Душа с полки
Первочужой Новый Год

Глава 1

Вы были когда-то в северо-западной Италии зимой? Нет, не для красивого отдыха, а именно "на пожить"?

Недоосень, недовесна… 11 градусов тепла. Борясь с провинциальной скукой, жители то и дело собираются выпить чего-нибудь… Ещё больше нагревая город разными событиями, частью которых невольно становишься и ты сам. Так случилось и у Софии.

Ах, да. К слову. Этот Новый год – её первый в части Ривьеры-ди-Поненте с романтичным названием Варацце. Всё, о чём она мечтала сегодня, заключалось в трёх словах: селёдка под шубой. И дополнялось важными моментами: в тишине – без салютов – что было невозможным; вприкуску с мандаринами – что вероятно, если она успеет попасть в магазин; и, главное – дома, в чём София была уверена больше, чем в открытости магазина этим вечером.

«Как мало человеку для счастья нужно», – думала она, открывая крепкую, вечно непослушную дверь.

Воздух здесь был густым и солёным, даже в декабре. Он не охлаждал, а лишь пропитывал сыростью, словно влажная вата. В такую погоду кабинет Софии ещё сильнее отдавал спиртом, хлором и дезинфектором, который она терпеть не могла. В красоте её рабочего места, – с невероятным множеством цветов, света и видом на море, – он был символом той самой ложки дёгтя в жизни каждого человека, занесённого на другой конец земли. На пожить. Не для отдыха.

На пожить…

– Сеньора Амати опять всю ночь не спала, – сказала вместо приветствия медсестра.

– А Пончик?

– Пользуясь случаем, выбежал из своей палаты. И ел с ней профитроли… ну какого лешего?! Как идти на процедуры – у него отказывают ноги. Но только стоит чему-то зашуршать в столовой ночью, так он бежит вприпрыжку!

Софии ещё было сложно справляться с быстрой речью, но с ругательствами она познакомилась давно.

– Будем разбираться… Главное, чтобы сахар не был под 10…

– Puzza, – нервно ответила Луиза и побежала по делам, договаривая уже из чьей-то палаты, – карточки на столе!

Взяв плотную стопку бумаг, хранивших в себе тайны и смыслы доверенных Софии жизней, она нежно повернула ручку, передавая уже самой двери весь свой трепет по отношению к тому, кто ждал её в палате.

– Принцесса моя любимая! – закричал практически лысый дедушка, растирая остатки йогурта по щекам.

Подойдя поближе, Софи внимательно осмотрела упаковку, а затем принялась вытирать впалые щёки, над которыми сияли по-детски добрые глаза, глядевшие на неё с такой любовью, какою могут любить только уже повидавшие жизнь люди.

– Ты просто пользуешься моей добротой, – с почти незаметным акцентом произнесла Софи.

– Эта старая дура опять ждёт снега ночами, что мне делать! Должна же быть от неё хоть какая-то польза!

– И сколько профитролей ты вчера съел?

– Да она жадная… Один. С половиной… еле допросился…

– Она не жадная. Она просто знает, как тебе потом плохо.

– Мадонна! Всю жизнь меня мучат женщины! В молодости они не давали мне себя! А сейчас, когда от женщин мне уже ничего не нужно, они не дают мне получить единственное оставшееся удовольствие!

– Говорит мужчина, у которого было шесть браков.

– Так я не о них…

– Тебе сахар замеряли?

– Какая разница, какой у меня сахар, если мне осталось жить как таракану.

– У тебя хорошая динамика.

– В каком месте?!

– В месте, в котором рождается твоя хитрость.

– Ты меня добьешь, моя принцесса!

– Но сначала поставлю капельницу. Я прошу тебя, Фиделе, перестань есть по ночам сладкое. И не по ночам – тоже.

– О Мадонна! Забери меня в страну, где льётся медовое вино…

– Не дождёшься. Я тебя не отпущу.

– Прекращай цитировать мою последнюю жену. Она говорила также, когда я хотел с ней разойтись. Мадонна, она так меня измучила, страшная женщина… Что я заболел и сбежал от неё в этот хоспис. Но и тут мне тоже не дают жизни! Кстати, София. Сделайте что-то с новой медсестрой. Она… È incazzata nera!

– И что она тебе вчера сделала?

– Она меня била, чтоб я ушёл спать. Вырывала у меня из рук последнюю половинку третьего профитроля, била по рукам и пинками посылала в кровать.

– Ты же сказал, что полтора! А сеньору Амати тоже била?

– Ты видела размер этих профитролей? Нет, Амати она не била, – глаза Пончика засверкали обидой, как у ребенка-ябеды, – села на моё место и стала есть профитроли вместе с ней. Конечно, Амати утром не будят мерить сахар и есть по расписанию. Ей можно всё… А мне – только капельницы.

– Хочешь селёдку под шубой?

– Ой, нет. Эту гадость ешьте сами. София, попроси мне симпатичную медсестру, а? А не эту бессердечную Буратино…

– Я попрошу.

– А кто с нами будет на Новый год?

– Лаура.

– Не хочу с ней Новый год встречать. Она загонит всех спать, а сама будет храпеть так, что от нашего здания содрогнутся все литосферные плиты.

– Я буду до восьми вечера. И ты перепутал. Будет Лаура-Ангел.

– В Новый год ты будешь дома… Жаль. Я ждал тебя. Хотел встретить его с тобой.

«А дома меня никто не ждёт…», – грустно подумала София, мысленно уже готовясь в очередной раз просить повара не давать Пончику сладкий йогурт по утрам.

– Я ещё зайду.

– А если не зайдёшь… Открой мой шкафчик. У меня для тебя подарок.

Софи подошла к шкафчику Фиделе и неловко открыла.

– Видишь справа? Бери и иди сюда. Вот, умница. Бери смелее! Это тебе на Новый год.

Открыв старинную бархатную коробочку, Софи увидела потрясающей красоты снежинку, обрамлённую нежными камнями.

– Если ты не любишь броши в качестве украшения… Можешь носить её на лифе, как православные – ладанки… Мне будет приятно. Эээээ… Но не суть. – Он засмущался своей былой спеси, – Почему именно брошь. Потому что это оберег моей бабушки. Она была такая же хорошая, как ты. Ты пытаешься спросить, почему не Тине? Не переживай, Тина тоже с подарком. Наша невестка настолько характерная, что её оберегать не нужно. А тебя – да. Меня когда-то не станет, – брошь будет с тобой. Навсегда. Там фамильные бриллианты. Но не продавай её, пожалуйста. Мне кажется, что она какая-то волшебная.

Сказал Фиделе, целуя Софии руку.

– Спасибо, Фиделе! – тихо прошептала София, моргая, чтоб он не увидел её слёз.

– Знаешь, ты добрая сердцем, как нонна, а похожа на мою первую-единственную любовь. Как жаль, что именно с любимыми женщинами мы порой ведём себя кретинами. Кроме горящих глаз – и чистого по отношению к ней сердца – она не получила от меня ни-че-го.

– Порой это важнее всех подарков.

– Да, но у неё не осталось даже мелочи, напоминавшей обо мне. В этом же вся суть подарков. Пока ты юн… Это разговор… через время. И даже через пространство. Ладно. С тобой я так не ошибусь!

– Но сейчас подарка нет у меня… Для тебя.

– Cuore, вот по отношению к старику нет большего подарка, чем тепло. Пойми! Я не имею времени. Живу концентрированно. Не унесу же с собой туда твою новую кофейную чашку, которую ты только что придумала мне вручить!

– Как ты понял?

– Слишком хорошо тебя знаю, amore! Селедку под шубой не предлагай. Просто улыбнись. Я буду счастлив! Я так хочу, чтоб у тебя всё стало хорошо!

Он как будто знал, как будто знал. Что в этом новом «хорошо» ей словно чего-то всегда не хватало.

Глава 2

Мастерская дедушки Маттео сохраняла густоту аромата машинного масла, глины, краски, но еще больше – праздничного одиночества. Раньше они праздновали жизнь везде – и даже этот гараж был местом смеха, песен и аромата домашней выпечки. А ещё некоторых блюд, вкус которых Маттео никогда не забудит, но едва ли ощутит снова. Здесь так не готовят. Так, как бабушка… Он в очередной раз проверил исправность вентиляторов, собрал всё необходимое и, одновременно мечтая сделать это поскорее, и, в то же время, жутко нехотя, вышел, оглядываясь на опустевшее здание когда-то известного скульптора и архитектора.

Нелепый агрегат из труб и вентиляторов скрипел, как кости. «Мы все – солдаты, отступающие перед фронтом времени. Некоторые просто сдаются раньше. Тебя бы обслужить…», – вспомнил он Ремарка.

Загрузив всё в багажник любимого, старенького Defender, выжав на полном мысленном автопилоте сцепление, он скрылся прочь. По радио, конечно же, запустили “I’m driving home for Christmas”. Его друг, диджей еще со школьной скамьи, каждый год в одно и то же время, всё с той же школьной скамьи, нажимает на Play этой песни. Такая традиция – знал и ждал весь город. …Как, собственно, и традиция маленьких городков – знать всех и всё.

В этот Новый год Маттео исполнится 33 года. Если смотреть на успех через отсутствие снисходительных взглядов из-под как бы понимающе-приподнятых бровей старшего поколения – чужого – он очень даже «сложился». Да еще и для крошечного – о Мадонна – городка, где всё про всех и вся – очень даже сложился. Квартира в Милане, своё маленькое дело, которое отбирает много сил, что точно подтверждает, что Маттео – не лодырь… Две машины – для удовольствия ежедневного и более выходного удовольствия. Такая красота!

Но если смотреть на успех через отсутствие в его жизни того, о чём мечтал он сам – то… Это всё – не то. Нет, оно то. Да какое-то пустое. Особенно, когда Маттео вдруг ясно осознал, что семьи – в его привычном понимании семьи – уже рядом нет, а своей он так и не создал. Всегда не до этого. Да и девушки были не те. Не такие.

Каждый раз бабушка ругала его, едва услышав слова: «Я хочу встретить такую женщину, как ты». Потому что ей казалось, что так неправильно. Что он непременно должен встретить женщину лучше, умнее, добрее, светлее и красивее. Нет, не чем она. А вот просто самую-самую. И когда Маттео снова и снова повторял, что она для него самая-самая, взрывалась славянскими ругательствами, что мама или бабушка не может быть самой-самой. Он привыкнет, и никогда, никогда не уйдет из их уютного семейного дома, и она не успеет увидеть, какой он красивый, когда по-настоящему самостоятельный и взрослый. Он стал взрослым. Для бабушки. Но мнения не поменял. Искал похожую, с возрастом научившись просто этого не повторять.

И только дедушка понимал, только он понимал, почему каждый раз Маттео, приходя со свидания, грустно констатировал: «Нонно. Это не то».

Глава 3

Отец дедушки был сыном моряка, влюбившегося в Америке в потрясающей красоты девушку родом из расцветающего тогда города на берегу Чёрного моря. Так и получилось, что в генах горячих итальянских страстей нашлось место для не менее горячих, таких же тёплых и радушных, но немного иных, славянских черт. С черноморской мамой дедушка Маттео не ладил – уж больно она была заботливой, внимательной и, как ему казалось – это здесь ключевое слово – другой. Слишком правильной. Не ладил с мамой, поладил с морем, и ушёл из дома во взрослую жизнь. Вернулся в Леон. Не в Италию. Женился – чтоб уж наверняка не к заботливой маме, понаблюдал год-другой, сходил снова в море. Вернулся к беременной жене. Расстроился. Дома его не было месяцев семь, но живот тянул на месяца четыре… Собрался с силами вернуться домой, ещё на вокзале пообещав себе как можно скорее найти такую жену, которой нет ни в Леоне, ни в Париже, ни в Милане, ни в Америке. И – ни дай бог – нет у Черноморья: как мама – никогда!

С этими обещаниями он подошёл к паровозу. Показал билет проводнику. Нашёл своё место. Уложил весь багаж. С ними же он искал вагон-ресторан, заказывал чай, говорил с официантом, выбирал столик. С ними же и увидел глаза. Собственно, эти повторяющиеся обещания и были последними его ясными мыслями. Потому что дальше, едва эти глаза встретив, думать он больше не мог. И просто упал в обморок. Прямо на девушку.

– Принесите сахар! И новый чай! – слышал он, ощущая на щеках нежное прикосновение.

«Ну идиот… какой идиот… первый в жизни обморок, и тот – на женщину…».

– Всё хорошо! Не смущайтесь Вы, открывайте глаза. Будем пить с Вами сладкий чай, – поразительно, кроме красивых глаз, дедушке Маттео нравилось всё – и голос, и руки, и даже её аромат. Нет, не духов. Это был какой-то знакомый аромат чего-то родного, что он словно любил всю жизнь. Чуть позже он понял, что этот аромат доносился из их чашки, но какая разница?

Для реабилитации своей мужественности дедушка Маттео мгновенно включил все приёмы денди. Ненадолго. Как-то странно-быстро сдулся – по его ощущениям… Едва услышав то, что скрывалось за идеальным итальянским акцентом.

– Я из красивого города у Чёрного моря.

Бабушка же всегда – именно в этот момент – его перебивала, с неиссякаемым счастьем повторяя, что увидела именно те мужские глаза, по которым женщина сердцем понимает – он нашёл ту самую.

Затем, после «той самой» дедушка терял терпение ждать слова, и переходил к другому.

– Знаешь, чем она меня поила?! Чай с тремя ложками сахара и лимоном! Кроме нашей семьи так не пил его никто! Угадай, что я сделал после первого глотка? Правильно. Упал в обморок от осознания собственной беспомощности перед тем, что и кого я любил и полюбил.

То самое ощущение родного и имел в виду Маттео, когда думал, что хочет встретить женщину, как бабушка. И дело вовсе не в чае… Чай не при чём…

Когда Маттео впервые проживал первую нелёгкую любовь. Конечно же – с болью, непониманием и ощущением себя самым ничтожным на свете, дедушка забрал его в мастерскую, дал в руки краски, сам стал напротив своего неоконченного полотна, налил каждому по огромному бокалу Barolo Cannubi, и был готов к вопросу Маттео, который не заставил долго ждать. Кстати, он никогда не стеснялся дедушки.

– Лучано, вот скажи. Почему эти женщины такие… Такие…

– Знаешь… Когда меня спрашивают про таких и таких женщин… Я всегда хочу послать этого человека… нет, не послать, а отправить… на большую прогулку. Чтобы он посмотрел. Просто посмотрел вокруг.

– Почему?!

– Потому что отношения с женщинами, Маттео, – это же как музыка на тонком плане. Можно просто сказать: «Вот это джаз, а вот это классика». Но это же смешно! Это глупо! Этого недостаточно!

– При чём здесь музыкальная грамота?

– Да не в грамоте дело… Просто поверхностно обсудить мало… Главное в женщине – это какая нота внутри звучит, какая тишина между её нотами, с какими глазами мужчина её «играет».

– Дед. Ты слишком заумный для страдающего подростка.

– Выпей ещё! Сделай ещё глоток вина, которое люблю я. И запомни. А теперь идём сюда.

Дедушка открыл старинный сервант – он называл его Сервантес, – служащий верой и правдой в качестве редкооткрываемого бара, а чаще – места, куда клали всё: от кисточек до посуды. Дерево Сервантеса, благородный орех, потемнело от времени, как кожа на руках самого деда – с сеткой трещин и прожилок.

Сервантес стоял в углу мастерской, у окна, сквозь которое свет падал так сильно, что можно было часами наблюдать за летающей в луче солнца пылью. Чем и занялся Маттео. Он вообще не хотел размышлять так серьёзно.

– Нонно, мне просто нужно было выпустить пар этим вопросом!

– Да я понял… Прошу. Выбирай. Пробуй.

– Всё?

– Да, всё.

Через полчаса он спросил.

– Ну-ну?

– Что – ну? …Ну, что сказать. Я пробовал. Разное. Всё не то.

– Ты искал что-то конкретное?

– Нет. Но. Я чётко знал, что хочу ощутить.

– Мммм… ну-ну?

– Опять искал. Терпкое, горькое, древесное, приторно-сладкое, химическое… Так можно и спиться! Потом просто остановился. Как-то непонятно протянул руку. И вот. Это именно оно.

Маттео взял ещё один бокал – прямо из Сервантеса – и налил дедушке.

Увидев бутылку, тот ничего не сказал. Но глаза – его глаза засияли гордостью. Вкус у ребёнка есть. Понимание – тоже. И, главное, чего? Себя!

– Ты догадался, что я имел в виду?

– Да, деда. Я всё понял.

– Будем подводить итог?

– В поиске главное не перестараться, чтоб не спиться.

– Пусть так.

Они вернулись к холстам. Дедушка продолжил картину, которую не мог завершить уже месяц. А Маттео как-то неожиданно быстро срефлексировал.

– Ахо! Какие цвета. Какая фактура.

– Ты понял, что это?

– Пытаюсь разобраться.

– Хочешь, расскажу?

– Да!

Не скрывая впечатления, раздув широко ноздри – это всегда означает радость и интерес – дедушка налил себе ещё бокал, и сел на ковёр прямо под картиной.

– Без сто грамм не разберёшься? – засмеялся Маттео.

–Перестань цитировать бабушку. За столько лет я начал верить, что эта фраза – истина. С ней – так точно.

– Видишь эти тёмные полосы?

– Да. А ещё я вижу, как они переходят в нежное спокойствие.

– Вот, нонно! Всё-таки, талант не пропьёшь!

– Я сейчас дам тебе по шее!

– Позже. Хочу рассказать.

– Ну-ну..?

– Это – терпкость. Твоё любимое вино – оно такое терпкое, что аж…

– Появляется оскома?

– Да. Но вот, что интересно. Через время ощущаешь неожиданную нежность фруктов, и, что самое интересное – как-то легко и непринуждённо расслабляешься.

– Судя по картине, постепенно.

– Очень. Когда я начал с тобой говорить сегодня, ты помнишь, что я спросил?

– Почему все женщины… как ты это сказал… «Такие».

– Да.

– Какой у нас умный ребёнок.

– Подожди. Послушай. Получается, терпкость – это не всегда плохо. Через неё нужно пройти.

– И ни от чего так не болит голова, как от приторно-сладкого шампанского.

– Ну, дед… Ну, хитрый… Поэтому… То, что они «такие» – не всегда плохо. Просто…они… Они этой своей «такостью» как бы щупают, каков он – мужчина?

– Да. Только с перегибающими лучше поосторожней. Всё должно быть… как-то гармонично. И эту гармонию невозможно увидеть глазами. Её чувствуешь. Собирая общую картинку из разных, не знаю…

– Нот.

– Даже если их не слышишь.

– Ну, или как с бутылкой вина. Если ты чувствуешь, что ищешь – то не ошибешься.

– Давай выпьем за то, что ты всё понял, – сказал дедушка, закуривая, – только момент. Когда вино с тобой совпадает – по невозможнообъяснимым факторам – если оно твоё, то у тебя даже оскомины не будет. Оно будет для тебя. А ты – видимо – для него… Кстати. Смотри. От моего вина у тебя была оскомина. У меня – нет. Твоё – для меня – хорошее, но я знаю, что могу справиться с более насыщенной палитрой. И это ни в коем случае не значит, что кто-то сильнее, а кто-то слабее. Это значит, что для каждого есть ему подходящее.

– Дед. А можно мне тоже, сигарету? Пожалуйста.

– Бери.

И тут в мастерскую приехала бабушка на своём тихом, незаметном фиате. Не подозревая о нашей мужской вечеринке, напевая любимую песню Мины, она решила – непременно сегодня – повесить занавески, которых здесь не было никогда в жизни.

– Я не поняла! – в сердцах вскрикнула бабушка – Маттео что, курит?!

Дед успел забрать мою сигарету, и сидел с двумя. Он растерялся, и сделал вид, что никого не слышал. Он так иногда придуривается. Скорее, частенько.

– Лучано! Я проверяла тебе слух, перестань делать из меня дуру!

– О, моя красавица пришла! А я не могу понять, что это за ангельская музыка разливается по мастерской.. Представляешь? А это твой голос… Нет. Это я курю.

– Обе?!

– Да. Разные. По очереди… – дедушка изобразил, как он курит то первую, то вторую, – Попробуй. Две самокрутки. Одна с трубочным табаком, другая – классическая.

– Не хочу я. И вообще. Отныне здесь курить нельзя. Здесь теперь будут занавески.

– А я не хочу занавески! – мгновенно начал заводиться дедушка.

– А ты посмотри, какие красивые!

– Я не хочу занавески!

– А я не хочу, чтоб ты курил!

– Я не хочу никаких занавесок! Это мастерская! Какие здесь занавески?!

– А я хочу попробовать сделать тут ещё красивее!

– Но мне всё красиво!

– А я хочу! – вообще бабушка у нас лапочка. Да ещё и очень воспитанная лапочка. Но с Дедушкой она всегда превращается в девочку-забияку. Так бывает. Что поделаешь…

– А я не хочу!

– А я – хочу!

В этот момент лишь бабушка и дедушка поняли – произошло то, что происходит в моменты недопонимания только у любяще-влюблённых.

– А я не хочу ссориться! – дедушка любовался её глазами, щупая руками едва ощутимые кружева, принесённые бабушкой.

– Ну, если ты не хочешь ссориться – давай мы повесим на неделю занавески. А я неделю не буду тебе напоминать, что пора сокращать курение. И оба друг другу уступим. И будем счастливы. Ты будешь счастлив, что я уступила тебе. А я буду счастлива, что ты уступил мне.

– Моя Аморе!

– Я тебя тоже люблю. И, всё-таки, Маттео курить рано.

– Я же говорю, что он не курил! – это было искренне, – как минимум потому, что тот просто не успел.

– Честно?

– Честно – расстроившись от этой правды, подтвердил бабушке внук. Снова и снова подтверждая самому себе, что хочет встретить любовь. Иначе – зачем вообще всё?

Глава 4

– И что делать?!

Под эти громкие слова Маттео зашел в бар друга. Во-первых, он хотел ему кое-что передать уже второй день подряд. А во-вторых – это правда удивительно-непривычно для итальянцев – но только в баре у его друга есть хороший арабский кофе с насыщенной кислинкой.

Обняв Томмазо и передав гостинцы из Дании, он утвердительно кивнул на вопрос об эспрессо. Свободных мест не было, и он подсел за столик к тем, кто встретил его криками.

– Кретино! Мне на работу в ночную смену… Что мне делать – пыталась возмущаться потерявшая способность говорить девушка.

– Ну, не пойдешь на работу. Так уже и будет. Считай, я подарил тебе выходной.

– Только я тебя о нём не просила! – Маттео заметил, что девушка сама по себе была доброй и скромной, а эти громкие возмущения вырывались от какой-то безысходности. Без какой-либо агрессии. Последний такой добрый человек встречался ему еще в школе.

– Лаура! Скажешь мне потом спасибо!

Напоивший её мужчина благополучно встал, натянул кепку и вышел, не оплатив.

– И куда мне теперь? – недоумевающе спросила пустой стул соседка по месту, вдруг развернувшись к Маттео практически глаза в глаза.

– Лаура? Лаура, это ты? – Маттео её узнал. Ну, конечно. Лаура. Тот самый добрый человек со школьной скамьи. Ей было легче стерпеть неуважение, нежели отстаивать себя. Такая была она нежная и мягкая.

Нордические, совершенно не итальянские волосы, ярко-синие глаза, аккуратный нос и пышные губы. Ко всему этому счастью фортуна не остановилась на лице, дополнив картинку круглой грудью. Бёдер Маттео не увидел – ну, встретились просто сидя.

– Лаура, какая ты красивая стала!

– Да, особенно с пьяными глазами… Какой ужас.

– Ты же узнала меня?

– Ммммм… Маттео?!

– Да…

– Какой ты… ммм… серьезный мужчина.

– А ты выросла шикарной девушкой.

– Да, из самой мелкой малявки взяла и подросла… Спасибо. – она вдруг задумалась.

– Всё хорошо?

– На слове «выросла» я вспомнила, что нужно срочно решить рабочий вопрос.

– Хочешь, позвоню и скажу, что я твой брат, который отвез тебя в больницу? – Он вдруг заметил, что начал флиртовать, но, что странно – совершенно без подтекста, а словно давая Лауре возможность чувствовать себя интересной. Невероятная щедрость. Потрясающее наблюдение…

– А можно, пожалуйста?

– Пойдем. Пойдем в машину, где тише. Если ты не против, я отвезу тебя домой.

Маттео рассчитался за её пять чашек чая с ромом, решив не спрашивать, кто этот идиот, который так подставил девушку. Оплатив свой кофе, он обнял команду, поздравил всех с наступающим и гордо подал Лауре руку.

Пройдя по солнечной улице, пестрящей яркими зданиями и не менее яркими жителями города, Маттео вдруг понял, что скучал.

Садясь в машину, он искренне поделился своей ностальгией с Лаурой.

– Я вообще вчера вернулась из отпуска. У меня сегодня первый рабочий день за три недели. И такой ужас… Даже форма в рюкзаке. И полпути до пациентов… Как меня затащил в бар этот Джузеппе…

– Наш Джузеппе?!

– Ну, да.

– С которым ты сидела, и он постоянно тебя сдавал, если списываешь?! Я его не узнал. Это он был, точно?!

– Да!

– Мадонна… – настало время для любимого нервного жеста, объединяющего всю нацию в единое чувство.

– Я же говорю. Полпути до пациентов, я благополучно хотела прийти на полтора часа раньше… Решила свернуть на красивую улицу. Свернула… Бар. Курящий Джузеппе позвал по-соседски выпить просто чай под его вино.

– Лаура, этот человек столько лет делал странные вещи, ну как ты могла?

– Ты знаешь… Благодаря ему у меня нескучные воспоминания о школе и детстве.

– Ты не меняешься. Как же ты не заметила, что пьянеешь?

– А я на интервальном голодании. Вчера поздно ужинала. Завтра должен был быть аж на работе. Не ела… И как-то… Как-то сразу… Ну, а потом уже… – она была хорошо пьяна. Очень хорошо.

Согревшись в машине после холодного бара, да еще и с теплым сиденьем, Лаура сонно засопела.

– Давай скорее позвоним – аккуратно разбудил её Маттео.

– Вот номер.

Долгих гудков не было. Маттео тут же ответил приятный голос.

– Алё!

– Здравствуйте! – вдруг осознал, что не спросил имени коллеги, но было уже поздно, – Эээммм… Это Маттео, брат Лауры.

– Здравствуйте, Маттео!

– Я звоню сказать Вам, что…

Спящая Лаура вдруг схватила его за руку сквозь сон и громко сказала: «Говори правду. Это хорошая девочка!».

– У нас проблема. Лаура вышла заранее на работу, и… не дошла.

– О Господи!

– Нет-нет, всё хорошо! Просто она сейчас не в состоянии не то, чтобы работать, а даже… – он захохотал от сочетания её красоты и широко открытого спящего рта – идентифицировать себя.

– Напоили?! Слава Богу! – Девушка звонко засмеялась.

– Ну, да… Сосед… Ну, вы знаете, как это бывает. Пошел не по той улице – и забыл, куда шел… – Маттео выпустил какой-то идиотский смешок неловкости.

– Вы не переживайте! Я останусь на ночной смене. Ничего страшного. Вам передать электролит? Может, что-то еще? Как Лаура себя чувствует? Она же вообще не пьет…

– Вы знаете, она уснула в машине.

– Значит, всё хорошо. Только положите её немного на бок, хорошо?

– Хорошо. Спасибо Вам! И… простите, что так вышло.

– Вы напоили? – она снова засмеялась.

– Нет, честно.

– Ладно! С наступающим Новым Годом!

– С наступающим Новым Годом!

Всё разрешилось. Но Лауре было всё равно. Она сопела, как маленький щенок после активной прогулки. Положив её голову на бок и опустив немного сиденье, Маттео, никуда не спешащий, остался ждать.

Он вспомнил вдруг, как их с Лаурой однажды поставили танцевать вальс. В 9 классе. И что-то такое интересное произошло между ними. Это было то самое странно-обжигающее, подростковое тепло в груди и жуткое желание поцеловаться. Но Маттео тогда мучился по Виктории, с которой, кстати, этого никогда не было, и он… порядочно данное событие пропустил мимо себя. Кстати, удивительно, но никогда и не вспоминал.

То ли от тепла в машине, то ли от ровного сопения одноклассницы, он уснул. Прошло часа полтора. А, может, больше, когда, понемногу возвращаясь в сознание, но находясь еще в бесконтрольном сне, Лаура вдруг закричала:

– Пончик, хватит есть ночью!

Маттео тут же открыл глаза, вообще забыв, где он, и случайно ударил Лауру по голове правой рукой. Та испуганно дёрнулась и резко вскочила. Увидела, что это салон машины. Заметила Маттео.

– О, мамма мия! О, мамма мия! – произошедшее постепенно напоминало о себе, и она успокаивалась.

– Кто такой Пончик?

– Пациент. Он называет меня Ангелом, а мы все его – Пончиком. – Лаура засмеялась. Маттео подхватил.

Глядя друг на друга, они заразились этим состоянием и долго не могли прекратить хохотать. Их оборвал заполняющий мысли быт. Каждый свой.

– Маттео, спасибо тебе огромное! Мне так неудобно, что ты ждал, пока я отосплюсь… Я, наверное, пойду – взяла на себя инициативу Лаура.

– Какой мужчина после такого совместного сна отпустит девушку идти домой одну? Ты мне только скажи адрес.

– Ладно… Спасибо тебе!

Глава 5

Ехали молча и совсем недолго. Любуясь набережной и – каждый – своим состоянием радос

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.