. Плечи – расправлены. Взгляд – прямой, но не вызывающий. Ты не просто Лиана. Ты – Валеррий. Твоя честь – это не абстракция. Это твоя кожа, твоя кровь, твоя последняя крепость. И её не отдадут без боя».

Но её руки, опущенные вдоль тела, чуть заметно дрожали. Она боялась не столько будущего, незнакомого Марцелла Квинтилия или его хитрой матери. Она боялась самой себя. Своей собственной слабости, своей готовности расплакаться от грубого слова, своей неспособности сохранить ледяное спокойствие матери. Она боялась, что эта слабость подведёт не только её, но и весь её род в самый неподходящий, роковой момент. Кинжал у груди был утешением и проклятием одновременно – напоминанием, что выход есть всегда, даже самый страшный.

Где-то за толстыми стенами дома Кассиан уже отдавал тихие, чёткие распоряжения конюху оседлать его верного вороного жеребца по имени Ночник, чтобы ехать навстречу деревенским «беспорядкам». В оружейном зале раздавался звонкий, ритмичный скрежет клинков – Элиан, вымещая обиду и восторг, уже азартно скрещивал шпаги с терпеливым фехтмейстером Бруно. А Мать Аэлина в своём кабинете, убедившись, что дверь заперта, снова достала из потайного отделения тот самый потёртый листок с неровным, угловатым почерком. Она не бросила его в камин, как сказала Кассиану, а, прочитав ещё раз, бережно спрятала обратно, прижав ладонью к груди, где под строгим серым платьем билось усталое, но ещё сильное сердце. День в доме Валерриев, этом оплоте традиций на краю пропасти, начался. Каждый его обитатель, от матриарха до робкой дочери, готовился к надвигающейся буре по-своему: кто действием, кто мечтой, кто молчаливым упрямством, а кто – холодной сталью, спрятанной у сердца.

Часть 1. Свет перед закатом. Глава 6

Утро в особняке Горринов начиналось не с изящного птичьего щебета или тихого перезвона колокольчиков, а с уверенной, далекой какофонии прогресса – густой, ритмичный гул молотов с литейного цеха, пронзительный визг циркулярных пил, распиливающих корабельный лес, и глухое, периодическое шипение пара, выпускаемого из клапанов. Этот промышленный хор, доносившийся из-за высокой стены, окружавшей усадьбу, был для Рианны привычнее и милее любой струнной музыки. Он был звуком жизни, действия, созидания – тем, что отличало их мир от застывшего, тихого великолепия аристократических особняков.

Сам завтрак проходил в небольшой, но безупречно отделанной овальной столовой на первом этаже. Комната была образцом нового богатства: стены, обшитые панелями из полированного ореха с инкрустацией из светлого клена, создавали ощущение тепла и солидности. Окна в пол, обрамленные тяжелыми шелковыми портьерами цвета бургундского вина, выходили в ухоженный приватный внутренний садик с фонтаном в виде тритона. Стол, монолитная плита темно-вишневого красного дерева с далеких Южных островов, подпираемая массивными резными ножками, буквально ломился от яств. Здесь не было утонченных, экзотических деликатесов, которыми кичилась аристократия – улиток в чесночном масле, паштетов из трюфелей или заливных соловьиных язычков. Но все, что стояло на столе, было высшего качества, свежайшим и подавалось в честном, крестьянском изобилии: дымящиеся ароматные свиные колбаски с тмином, стопки румяных, золотистых блинчиков, груды яиц всмятку в серебряных подставках, свежайший, еще теплый хлеб с хрустящей, подрумяненной корочкой, сливочное масло, взбитое до белизны, в хрустальной масленке, и несколько видов сыра – от острого чеддера до нежного камамбера. Воздух был густ от запаха свежесваренного кофе, дорогого, крепкого, по-южному пряного, который Ториус, презирая аристократическую моду на чай, предпочитал всем другим напиткам. Сервиз был из тончайшего, почти прозрачного фарфора с едва заметным синим узором по краю – без вычурных вензелей и гербов, простой, дорогой и практичный, как и почти все в этом доме.

За столом сидели лишь двое: Рианна и ее отец. Финн, как это почти всегда бывало, уже сбежал на рассвете в свою мастерскую, прислав улыбчивую служанку за парой круассанов и огромной дымящейся кружкой черного кофе, которую он, по слухам, мог пить, не обжигаясь. Ториус Горрин, массивный и широкоплечий, как дубовая колода, занимал свое место во главе стола с естественностью капитана, вросшего в мостик своего корабля. Он был погружен в изучение груды бумаг – корабельных манифестов, счетов от поставщиков угля, предварительных отчетов о аукционе на поставку парусины для флота. Грубой, испачканной чернилами рукой, на которой поблескивал массивный золотой перстень-печатка, он делал пометки на полях, попутно уверенно управляясь с вилкой и ножом, разрезая колбасу на идеальные кусочки. Он ел с не скрываемым аппетитом человека, который всего в жизни добился сам и ценил простое, но качественное удовольствие от еды, заработанной тяжким трудом.

Рианна сидела напротив, почти не притрагиваясь к пище на своей тарелке. Она лишь медленно пила свежевыжатый апельсиновый сок из высокого хрустального бокала и разглядывала отца поверх его края. Ее собственный наряд был выбран с расчетливой простотой: платье из плотной, добротной шерсти темно-синего цвета, без излишних оборок, с высоким воротником и длинными рукавами – практично, строго и не давало повода для критики. Ториус, бросив на дочь короткий, оценивающий взгляд, кивнул почти незаметно – одобряя ее выбор, – и снова уткнулся в бумаги, пробормотав, не отрывая глаз: – Ешь. Нечего на ветер смотреть и кости считать. День будет долгим, силы нужны.

Он видел лишь внешнее, поверхностное соответствие его прагматичному идеалу дочери-наследницы, не подозревая о тихой, но уже неукротимой буре, что бушевала у нее внутри. Тиканье массивных напольных часов в стиле ампир, стоявших в углу комнаты, отмеряло секунды тягостного, густого молчания, нарушаемого лишь громким хрустом тоста Ториуса, звоном серебряных приборов и сухим шелестом переворачиваемых пергаментов.

Наконец, отодвинув почти полную тарелку, Рианна поднялась. Ее движение было плавным, но решительным.

– Я пойду, отец.

– К портнихе? На очередную примерку? – уточнил он, все еще не глядя, проводя жирной чертой под какой-то суммой в счете.

– К Финну. Посмотреть на его… последние опыты, – она выбрала нейтральное, безопасное слово, за которым могло скрываться что угодно.

– Хорошо. Только чтобы никакого вздора. Делом пусть занимается. Корабли наши новые, «Странник» и «Заря», скоро спускать на воду, оснастка нужна надежная, проверенная, а не эти его летающие тарелки и подводные колокола, – проворчал Ториус, наконец отрываясь от бумаг и смотря на нее. Его взгляд был тяжелым, как гиря. – Деньги вложены огромные. Риск и так на грани. Понимаешь?

– Конечно, отец, – она ответила автоматически, вежливым, безличным тоном, уже мысленно находясь далеко от этой столовой с ее запахом кофе и подавляющим присутствием родительской воли.

Выйдя из прохладной, наполненной запахами пищи и воска полутьмы особняка, она оказалась залитой потоками утреннего солнца. День выдался на редкость ясным и свежим, подарком уходящего лета. Небо было чистым, безоблачным, цвета вымытой бледной лазури, и светило палило еще не по-летнему беспощадно, а мягко, почти приветливо, обещая тепло, но не зной. Рианна, вдыхая полной грудью, решила срезать путь не по выложенной плиткой парадной аллее, а через небольшую семейную рощицу, что узкой полосой отделяла главный дом от хозяйственных построек и мастерских.

Дорожка здесь была хорошо утоптана, но не мощеная, мягкая и упругая под ногами, усыпанная мелкой хвоей и прошлогодними листьями. Воздух, еще не успевший прогреться и наполниться пылью и гарью города, был невероятно свеж и прозрачен. Он пах смолистой хвоей, влажной, прохладной землей после ночной росы и сладковатым, пьянящим ароматом цветущих где-то в глубине сада жасминов. Ветви старых, могучих кленов и дубов, сплетаясь над головой, образовывали зеленый, шелестящий свод, который пропускал сквозь листву причудливые, танцующие солнечные зайчики. Они бежали у нее по платью и дорожке, словно живые пятна света. Где-то высоко над головой, невидимая в густой листве, заливисто щебетала какая-то птица, и этот простой, естественный звук показался ей куда более искренней и чистой музыкой, чем вся вчерашняя искусственная нежность цитр и флейт.

Она шла не спеша, и с каждым шагом давящие стены особняка, тяжелое чувство долга, железные планы отца отступали, растворяясь в этой утренней прохладе и простой красоте. Здесь, под открытым небом, вдали от оценивающих взглядов, ее собственные мысли, обычно вынужденные таиться, выпрямлялись, становились яснее и смелее. Она вдруг с поразительной, почти физической ясностью осознала простую и страшную истину: она не хочет быть еще одним винтиком, пусть и позолоченным, в гигантском, бездушном механизме, который с таким упорством строил ее отец. Она не желала быть средством – для заключения союза, для приумножения капитала, для продолжения фамилии. Она хотела быть причиной. Автором. Создателем. Она хотела построить что-то свое, изменить хоть кусочек этого мира по своему усмотрению. Это ощущение свободы и личной решимости было таким же острым, реальным и освежающим, как запах хвои, наполнявший ее легкие.

Поворот тропинки – и рощица внезапно закончилась, упершись в высокий забор из темного кирпича. Калитка в нем вела во внутренний хозяйственный двор. Перед ней выросло длинное, приземистое, похожее на уснувшего мамонта здание из потемневшего от времени и копоти кирпича – бывшие каретные сараи и склады, теперь великодушно отданные Ториусом под бесконечные «эксперименты» его сына. Гул, лязг и шипение оттуда слышались теперь во всей их мощи, заглушая даже пение птиц.

Воздух внутри мастерской был густым, насыщенным и обладал специфическим вкусом. Здесь пахло озоном от электрических искр (Финн баловался с гальваническими элементами), едкой гарью и раскаленным металлом, ворваньим маслом для станков, древесным углем и чем-то еще химическим, сладковато-ядовитым. Финн Горрин, ее младший брат, стоял посреди творческого хаоса, напоминавшего после битвы поле, усеянное странными механическими трупами. Он что-то яростно, с напряжением всей фигуры, паял огромной паяльной лампой, синее пламя которой вырывалось с шипящим ревом. Он был похож на отца телосложением – тот же широкий костяк, сбитая, крепкая фигура, обещавшая в будущем такую же мощь. Но на этом сходство заканчивалось. В его глазах, скрытых за толстыми стеклами защитных очков в медной оправе, горел не расчетливый, холодный огонь наживы, а чистая, неистовая одержимость познания, жажда разгадать тайну, спрятанную в шестеренках и законах физики. Его руки были исцарапаны, покрыты свежими и старыми ожогами и черными пятнами мазута, а одежда – простая полотняная рубаха и кожаный фартук, больше напоминавшие робу кузнеца или литейщика, чем наряд отпрыска одного из самых богатых людей Империи.

– Опять ничего не вышло? – громко спросила Рианна, чтобы перекрыть шум, переступая через разбросанные на полу медные трубки и листы, испещренные чертежами.

Финн вздрогнул, выключил лампу с резким щелчком и поднял голову. Увидев сестру, он широко, по-мальчишески улыбнулся, сдвинув очки на лоб, оставив на лице забавные круги чистой кожи вокруг глаз.

– Ри! Как раз вовремя! Нет, вышло! Смотри! – Он с гордостью, как волшебник, демонстрирующий фокус, указал на небольшой, причудливый агрегат на верстаке. Это был медный котел, от которого шла паровая трубка к крошечному, блестящему поршню, соединенному с маховиком. Механизм шипел, пыхтел, подрагивал, и с явными перебоями, но неотвратимо ДВИГАЛСЯ, заставляя вращаться маленькое латунное колесико. – Видишь? Почти пол-лошадиной силы! Представляешь, если масштабировать? Если построить котел в десять раз больше? Лодку можно двигать! Или насос!

– Отец говорит, твои игрушки – пустая трата хорошей меди и времени, которое можно было бы потратить на полезные расчеты для флота, – заметила Рианна, тем не менее присаживаясь на ящик с деталями и с неподдельным интересом наблюдая за дрожащим, жившим своей жизнью механизмом. В его неуклюжих движениях была странная, первобытная красота.

– Отец думает, что будущее за большими мечами, большими кошельками и большими парусами, – проворчал Финн, вытирая руки о забрызганный маслом и кислотой фартук. – Он не понимает, что это, – он ткнул пальцем в шипящий агрегат, и капля пота с его лба упала на раскаленный металл, испарившись с легким шипением, – перевернет абсолютно все. Не будут нужны ни его мечи, ни его кошельки, ни даже его паруса, если подует противный ветер. Сила будет здесь. В паре, в давлении, в металле и в уме, который все это рассчитает. Сила, которую не нужно уговаривать, которая не устает и не предает.

Рианна смотрела на брата, на его озаренное внутренним светом лицо, и в ее душе что-то щелкнуло, словно найденный ключ повернулся в сложном замке. Вот он – ее неожиданный, но идеальный союзник. Единственный человек в этом огромном доме, который мыслил не категориями вчерашнего и сегодняшнего дня, а категориями завтрашнего. Который верил не в власть денег, а во власть идеи. Их цели были разными – он жаждал познания, она – личной свободы и влияния, – но средство видели в одном: в этой грубой, шипящей, новой силе.

– А если представить, – начала она осторожно, обдумывая каждое слово, – что эта штука могла бы двигать не маленькое колесико или насос, а… ну, скажем, повозку? Самоходную. Без лошадей. Совсем.

Финн замер, как будто его ударили током. Он медленно снял очки, уставившись на сестру с совершенно новым, пристальным интересом, в котором читался азарт инженера, перед которым поставили грандиозную задачу.

– Повозку? Самоходную? Это… это же колоссально! – Он умолк, его взгляд стал отсутствующим, мозг уже прочерчивал схемы, просчитывал нагрузки, баланс, коэффициенты трения. – Размеры котла, давление, передача усилия на колеса через цепь или карданный вал… Вес угля и воды… Охлаждение… – Он заговорил быстро, техническим жаргоном, понятным только ему и, как он внезапно понял, ей. – Но папа… папа никогда не даст денег на такое. Он скажет, что лошади дешевле, надежнее и не взрываются. А этот, – он кивнул на котел, – если что-то пойдет не так, разнесет полквартала.

– А если он не будет знать? – тихо, почти шепотом, перекрывая шум извне, произнесла Рианна. В мастерской воцарилась внезапная, звенящая тишина, нарушаемая лишь нервным шипением пара в маленьком котле и отдаленными, приглушенными криками рабочих с верфи.

– Что? – не понял Финн, будто не расслышав.

– У тебя же есть свои деньги, которые дедушка оставил тебе в доверительном управлении до совершеннолетия? – продолжила она, ее голос стал тихим, но невероятно четким, как лезвие. – И у меня есть. Не такие гигантские, как у отца, но… достаточно для первых экспериментов? Для чертежей, для найма пары талантливых инженеров или механиков – из числа тех самых «неудачников» и мечтателей, которых отец гонит со своих верфей за «пустые фантазии». Мы могли бы снять маленькую мастерскую. Где-нибудь в порту, в дальнем конце, где дешево и не смотрят лишний раз. Подальше от его всевидящего глаза.

Финн присвистнул, низко, почти беззвучно. Он отошел к верстаку, оперся на него закопченными руками.

– Ри… Это же… Это настоящий бунт. Тайное предприятие. Если он узнает…

– Нет, – перебила она, вставая. Ее глаза горели холодным, стальным блеском, который он видел только у отца, но направленным в иную сторону. – Это не бунт. Это – стратегическая инвестиция. Но не в прошлое, а в будущее. Твое и мое. Ты говоришь, отец не понимает этой силы. Так давай докажем ему. Не словами. Делом. Создадим нечто такое, что он физически не сможет проигнорировать. Что заставит его увидеть, что настоящая, непреходящая сила – не в золотых слитках и не в титулах, купленных за это золото, а вот в этом, – она повторила его жест, ткнув пальцем в сторону котла. – В идеях, воплощенных в металле.

Она подошла к огромной, закопченной грифельной доске, где Финн мелом записывал формулы и эскизы. Она взяла кусок мела и провела твердую, уверенную, прямую линию через хаотичные записи, как бы подводя черту под старым и открывая новое.

– Отец хочет, чтобы я вышла замуж за какого-нибудь Элиана Валеррия, чтобы получить влияние через их древний титул и связи. Слить наше золото с их благородной кровью. – Ее голос стал ледяным. – А что если я приду в их дом, в этот «Соколиное Гнездо», не с одним лишь приданым в сундуках? А с чем-то, что сделает наш клан, меня, по-настоящему, неуязвимо сильным? Не через брак и интриги, а через технологию, которую они, и империя, будут вынуждены у нас покупать. За которую будут зависеть от нас. Патент. Чертеж. Знание, которое есть только у нас.

Финн смотрел то на сестру, стоящую у доски с мелом в руке, как полководец перед картой, то на свой шипящий, примитивный, но живой прототип. В его глазах боролись страх перед гневом всемогущего отца, инстинкт послушания и жгучее, всепоглощающее любопытство изобретателя, перед которым замаячила цель всей жизни. Любопытство, амбиция и вера в идею победили.

– Для повозки без лошадей… – задумчиво, уже погружаясь в технические дебри, проговорил он. – Нужен не просто котел. Нужен легкий, но мощный котел… с высоким КПД. И топка с эффективной подачей воздуха… Сплавы… Медь не подойдет, слишком тяжела и мягка. Нужно экспериментировать со стальными сплавами, может, с добавлением хрома… – Он умолк, уносясь в вычисления.

– Вот видишь! – улыбнулась Рианна, и в этой улыбке была не только радость, но и торжество. – Уже есть над чем работать. Я займусь организационной частью: поиском людей, помещения, безопасных каналов для закупки материалов. Ты – технической частью. Твоя голова, твои руки. Но, Финн, это должна быть абсолютная тайна. Наша тайна. Никто, даже твой самый доверенный помощник, не должен знать всей картины. Дробим задачи. Изолируем этапы.

Она протянула ему руку, ладонь которой была испачкана меловой пылью. Он, после секундного, почти незаметного колебания, крепко, по-мужски, пожал ее своей широкой, в мозолях, масле и ожогах рукой. Рукопожатие было не просто жестом – это был договор, тайная присяга.

– За будущее, – сказала Рианна, глядя ему прямо в глаза.

– За будущее, – кивнул Финн, и его взгляд, вернувшись к доске, уже горел не только исследовательским азартом, но и азартом заговорщика, соучастника великого, опасного предприятия.

Рианна вышла из душной, шумной мастерской, и солнечный свет во внутреннем дворике показался ей не просто ярким, а ослепительным, словно освещающим новую дорогу. Она сделала первый, самый трудный шаг. Не импульсивный побег, не истеричный протест, а продуманный, холодный стратегический ход. Она нашла союзника в самом сердце вражеской, как она теперь понимала, территории. И наметила цель, которая казалась фантастической, но от этого лишь более желанной.

Она обернулась и посмотрела на высокие, нарядные стены особняка Горринов, на его сияющие окна и гордые флагштоки. Ее отец думал, что строил неприступную крепость для своей семьи, цитадель, из которой они будут править миром денег. Он и не подозревал, что внутри этой самой цитадели, в ее подвале, среди хлама и старых карет, родилась и оформилась настоящая пятая колонна. Готовая взорвать его мир, его представления о силе и власти, не порохом и кинжалами, а паром, сталью и тихой, непреклонной волей.

Ее игра, ее настоящая игра, началась. И первой, самой важной фигурой на этой доске стал не чужеземный принц или богатый вельможа, а ее собственный, гениальный и наивный брат. Теперь предстояло найти других – финансистов помельче, инженеров-изгоев, молчаливых мастеров. И она знала, что должна быть предельно осторожна, расчетлива и безжалостна. Один неверный шаг, одна случайная оговорка, одно подозрение – и не только ее хрупкие мечты о свободе и власти, но и будущее, сама жизнь ее брата, будут раздавлены железной, беспощадной волей Ториуса Горрина.

Но этот колоссальный риск лишь закалял ее решимость, придавая ей почти металлическую твердость. Впервые за долгое время она чувствовала не бессильную злобу или тоскливое отчаяние, а холодную, собранную, ясную уверенность хищника, вышедшего на свою тропу. Она больше не была декоративной безделушкой, разменной монетой, живым приложением к приданому. Она сбросила эту личину. Теперь она была игроком. И намеревалась выиграть.

Часть 1. Свет перед закатом Глава. 7

Теперь его звали просто Леонтий. Без звания, без титула, без упоминания полка. Просто Леонтий. Это имя значило в столице немногим больше, чем имя любого другого отщепенца или бродяги, с той лишь разницей, что его знали в лицо в определённых кругах и побаивались. Не страха физической расправы – он был уже не тем грозным полковником, – а страха перед той бездонной, ледяной пустотой, что зияла в его глазах. В них читалась встреча со смертью столь близкая, что она стала частью взгляда.

Он жил на самой окраине Города, в районе, который не имел даже собственного названия. Здесь каменные особняки зажиточных ремесленников и отставных чиновников постепенно, в арьергардной борьбе, сдавались натиску деревянных, кривых лачуг, заросших пустырей и чахлых огородов. Его жилище было крошечным, одноэтажным, сложенным из грубого, неотёсанного камня, который когда-то, вероятно, служил для других целей. Оно напоминало не дом, а дот, маленькую, упрямую крепость, притулившуюся к голому склону холма, будто ожидая очередного штурма. Крыша была покрыта старым, почерневшим дерном и жестью, на которой дождь выбивал свою однообразную, тоскливую барабанную дробь.

Внутри пахло дымом очага, дешёвым, крепким табаком, кожей походной амуниции и тем особым, тяжёлым запахом одиночества, который въедается в стены и вещи. Никаких излишеств. Ничего лишнего. Походная железная койка с тонким матрасом, накрытым серым солдатским одеялом. Грубый, сколоченный из досок стол, заваленный обрывками газет, пустыми бутылками из-под дешёвого виски и инструментами для чистки оружия. Пара табуреток. Небольшой открытый очаг для готовки и обогрева. Деревянный сундук с кованными уголками – единственное, что он вывез из прошлой жизни. На стене, лишённой обоев и побелки, висели не картины или ковры, а три священных для него предмета: старый, потертый до блёклости кавалерийский палаш в потускневших, поцарапанных ножнах; офицерский темляк с выцветшими шелковыми кистями цвета запёкшейся крови; и, в центре, в простой деревянной раме, парадный портрет.

На портрете, выполненном акварелью и уже выцветшем от времени, был не он. На портрете была она. Лидия. С тонкими, словно нарисованными тушью художника-миниатюриста, чертами лица, большими серыми глазами, в которых даже на бумаге светилась тихая, глубокая, разумная радость, и с той самой улыбкой, лёгкой и тёплой, которая, как он верил, была способна растопить лёд в душе самого сурового и ожесточённого солдата. А рядом с ней, прижавшись к складкам её простого, но изящного платья, две маленькие девочки-погодки с пухлыми, розовыми щёчками и огромными, нелепыми бантами в тонких волосах – Анна и Мария. Его девочки. Его вселенная, его тыл, его причина дышать, которую он безвозвратно потерял.

Леонтий сидел за столом в поздних сумерках, зажав между пальцами давно потухшую глиняную трубку, и смотрел не на портрет, а в пустоту закопчённой стены перед собой. Его лицо, изборождённое морщинами и шрамом – тем самым, что пересекал левую бровь, рассекал щеку и терялся в седеющей щетине у угла рта, – на лице мертвеца казалось бы просто частью рельефа, как трещина на камне. Но на его живом, хоть и окаменевшем от горя и ярости лице, этот шрам был живой, незаживающей раной, символом того, что его когда-то не добили, оставили доживать, нести этот крест. Второй шрам, невидимый, проходил через всё его существо.

Раньше… раньше его звали Полковник Леонтий Валерус. Не родственник аристократам Валерриям, хоть фамилия и созвучна – простое совпадение, что всегда его слегка забавляло. Он был «псом Империи», «Грозой Диких Земель», «Скалой на границе». Он провёл в седле, в окопах, в походах и на стенах фортов тридцать долгих лет. Его жизнь была чёткой, как строевая подготовка: долг, честь, присяга, товарищи. И они.

Он помнил дело всей своей военной карьеры – не самую крупную, но самую важную битву. Осаду поселения «Каменистое». Это была не военная крепость, а простое, бедное мирное поселение у подножия Серых Гор, где жили рудокопы с семьями. На него, как саранча, шла орда дикарей с севера, конные отряды, втрое превосходящие по численности его собственный, уже потрёпанный в предыдущих стычках полк. Командование, сидевшее в глубоком тылу, прислало лаконичный приказ за печатью: «Отступить на рубеж реки Твердь. Сохранить личный состав и артиллерию для обороны ключевых фортов. Поселение «Каменистое» признать нецелесообразным к удержанию. Население эвакуировать по возможности.»

«По возможности» означало «никого». Эвакуировать было нечем и некогда. Леонтий прочитал приказ, стоя на деревянной вышке частокола, и медленно, с невероятным чувством, разорвал пергамент пополам, а потом ещё и ещё, пока от него не остались клочки, унесённые ледяным горным ветром. Он видел в подзорную трубу тонкие дымки из труб землянок, представлял себе детей, бегающих по улицам, женщин, носящих воду, стариков, греющих кости на завалинках. Он видел лица своих уставших, но ещё готовых драться солдат, которые смотрели на него, ожидая решения, в котором будет хоть капля чести.

Он собрал офицеров в своей походной палатке и сказал всего одну фразу, глядя каждому в глаза: «Мы не отдадим их на растерзание. Ни одного. Ни за что.»

Он не стал отсиживаться за частоколом в ожидании штурма. Он совершил немыслимое с точки зрения учебников тактики. Он оставил для обороны поселения треть своего войска – самых стойких пехотинцев и арбалетчиков, а с остальными, всей оставшейся кавалерией и самым подвижным пехотным отрядом, совершил дерзкий, изматывающий ночной марш-бросок по козьим тропам в горах. Они шли почти без отдыха, теряя людей в обрывах, но не теряя темпа. Он вывел свой отряд в тыл наступающей орде как раз в тот момент, когда те, уверенные в лёгкой победе, начали массированный штурм частокола, подогнав даже примитивные осадные лестницы.

Атака его эскадрона с высот в спину противника была сокрушительной, как удар молота. Дикари, не ожидавшие удара с тыла, пришли в смятение и панику. В это же время защитники поселения во главе с оставшимся капитаном ударили с фронта, открыв ворота и бросившись в яростную контратаку. Враг был не просто разгромлен – он был обращён в паническое, беспорядочное бегство, бросив трофеи и раненых. И надолго, очень надолго утратил вкус к набегам на эти земли.

Леонтий стоял на том самом холме, откуда повёл свою атаку, залитый чужой и своей кровью, пропахший потом и порохом, и смотрел вниз. Внизу, у стен поселка, люди – его израненные солдаты и спасенные, плачущие от счастья поселенцы – обнимали друг друга, смеялись, вытирали слёзы сажей и грязью. К нему, хромая, подбежала маленькая, лет шести, девочка с разбитой коленкой, молча протянула ему сорванный полевой цветок – синий, хрупкий колокольчик – и убежала. В тот момент, сжимая в своей большой, окровавленной руке этот жалкий цветок, он понял, ради чего всё это: не ради Империи, не ради орденов или повышений, а ради этого. Ради жизни. Ради права этих простых, никому не нужных людей спокойно растить своих детей и смотреть на закат.

За этот подвиг его чуть не отдали под трибунал за прямое неповиновение приказу и неоправданный риск. Но спасенные жители, ветераны его полка, написали коллективное прошение, и несколько совестливых, ещё не разложившихся генералов в столице вступились за него. Дело замяли, представив всё как «блестящую импровизацию в критической ситуации». А слава о «Защитнике Каменистого» пошла по всей границе. Люди в тех местах до сих пор, как он слышал, произносили его имя с благоговением, а в тавернах пели песни о его отряде.

Он помнил и другие битвы. Битву у Чёрного Брода, когда его эскадрон, изрубленный и измотанный, семь раз поднимался в сабельную атаку под шквальным огнем лучников, просто чтобы дать время пехоте перегруппироваться. Он помнил, как держал оборону форта «Стойкий» всю долгую, голодную зиму, когда крысы становились деликатесом, а за стеной выли не только волки, но и враги. Он выстоял. Он всегда выстоял. Ради них. Ради Лидии, Анны и Марии, которые ждали его в уютном, пропахшем хлебом и книгами домике командира где-нибудь в тыловом гарнизоне.

Его грудь могла бы быть усыпана наградами: «За Отвагу», «За Оборону», «За Верность Короне», «За Спасение Жизней». Он не носил их. Они лежали на дне того же сундука, что и его поношенный, но вычищенный мундир, завёрнутые в промасленную холщовую тряпицу, как ненужный, проклятый хлам. Эти ордена, эти куски металла и эмали, стоили ему слишком дорого. Они стоили ему их.

Он встретил Лидию, когда был ещё молодым, задиристым капитаном, залечивающим очередное ранение в столичном госпитале. Она была дочерью скромного библиотекаря при Императорской академии, тихая, умная, начитанная, с невероятно добрыми и проницательными глазами. Она не боялась его шрамов и его солдатской грубоватой прямоты. Она видела за ним человека – уставшего, раненого, но честного. Он женился на ней, вопреки советам товарищей, говоривших, что женатому не место на беспокойной границе. «Ты привяжешь себя к юбке и потеряешь хватку», – говорили они. Он же обрёл в ней ту самую точку опоры, которая только укрепила его. Он брал её с собой, в приграничные гарнизоны, и она, хрупкая горожанка, научилась жить в условиях лишений, лечить солдат, поддерживать быт и дух. Там родились девочки. Анна – в походной палатке, во время короткой осады маленького форта, под приглушённый грохот камнемётных машин. Мария – уже в более спокойной, обжитой крепости, в кровати с чистыми простынями.

Они были его талисманом, его тылом, его небом. Пока он сражался на стене, пахал саблей в сече, он знал, что в домике командира, за толстыми бревенчатыми стенами, его ждут три ангела, ради которых стоит жить, стоит сражаться и стоит, если придётся, достойно умереть. Он писал им письма с каждого поста, с каждой заставы, рисовал на полях смешные картинки для дочерей – лошадок, солдатиков, смешных зверюшек. Лидия хранила каждое такое письмо в специальной шкатулке.

А потом пришёл тот самый приказ. Не от военного командования границы, которое знало реальное положение дел, а из столицы, из кабинета сенатора Алрика Квинтилия, оформленный с нужными печатями. Леонтия и его лучших, самых закалённых бойцов, костяк обороны всего северного участка, срочно перебрасывали на юг – для «подавления беспорядков среди крестьян» в провинции Ардея. Леонтий рвал и метал. Он писал рапорты, умолял, доказывал с цифрами и картами, что это ловушка, что как только они уйдут, граница, державшаяся на его людях и его имени, рухнет, и волна насилия хлынет в глубь Империи. Ему ответили кратко и жёстко через курьера в латных перчатках: «Приказ Императора не обсуждается. Немедленно выступать. Промедление будет расценено как мятеж.»

Он не мог ослушаться приказа. Дисциплина была в его крови, она была частью того кодекса, что делал его тем, кем он был. С тяжёлым сердцем, с предчувствием беды, которое сжимало его внутренности в ледяной ком, он посадил семью в повозку – он всегда возил их с собой, ни за что не оставляя одних в неспокойных гарнизонах, – и повёл свой полк на юг. Они шли быстрым, утомительным маршем.

Они шли через узкое, мрачное ущелье, известное как Волчья Пасть. Это был самый короткий, но и самый опасный путь. И там их ждали. Это были не крестьяне с вилами и косами. Это были наемники, хорошо вооружённые, в одинаковой тёмной коже и кольчугах, с закрытыми лицами. Засада была идеальной, подготовленной профессионалами. Его людей, уставших от долгого перехода и не ожидавших нападения в центре Империи, косило перекрёстным огнем арбалетчиков с высот. Он пытался организовать оборону, кричал, чтобы Лидия и девочки легли на дно повозки, чтобы его офицеры заняли позиции…

Пуля, выпущенная снайпером из дорогой, дальнобойной винтовки, пробила тонкий борт повозки и угодила Лидии прямо в грудь. Он видел, как её глаза, всегда такие ясные, расширились от внезапного удивления и боли, как её губы беззвучно сложились в его имя, а потом свет в них погас, растворился в пустоте. Он бросился к ней, забыв обо всём на свете, но в этот момент граната, брошенная умелой рукой, разорвалась прямо рядом с колёсами повозки. Взрывной волной его отшвырнуло в сторону, он ударился головой о камень и на мгновение погрузился в чёрную, беззвучную пустоту.

Очнулся он от звенящей, давящей тишины, нарушаемой лишь стонами умирающих и треском догорающей повозки. Бой, вернее, бойня, закончилась. Его люди лежали мёртвые или умирающие. Наемники исчезли так же внезапно, как и появились, забрав с собой оружие павших и, как выяснилось позже при беглом осмотре, все знаки различия с тел офицеров. Он, превозмогая боль и головокружение, дополз до того, что осталось от повозки. Она была перевёрнута, одно колесо оторвано. Лидия… его Лидия лежала бездыханная, её платье пропиталось кровью. Рядом, в грязи, валялась одна маленькая, бархатная туфелька Марии. Но самих девочек не было. Нигде.

Он обыскал всё вокруг в растущем безумии, звал их имена хриплым, сорванным голосом, рыл руками землю, заглядывал под каждое тело. Ничего. Ни тел, ни клочка платья, ни следов. Они просто исчезли, будто растворились в воздухе или их унесла сама земля.

Расследование, которое проводили присланные из столицы, изящные и холодные чиновники в чёрных одеждах, длилось ровно неделю. Вердикт был краток и безжалостен: «Полк попал в засаду, устроенную шайкой разбойничающих в горах дезертиров и бандитов. Полковник Валерус проявил преступную халатность при планировании маршрута, не провёл должной разведки. Понес заслуженное наказание. Семья погибла при нападении.» Ему, уже ничего не требовавшему, кроме правды, предложили тихо уйти в отставку, без пенсии, но и без дальнейшего преследования. «Во избежание публичного скандала, порочащего честь мундира».

Он всё понял. Всё стало на свои места. Это была не халатность. Это было хладнокровное, расчётливое предательство. Его, слишком принципиального, неподкупного и популярного среди солдат командира, убрали как помеху большим играм Квинтилиев на границе. Его полк был уничтожен, чтобы ослабить участок и создать кризис, на котором можно было бы нажиться. Его семья… его семья была просто разменной монетой, расходным материалом в чужой, грязной игре. Девочек, скорее всего, живыми продали в рабство куда-то на далёкий юг, в дома терпимости или в услужение, чтобы замести следы и сломать его окончательно.

С тех пор он был мёртв внутри. Тенью. Он поселился здесь, на этой проклятой окраине, живя на скудные сбережения и случайные заработки – телохранителя для подвыпивших купцов, инструктора по фехтованию для богатых бездарей, желавших поиграть в войну. Он пил, но не чтобы забыться – забыть было невозможно, – а чтобы притупить остроту боли, которая, как заноза, сидела в сердце и никогда не давала покоя. Он наблюдал за городом, за его безумным пиршеством во время чумы, за танцем масок в садах Квинтилиев, и в его душе, вместо отчаяния, копилась холодная, безразмерная, вселенская ярость. Ярость не кипящая, не истеричная, а ледяная, как глыба векового льда в груди, медленная, тяжёлая и абсолютная.

Иногда, в особенно тёмные, дождливые ночи, когда ветер выл в щели стен, ему казалось, что на пустынной улице за окном мелькает силуэт девочки с бантами, слышится отдалённый, счастливый смех Анны… Он вскакивал, распахивал дверь, выбегал наружу. Но там никого не было. Только мокрый ветер гулял по грязным переулкам, гоняя обрывки бумаги и шелестя сухими листьями. Он возвращался внутрь, закрывал дверь на засов и снова садился в свою тишину, ещё глубже уходя в себя.

Он поднялся с табуретки, его кости заскрипели. Он подошёл к портрету и медленно, почти с благоговением, протянул руку, чтобы коснуться нарисованного, уже выцветшего лица Лидии. Его пальцы, грубые и искорёженные, чуть заметно дрогнули, не дотронувшись до стекла, будто боялись осквернить память своим прикосновением.

– Я найду их, – прошептал он хрипло, и его голос в тишине лачуги прозвучал как скрежет камня по камню, как звук точильной стали. – Я найду тех, кто это сделал. Или умру. Но перед этим я отправлю к чёрту всех причастных. Обещаю.

Это была не клятва, не эмоциональная вспышка. Это был холодный, неопровержимый факт, последний пункт в его личном уставе. Единственное, что осталось у него от жизни. Не надежда, не вера, не жажда справедливости. Только месть. Холодная, слепая, всепоглощающая, математически точная месть.

Он повернулся от портрета, и его глаза, отражавшие пламя одинокой свечи, снова стали глазами старого, израненного, но не сломленного волка, выжидающего своего часа в засаде. Он был призраком, тенью от прошлого, которая бродила по этой грешной земле, неся в себе обет молчаливого, тотального разрушения. И он знал, чувствовал это в своих старых костях, что рано или поздно его час пробьёт. А пока он ждал. И копил ярость. Каждый день. Каждую ночь.

Часть 1. Свет перед закатом Глава 8

Лошадь под Кассианом была не боевым жеребцом и не породистым скакуном для парада, а старой, спокойной, испытанной в долгих переходах кобылой по кличке Гроза, шерсть которой давно потеряла вороной блеск и отливала сединой. Он предпочёл бы ехать совершенно один, без лишних глаз и разговоров, но Мать Аэлина настояла на небольшом эскорте – двух старых, проверенных слугах из домашней стражи, братьях Лукьяне и Прохоре. Это были молчаливые, угрюмые мужчины с лицами, вырезанными из дуба, которые несли свой долг не с гордостью, а с привычной, тяжёлой обузой, как носят мешок с мукой. Они ехали позади на своих крепких, неказистых лошадках, и их присутствие лишь подчёркивало одиночество Кассиана, а не нарушало его.

Дорога на северо-запад от столицы, известная как Столбовая, сначала радовала глаз ухоженностью и оживлением. Она была вымощена ровным булыжником, по краям стояли каменные верстовые столбы с высеченными орлами. Мимо них с грохотом и звоном проносились щегольские, лакированные экипажи знати, тяжёлые, запряжённые шестёркой почтовые дилижансы, гружёные доверху тюками и бочками повозки купцов под зелёными брезентовыми тентами. Воздух здесь ещё пах морем, дымом хорошего табака из окон карет и сладковатым ароматом цветущих в придворных садах магнолий.

Но постепенно, с каждым пройденным десятком вёрст, пейзаж начал меняться, словно краска, стекающая с полотна. Дорога стала пыльной и разбитой, с глубокими, залитыми грязью колеями. Каменные, аккуратные домики с черепичными крышами сменились деревянными, почерневшими от времени постройками, а те – и вовсе глинобитными мазанками с прогнувшимися соломенными крышами, на которых кое-где зеленела прошлогодняя трава. Воздух, прежде лёгкий и солёный, теперь горчил едкой дорожной пылью, въедливым дымком печных труб, топившихся не углём, а чем-то дешёвым и пахучим – навозом, торфом или, боже упаси, старыми сапогами.

Кассиан смотрел на всё это своим привычно-отрешённым, холодным взглядом философа, наблюдающего упадок цивилизации. Но внутри него, под толщей апатии, что-то медленно и неумолимо начинало шевелиться, как спящий зверь, потревоженный в берлоге. Он видел не абстрактную «глубинку» из романтических баллад, а конкретные, безжалостные признаки разложения. Вот поле, где половина земли лежала под паром, а на другой росли чахлые, жёлтые колосья. Вот разрушенная водяная мельница на заболоченной речушке – её колесо сгнило и безвольно свесилось в воду, словно сломанная рука. Вот группа мужиков у дороги, остановившаяся, чтобы проводить взглядом его небольшую группу. Но в их глазах не было ни подобострастия, ни даже обычного крестьянского любопытства – лишь тупая, животная усталость и апатия, глубокая, как эти самые колеи. Их глаза были пусты, как вытоптанное поле.

Он вспомнил слова матери, сказанные утром с обычной для неё сухой отстранённостью: «…беспорядки среди арендаторов». Звучало так, будто смирные, покорные овцы внезапно взбесились без причины. То, что он видел вокруг, не было похоже на бунт. Это было похоже на медленную, тихую агонию. Агонию организма, из которого постепенно высасывают все соки.

Имение Валерриев, носившее когда-то громкое название «Мельничный Перекоп», встретило их унылым, безрадостным пейзажем, окончательно добивающим иллюзии. Господский дом, некогда добротный двухэтажный особняк в скромном, но благородном стиле с четырьмя колоннами у входа, теперь выглядел как старик, одетый в лохмотья былой роскоши. Штукатурка осыпалась, обнажая серый, потрескавшийся камень, несколько окон на втором этаже были наглухо заколочены грубыми досками, что придавало фасаду слепой и уродливый вид. Парк вокруг дома, когда-то разбитый с геометрической точностью, давно запущен: кусты сирени и жасмина разрослись в дикие заросли, дорожки заросли сорняками по пояс, а мраморная скамейка у небольшого пруда покосилась и ушла одной ногой в тину. От былого, упорядоченного величия осталась лишь одна, прямая как стрела, липовая аллея, ведущая от ворот к парадному крыльцу. Но и липы стояли полуголые, с обломанными ветвями.

Управляющий, Сидор Игнатьевич, выбежал на крыльцо, суетливо застёгивая свой поношенный, вылинявший сюртук на туго натянутом животе. Он был немолод, лыс, с покрасневшим от волнения лицом и маленькими, щурящимися от привычки к полутьме конторки глазами. Он потирал руки – не от подобострастия, а от явного, почти физического нервного напряжения.

– Ваше сиятельство! Какая нечаянная честь! Мы не ждали… не извещали… простите старика, всё в беспорядке… – залепетал он, почти падая, чтобы помочь Кассиану слезть с лошади, но тот уже спрыгнул на землю сам.

– Где «беспорядки», о которых ты столь тревожно писал? – без предисловий, не глядя на управляющего, спросил Кассиан, снимая дорожные перчатки и медленно оглядываясь вокруг. Тишина стояла гробовая, неестественная, нарушаемая лишь карканьем вороны на крыше амбара.

– Да так… утихомирилось всё, слава богу, – замялся Сидор Игнатьевич, водя рукой по лысине. – Всё в порядке, ваше сиятельство. Не изволите беспокоиться. Может, в дом отдохнуть? Чайку?

Но Кассиан уже видел. Видел, как из-за угла полуразрушенной конюшни неслышно, как тень, шмыгнула тощая детская фигурка в лохмотьях. Видел, как в окне людской избы за грязной занавеской на мгновение мелькнуло испуганное, бледное лицо женщины и тут же скрылось. Здесь, в этом гнетущем безмолвии, пахло не просто запустением. Здесь пахло страхом. Густым, прокисшим страхом.

– Веди меня в деревню. Сейчас, – приказал Кассиан, и в его тихом голосе прозвучала сталь, заставившая управляющего вздрогнуть.

Они прошли через запущенный усадебный двор, мимо полупустых амбаров, дверь одного из которых висела на одной петле, и вышли за ворота, к собственно деревне, притулившейся к поместью. То, что он увидел, заставило Кассиана остановиться как вкопанного. Дыхание перехватило.

Это была не деревня. Это было жалкое, убогое скопище покосившихся, чёрных изб, многие из которых, судя по заколоченным окнам и провалившимся крышам, были нежилыми. Коровы на тощем выгоне были так худы, что проступали рёбра, куры – редкими, линялыми птичками, бегающими в поисках хоть какого-то зернышка. На улице не было видно здоровых, крепких мужчин – только сгорбленные старики, сидевшие на завалинках с пустыми взглядами, женщины в выцветших, заплатанных платках, таскавшие воду или месившие глину для ремонта печи, да грязные, с огромными, не по-детски серьёзными глазами дети, которые при виде барина и управляющего прекратили свою бедную возню и замерли, смотря на них с немым, животным ожиданием чего-то страшного.

– Объясни, – тихо, но очень чётко сказал Кассиан, и в его голосе, всегда звучавшем устало и отстранённо, впервые зазвучала настоящая, не поддельная сталь. – Объясни это. Всё.

Сидор Игнатьевич потер виски, его лицо исказилось гримасой настоящей душевной муки.

– Да неурожай, ваше сиятельство… второй год подряд господь не даёт… почва оскудела…

– Врёшь, – перебил его Кассиан, не повышая тона. – Я видел поля по дороге. У соседей, у купца Лопухина, хлеб стоит стеной, колосится. Земля та же, небо то же. Говори правду. Сейчас.

Управляющий вздохнул так глубоко, что, казалось, вот-вот лопнут пуговицы на его сюртуке. Он обвёл рукой вокруг, и в этом жесте была беспомощность и отчаяние.

– Налоги… – прошептал он, словно боясь, что само слово кого-то подслушает. – Прислали новую бумагу из столицы… еще осенью. Увеличили оброк в полтора раза. Сказали, на нужды армии, на защиту священных границ от дикарей. Мы не можем, ваше сиятельство! Люди семена на еду пустили. Скотину режут, чтобы сама с голоду не сдохла, мясо солят, если соль есть… А они… а из столицы, месяца два назад, прислали сборщиков. С солдатами. Не наших, не уездных, а столичных, в синих мундирах… Забирают последнее. Муку, яйца, последнюю курицу… У Марфы, вон, вдовы, прялку за долг увели, бабьи руки-то кормилицы… Вот они и бунтовали… не бунтовали даже, взвыли бабы, да с вилами, с кочергами на этих сборщиков кинулись. Солдаты прикладами успокоили. Двух мужиков, что за баб заступились, в уездную кутузку забрали. С тех пор тихо. Как на кладбище.

Кассиан слушал, и в его груди, вместо привычной холодной пустоты, нарастала ледяная, тяжелая глыба. Он смотрел на этих людей – не на безликую массу «арендаторов» или «податное сословие», а на живых, измученных, доведённых до последней черты мужчин и женщин, которые поколениями пахали, сеяли, собирали урожай и кормили своим трудом его род, его «Соколиное Гнездо», его светские балы и философские книгочейства. И его род, в лице его матери, вынужденной играть по жестоким правилам, и таких, как Квинтилии, устанавливающих эти правила, отвечал им голодом, побоями и конфискацией последнего добра.

– Кто именно прислал бумагу? Чьё распоряжение? Чья печать? – спросил он, уже зная ответ.

– Из канцелярии вице-канцлера по финансовым делам… сенатора Алрика Квинтилия, ваше сиятельство… Всё по форме, за королевской печатью, оспорить нельзя…

В этот момент из крайней, самой разваленной избы послышался плач. Не просто хныканье, а тонкий, пронзительный, из последних сил плач голодного младенца. Звук, резкий, как стекло, не оставляющий места для умозрительных философских размышлений о бренности бытия или тщете имперских амбиций.

Кассиан обернулся и пошёл на этот звук, не раздумывая. Управляющий, всполошившись, попытался его остановить, схватив за рукав: «Ваше сиятельство, не изволите, умоляю, там грязь, смрад, может, зараза…», но Кассиан резко, почти грубо отстранил его и шагнул в низкую, покосившуюся дверь.

Внутри было темно, сыро и пропахло кислым бельём, болезнью и безнадёжностью. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть. На лавке у стены сидела молодая, но уже состарившаяся женщина, тщетно пытаясь укачать на руках тугой свёрток из грязных тряпок, из которого и лился тот самый душераздирающий крик. Её глаза, поднятые на вошедшего, были пусты и сухи, в них не было даже слез – только бездонная усталость. Рядом, прижавшись к её коленям, стояла девочка лет четырёх, худая, с огромными, полными немого, животного ужаса глазами, смотревшая на незнакомого барина как на пришельца из иного, враждебного мира. В печи-каменке не тлело ни полена, на столе не было ничего, кроме пустой, выскобленной до блеска деревянной миски. Больше в этой избе не было ничего. Вообще ничего.

Этот крик, эта пустота в глазах матери, этот немой вопрос в глазах девочки – всё это, вместе взятое, пробило наконец толстую броню его цинизма, скепсиса и отстранённости. Удар был физическим. Он почувствовал его где-то под рёбрами, как тупой удар кинжалом. Он вдруг с ужасающей, осязаемой ясностью ощутил свою личную, конкретную ответственность. Не перед абстрактной «Империей», не перед мёртвым грузом фамильной чести, а перед ними. Перед этим кричащим от голода комочком жизни. Перед этой женщиной, у которой отняли последнее. Перед этой испуганной девочкой. Перед всеми этими людьми, чьи глаза сейчас смотрели на него из-за заборов и щелей в ставнях.

Он вышел из избы на свет. Его лицо было белым от не эмоционального гнева, а от холодной, кристаллизовавшейся ярости. Не горячей, яростной, как у его брата Элиана, которая быстро вспыхивает и гаснет, а тихой, чёрной, страшной в своей абсолютной тишине. Ярости, которая не кричит, а убивает.

– Сидор Игнатьевич, – произнёс он, и его голос звучал абсолютно ровно, почти буднично, но в нём была такая сконцентрированная сила, что управляющий невольно выпрямился по струнке, как на плацу сорок лет назад. – Я приказываю. Немедленно распахнуть все амбары. Выдать из наших, господских запасов зерна, муки, крупы. Столько, сколько нужно, чтобы люди смогли дотянуть до нового урожая. Чтобы дети не голодали. Немедленно.

Управляющий побледнел ещё больше, его лицо приобрело землистый оттенок.

– Но… но матушка ваша, княгиня Аэлина… строжайший приказ… экономить, запасы на чёрный день… а эти сборщики, они вернутся, они потребуют отчёт, они…

– Я беру всю ответственность на себя, – перебил его Кассиан. Каждое слово падало, как камень. – Передашь матери – скажи, что это был мой приказ. А этих «сборщиков», если они посмеют снова сунуться сюда, вышвырнуть вон. А если не послушаются или попытаются оказать сопротивление – пристрелить, как мародёров и грабителей. Это моя земля. И это мои люди. Понял?

Он стоял посреди убогой деревенской улицы, прямой и неожиданно грозный, как молния, прорезавшая хмурое небо. В его серых, всегда казавшихся потухшими, затянутыми дымкой глазах наконец-то вспыхнул живой огонь. Не огонь слепого идеализма или юношеского задора, а огонь осознанного, тяжелого, взрослого долга. Долга, который наконец-то перестал быть абстракцией и обрёл плоть и кровь, голодный плач и пустые миски.

Он приехал сюда, почти ожидая увидеть бунтующую, неблагодарную чернь, проблему, которую нужно «утихомирить». Он нашёл своих людей, доведённых системой, алчностью и равнодушием до самого края пропасти. И он понял, что его истинная война – не с призраками прошлого в библиотеках, не с ветряными мельницами светского лицемерия на балах. Его война – вот здесь, на этой пыльной, пропахшей отчаянием земле. Война против несправедливости, у которой есть имя и фамилия. И эта война только началась.

Фраза матери «Мир меняют действия», произнесённая утром, приобрела вдруг жуткий, конкретный, неизменный смысл. Его первое настоящее действие могло стоить ему всего – положения, состояния, расположения матери, даже, в перспективе, головы, если бросить вызов таким, как Квинтилии. Но, стоя здесь и отдавая приказ, который взрывал все правила игры, он, впервые за долгие годы, почувствовал, что по-настоящему жив. Что он не просто зеркало, отражающее чужой свет. Что у него есть воля. И что он готов её использовать.

Часть 2. Первые трещины. Глава 9

Приказ прозвучал не просто как выстрел, а как удар грома в зловещей, неестественной тишине, что воцарилась после его слов. Казалось, само время замерло, прислушиваясь к отзвукам этой человеческой воли, бросившей вызов не людям, а целой системе. Даже плач младенца в избе резко оборвался, словно его ротик зажала невидимая рука изумления. Ветра не было, и пыль, поднятая копытами лошадей, повисла в воздухе золотисто-серым саваном, сквозь который косые лучи заходящего солнца резали длинные, скорбные тени. Запах гнили, нищеты и отчаяния на мгновение перебился другим – острым, металлическим запахом решимости.

Сидор Игнатьевич стоял, будто корни его старых, потрескавшихся сапог проросли сквозь утоптанную, бесплодную землю. Кровь отхлынула от его лица, оставив кожу цвета мокрой глины, испещрённой сетью прожилок. Он смотрел на Кассиана не как на барина, а как на явление природное и неотвратимое – на обвал, на разлив реки, на удар молнии в старый дуб. В его помутневших глазах мелькнули и ужас, и странное, забытое облегчение. Десятилетия мелких страхов, унизительных сделок, вранья в отчётах и ночных кошмаров о голодных бунтах – всё это на миг собралось в один тугой ком в его горле.

– Ваше сиятельство… – его голос был не шепотом, а сухим шелестом прошлогодних листьев. – Это… это не бунт. Это петля. Нас всех… жен, детей… за такое…

– Это не петля, Сидор Игнатьевич, – перебил Кассиан, и его голос, всегда звучавший с каменной ровностью философа, теперь приобрёл иную, чеканную твёрдость. – Это распутывание петли, которую другие затянули на шее этих людей. Слыхал когда-нибудь, как хрустят шейные позвонки у ребёнка, который умер от голода, потому что последнюю курицу у матери забрали «по закону»? Я – нет. И не хочу слышать. Ты слышал мой приказ. Или твоя присяга дому Валерриев кончается там, где начинается печать сенатора Квинтилия?

Этот последний вопрос, холодный и отточенный, как хирургический зонд, проник сквозь толщу страха и нашёл в глубине души старика то самое, что не смогла окончательно убить даже нищета, – кость. Кость фамильной чести слуги, пусть и заржавевшей от неиспользования. Сидор выпрямил сгорбленную спину, и хруст в позвонках прозвучал громко в тишине. В его заплывших, уставших глазах вспыхнул крошечный, но яростный огонёк.

– Служу дому Валерриев, ваше сиятельство, – произнёс он уже громче, сдавленно, но чётко. – Как служил отец мой, павший при обороне Перевала, и дед мой, кормивший коней вашему прадеду. Крови своей не жалели.

– Тогда не жалей и муки чужой. Исполняй.

И словно по этому приказу ожила не только воля управляющего, но и сама деревня. Скрипнула первая дверь, за ней другая, третья. Они открывались не широко, а на щель, из которой возникали бледные, измождённые лица – не лица, а маски голода и страха, с впадинами вместо щёк и огромными, тёмными глазами. Женщины, прижимая к юбкам оборванных, тихих детей; старики, опирающиеся на палки, их взгляды мутны и недоверчивы. Они не решались выйти, но уже не прятались. Они смотрели на Кассиана, и в этом хороводе взглядов было всё: немой вопрос, затаённая надежда, привычное ожидание подвоха и та бездонная, животная усталость, что страшнее любого отчаяния.

Сидор Игнатьевич, откашлявшись, обернулся к кучке мужиков, замерших у покосившегося забора. Их руки, привыкшие к сохе и топору, безвольно висели вдоль тел.

– Андрей! Григорий! Живо! – голос его окреп, в нём появились отзвуки давней, почти забытой команды. – Собирай народ, у кого силы есть! К амбарам! Засовы ломать, меры готовить, очередь налаживать! Не зевай!

Движение, родившееся из этой команды, было подобно первому, робкому толчку огромного, заржавевшего механизма. Оно было медленным, скрипучим, полным недоверия к самому себе. Мужики переглянулись, потом, не глядя на Кассиана, поплелись к огромным, почерневшим от времени амбарам – символам недоступного, барина-богатства. За ними, семеня босыми ногами по пыли, потянулись женщины с заплатками-мешками. Дети отставали, смотря на всё широко раскрытыми глазами.

Кассиан стоял, не двигаясь, как столп, вокруг которого начинает вихриться новая жизнь. Он видел, как Сидор, кряхтя, сам вставил огромный железный лом в ржавую скобу засова главного амбара. Раздался сухой, жуткий скрежет, и тяжёлая деревянная плаха с грохотом упала в пыль. Пахнуло не плесенью, а густым, сладковатым, пьянящим запахом зерна – запахом жизни, который эти люди, вероятно, не чувствовали годами. Сидор зачерпнул деревянной мерой и с торжественной, почти священной медлительностью высыпал золотистую речку в протянутый худой, дрожащей рукой женщины мешок. Она, не молодая уже, с лицом, иссечённым морщинами глубже, чем бороздами на поле, взглянула не на зерно, а поверх головы управляющего – прямо на Кассиана. В её сухих, выцветших глазах что-то дрогнуло, заблестело. Губы беззвучно шевельнулись, сложившись в слово «спасибо» или, может быть, «батюшка». Затем она резко отвернулась, прижала драгоценный мешок к груди и поспешно засеменила прочь, словно боясь, что миг этот – сон, который вот-вот растает.

Именно в этот момент, когда в деревне зародился первый, хрупкий звук надежды – шёпот, шорох зерна, сдавленный всхлип, – его и нарушил чужой, враждебный стук. Со стороны дороги, из-за поворота, где дорога терялась в багровеющих сумерках, донёсся частый, нервный топот одинокого коня. Всадник не скакал – он нёсся, погоняя измученную лошадь, и уже по этой лихорадочной скачке было видно: везёт он не добрую весть.

Это был гонец, но не царский, не военный. Одет он был в добротный, но поношенный кафтан городского покроя, сапоги со стёртыми каблуками. У пояса, непринуждённо болтаясь, висела не сабля даже, а длинный, унизительный для воина кортик – оружие мелкого чиновника, которому важно не сражаться, а лишь демонстрировать намёк на силу. Он влетел на деревенскую площадь, осадил коня, забрызгав Кассиана и Сидора комьями грязи, и, даже не сойдя с седла, крикнул, обращаясь в пространство:

– Эй! Где здесь управляющий? Живо! Дело казённое, медлить нельзя!

В его голосе звучала не тревога, а привычная, раздражающая спесь мелкой сошки, наделённой крупицей чужой власти.

Кассиан медленно повернул к нему голову. Он не сделал ни шага.

– Управляющий занят делом, – проговорил он ровно, и его тихий голос перекрыл всё: и шорох у амбаров, и тяжёлое дыхание гонца. – Можете обращаться ко мне.

Всадник, наконец, разглядел его. Его взгляд, скользнув по простому дорожному платью Кассиана, сначала выразил презрительное недоумение, но, встретившись с его глазами, замер. Усмешка сползла с его лица, как маска.

– А ты… то есть, вы… кто будете? – уже неуверенно спросил он, съезжая с седла.

– Кассиан Валеррий. Владелец этих земель.

Произнесённое имя подействовало как удар хлыста. Гонец выпрямился, лицо его побледнело. Он сделал неловкий, судорожный поклон, больше похожий на подёргивание.

– Ваше сиятельство… тысячу раз прости… в пыли не признал… Я от господина сборщика Лютвика. Его милость с отрядом будет завтра к полудню для окончательного взыскания недоимки и наложения штрафа за несвоевременность. Приказано приготовить подводы и людей для погрузки.

Каждая фраза была отточена, казённа, как строчка в протоколе. Кассиан слушал, и странное спокойствие продолжало наполнять его. Гнев был, но он лежал где-то глубоко, холодной и тяжёлой плитой. На поверхности же царила ясность.

– Передайте господину Лютвику, – сказал Кассиан, делая паузу после каждого слова, чтобы они впитывались, как вода в сухую землю, – что его услуги на этой земле более не требуются. Недоимка аннулирована. Штрафов не будет.

– Аннулирована? – Гонец остолбенел, его челюсть безвольно отвисла. – Но… ваше сиятельство… позвольте… это же приказ! Из столичной канцелярии! За высочайшей печатью! Его нельзя…

– На этой земле, – перебил его Кассиан, делая один, единственный шаг вперёд, – в эту минуту есть только один приказ, имеющий силу. Мой. – Он не повысил голос, но в его интонации прозвучала такая неоспоримая, железная уверенность, что гонец инстинктивно отступил, наткнувшись на круп своей лошади. – И я приказываю вам сесть на вашу лошадь и убраться обратно. И если ваш господин Лютвик сочтёт нужным пожаловать сюда, несмотря на мои слова, – мы встретим его так, как встречают мародёров и грабителей, пришедших отнимать последнее у детей. Всё ясно?

Он не кричал, не жестикулировал. Он просто стоял, и его фигура в сгущающихся сумерках казалась внезапно выросшей, слившейся с тенью от амбара. Гонец, бессмысленно кивая, лихорадочно стал вставлять ногу в стремя, промахнулся, чуть не упал, наконец вскарабкался в седло.

– Я… я дословно передам… – пробормотал он, уже поворачивая коня.

– Непременно, – кивнул Кассиан и, не удостоив его больше взглядом, повернулся спиной.

Топот копыт затих в пыли. Тишина вернулась, но это была уже иная тишина – напряжённая, звенящая, полная не сломленного отчаяния, а тревожной, бьющейся надежды. У амбаров работа закипела с новой силой. Теперь люди не шёпотом, а громко переговаривались. Слышался скрип телег, тяжёлое дыхание, чьи-то сдавленные, счастливые всхлипы. Дети уже гоняли по площади деревянную обруч, и их визг, резкий и живой, прорезал вечерний воздух.

Сидор Игнатьевич подошёл вплотную. Его лицо было серьёзно, но в глазах не было паники. Была усталая, солдатская готовность к бою.

– Они приедут, ваше сиятельство. Не с одним таким писарем. С солдатами. С десятком, а то и с двумя. У Лютвика для таких дел своя команда наёмников.

– Я знаю, – Кассиан окинул взглядом деревню, площадь, тёмные проёмы изб. – Но посмотри на них, Сидор. Неделю назад они были готовы умирать, кидаясь с вилами на солдат, защищая не жизнь даже, а лишь призрачное право на последнюю краюху. Теперь у них есть что защищать. Не абстрактное «право», а вот это, – он кивнул на женщину, которая, прижав к себе полный мешок, быстро шла к своей избе, оглядываясь через плечо с выражением невероятного, почти пугающего счастья. – Зерно. Будущее. Шанс. Это сильнее страха.

– Что прикажете делать?

– Готовиться к осаде, – просто сказал Кассиан. И в этих словах не было бравады, только холодный расчёт. – Эта деревня – наша крепость. Ты знаешь этих людей. Выдели тех, кто твёрже, кто помоложе. Организуй их. Копай ров и вал на въезде. Готовь всё, что может стать оружием: косы – на древки, вилы – точить, топоры, молоты. Есть ли у кого луки, охотничьи? Собрать. Мы не пойдём на них. Пусть они идут на нас. И пусть знают, что за эту стену из глины и голодных ртов им придётся заплатить такую цену, что их столичным хозяевам будет не по карману.

Отдавая эти приказы, он с изумлением ловил себя на мысли, что говорит на языке, которого, казалось, не знал. Языке тактики, обороны, командования. Это был язык его отца, деда, всех тех суровых мужчин в парадных портретах, на которых он смотрел с отчуждением. Теперь этот язык оживал в нём, и он находил слова легко, как будто всегда их знал. Не по книгам, а по крови.

Его личная, тихая война с миром, война мысли против действительности, закончилась, потерпев сокрушительное поражение. Действительность, в лице плачущего ребёнка и пустых мисок, оказалась сильнее любой философии. И он капитулировал перед ней, но не как побеждённый, а как человек, наконец-то увидевший настоящего врага и своё настоящее место в строю.

Он посмотрел на запад, где солнце, словно раскалённый щит, тонуло в багровых, беспокойных тучах. Завтрашний день висел над деревней не угрозой, а испытанием. Испытанием его решения, его воли, его права называться тем, кто он есть.

И впервые за долгие, долгие годы Кассиан Валеррий почувствовал не тяжесть этой ноши, а её страшную, окрыляющую лёгкость. Маска меланхоличного созерцателя, которую он так долго и тщательно лепил, треснула и упала, разбившись о сухую землю деревни. Под ней не оказалось пустоты. Оказалось лицо – резкое, бледное, с горящими в сумерках стальным блеском глазами. Лицо человека, который больше не спрашивает «зачем?», а знает «что делать». Он не родился заново. Он просто, наконец, проснулся.

Часть 2. Первые трещины. Глава 10

Лачуга Кая не была домом даже в самом снисходительном понимании этого слова. Это была нора, звериное логово, выскобленное когтями отчаяния в глинистом подбрюшье старого кирпичного склада. Само здание, когда-то гордый оплот торговой империи, теперь кренилось набок, как старый пьяный матрос, и из его трещин сочилась вечная, солёная сырость. Под его нависающей, грозной стеной, будто под каменным козырьком вечного небрежения, и притулилось это убогое убежище: углубление в земле, с боков подпертое гнилыми шпалами и обломками корабельных ящиков, а сверху затянутое кусками просмоленного брезента, некогда бывшего парусом, и придавленное листами ржавого железа с дырками, сквозь которые в полдень пробивались косые, пыльные столбики света, а ночью – ледяные иглы дождя и ветра.

Внутри, даже в самый ясный день, царил вечный, буро-зелёный полумрак, который не столько разгоняла, сколько подчёркивала самодельная лампада – жестяная плошка с ворованным машинным маслом, в котором плавал жалкий, чадящий фитиль из распущенных верёвок. Её колеблющееся, жирное пламя отбрасывало на стены из спрессованной глины и мусора гигантские, пляшущие тени, превращая знакомые очертания убогого скарба в чудовищные, угрожающие фигуры. Воздух здесь не циркулировал – он застаивался, густой и тяжёлый, как кисель. Он был пропитан запахами: землистой сырости, плесени, прогорклого жира, немытого тела, дешёвого скипидара, которым Кай тщетно пытался растирать грудь Серафине, и под всем этим – тонким, сладковато-гнилостным, невыносимо знакомым ароматом чахотки, запахом медленного, неотвратимого тления живых лёгких.

На единственном подобии кровати – бесформенной груде выброшенных мешков из-под кофе и шерсти, накрытых простынёй, когда-то белой, а теперь серой и истончённой до прозрачности в заплатах, – лежала Серафина. Её красота, та самая, что когда-то заставляла оборачиваться на неё даже усталых портовых грузчиков, теперь была подобна изысканной фарфоровой кукле, брошенной в грязь и треснувшей от удара. Черты лица, тонкие и правильные, резко обострились, обтянутые кожей цвета воска, сквозь которую синели прожилки у висков. Щёки, когда-то румяные, ввалились, образовав тенистые впадины. Под глазами залегла густая, лиловая синева, как будто её кто-то жестоко отдубасил. Губы, когда-то алые и насмешливые, были теперь бледны, сухи и покрыты сеткой кровавых трещин. Но хуже всего был не вид, а звук. Кашель. Он не был просто кашлем. Это был звук, от которого леденела кровь. Сухой, отрывистый, лающий, он вырывался из её груди с такой силой, что всё её хрупкое тело сгибалось дугой, судорожно хватая воздух, а потом безвольно падало обратно на мешки. После каждого такого приступа она лежала, обессиленная, с закрытыми глазами, а на тряпице, которую Кай подносил к её губам, оставались яркие, алеющие крапинки – крошечные флаги, которые выставляла болезнь, празднуя свою победу.

Кай сидел на корточках у её изголовья, склонившись в немой, мучительной позе молящегося язычника перед безжалостным идолом. Его огромные, покрытые шрамами и мозолями руки, привыкшие ломать рёбра и сжимать рукоять ножа, с невероятной, трогательной осторожностью смачивали тряпку в деревянном тазу с мутноватой водой (чистую взять было негде) и проводил ею по её пылающему лбу. Его собственное лицо, обычно застывшее в маске вечной настороженной угрозы, сейчас было искажено. Углы губ опустились, жёсткие морщины вокруг глаз разгладились, сменившись выражением такой беспомощной, детской скорби, что оно делало его вдруг ужасно старым и ужасно юным одновременно. В его глазах, этих светлых, вечно сканирующих пространство глазах уличного бойца, читалась невыносимая боль и такая глубокая, всепоглощающая тоска, что, кажется, одного этого взгляда было бы достаточно, чтобы понять всю бездну отчаяния, царящую в «Саже».

– Держись, птичка моя, – хрипел он, и его голос, грубый от портовой грязи и выпивки, силился стать мягким, певучим, каким он, может быть, был в далёком детстве, до того как взял в руки оружие. – Всё образуется. Всё утрясётся. Я всё улажу, слышишь?

Она не отвечала. Только её пальцы, тонкие и горячие, как прутики, обожжённые в костре, слабо сжали его запястье. Её взгляд, когда она открывала глаза, был устремлён не на него, а куда-то вдаль, поверх заплатанного брезента крыши, в какой-то иной мир – чистый, светлый, тихий, куда она, казалось, уже начинала медленно, неотвратимо уплывать, как щепка в тёмную воду.

Он знал, что лжёт. И она знала. Ничего не «образуется». Деньги, добытые в кровавой стычке с людьми Гризли, утекли сквозь пальцы, как вода: на скудную еду, на дрова, чтобы хоть как-то протопить эту яму, и на бесполезную, вонючую болтушку от старухи-знахарки с соседней улицы, которая шептала над горшком заклинания и брала последние монеты. Настоящий врач, цирюльник-хирург, который мог бы пустить кровь или дать хоть какое-то настоящее снадобье, стоил целое состояние – сумму, которую Кай не видел за всю свою жизнь даже в чужих кошельках. Долг Гризли, этот абстрактный, но жутко конкретный груз, висел над ним, как туго натянутая петля на гнилой верёвке. А работа в порту… она лишь медленно превращала его в такого же живого мертвеца, как и всех вокруг, отбирая последние силы и давая взамен лишь гроши, на которые можно было не умереть сегодня, но невозможно было жить завтра.

Ему стало невыносимо душно. Не от жары или тесноты, а от этого запаха смерти, от своей собственной беспомощности, от тихого хрипа в её груди. Он вышел, отодвинув тяжёлый, изорванный кусок брезента, служивший дверью. Прислонился спиной к прохладной, шершавой, вечно влажной кирпичной стене склада, вдохнул полной грудью. Но и здесь воздух был не лучше – густой, солёно-гнилостный, с примесью дыма и испарений от ближайшей помойки. Он закрыл глаза, и в темноте под веками застучал один и тот же, навязчивый, неумолимый ритм, совпадающий с биением его собственного сердца: «Деньги. Нужны деньги. Сейчас. Любой ценой. Любой. Ценой».

– Смотри-ка, философ наш в раздумьях стоит. Прямо картина, да? «Отчаяние на фоне развалин». Дорого бы дали за такое светские барыни, – раздался рядом сиплый, пропитанный язвительностью и плохим табаком голос.

Кай даже не пошевелился. Он узнал бы этот голос из тысячи. Гриб. Не имя, а кличка, отражавшая суть: нечто скользкое, живучее, возникающее в самых тёмных и гнилых уголках. Его сосед по этому аду, такой же обитатель дна, но, в отличие от Кая, не отягощённый никакими призрачными понятиями о чести или долге. Гриб был воплощённым цинизмом, живым доказательством того, что в «Саже» выживает не сильнейший, а самый гибкий, самый беспринципный, самый готовый предать в любой миг. Низкорослый, вертлявый, с лицом, навсегда изуродованным оспой, покрытым бледными, как плесень, рытвинами, и быстрыми, чёрными, бегающими глазками, которые никогда не смотрели прямо, а всегда скользили, выискивая слабину, возможность, выгоду.

– Отвали, Гриб, – произнёс Кай глухо, даже не открывая глаз. В голосе его не было злости, только смертельная усталость.

– Не-не-не, браток, не торопись, – Гриб прислонился к стене рядом, с довольным видом доставая из-за уха смятую самокрутку с табаком, пахнущим жжёной тряпкой и отчаянием. – Вижу я, плохи твои дела. Девица твоя, сердешная… того. Дышит на ладан. А долги у тебя, как снежный ком, катятся. Ситуация, я тебе скажу, классическая. Безвыходная.

Кай молчал, только кулаки его, лежащие на коленях, медленно сжались, побелели костяшки. Он чувствовал, как ненависть, горячая и слепая, поднимается к горлу, но не находила выхода. Гриб бил точно в цель.

– Ты вот тут с мелкими шестёрками Гризли воюешь, – продолжал Гриб, выпуская струйку едкого дыма прямо перед собой. – Это, братец, как дохлой кошкой океан вычерпывать. Бесполезно. Тебе нужен не фонтан, а один, но большой удар. Чтобы разом и долги похерить, и твою пташку к настоящему лекарю, к такому, что в перчатках белых ходит, отвезти. А там, глядишь, и поправится. И можно будет думу думать: то ли свадьбу играть, то ли махануть отсюда, куда подальше, где солнце светит, а не эту вонь носом грести. Мечтать, я знаю, не вредно. Но иногда мечты, гляди, и сбываются.

– Где взять? – процедил Кай сквозь зубы, ненавидя в этот момент и Гриба, и себя за эту слабость, за этот вопрос, который был уже пол сдачи.

– А вот где, – Гриб оживился, его крысиные глазки забегали с удвоенной скоростью. – Есть у меня, значит, один… заказ. Дело, понятное дело, не для белых ручек. Рисковое. Но платят, браток… платят так, что можно потом лет десять жить, не тужить.

Кай медленно повернул к нему голову. В его взгляде не было интереса, лишь пустота и немой, усталый вопрос, обращённый скорее к судьбе, чем к этому подонку.

– Портовые магистраты, – понизив голос до конспиративного шёпота, заговорил Гриб, хотя вокруг, кроме стены и помойки, никого не было. – У них там, на запертом складике, есть спецхран. Не для золота, нет… Туда свозят всякую… диковинную дребедень с кораблей, которые по таможне шли. Книги старинные, с такими картинками, – он похабно подмигнул, – что иным господам смотреть западло, но другим – очень даже по нраву. Травы заморские, из которых умные люди зелья варят, от которых и боль проходит, и силы прибавляются… Всякое такое. Для нас с тобой – хлам. Для определённых господ в городе – сокровище. Нам надо всего-то тихой ночкой туда проникнуть, взять один определённый ящик и принести хозяину. Всё честно.

Кай смотрел на него, и внутри, под грудой усталости и боли, начинала нарастать ледяная, знакомая пустота. Пустота перед пропастью. Он всё понял. Речь шла не о простой краже у купца. Взлом казённого хранилища, пусть и самого захолустного… Это был уже другой уровень. Это была прямая, короткая дорога не просто в тюрьму, а на виселицу на портовой площади, где тела качались на потеху пьяной толпе, чтобы другим неповадно было. Государство прощало многое, но не посягательство на свою собственность, даже такую пыльную и никому не нужную.

– Ты спятил, – хрипло выдохнул Кай. Голос его сорвался.

– Я? – Гриб фыркнул, и в этом звуке была вся его презрительная философия. – Я, браток, трезво мыслю. Риск – дело благородное. Особенно когда на кону стоит жизнь. Да ещё чья? – Он многозначительно кивнул в сторону лачуги, откуда в этот миг донёсся новый приступ кашля – уже не лающий, а какой-то булькающий, мокрый, страшный. Кай вздрогнул всем телом. – Ты думаешь, она выкарабкается здесь? В этой яме? Ты же видишь, как она горит. Это не простуда, Кай. Это «докская чахотка». Она сжигает человека заживо, изнутри. Через неделю, а может, и раньше, ты будешь сидеть тут, обнимать холодный труп, и думать: «А что, если бы я тогда решился? Что, если бы я нашёл в себе силы?». И эта мысль, браток, будет глодать тебя до конца твоих дней. А дни эти, поверь, будут долгими.

Слова Гриба были не просто убедительными. Они были отточенными, как лезвие, и били точно между рёбер, в самое незащищённое место его души – в животный, всепоглощающий страх потерять её. В ужас перед тишиной, которая наступит после этого хрипа. В отчаяние человека, который может только смотреть.

– А что в ящике? – спросил Кай, и его собственный голос прозвучал отчуждённо, будто доносился из соседнего переулка.

– Какая тебе, дружок, разница? – Гриб развёл руками, изображая искреннее недоумение. – Наше дело – тёмное, их дело – тёмное. Мы не учёные, чтобы разбираться. Мы – инструмент. Инструмент, который получает свой гонорар. Гонорар, который спасёт твою птичку. Который даст вам обоим шанс. Или… – он сделал паузу, давая словам впитаться, – или ты предпочитаешь оставаться «честным»? Сидеть сложа руки и смотреть, как она угасает, утешая себя тем, что ты не опустился до воровства у казны? Здесь, в «Саже», честность – это надгробная плита. Роскошь, которую могут позволить себе только мёртвые. Живым она не по карману.

Он докурил самокрутку до самых пальцев, швырнул окурок в лужу, где тот зашипел и угас.

– Думай. Но думай быстро. Я даю тебе время до завтрашнего заката. Если «да» – будь у «Тонущего Кота», у заднего входа. Если «нет»… – Гриб пожал плечами, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее, ледяное равнодушие. – Что ж, значит, твоя любовь не стоит и выеденного яйца. Удачи тебе, анархист. Похоже, она тебе понадобится. Очень.

Он ушёл, не оглядываясь, насвистывая ту самую похабную песенку, что всегда пели матросы в портовых тавернах. Свист его затих в лабиринте переулков, оставив Кая наедине с гулкой, оглушительной тишиной его собственных мыслей и с кашлем, доносившимся из лачуги.

Кай не сразу двинулся с места. Он простоял у стены ещё долго, пока сумерки не стали сгущаться, превращая «Сажу» в царство чёрных, зловещих силуэтов и редких, одиноких огоньков. Потом, словно на ватных ногах, он вернулся внутрь.

Серафина спала, но сон её был беспокоен. Её брови были сдвинуты, губы беззвучно шевелились, а грудь подымалась и опускалась короткими, прерывистыми рывками. Он опустился на пол рядом с её ложем, на холодную, утоптанную землю, и обхватил голову руками. В ушах стоял звон. Перед внутренним взором проносились картины: вот он, молодой и глупый, впервые видит её на палубе разгружаемого судна, и она смеётся, закинув голову, и солнце играет в её чёрных волосах… Вот они в своей первой, ещё не такой убогой комнатке, и она учит его читать по слогам, смеясь над его корявыми буквами… А вот – лицо капитана его старого полка, суровое и неумолимое: «Долг, солдат, прежде всего. Честь мундира. Присяга». Честь. Долг. Присяга. Абстракции, выжженные огнём реальности. Что они значили перед лицом этого тихого хрипа?

Он поднял голову и посмотрел на неё. На её лицо, которое даже в болезни и нищете оставалось для него самым прекрасным и самым страшным зрелищем на свете. Он вспомнил слова Гриба: «…ты будешь сидеть рядом с трупом». И представил это. Представил эту лачугу без её дыхания. Представил тишину. И эта мысль была настолько невыносимой, что перевесила всё: и страх виселицы, и призрачную честь, и последние остатки того, что он когда-то считал собой.

Тихо, так тихо, что даже он сам едва услышал, он прошептал в гнетущий, маслянистый полумрак лачуги, обращаясь не к ней, не к Богу, а к чему-то тёмному и безликому внутри себя:

– Прости меня.

Это не было просьбой о прощении. Это было констатацией. Приговором самому себе. Он переступал черту. Он продавал последнее, что у него было, – остаток солдата, остаток человека, который когда-то верил, что есть вещи хуже смерти. Он покупал ей шанс. И он знал, что будет нести этот грех, это предательство самого себя, как клеймо, до самого конца. Если ему суждено будет увидеть этот конец.

Он погасил лампаду, сжав фитиль пальцами. Полная, абсолютная, слепая темнота поглотила их. Он сидел на полу, не двигаясь, и слушал. Слушал её тяжёлое, хриплое дыхание – звук отсчитывающих секунды метронома. Слушал доносящиеся снаружи крики, ругань, пьяный смех – звуки мира, который ничего не знал и не хотел знать об их агонии. Мира, в котором чтобы выжить, порой нужно было перестать быть человеком.

Он уже принял решение. Завтра на закате он будет у «Тонущего Кота».

Часть 2. Первые трещины. Глава 11

Закат в «Саже» не был умиротворённым переходом дня в ночь. Это был процесс угасания, медленного и грязного, подобный смерти старого, больного животного. Солнце, этот далёкий, равнодушный властитель, не садилось – оно тонуло. Тонуло в густом, ядовитом мареве, поднявшемся от тысячи источников: от чадящих факелов на стенах богатых кварталов, от вечно тлеющих свалок, от испарений болот, что кишели на окраинах, от мириад печных труб, изрыгавших серый, кислый дым дешёвого угля. Багровый, распухший шар светила, словно покрытый язвами, висел низко над зубчатыми силуэтами крыш, окрашивая всё вокруг не в золото, а в тусклый, болезненный цвет запёкшейся крови и старой ржавчины. Тени удлинялись, сливаясь в единую, пульсирующую массу черноты, и из этой черноты, казалось, начинали выползать на поверхность все те страхи и пороки, что днём прятались в щелях.

Кай стоял в глубокой тени у задней стены таверны «Тонущий Кот», прислонившись к шершавому, влажному от конденсата и нечистот камню. Он не просто ждал – он застыл, вцепившись взглядом в груду мусора у своих ног, стараясь не думать, не чувствовать. Но тело его, вымуштрованное годами опасности, кричало внутренней тревогой. Каждый нерв был натянут струной, каждый мускул готов был к броску или бегству. Во рту стоял горький, металлический привкус страха – не страха за себя, а страха перед тем, во что он сейчас превращался. Он пришёл сюда. Добровольно. Связав себя невидимой петлёй с самым подлым созданием в этом квартале. Ради неё. Эта мысль была одновременно его единственным оправданием и самым тяжким упрёком.

Из темноты узкого переулка, ведущего к доковым отстойникам, материализовалась фигура. Она возникла не сразу, а как бы просочилась из самой грязи и тени, став их олицетворением. Гриб. Он двигался бесшумной, крадущейся походкой, и на его изъеденном оспой лице играла довольная, хищная улыбка. Он был счастлив, как падальщик, нашедший ещё тёплый труп.

– Ну что, герой наш морально приготовился к подвигу? – его сиплый голос, пропитанный табачной гнилью и цинизмом, прозвучал в тишине, нарушаемой лишь далёким плеском воды в канаве. – Или ещё трясёшься, как студень?

Кай медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни ненависти, ни покорности – лишь ледяная, бездонная пустота, в которую, казалось, ушло всё живое.

– Говори дело, – отрезал он, голос его был низким и плоским, как удар лопаты о мёрзлую землю. – Или я уйду.

– Ох, какой горячий! – Гриб фыркнул, доставая свою неизменную самокрутку. Запах горящей пакли и дешёвого табака смешался с вонью переулка. – Успокойся, всё устроено. Красиво устроено. Видишь ли, охрана на том складушке магистратском – не гвардейцы, поставленные смотреть за казной. Это два старых хрыча, отставных инвалида, которых пристроили туда, чтобы с глаз долой. Один – бывший писарь, полуслепой, любит приложиться к фляжке с самогоном, который ему носит внучка. Другой – кучер, которого лошадь лягнула в голову, он теперь молится целыми днями и боится собственной тени. Режим у них, как у сов: с десяти вечера до пяти утра – мёртвый сон. Но есть нюанс. Ровно в час ночи Писарь уползает к своей «утешительнице», вдове-прачке за два квартала. Дорога занимает у него минут двадцать. А Кучер в это время уже обычно наливает себе очередную порцию «лекарства» и благополучно отрубается до утра. Вот это и есть наше окошко. Чистых минут тридцать. Может, сорок.

Он затянулся, и кончик самокрутки на мгновение осветил его лицо зловещим красным отсветом.

– Задача – проще пареной репы. В дальнем углу хранилища, за грудой старых вёсел и сгнившей парусины, сложены ящики под маркировкой «К-13». Всё одинаковые, дубовые, обитые медными уголками от морской соли. Но нам нужен один – сверху на нём должна быть царапина в виде креста. Небольшой, но тяжёлый. Ты проскользнёшь внутрь через заднее окно – решётку я уже… подпилил, – Гриб многозначительно постучал пальцем по виску. – Быстро найдёшь нужный, быстренько вывалишь его мне в переулок. Я уже буду там с ручной тележкой. Погрузим – и как ветром сдуло. Чисто, тихо, элегантно. Никто даже не чихнёт.

Кай слушал, и план этот, озвученный сиплым шёпотом, казался ему не авантюрным, а вопиюще, до слепоты глупым. Он пах дешёвым портом, тюрьмой и смертью. Тысяча вещей могла пойти не так: сторож мог не уйти, мог вернуться раньше, ящик мог оказаться не там, тележка – скрипеть, кто-то мог услышать…

– А если не уснёт? – спросил Кай, и его собственный голос прозвучал чужим. – Если проснётся? Услышит?

– Э-э-э, – протянул Гриб, и в его глазах мелькнула быстрая, холодная искорка. – Тогда придётся его… уговорить продолжить отдых. – Его рука плавным, привычным движением нырнула в карман и вынырнула, сжимая короткий, толстый, отполированный до мрачного блеска свинцовый кастет. Он лежал на его ладони, как жирная, ядовитая змея. – Понимаешь, в нашем городе народ несчастный. Вечно пьяный. Вечно обо что-то спотыкается. Особенно о косяки дверей. Или о ступеньки. Голова – хрупкая штука. Случайность, понимаешь? Печальная случайность.

Кай почувствовал, как по его спине, от копчика до самого затылка, пробежала ледяная, мурашками волна. Это был уже не намёк. Это был приговор. Он стал соучастником не просто кражи у казны, за которую вешают. Он стал соучастником холодного, расчётливого убийства. Убийства как возможной, а может, и планируемой меры. Ради ящика. Ради содержимого, о котором он не знал ничего.

– Кто заказчик? – выдохнул он, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, хоть какое-то имя, чтобы привязать этот абсурд к реальности. – Кому этот ящик?

Гриб сделал презрительную гримасу, словно Кай спросил о погоде.

– Да какая, друг мой, разница? Какой-то богатый чудак с Большой Земли. Коллекционер редкостей. А может, и сам какой сенатор, у них у всех такие тёмные делишки. – Он плюнул в сторону, и слюна чёрной каплей упала в грязь. – Наше дело – сторона тёмная, их дело – сторона тёмная. Мы встречаемся на полпути. За хорошую плату. Половина – тебе. Денег хватит, чтобы не только долг тому ублюдку Гризли оплатить, но и к самому модному лекарю в Город свозить твою кралю. К тому, что в белых перчатках и с золотыми очками на носу. А там, глядишь, и на воды какие ей пропишут, на юг… – он снова подмигнул, и этот жест был теперь не похабным, а омерзительным в своей лживой патетике.

Кай сглотнул. В горле стоял ком, мешающий дышать. Картина, которую малевал Гриб, была слишком яркой, слишком желанной. Солнечный курорт, белые простыни, Серафина, румяная и смеющаяся, без этого проклятого хрипа в груди… Он видел это. Видел так ясно, что почти чувствовал тепло чужого солнца на своей загрубевшей коже. И эта картина была таким мощным наркотиком, что на миг затмила всё: и кастет в руке Гриба, и запах тюрьмы, и ледяной ужас в собственной душе. Он знал, что Гриб почти наверняка врёт о сумме. Знал, что его, скорее всего, кинут, оставив с грошами, а то и с ножом в спине в тёмном переулке. Но даже призрак этого шанса был сильнее любого разума.

– Ладно, – односложно бросил он, отведя взгляд.

– Вот и умница, – Гриб удовлетворённо хмыкнул, пряча кастет. – Час ночи. Точнехонько. Жди меня здесь. И будь готов. Одежку потемнее, лицо чем-нибудь замазать, сапоги обмотай тряпьём, чтоб не стучали. И главное – ни гугу. Никому. Даже своей пташке. Понял? Ты теперь не человек, ты – тень. Тень, которая идёт за деньгами.

Кай молча кивнул. Гриб, ещё раз окинув его оценивающим взглядом, развернулся и растворился в темноте того же переулка, будто его и не было. Остался лишь стойкий запах дешёвого табака да гнетущее чувство, что невидимая, липкая паутина только что опутала его окончательно, и главная паучиха ждёт его впереди.

Он побрёл обратно к своей лачуге не по дороге, а по задворкам, бессознательно выбирая самые тёмные и запутанные пути. Он чувствовал себя не человеком, а марионеткой, у которой кто-то другой дёргает за нитки конечностей, а его собственная воля, его «я», съёжилось до маленького, испуганного комочка где-то глубоко внутри. Воздух «Сажи», который он когда-то, в молодости, даже с некоторой гордостью называл «своим», теперь казался ему удушающим смрадом братской могилы. Он втягивал его в лёгкие, и каждый вздох был наполнен вкусом тления, безнадёжности и неминуемой гибели.

Войдя внутрь, он зажёг лампаду дрожащими руками. Масло захлюпало, фитиль вспыхнул, отбрасывая на стены те же пляшущие тени, но теперь они казались ему не просто тенями, а зловещими силуэтами грядущих судей.

Серафина не спала. Она лежала на спине, устремив огромные, лихорадочно блестящие глаза в потолок из брезента, словно пыталась разглядеть сквозь него звёзды, которых здесь никогда не было видно. При свете лампы её болезненная хрупкость проступала ещё страшнее. Кожа на скулах была натянута, как пергамент над горящей свечой, почти прозрачная, с синеватым отливом.

– Где ты был? – прошептала она. Голос её был едва слышен, похож на шелест высохшего папоротника, который вот-вот рассыплется в прах. – Так… долго.

– Работу искал, птичка, – солгал он, опускаясь рядом на колени и беря её руку. Ладонь её была сухой и горячей, как песок в полдень, а пальцы – безжизненно тонкими. – Нашёл. Хорошую. Заплатят… Заплатят хорошо.

– Не надо… – она с трудом повернула к нему голову, и в её глазах, помимо боли, читалась тревога, странная, прозорливая. – Не надо… рисковать. Ради меня. Уйди… отсюда. Пока… можешь. Спасай себя. Ты… ты ещё можешь.

Он смотрел на неё, и ему казалось, что сердце в его груди не бьётся, а медленно, с хрустом, разламывается на острые осколки, которые сейчас проткнут всё нутро. Она, лежа здесь, на краю могилы, думала не о себе, а о нём. Умоляла его спастись. А он… он в этот самый час готовился стать вором и, возможно, соучастникомубийства. Во имя её спасения. Циничная арифметика ада: одна жизнь против другой, честь против любви, душа против плоти.

– Никуда я без тебя не уйду, – хрипло, сдавленно выговорил он, сжимая её пальцы так, как будто мог силой своей воли влить в них жизнь. – Мы выберемся. Я обещаю тебе. Клянусь… – он запнулся, не зная, чем клясться. Небом, которого не видел? Богом, в которого не верил? Собственной жизнью, которая уже не стоила и ломаного гроша?

Он говорил с такой яростной, отчаянной убеждённостью, что, казалось, готов был заставить поверить в это законы мироздания. Но в глубине, в той самой тьме, куда он сейчас заглянул, он знал правду. Даже если всё получится, даже если они получат деньги и она выживет – они никуда не выберутся. Потому что он унесёт этот склад, этот переулок, этот кастет в глазах сторожа с собой. Он навсегда останется обитателем «Сажи», даже если физически покинет её, потому что возьмёт её с собой, в самое нутро своей изуродованной души.

Он встал, чтобы скрыть дрожь в руках и спазм на лице, и принялся механически готовить ужин – разваривать в мутной воде горсть самой дешёвой крупы, пахнущей пылью и мышиным помётом. Его движения были точными, выверенными годами нужды, но мысли витали далеко впереди, в том часе ночи. Он с болезненной чёткостью представлял себе лицо незнакомого сторожа – старческое, обрюзгшее, с седыми щетинами, уснувшее над флягой. Представлял, как это лицо искажается внезапным испугом, когда в темноте возникнет тень с кастетом. Представлял глухой, сочный удар, хруст, тихий стон. Потом представлял вес ящика в своих руках – холодное дерево, врезающееся в пальцы, тяжесть незнакомого греха. И наконец – деньги. Грязные, пахнущие страхом и предательством бумажки, которые он принесёт сюда и положит рядом с её горящей рукой.

А потом, поверх этого кошмара, накладывалась другая картина, нарисованная его отчаянной надеждой: Серафина, уже не такая худая, сидит на солнышке где-нибудь у моря, улыбается своей старой, задорной улыбкой, и в её глазах нет этого смертельного блеска, а только жизнь. И они свободны. Эта картина была такой яркой, такой ослепительной, что на миг выжигала все остальные образы. Она была его опиумом, его единственным светом в кромешной тьме. Ради неё он был готов стать чудовищем. Ради неё он уже перестал быть собой.

Когда Серафина, истощённая коротким разговором и едой, снова погрузилась в тяжёлый, неспокойный сон, он погасил лампу. Темнота нахлынула, плотная и абсолютная. Он вышел наружу, не в силах оставаться в этом гробу с живым, угасающим телом.

До часа ночи оставалось ещё время. Он опустился на землю у входа, на холодную, влажную глину, прислонился спиной к грубой, шершавой стене склада и поднял глаза. Небо над «Сажей» было грязным, затянутым вечной пеленой смога и испарений. Сквозь неё пробивалась жалкая, бледная, словно выцветшая луна, не дающая света, а лишь подчёркивающая мрак вокруг. Он не молился. Религия умерла в нём в тот день, когда он увидел, как от дизентерии и гнилых ран умирают двадцатилетние пацаны в окопах на границе, взывая к матери и к Богу, который не отвечал. Он просто ждал. Ждал, когда из тьмы появится Гриб и поведёт его совершать то, что навсегда разделит его жизнь на «до» и «после». Он шёл на это во имя любви, которая, возможно, уже была призраком. Во имя спасения, которое, вероятно, было миражом. Во имя лжи, в которую он отчаянно цеплялся, как утопающий за соломинку.

Тишину ночи, нарушаемую лишь далёким гудком парохода и вечным шорохом крыс, внезапно разорвал звук из лачуги. Не просто кашель. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах. Глухой, булькающий, хриплый вопль, за которым последовала тишина, страшнее любого шума. Потом – слабый, прерывистый, мучительный вдох. И снова хрип.

Это был звук приближающегося конца. Звук, не оставляющий места сомнениям, уговорам, отсрочкам. Последний, безжалостный аргумент судьбы.

Кай закрыл глаза. Всё его тело напряглось, как тетива лука. Потом он медленно, почти с наслаждением, отчаянием, которое ищет выхода в физической боли, со всей силы ударил кулаком в острый, выступающий из стены камень рядом с собой.

Раздался глухой стук. Острая, яркая, чистая боль вспыхнула в костяшках, затмив на секунду ту, другую, душевную. Он разжал кулак и поднёс руку к лицу. В скупом лунном свете он увидел тёмные, почти чёрные капли, выступившие на сбитой, окровавленной коже.

Он смотрел на свою кровь, медленно стекающую по пальцам. В ней была странная, извращенная правда. Она была реальна. Она была его. Скоро прольётся и чужая. И эта кровь будет уже не на его руках, а в них. Навсегда.

Он вытер руку о штанину, встал и, не оглядываясь на лачугу, сделал шаг в сторону «Тонущего Кота», туда, где его ждала тьма, тележка и кастет. Выбор был сделан. Мост сожжён. Впереди была только ночь.

Часть 2. Первые трещины. Глава 12

Апартаменты Луриана фон Штерна занимали весь верхний этаж новейшего, ослепительно-белого здания в районе «Белых Террас», что возвышался над городом как айсберг над тёплым, но грязным морем человеческой жизни. Это была не просто резиденция – это был манифест, высеченный в мраморе, стекле и позолоте. Манифест нового времени, где единственной подлинной аристократией была аристократия кошелька, а единственным правом – право того, кто может заплатить. Здание, спроектированное модным архитектором с далёкого Запада, было лишено тяжёлой, давящей монументальности старых дворцов; оно стремилось вверх лёгкими, устремлёнными линиями, огромными плоскостями зеркальных стёкол, отражавших небо, и казалось не построенным, а вознесённым – силой денег, этой новой магии.

Воздух внутри был густ, неподвижен и искусственно-сладок. Его создавали не открытые окна (их открывали редко, чтобы не впустить уличную пыль и запахи простолюдинов), а сложная система вентиляции, прогонявшая воздух через фильтры из розовых лепестков, сандалового дерева и экстракта амбры. Каждое утро специальный слуга, одетый в ливрею белее снега, обходил покои с серебряным распылителем, наполненным дистиллятом редких цветов с Южных островов, и окроплял каждую складку тяжёлого, венецианского бархата на стенах, каждую кисть на шторах, каждую подушку на оттоманках. Запах этот был настолько насыщенным, что у непривычного человека начинала кружиться голова; он был не природным, а идеальным, стерильным, как запах денег в новеньком банковском хранилище.

Из огромных, в пол, окон, обрамлённых не шторами, а подвижными панелями из матового хрусталя, открывалась панорама, ради которой, собственно, и было выстроено это здание. Весь город лежал внизу, как гигантская, живая, трёхмерная карта. С этой высоты не было видно грязи, толчеи, нищеты. Были видны лишь абстрактные формы: извилистые линии улиц, квадраты площадей, зелёные пятна садов знати, серая лента реки Эриды, утыканная игрушечными мачтами, и на востоке – смутная, дымчатая полоса, за которой начинались Дикие Земли. Это был вид Бога или, по крайней мере, того, кто считал себя вправе смотреть на мир свысока. Луриан обожал этот вид. Он часто стоял у окна, чувствуя, как в груди расплывается приятное, томное ощущение власти – не власти действия, а власти обладания самой этой точкой обзора.

Всё здесь, в этих покоях, было подчинено одной цели – демонстрации стоимости. Но не стоимости в смысле прочности или удобства, а стоимости как абсурдного, самодовлеющего фетиша. Мебель, выписанная караванами с Южных островов, была не просто из редкого красного дерева – она была инкрустирована перламутром в такие сложные, извилистые узоры, что на её созерцание мог уйти час, а на её изготовление – год жизни десятка мастеров. Ковры, покрывавшие полы, были не просто мягки – они были настолько густы и глубоки, что, ступая по ним, испытываешь странное чувство невесомости, как будто идешь по облаку из шерсти персидских ягнят, забитых в первый месяц жизни. В нишах стояли не вазы, а «объекты»: хрупкие, ассиметричные творения скандального гончара-затворника с Северных гор, которые, как шептались, тот создавал в состоянии мистического транса. Они были уродливы, бессмысленны и стоили целое состояние. В позолоченных клетках из тончайшей филигранной работы тихо перебирали лапками и издавали нежные, механические трели искусственные птицы – шедевры часового мастера из Галтарии. В их пустых, стеклянных глазах отражался огонёк газовых рожков, и они были прекрасной аллегорией всего этого места: нечто изумительно сделанное, неживое, поющее чужие, запрограммированные песни.

Сам Луриан фон Штерн возлежал на центральной оттоманке, обитой тёмно-лиловым бархатом. Он был одет в домашний халат – не простой халат, а немыслимый по безвкусице и роскоши предмет: шелк цвета спелой, почти черной вишни, расшитый не просто золотом, а золотыми нитями, вплетёнными в узор, имитирующий виноградные лозы, где каждая «ягода» была крошечным рубином. Халат был распахнут, обнажая его гладкую, бледную, никогда не знавшую солнца или тяжёлой работы грудь. В одной руке он лениво вращал массивный хрустальный бокал на тонкой ножке, наполненный густым, почти чёрным вином «Кровь Тириона» – легендарным нектаром с затопленных столетия назад виноградников, бутылка которого стоила больше, чем годовой оброк с целой деревни. Его лицо, ещё сохранявшее юношескую мягкость щёк и пухловатость губ, уже начало приобретать тот специфический, законсервированный отпечаток, который остаётся на лице человека, чьи все желания исполняются раньше, чем они успевают полностью сформироваться. Это было лицо, на котором скука поселилась не как гостья, а как постоянная, фундаментальная хозяйка. Морщин ещё не было, но в уголках рта и глаз уже залегли тени будущих, глубоких складок пресыщения.

Он достиг всего, чего хотел, а хотел он, по большому счёту, лишь того, что видел вокруг: признания, роскоши, права на любую прихоть. И теперь, в двадцать пять лет, он стоял на вершине собственной, крошечной вселенной и с тоской обнаруживал, что выше подняться некуда. Единственным занятием, дававшим иллюзию движения, была погоня за новыми, всё более изощрёнными впечатлениями. Вчера это были сандалии, подбитые мехом снежного барса, сегодня – вино, о котором пели легенды, завтра, возможно, живой грифон в зверинце (если агенты найдут, конечно). И главной, самой сложной и дорогой его игрушкой была, несомненно, Эльмира.

Она сидела у его босых ног, на самом краю невероятного ковра, в позе, которую сама отточила до совершенства – не рабской, но и не вызывающе независимой. Поза дорогой, любимой кошки, которая позволяет себя гладить, но в любой момент может уйти, не оглянувшись. На ней было платье из струящегося, цвета утреннего неба шёлка, сшитое так, чтобы подчеркнуть каждую линию её тела, дарованное природой и отточенное в строгой школе «Весёлого Соловья». Тёмные волосы, уложенные в сложную, казалось бы, небрежную причёску, открывали длинную, лебединую шею, на которой сверкали новые изумрудные серьги – каждая размером с ноготь мизинца, в оправе из чернёного серебра. Она сидела неподвижно, и только её большие, тёмные глаза, искусно подведённые сурьмой, медленно скользили по комнате, фиксируя детали, оценивая блеск, подсчитывая – всегда подсчитывая – стоимость окружающего её мира.

– Ну что, моя жемчужина, нравятся новые побрякушки? – лениво спросил Луриан, протянув руку и проведя тыльной стороной пальцев по её обнажённому плечу. Прикосновение было властным, но не грубым – как хозяин гладит любимого пса, зная, что тот не укусит. – Говорят, эти камушки шли контрабандой через весь Султанат. За каждым – целая история: погоня в пустыне, перестрелка с таможенниками, кровь, предательство… Романтика, да? Теперь она – здесь, в твоих ушках. Превратилась в красоту.

Эльмира медленно подняла на него взгляд. В её глазах, этих глубоких, казалось, бездонных глазах, была сложнейшая гамма чувств, которую она научилась демонстрировать как мастер-виртуоз: подобострастное восхищение, лёгкая, игривая загадочность, тень благодарности, граничащей с обожанием. Но за этим фасадом, как за тончайшей шелковой вуалью, пряталось нечто иное: холодная, аналитическая усталость, вечная, бдительная насмешка над ним и над собой, и глубокая, животная осторожность загнанного, но не сломленного зверька.

– Они ослепительны, мой господин, – её голос, низкий, бархатный, специально поставленный годами тренировок, ласкал слух, как струны дорогой лютни. – Как и всё, чего касается твоя длань. Ты обладаешь даром… превращать грубую действительность в изящное искусство.

Она знала свою роль лучше любого актёра Императорского театра. Быть живым зеркалом, отражающим его величие; быть сокровищем, ценность которого повышается от его внимания; быть благодарной, восхищённой, но никогда – надоедливой или требовательной. Она была идеальным продуктом, созданным для идеального потребителя. Луриан купил её из «Весёлого Соловья» не просто за огромную сумму – он выкупил весь её контракт, долги, даже мифическую «непогашенную карму», как шутили в салонах. Он заплатил не только за её тело и умения, но и за её историю – за остроту уличной волчицы, за налёт запретного плода, за ту опасность, которая была теперь приручена и заключена в золотую клетку. Он купил себе живую легенду, сказку о прекрасной дикарке, укрощённой золотом.

Что же чувствовала она на самом деле? Облегчение – несомненно. Жизнь здесь, в этой позолоченной тюрьме, была раем по сравнению с общим залом «Соловья», с его навязчивыми клиентами, вечной угрозой болезней и беспросветной усталостью. Страх – всегда. Одно неверное движение, один не тот взгляд, одна фраза, выданная без нужной сладости, – и вся эта хрупкая конструкция из шёлка, парфюмерии и условностей могла рухнуть, отбросив её назад, в грязь, из которой она с таким трудом выбралась. А ещё… ещё было нечто, о чём она даже про себя боялась думать отчётливо. Иногда, глубокой ночью, глядя на его спящее, размякшее от вина и сытости лицо, она ловила себя на стремительном, как удар кинжала, расчёте: сколько стоят эти серьги? А тот браслет? Где ключ от потайного ящика в его кабинете? Какой яд можно незаметно подмешать в его вечерний шоколад, чтобы это сошло за разрыв сердца от излишеств? И куда потом бежать? Это были не мысли, а мгновенные, рефлекторные вспышки сознания хищницы, которая даже в неволе не забыла, как точить когти. Но это были лишь мимолётные фантазии. Реальность была здесь, в этих стенах, на этом ковре, у этих ног. Реальность была тёплой, сытой и страшно комфортной в своём рабстве.

– Сегодня вечером пожалуем на ужин к старой ведьме, маркизе де Вриль, – объявил Луриан, отпивая вина и морщась от его терпкости, которую он выдавал за признак изысканности. – Говорят, у неё с кухни сбежал новый повар-дикарь с Островов Теней, тот, что якобы практиковал каннибализм. Будет о чём поболтать. Наденешь то новое платье, с жемчужным шитьём по корсету. Надо, чтобы все эти кислые аристократки лопнули от зависти. Пусть видят, какое сокровище может позволить себе настоящий хозяин жизни.

– Как пожелаешь, мой свет, – кивнула Эльмира, опуская глаза с идеально рассчитанным выражением покорной готовности. В её голове, похожей на шахматную доску, уже начали расставляться фигуры: какой оттенок румян выбрать, чтобы не сливаться с жемчугом, как уложить волосы, чтобы открыть серьги, какие комплименты расточать престарелой маркизе, чей род был беднее, чем гардероб Эльмиры, но чьё влияние в свете ещё кое-что значило.

– Знаешь, – Луриан размяк ещё больше, его голос приобрёл томные, слегка сентиментальные нотки. Это всегда случалось после второго бокала «Крови Тириона». – Все они, эти люди, мне, конечно, завидуют. Но никто из них не понимает истинного бремени. Бремени богатства, избранности, этой… вечной погони за чем-то, что ускользает. Это истощает душу. Иногда мне кажется, – он посмотрел на неё с внезапной, наигранной искренностью, – что только ты одна, моя дикарка, моя маленькая волчица, можешь меня понять. Ты ведь видела жизнь… настоящую, грубую, без прикрас. А всё это… – он небрежным жестом обвёл комнату, и рубин на его пальце бросил кровавый зайчик на потолок, – всё это – просто мишура. Красивая, дорогая, но мишура. Глубокая тоска по чему-то подлинному.

Эльмира смотрела на него, и в её глазах, на мгновение сбросивших вуаль почтительности, мелькнула бездонная, непроходимая пропасть, лежавшая между ними. Он говорил о «бремени», полулёжа в шелках, попивая вино, которое могло прокормить десять семей из «Сажи» год. Он играл в «тоску», как ребёнок играет в солдатики. Она же вспоминала не философскую «подлинность», а совсем другие вещи: как в одиннадцать лет, с вырванными клоками волос и сломанным ребром, она дралась в грязном переулке с такой же, как она, девчонкой за право собирать объедки у задней двери харчевни. Как в четырнадцать её впервые купил на ночь толстый купец, и от его дыхания, пахнувшего луком и перегаром, её тошнило, но она улыбалась, потому что иначе её бы выпороли. Вот это была её «настоящая жизнь». Не абстрактная тоска, а конкретный, въедливый, ежесекундный страх и боль. И эта жизнь была настолько чудовищна, что нынешняя, в этой клетке, казалась ей раем. Вот в чём был истинный, чудовищный парадокс её существования.

Но она лишь прикрыла глаза, позволив на губах появиться той самой, загадочной, чуть печальной улыбке, которая сводила с ума Луриана, и положила голову ему на колени. Шёлк её волос рассыпался по его бархатным штанам.

– Ты не такой, как все они, мой господин, – прошептала она, и в голосе её зазвучала та самая, натренированная, сладкая грусть. – Ты… видишь суть. Ты устал от поверхности. Это признак великой души.

Он глубоко вздохнул, польщённый до глубины своего мелкого, избалованного существа. Он погладил её по голове, как гладят дорогую, понимающую собаку. Он купил не просто женщину. Он купил себе исповедника, зеркало, поэта и философа в одном лице. Зеркало, которое всегда отражало того гениального, глубокого, непонятого миром мечтателя, каким он видел себя в редкие минуты самоанализа.

– Конечно, я не такой, – самодовольно, с легчайшим оттенком усталой горечи в голосе, произнёс он. – И слава богу. И ты – моя. И это, пожалуй, единственное подлинное в этой бутафории.

Эльмира закрыла глаза, позволяя ему играть своими волосами. В ушах тихо пели механические птицы. Воздух был густ и сладок. Где-то далеко внизу, в «Саже», в яме под складом, Серафина боролась за каждый хриплый вздох, а Кай сжимал в потной руке заточку и смотрел в ночь, ожидая сигнала к предательству самого себя. А здесь, наверху, в этом облаке из шёлка, духов и иллюзий, тоже происходило медленное, неуклонное умирание. Умирание души, которое не сопровождалось кашлем или болью в кулаке, а потому было почти незаметно, тихо, комфортно и приятно пахло цветами. И, возможно, оно было куда страшнее.

Часть 2. Первые трещины. Глава 13

Утренний туман, спускавшийся на порт, не был той романтичной, серебристой дымкой, что воспета в балладах миннезингеров. Это была плотная, серая, почти осязаемая пелена, рождённая соприкосновением холодных морских глубин с тёплым, гнилостным дыханием города. Она впитывала в себя все запахи: едкую солёность отлива, сладковатую вонь гниющих водорослей и рыбьих потрохов на отмелях, едкий смрад угольной сажи из тысяч труб, кисловатый дух человеческого пота и нечистот. Туман этот не освежал, а душил; он лип к коже, пропитывал одежду, забивался в лёгкие, оставляя на языке привкус соли и пепла. В нём звуки теряли направление – гудки пароходов, скрип лебёдок, крики грузчиков – всё сливалось в один низкий, гулкий, тревожный рокот, будто сам город был огромным раненым зверем, тяжело дышащим в предсмертной агонии.

Рианна Горрин, закутанная в простой, тёмно-серый плащ из грубой шерсти, с капюшоном, наглухо натянутым на голову, чувствовала себя не просто чужой в этом мире – она чувствовала себя его антиподом. Её окружала не абстрактная «жизнь простого люда», а конкретная, суровая, отполированная тысячами рук и ног реальность труда. Реальность, где эстетикой была не симметрия садовых аллей, а функциональная геометрия штабелей досок, где красотой служила не игра света на хрустале, а чистая, матовая поверхность только что отлитой стальной болванки, где поэзией были не сонеты, а ритмичный, мощный стук парового молота, от которого дрожала земля. Она шла, обходя не лужи, а целые озера чёрного, маслянистого мазута, в которых отражалось грязное небо; перешагивала через груды якорных цепей, звенья которых были толще её запястий, покрытые ракушками и ржавчиной – шрамами многолетней службы на глубине. Её тонкие, изящные ботинки, не предназначенные для такого путешествия, мгновенно промокли и покрылись липкой грязью.

Её цель была ясна и отчаянно сложна: найти помещение. Но не просто помещение. Ей нужна была пещера Али-Бабы, крепость, лаборатория алхимика и чёрная кузница одновременно. Небольшое, чтобы не привлекать внимания. Уединённое, чтобы любопытные глаза не могли подсмотреть. Желательно с подвалом или толстыми, глухими стенами, способными поглотить лязг, шипение и грохот, которые неизбежно будут сопровождать опыты Финна. Её собственные деньги, унаследованные от тихой, болезненной бабушки, которая так и не поняла свою внучку, лежали в потайном кармане платья, обёрнутые в вощёную бумагу. Они жгли её не физически, а метафорически, как угли совести. Эти деньги давали головокружительную свободу – свободу действовать без воли отца. Но вместе со свободой они возложили на её молодые, но крепкие плечи тяжесть ответственности, сравнимую разве что с грузом на спине портового носильщика. Одна ошибка в расчётах, одна неверная ставка – и всё рухнет, а с ним рухнет и хрупкая, ещё не рождённая надежда на иную жизнь.

Поиски растянулись на недели и превратились в изматывающую, унизительную процедуру. Агенты по недвижимости, с которыми она общалась через верных, но туповатых слуг или через подставных, нанятых на скорую руку маклеров, предлагали одно и то же: либо чистенькие, залитые солнцем амбары на виду у всего порта, либо новые, пахнущие свежей травой и стружкой, но баснословно дорогие и просматриваемые со всех сторон павильоны. Это было не то. Ей нужна была тень. Забвение. Заброшенность.

И вот, как часто бывает, когда отчаяние уже начинает подкрадываться, слух – эта невидимая, вездесущая нервная система большого города – донёс нужную весть до ушей старика Хогара. Когда-то Хогар был не просто кузнецом, а мастером, чьи якоря и судовые кованые изделия славились на весь порт. Но время, новые технологии, конкуренция с крупными литейными цехами Горрина и других промышленников сломили его. Его дело, как и он сам, захирело, прогорело и теперь доживало свой век в нищете и забвении. Он владел лишь тем, что осталось от его былой гордости – старой, полуразрушенной кузницей на самом отшибе, у края обрыва, где город уже переходил в дикие, каменистые пустоши. Место это считалось невезучим. Слишком далеко от оживлённых причалов, слишком разрушено, слишком мрачно. Никто не хотел его брать.

Их встреча была назначена на рассвете, в самом сердце портового хаоса, но в тени гигантского, сгнившего на корню дока №7, который стоял как скелет доисторического чудовища, уткнувшись рёбрами обломанных балок в небо. Хогар, когда-то могучий, а теперь сгорбленный, будто невидимый молот годами бил его по спине, вышел из тумана. Он был одет в лохмотья, когда-то бывшие кожаным фартуком, а его руки – эти главные инструменты его жизни – были ужасны и прекрасны одновременно: огромные, с пальцами, искорёженными в странные, немыслимые углы старыми травмами, покрытые сетью белых, блестящих шрамов от ожогов и порезов, с ногтями, вросшими в чёрную, въевшуюся навсегда грязь металла и угля. Он смотрел на закутанную фигуру Рианны не с любопытством, а с глухим, животным подозрением, как старый волк на незнакомый запах в своём лесу.

– Вы и есть та… особа? – его голос был низким, хриплым, точно ржавые петли на давно не открывавшейся двери. – Та, что интересовалась моим старым хлевом? Про «инвестиции» какие-то слышал…

– Я, – просто ответила Рианна, не открывая лица. Голос её, обычно твёрдый и ясный, она намеренно сделала глуше, старше. – Покажите мне его. Сейчас.

Дорога заняла ещё добрых полчаса. Они шли молча, под аккомпанемент их собственного тяжёлого дыхания и далёкого гула порта, постепенно затихавшего позади. Они миновали последние склады, перебрались через высохшее русло ручья, заваленное мусором, и начали подниматься по каменистой тропе к обрыву. Наконец, в разрыве утреннего тумана показалось длинное, приземистое, как спящий каменный дракон, здание. Стены из тёмного, почерневшего от вековой копоти песчаника были густо увиты плющом, который не украшал их, а, казалось, душил, впиваясь корнями в трещины. Крыша в нескольких местах провалилась, открывая взгляду рёберную структуру стропил, похожую на остов мёртвого кита. Огромные двустворчатые дубовые двери, когда-то способные выдержать любой удар, теперь висели на одной полуоторванной петле, вторая торчала из рассохшейся древесины, как сломанная кость.

– Вот он, – хрипло произнёс Хогар, и в его голосе прозвучала странная смесь стыда и горькой привязанности. Он ухватился за край двери и с глухим стоном, вложив в движение всю остаточную силу своих могучих мышц, оттащил её в сторону. Скрип был таким пронзительным, что по спине Рианны пробежали мурашки.

Воздух, хлынувший из открывшегося проёма, был неподвижным, густым и спёртым, как в склепе. Он пах столетиями накопленной золой, холодным, остывшим металлом, пылью, сладковатым запахом тления древесины и чем-то ещё – терпким, почти духовым ароматом давно испарившихся масел и человеческого труда. Свет, робко пробивавшийся сквозь запылённые, забитые досками окна и дыры в кровле, выхватывал из полумрака фантасмагорическую картину. В центре стоял гигантский горн – чёрная, запёкшаяся пасть, похожая на кратер потухшего вулкана. Рядом – наковальня, монолит весом в полтонны, её рабочая поверхность была испещрена тысячами вмятин, как лицо старого боксёра, и покрыта рыжей шапкой ржавчины. Повсюду валялись груды непонятного, оплавленного временем хлама: сломанные клещи, обломки механизмов, полуистлевшие мехи, всё это было укрыто толстыми, седыми одеялами паутины, в которых застыли, словно в янтаре, давно высохшие мухи. Тишина здесь была особой – не отсутствием звука, а его поглощением, тяжёлой, давящей тишиной забвения.

Рианна медленно, почти благоговейно, ступила внутрь. Её ботинки мягко шлёпали по слою пыли и пепла, оставляя чёткие отпечатки на нетронутом вековом слое. Сердце её колотилось в груди, но не от страха, а от странного, почти мистического восторга, смешанного с леденящим ужасом. Это было именно то. Заброшенное. Никому не нужное. Место, где время остановилось. Идеальное укрытие для того, чтобы дать начало чему-то новому, что само должно было убить это старое время.

Её взгляд упал на массивную, низкую дверь в дальнем углу, почти полностью скрытую за грудой сломанных тележных колёс и ржавых бочек. Дверь была окована толстыми, грубыми полосами кованого железа, и на ней висел огромный, покрытый бурыми наплывами ржавчины засов.

– А это что? – спросила она, указывая.

– Погреб, – буркнул Хогар, неохотно подходя ближе. – Раньше уголь хранили. И инструмент дорогой. Лет двадцать… нет, тридцать, наверное, не открывал.

Но Рианне нужно было увидеть. С трудом, вдвоём (Хогар ворчал, что «бабе не дело в подземелья лазить»), они, напрягаясь, сдвинули засов. Тот поддался с таким скрежетом, что, казалось, разбудил всех местных духов. Дверь, пропитанная влагой и временем, с жутким, душераздирающим визгом отворилась, открывая крутой, уходящий вниз спуск в абсолютную, непроглядную тьму. Оттуда пахнуло ледяным, влажным воздухом, чистым и сырым, как в пещере. Хогар, кряхтя, достал из кармана огниво и кусок смоляного факела. Чиркнул раз, другой – и жёлтое, дымное пламя вспыхнуло, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Он первым, осторожно ощупывая ногой каждую ступеньку, стал спускаться. Рианна, не колеблясь, последовала за ним.

Лестница была короткой, но крутой. Воздух внизу действительно был холодным, и влага конденсировалась на камнях, но он был свеж – его обновляли скрытые вентиляционные шахты, пробитые когда-то умным мастером и выходившие к обрыву. Факел осветил подземный зал, который поразил её своими размерами. Он был почти так же просторен, как и кузница наверху, с могучими, сводчатыми потолками, выложенными из того же тёмного, прочного камня, и с тяжёлыми, квадратными колоннами, поддерживавшими конструкцию. Здесь было пусто, чисто (относительно) и царила идеальная, гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факела и их собственным дыханием.

– Идеально, – на этот раз Рианна произнесла это вслух, не в силах сдержать охватившего её чувства. Слово, подхваченное эхом, покатилось по подземелью: «…деально…ально…но…»

Она повернулась к Хогару, который смотрел на это подземное царство с каким-то потерянным, почти испуганным выражением на своём суровом лице. Видимо, он и сам забыл, что владеет таким пространством.

– Я покупаю. Всё. Назовите вашу цену.

Он назвал сумму. Для любого, даже самого убогого помещения в черте порта, это было смехотворно мало. Но для него, судя по дрожи в его голосе и надежде, мелькнувшей в потухших глазах, это был последний шанс – шанс не умереть в нищете, продав за бесценок инструменты, возможный шанс перебраться к дочери в провинцию, где жизнь была дешевле.

– Договорились, – твёрдо сказала Рианна. – Но вы должны понять: я появлюсь здесь снова только для подписания бумаг. Официальным покупателем будет другой человек. Вы будете иметь дело с ним. И вы никогда, слышите, никогда не должны упоминать моё имя или то, что вы меня видели. Это часть цены.

Хогар молча кивнул, тяжело, как будто голова его была налита свинцом. Ему были нужны деньги, а не проблемы. А в его жизни и без того хватало и того, и другого.

Официальным покупателем стал Арчибальд Фолкнер, старый, поседевший на службе у Ториуса Горрина главный бухгалтер, человек с лицом, напоминающим высохшую грушу, и руками, которые даже во сне, казалось, перебирали воображаемые счёты. Рианна когда-то спасла его. Случайно подслушав в коридоре отчаянный, сдавленный разговор старика с управляющим, она узнала, что его единственный внук, мальчик лет десяти, страдает редкой, изнурительной формой болотной лихорадки. Местные лекари разводили руками, снадобья знахарей не помогали, а средства семьи были на исходе. Ториус Горрин, узнав о проблеме своего давнего служаки, отрезал коротко и жёстко: «Твои семейные драмы, старик, не должны влиять на отчётность. Найди другого врача или смирись. Бизнес – не благотворительность».

Рианна, тогда ещё пятнадцатилетняя, не могла смириться. Через свои, ещё девичьи, но уже обширные связи (горничных, торговок, мелких чиновников) она вышла на след врача с Континента, занимавшегося как раз тропическими лихорадками. Она тайно, через третьи руки, оплатила его срочный приезд и дорогие, импортные лекарства – хинин особой очистки. Она не искала благодарности, не афишировала своего участия. Она просто не могла по-другому. Мальчик выжил. А старый Арчибальд, узнав (ибо тайное в доме Горринов быстро становится явным), пришёл к ней в будуар, упал на колени и, плача, поклялся в вечной верности. «Вы – ангел, юная госпожа. Моя жизнь и жизнь моего рода теперь принадлежит вам». Теперь он был тем единственным человеком вне семьи, кому она могла доверить свой секрет до конца. Он без единого лишнего слова, с мёртвой, профессиональной точностью оформил купчую на своё имя, став подставным, но юридически безупречным владельцем старой кузницы Хогара.

И вот теперь, спустя несколько недель после покупки, заброшенная кузница преобразилась. Вернее, в ней зародилась новая, странная жизнь. Финн был в своей стихии, подобно юному божеству-кузнецу. Запачканный в масле, саже и окислах металлов, с глазами, горящими лихорадочным восторгом открывателя, он буквально жил среди железа и пара. Его первая, крошечная паровая машина, которую он с нежностью называл «Жужжалка», уже не просто крутила декоративное колесико. Она, после бесчисленных доработок, неудач и мелких взрывов, приводила в действие небольшой механический молот для ковки мелких деталей, сверлильный станок и даже самодельный насос, качавший воду из ручья для охлаждения. Воздух в мастерской (теперь её следовало называть именно так) был густ от пара, масла, раскалённого металла и пота. Звуковой фон составляли шипение, лязг, ритмичные удары и восторженные, перекрывающие всё это крики Финна:

– Смотри, Ри! Смотри-ка! Я увеличил давление в полтора раза! И нашёл сплав для уплотнителей! Знаешь, Марта – она просто гений! Она предложила добавить в медь немного олова и сурьмы, и…

Он сыпал терминами, чертил в воздухе закопчёнными пальцами сложные схемы, прыгал от одного станка к другому. Он почти не спал, ел прямо у верстака, забывая о еде, но он был счастлив так, как никогда не был в роскошном особняке отца. Впервые в жизни он был не чудаковатым отпрыском, баловнем судьбы, а главным конструктором, лидером, мозгом и руками проекта. Его мечты обретали плоть, сталь и медь. Он уже видел перед собой не просто повозку без лошадей – он видел могучего, шипящего, грозного стального коня, способного перевернуть представления о перемещении.

Рианна наблюдала за этим творческим хаосом со смешанным чувством гордости, нежности и холодной, сжимающей сердце тревоги. Деньги таяли на глазах, как снег на раскалённой плите. Качественная сталь, медь, инструменты из лучшей галтарийской стали, жалованье нанятым (с большой осторожностью) двум инженерам-неудачникам и трём проверенным рабочим – всё это требовало огромных, постоянных вливаний. Она уже продала через доверенных лиц несколько своих самых дорогих, но бесполезных здесь украшений – бриллиантовую брошь, подаренную отцом на совершеннолетие, жемчужное ожерелье бабушки. Скоро придётся идти на большее – заложить что-то из своей доли в семейном деле, а это было чревато обнаружением.

Она была мозгом и нервной системой всего предприятия. Она решала логистические головоломки: как доставить тяжёлые станки незаметно, где купить уголь без ведома отцовских поставщиков, как уладить конфликт между темпераментным инженером-теоретиком и угрюмым, но золоторуким слесарем-практиком. Она училась новому языку – языку оборотов, давления, крутящего момента, КПД. Её руки, привыкшие к тончайшему шёлку и кружевам, теперь знали вес гаечного ключа, шершавость не струганой доски, маслянистую гладкость отполированной стали.

Однажды вечером, когда последние рабочие, покряхтывая, ушли, а Финн, обессиленный, заснул, свернувшись калачиком на груде пустых мешков в углу, Рианна осталась одна. Она подошла к сердцу их проекта – к металлическому остову будущей повозки. Это пока был лишь скелет, грубая рама из стальных балок, к которой должен был крепиться двигатель. Она сняла перчатку и положила ладонь на холодную, пока ещё шершавую поверхность стали.

Она чувствовала под пальцами не просто бездушный металл. Она чувствовала будущее. Своё будущее. Будущее, которое она выкует, выточит, соберёт здесь, своими руками и умом, а не получит в качестве приложения к брачному контракту, как красивую, но ненужную безделушку. В этом холоде была заложена мощь, в этой грубости – изящество расчёта, в этой тишине – гул грядущей революции. Она улыбнулась в темноте, и улыбка её была лишена обычной холодной расчётливости – в ней была чистая, почти детская радость созидания.

Она не знала, что в этот самый момент Лукас, щуплый, вертлявый человечек с вечно бегающими глазами, которого она из жалости взяла подсобным рабочим, пробирался тёмными переулками к заднему входу особняка Горринов. В его потной ладони был зажат не инструмент, а свёрнутая в трубочку записка. В ней, корявым почерком, содержался донос: о странной мастерской на отшибе, о тайных ночных закупках стали и меди через подставных лиц, о работах молодого господина Финна над «каким-то дьявольским котлом на колёсах». Лукас не был злым. Он был напуган. Его нашли агенты Ториуса, показали долговую расписку его брата-пьяницы и пообещали страшные кары. А ещё пообещали деньги. И он, дрожа от страха и алчности, выбрал предательство. Две реальности, тонкие как паутина, существовали теперь бок о бок: одна – здесь, полная пара, огня и надежды, где рождалась мечта о свободе и силе. Другая – там, в кабинете с дубовыми панелями, полная подозрений, холодной ярости и безжалостного расчёта, где эта хрупкая мечта могла быть раздавлена одним движением руки, как насекомое.

Рианна вышла из мастерской, заперев тяжёлую дверь на новый, крепкий замок. Она взглянула на запад, где солнце, пробиваясь сквозь вечный смог, окрашивало свинцовые воды порта в тревожный, болезненный багрянец. Она сделала глубокий вдох, полный уверенности и решимости. Воздух пах дымом, морем и свободой. Она ещё не знала, что буря, которую она сама, подобно юной колдунье, вызвала к жизни в этом каменном чреве, уже подняла голову и смотрела на неё холодными глазами её собственного отца. Последний акт пролога её личной войны приближался.

Часть 2. Первые трещины. Глава 14

Кабинет Алрика Квинтилия не был просто комнатой для работы. Это была святая святых, нервный узел и тёмное альтер-эго самой Империи. Расположенный в самой сердцевине дворцового комплекса Квинтилиев, он не имел ни одного окна, словно его владелец давно разуверился в пользе солнечного света для принятия решений и предпочёл ему искусственное, контролируемое сияние. Помещение освещалось ровным, холодным, безжизненным светом магических кристаллов, вмурованных в потолок в виде созвездий Змееносца и Ворона – символов целительства и предвидения, ирония которых была очевидна лишь самому хозяину. Воздух здесь был неподвижным,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.