Джулиан Барнс
Исход(ы)

Рейчелели, тебе посвящается

Серия «Большой роман»

Julian Barnes

DEPARTURE(S)

Copyright © Julian Barnes, 2026

All rights reserved

Перевод с английского Елены Петровой

Примечания Елены Петровой и Зинаиды Смоленской

Оформление обложки Вадима Пожидаева

© Е. С. Петрова, перевод, 2025

© Е. С. Петрова, З. А. Смоленская, примечания, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

Обожаю Стивена Кинга. Он пугает меня до усрачки. А еще я очень люблю Джулиана Барнса – и это совсем, совсем другое дело.

Дэвид Боуи

Барнс всегда умен, часто оригинален и неповторимо ироничен.

Уилл Селф (The Times)

Очередной шедевр в жанре «автофикшн» от нашего любимого букеровского лауреата. «Книга эта станет для меня последней», – пишет рассказчик, которого тоже зовут Джулиан Барнс, мастер преувеличений и предатель доверия (чего он и не скрывает).

Kirkus Reviews

И снова Барнс исследует взаимоотношения между литературой и жизнью, между автором и теми, кто его вдохновляет. Искусно манипулируя судьбами персонажей, он получает «удовлетворительное завершение сюжета, какое редко наблюдается в жизни».

Publishers Weekly

Рисковать всем и противостоять судьбе, искать счастья и знать, когда пора сказать «прощай», – вот о чем «Исход(ы)». Книга будет опубликована 22 января 2026 года, через три дня после того, как Барнс отметит 80-летний юбилей.

Bookseller

Джулиан Барнс всегда больше напоминал французского философа, чем британского писателя.

Catholic Herald

Как это часто происходит с изящной (во всех смыслах) прозой Барнса, читатель постепенно вынужден усомниться в своих первых впечатлениях, в очевидных выводах, да и в самих событиях, как будто составляющих базовую сюжетную канву.

Financial Times

Своего рода смесь художественной прозы и эссеистики, а именно такого рода гибриды удаются Барнсу лучше всего.

Radio New Zealand

Каждой своей новой книгой Барнс будто меняет правила игры.

Oldie

Сердцем романов Барнса часто служат воспоминания о прошедших событиях, о давних отношениях – и никто другой не умеет так тонко передать всю хрупкость нашей памяти, даже когда речь идет о самых важных событиях нашей жизни и самых близких людях.

NewsChain

Джулиан Барнс всегда любил размывать границу между прозой художественной и документальной, писать романы, похожие на литературоведческие или исторические работы.

The Guardian

Чего у Барнса не отнимешь, так это способности удивлять.

Sunday Times

Барнс не только виртуозно развлекает читателя, но и обращается к нему с серьезными моральными вопросами; самые мрачные стороны предательства и боли он демонстрирует с тем же блеском, что и фарс сложных любовных перипетий, и столкновение характеров.

The New Yorker

Мало кого так приятно читать в наши дни, как Джулиана Барнса.

Chicago Tribune

В его творчестве остроумие и интеллект сплетаются так, что этому невозможно сопротивляться.

New Statesman

Джулиан Барнс показывает нам, чего может добиться независимый сильный писательский голос, решительно отбрасывая костыли современной прозы.

Philadelphia Inquirer

Джулиан Барнс – один из небольшой плеяды британских романистов-новаторов, которым удалось вытащить английский роман из провинциальной колеи, в которой тот было застрял.

Newsday

Книги Барнса – это гимн человеческому воображению, сердцу, неистовому разнообразию нашего генофонда, наших деяний, наших наваждений. Они щекочут нам ум и чувства, и Барнс добивается, без трюков и каламбуров, того, что так ценил Набоков, – эстетического наслаждения.

Chicago Sun-Times

Барнс рос с каждой книгой – и вырос в лучшего и тончайшего из наших литературных тяжеловесов. Читатель давно и устойчиво сроднился с его сюжетными и стилистическими выкрутасами и не променяет их ни на что.

The Independent

Любителей изящной, умной и афористичной прозы Барнс никогда не разочарует.

The Gazette

Барнс – непревзойденный мастер иронии. Все детали современной жизни он улавливает и передает со сверхъестественной тщательностью.

London Review of Books

Тонкий юмор, отменная наблюдательность, энергичный слог – вот чем Барнс давно пленил нас и продолжает пленять.

The Independent

Фирменное барнсовское остроумие ни с чем не спутаешь.

The Miami Herald

В своем поколении писателей Барнс безусловно самый изящный стилист и самый непредсказуемый мастер всех мыслимых литературных форм.

The Scotsman

Джулиан Барнс – хамелеон британской литературы. Как только вы пытаетесь дать ему определение, он снова меняет цвет.

The New York Times

Как антрепренер, который всякий раз начинает дело с нуля, Джулиан никогда не использует снова тот же узнаваемый голос… Опять и опять он изобретает велосипед.

Джей Макинерни

Лишь Барнс умеет с таким поразительным спокойствием, не теряя головы, живописать хаос и уязвимость человеческой жизни.

The Times

По смелости и энергии Барнс не имеет себе равных среди современных британских прозаиков.

New Republic

Современная изящная британская словесность последних лет двадцати – это, конечно, во многом именно Джулиан Барнс.

Российская газета

Тонкая настройка – ключевое свойство прозы букеровского лауреата Джулиана Барнса. Барнс рассказывает о едва уловимом – в интонациях, связях, ощущениях. Он фиксирует свойства «грамматики жизни», как выразится один из его героев, на диво немногословно… В итоге и самые обыденные человеческие связи оборачиваются в его прозе симфонией.

Майя Кучерская(Psychologies)

1. Великий Аз есмь

На днях обнаружил одну тревожную вероятность. Нет, хуже: тревожный факт.

У меня есть старинная приятельница, консультирующий радиолог, которая уже много лет присылает мне выдержки из «Британского медицинского журнала». Ей известен мой интерес ко всяким ужасам и крайностям. Моя память (место, где пересекаются деградация и приукрашивание) хранит истории о пациентах, которые буквально взрывались, когда раскаленный скальпель обжигал их телесные газы, а также случаи из раннего периода использования МРТ-сканера, когда внутренние металлические стежки выстреливали, как шрапнель, в мягкую плоть. Такие истории подчас сопровождаются фотоснимками: например, некоего человека, который отрастил крючковатые ногти на ногах, причем такой длины (если не ошибаюсь, в несколько метров), что долгие годы не мог ходить. Кроме того, медикам приходится что ни день извлекать неожиданные предметы, которые были проглочены пациентами (например, пакетики гвоздей) или силовым путем введены в прямую кишку (в былые времена популярными анальными самоимплантами становились миниатюрные бюсты Наполеона – обычай, который, несомненно, дополнял удовольствие патриотизмом). Но особенно запомнился мне эпизод с мужчиной, которому установили трахеостомическую трубку. Когда он явился на плановый медосмотр, врачей насторожили желтоватые пятна вокруг отверстия, в котором была зафиксирована трубка. Пациент, как выяснилось, был заядлым курильщиком, который, не имея больше возможности курить через рот, обнаружил, что стоит только выдернуть трубку – и сигарета удачно вписывается в отверстие; остается только прикурить и втянуть воздух легкими. Мужчины (а большинство этих уму непостижимых действий совершали именно мужчины) бывают весьма изобретательны, даже (или особенно) в тех случаях, когда речь идет о чем-нибудь совершенно не полезном.

Самая свежая выдержка, присланная доктором Джеки, имела, как повелось, литературный заголовок: «ПРУСТ И МАДЛЕН: вместе в таламусе». Естественно, я стал читать дальше. Мадлен, как вы помните, была не любовью всей жизни Пруста, а разновидностью печенья, которое, будучи опущенным в чай, навевало человеку автобиографическую запомнившуюся естественно-спонтанную мысль (АЗЕСМ). Источником данного материала послужил журнал «Практика клинической неврологии», а объектом – сорокапятилетний мужчина, перенесший геморрагический инсульт в левом постероталамическом отделе. Последствия оказались гораздо более экстремальными и специфическими, нежели легкая встряска, которую Пруст (с его вымышленным повествователем) получил от мадленки – даже не печенья в полном смысле слова, а, скорее, пышного маленького пирожного в форме рифленой ракушки моллюска-пилигрима. Пациент поведал, что у него «вкус выпечки с яблоками пробуждает воспоминания обо всех пирогах, которые он когда-либо пробовал: они возникают в хронологически точной последовательности, каскадом врываясь в сознание».

Как я уже отметил, моей первой реакцией была тревога: вообразите такие массированные атаки забытых воспоминаний, лавину истории, что сметает ваше восприятие настоящего, разрывает самосознание. Но, как спросил один знакомый, что, если триггерный опыт был не столь жизнеутверждающим, как смакование яблочного пирога? Вот представь, сказал он: если бы ты ненароком пукнул, даже очень тихо, а тебе тут же предоставили хронологический список всех выпущенных тобою газов? И так далее, и тому подобное – примеры, свои собственные, можно привести без труда. Представьте себе изнурительное осмысление – или зрелище – нескольких тысяч сэндвичей с беконом, промелькнувших у вас в сознании (а будет ли воспроизведено также их качество и различие вкупе с реакцией организма?).

Сейчас мне за семьдесят, и, как большинство людей в возрасте, я порой нагоняю на себя скуку: под этим я подразумеваю свое назойливое запоминание мыслей, поступков и – особенно – мнений. (А те, кто не знает скуки, кто и дальше прилюдно развлекает себя собственной жизнью и повторением своих баек, те, как правило, оказываются самыми жуткими на свете занудами. В большинстве своем это, кстати, мужчины.) Но бешеная, агрессивная скука высокоскоростных АЗЕСМов просто невообразима – по крайней мере, в настоящее время. Неужели она не подталкивает к самоубийству?

Моя вторая реакция оказалась более взвешенной и более писательской. АЗЕСМы – незаменимые помощники в работе над автобиографией. Вам кажется, что некий эпизод всплывает в памяти «просто так», и чем чаще он вспоминается и пересказывается, тем больше раз вы убеждаетесь в его истинности. Но что, если вас уличит и поправит… ваш собственный мозг? Что, если он разложит перед вами все ваши истории, демонстрируя, как вы раз за разом, причем систематически, отступали от своего первоначального повествования? Не будет ли это выглядеть странным, не возымеет ли дезориентирующий эффект? Впрочем, оно и полезно: едва ли вам под силу перебороть свой таламус, правда?

А что, если ваш мозг сохранял бы хронологическую последовательность не только всех съеденных вами пирогов, но и всех ваших нравственных действий и бездействий? Всех ситуаций, когда вам случалось говорить «Я тебя люблю» независимо от того, кривили вы при этом душой или нет. Всех ситуаций, когда нужно было сказать «Я тебя люблю», а вы прикусили язык, хотя, допустим, пытались сказать, но не получилось. Как бы вы посмотрели на перечень – хронологический перечень – всех своих обманов, лицемерий, жестокостей – как необязательных, так и (казалось бы) неизбежных, всех своих безжалостных упущений, сокрытий, нарушенных обещаний, неверностей на словах и на деле?

Не просто реальных слабостей, но воображаемых и желанных. Вспомним нашумевшее интервью президента Джимми Картера журналу «Плейбой» на тему похоти, когда он ничтоже сумняшеся признался, что «не раз прелюбодействовал в сердце своем». Так поступало большинство из нас, стараясь, впрочем, сохранять в памяти только наиболее трогательные и наименее постыдные из своих фантазий. А что делать с теми позорными, недопустимыми, низменными адюльтерами сердца, которые мы предпочли подавить?

У этого пресловутого допущения президента Картера есть вторая часть, которая поражает меня еще большей наглостью. Признав свои грехи-мечтания, президент Картер продолжил: «Господь признает эти мои деяния… ибо я их совершаю… и Господь мне это прощает». С точки зрения человека неверующего, это звучит более чем самодовольно: Бог не только простит Джимми Картера на Страшном суде, но и уже прощает его по ходу дела всякий раз, когда учащенно бьется это похотливое сердце. Не иначе как президентам дана бóльшая прозорливость, нежели всем нам, в понимании природы и великодушия Всевышнего.

Так вот, в связи с этим возникает еще один вопрос: а что, если бы существовал такой способ продуцирования АЗЕСМов, который не требует, чтобы пациент – вы, я – прежде перенес катастрофический инсульт? Люди, в конце-то концов, трепанируют себе подобных со времен неолита – сверлят отверстия в черепе, чтобы выпустить демонов, злых духов и безумие, чтобы ослабить давление на мозг, облегчить эпилепсию и другие психические расстройства. В северноевропейской живописи начала XVI века была популярна подтема, обозначаемая как «Извлечение камня безумия». Самый известный пример оставил нам Иероним Босх, изобразивший дебелого немолодого крестьянина, который откидывается на спинку деревянного кресла, тогда как хирург, надев на голову жестяную воронку, долбит лоб своего пациента. (Впрочем, не исключено, что воронка – это опознавательный знак хирурга-шарлатана.)

Что, если бы стало возможным просверлить в черепе точно выверенную дыру, причинив бесконечно малый ущерб, чтобы спровоцировать полное высвобождение наших воспоминаний? Трудно, конечно, представить, чтобы какой-нибудь нейрохирург согласился выполнить подобную манипуляцию или уверовал в ее общественную пользу. (Такие доводы, как «Я хочу получше запомнить свою матушку» или «Для меня это стало бы огромным подспорьем при написании автобиографии», малоубедительны.) А ведь существует помимо этого и долгая, хотя и не особо выдающаяся история самотрепанации, так что, возможно, какая-нибудь отважная душа, страдающая амнезией или ранним слабоумием, сможет убедить себя в целесообразности этой процедуры… и опять же, безрассудным кандидатом, скорее всего, окажется мужчина. Один из популярных инструментов самотрепанации – это стоматологическое сверло. Умники прибегают к такому методу, чтобы «улучшить мозговое кровообращение», а также открыть – почти в буквальном смысле – «третий глаз», якобы ведущий к духовному просветлению.

Но представьте себе далее, что в какой-то момент это стало не только хирургически осуществимо, но и вполне законно: так не захотите ли попробовать? Вероятно, на первых порах для прохождения процедуры можно будет подкупить добровольцев, которые сочтут, что это ничуть не хуже, чем продажа собственной крови.

АЗЕСМ – лишь необходимая, сама собой возникшая аббревиатура. Но поставьте пробел – и вы получите почти что «Аз есмь». Что вполне уместно. Память – это идентичность, как мы нередко повторяем сами себе. Тогда все хранящиеся у нас в голове АЗЕСМы образуют в совокупности то, что мы собой представляем. А за этим скрывается Великий «Аз есмь», что приближает нас к указанию на христианского Бога. Прежде Он карал нас или награждал, потому что помнил каждое наше деяние, каждую мысль и эмоцию, пропущенную нами через себя. Хотя многие до сих пор верят, что после смерти их ждет Страшный суд, теперь появился и конкурирующий, предсмертный, потенциально доступный суд, обновленный и секуляризированный. Каталог наших грехов не внесен в монументальную книгу записей святого Петра, но хранится у нас в мозгу. Чтобы найти ключ, потребуется – вполне возможно – только бригада невропатологов.

Но кто тогда возьмет на себя роль Бога? Не оперирующий же хирург: он не более чем специально обученный посредник. Так что судьями останемся мы сами. А это, неровен час, приведет к самооправданию. Если только, наоборот, не заставит нас повзрослеть.

Я узнал еще кое-что о случае с человеком, который помнил каждый съеденный им пирог. Его АЗЕСМы начали возникать через девять месяцев после инсульта, а их временнáя линия проходила через всю его жизнь, с той поры (которую нам, как принято считать, помнить не дано), когда он был годовалым младенцем, и до сегодняшнего дня. Спусковым крючком могли служить прикосновение, запах, вкус или зрительный образ. Однажды запах свежего теста вызвал у него детское воспоминание: как он топал босиком по бабушкиной кухне, держась за мамину руку. Он снова увидел бабушкин фартук и ощутил «округлое чувство подошв» своих ног. Все это звучит очень по-прустовски.

Но бывало и так, что «каскад» воспоминаний возникал у него без каких-либо конкретных сенсорных стимулов: однажды он во всех подробностях вспомнил семейное посещение всемирной выставки ЭКСПО-1967 в Монреале – в ту пору ему было три года. Кроме того, оказалось, как ни странно, что после инсульта у него улучшилась бытовая память. Ко всему прочему он обнаружил, что способен по желанию подавлять свои АЗЕСМы. Вероятно, какому-нибудь страдальцу такой выключатель принес бы огромное облегчение; а если вы, скажем, пишете автобиографию, то сможете прерваться, чтобы по ходу дела отредактировать тираду, извергаемую из вашего мозга. А со временем – вполне возможно – будет найден еще и включатель: тогда вы сможете в любой момент получить доступ к своему прошлому во всей его полноте – было бы желание. Но вот вопрос: захочется ли вам знать о себе абсолютно все? Хорошая это идея или плохая?

Отсюда – следующий вопрос. Корректно ли называть визуальный каскад всех когда-либо съеденных нами пирогов «воспоминаниями»? Ведь то, что мы привычно считаем воспоминанием, посещает нас, часто или не очень, на протяжении всей нашей жизни, слегка изменяясь от раза к разу, пока в конце концов не сложится в ту версию, которую мы убедим себя считать правдивой. Но когда подопытный, о котором шла речь в том клиническом отчете, пережил «полный детализированный доступ» к посещению монреальской ЭКСПО, этому, вероятно, не предшествовали более ранние воспоминания (хотя домашние наверняка ему что-то рассказывали). Таким образом, это, по-видимому, было не обычное ослабление памяти, а, скорее, новая репрезентация первоначального опыта, корректное возрождение не того, что помнил взрослый мужчина, а того, что получил детский мозг в тот забытый день много лет назад. Это было, скорее, не просто «девственным воспоминанием»: это было само событие, обработанное мозгом на раннем этапе. Не подтолкнет ли это вас к самотрепанации?

Здесь необходимо обозначить два тезиса:

1) Далее последует собственно рассказ (или рассказ в рассказе), но не вдруг; и

2) Книга эта станет для меня последней.

У меня сложилась теория о том, что постоянный бешеный натиск нежелательных – или, по крайней мере, непрошеных – высокоскоростных АЗЕСМов может склонить нас к самоубийству. Допустим, это преувеличение. Но если мы, подобно Любителю Выпечки, не найдем способа их отключить, это, несомненно, нарушит ход нашей привычной жизни. В своем классическом исследовании «Ум мнемониста» советский нейропсихолог А. Р. Лурия описал случай с неким Ш., впервые появившимся на горизонте ученого в двадцатые годы прошлого века. У Ш. была невероятная память, функционирование и техника которой изучались в лабораторных условиях на протяжении тридцати лет. Он мог с поразительной точностью запоминать и воспроизводить последовательности букв и цифр, целые предложения и разрозненные слова, а также в мельчайших подробностях описывать эти тесты более десяти лет спустя. Одним из методов, которые он использовал, было приписывание эйдетических образов ключевым словам:

Вот мне говорят «слон» – и я вижу зоопарк; говорят «Америка» – и я ставлю здесь дядю Сэма, «Бисмарк» – и он должен стоять около памятника Бисмарку; мне говорят «трансцендентный» – и я вижу моего учителя Щербину: он стоит и смотрит на памятник…

Ш. также страдал синестезией, что добавляло ему ежедневной нагрузки. Каждый слышимый им звук сопровождался светом и цветом. Как-то раз у него спросили, не забыл ли он некий конкретный забор. «Нет, что вы, – ответил он, – разве можно забыть? Ведь вот этот забор – он такой соленый на вкус и такой шершавый, и у него такой острый и пронзительный звук…» Вот он приходит в ресторан: «Я выбираю блюда по звуку. Смешно сказать, что майонез – очень вкусно, но „з“ портит вкус: „з“ – несимпатичный звук… И, если плохо написано в меню, я уже не могу есть – блюдо кажется мне такое замызганное». Все это звучит тягостно; так оно и было: любой внезапный шум или отвлекающий момент во время обращения Ш. к памяти вызывал «клубы пара» или «брызги», которые заслоняли то, что он пытался считывать. А поскольку Ш. с неизбежностью сделался артистом эстрады, доброжелательные или злонамеренные попытки зрителей помочь ему или помешать приводили к невероятному напряжению.

И как это повлияло на его характер и личную жизнь? Поначалу Ш. производил на Лурию впечатление «несколько замедленного, иногда даже робкого человека», но при этом оказывалось, что «мир ранних воспоминаний Ш. несравненно богаче нашего». Во взрослой жизни он десятки раз менял род занятий, пока не стал зарабатывать профессией мнемониста, которая требовала от него решения задач и демонстрации возможностей памяти. Но в остальном этот странный дар зачастую оказывался ему помехой. Например, он, по сути, не мог читать книги, потому что персонажи, которых он помнил в связи с другими, сходными книгами, постоянно вклинивались в текст у него перед глазами. Ему с невероятным трудом давалось чтение стихов, так как образное мышление и язык сбивали его с толку. Как он признавался Лурии: «Я понимаю только то, что я вижу». И не помнить он тоже не мог: он не мог отключить этот участок своего мозга. Окружающие воспринимали его как мечтателя, не замечающего течения времени. В разговоре он без конца уходил в сторону: у него была органическая неспособность держаться в рамках темы. Так, если в разговоре с ним вы упоминали слово «лошадь», он отвечал: «Вы меня спрашиваете о лошади, но ее цвет и “вкус” – все это создает массу впечатлений».

Эта отвлекаемость придавала ему беспомощный вид, а потому на окружающих сам он производил впечатление «скучного, неловкого, несколько рассеянного человека».

Лурия отмечает, что у Ш. была семья – «прекрасная жена и сын, который добился успеха», но даже это воспринималось им будто сквозь дымку. «Действительно, – заключает Лурия, – трудно сказать, что было для него более реальным: мир воображения, в котором он жил, или мир реальности, в котором он был временным гостем». Это, надо думать, ужасающе незавидная доля: быть временным гостем в собственной жизни.

Знаменитый эпизод с мадленкой, которую погружал в чай и смаковал Марсель, повествователь Пруста, не может, судя по изложению в тексте, рассматриваться как пример автобиографических, запомнившихся естественно-спонтанных мыслей, или АЗЕСМов; скорее, это весьма неспешное, наполовину добровольное, наполовину автоматическое мышление, или ВННДНАМ – едва ли удачная аббревиатура. На разных этапах повествования Марсель осознает некую сущностную, глубинную реальность, которая находится где-то вдали – а быть может, внизу: по преимуществу недоступная для нас, она ожидает захвата или возврата. Первый из этих почти трансцендентных эпизодов происходит в самом начале романа. Марсель размышляет о Комбре, маленьком провинциальном городке, где он в детстве, приезжая на каникулы к бабушке с дедушкой, ходил гулять одним из двух маршрутов: либо du côté de chez Swann[1], либо du côté de chez Guermantes[2] – прогулки эти символически предвосхищают два социальных класса, между которыми впоследствии разделится его жизнь: обеспеченную, образованную буржуазию и аристократию, которая презирала средний класс, но в конечном счете была им поглощена.

Марсель обнаруживает, что попытки припомнить Комбре опираются только на обескураживающие нормы памяти: он видит не более чем «яркое пятно, высветившееся посреди расплывчатых сумерек». И от раза к разу видит одни и те же сцены. Это, как он понимает, происходит оттого, что они подсказаны «сознательным усилием памяти, умственной памятью», а поскольку «в тех сведениях о прошлом, какие возможно добыть благодаря такому усилию, ничего не оставалось от самого этого прошлого», ему более не интересно «мечтать о том Комбре». В реальности все это для него умерло.

Но впоследствии случается чудо. Однажды, много лет спустя, в подавленном состоянии духа он возвращается домой, и его обожаемая матушка, видя, что он замерз, предлагает ему, «против обыкновения», выпить чаю. Затем она «послала за… „мадленками“». Он макает кусочек пирожного в чай и в ложке подносит к губам; когда он пробует это на вкус, им овладевает изысканное наслаждение. Оно не просто вкусовое: оно возвышает душу.

Его повседневный настрой – «ничтожный, ограниченный, смертный» – улетучивается, и он с «безмерной радостью» получает доступ к некой сути самого себя.

А Комбре? Не спешите. Делая второй глоток, Марсель не обнаруживает ничего более, чем в первом; затем третий, в котором находит еще меньше. «Пора остановиться; похоже, что сила напитка убывает». На некоторое время он погружается в размышления, а затем делает последнюю попытку заставить себя вернуться в тот радостный миг, когда проглотил первый лакомый кусочек пропитанного чаем пирожного. Тут «нечто медленно поднимается» из глубин его существа вместе с «гулом преодолеваемых пространств». Вроде бы «нечто» вот-вот должно появиться, но нет – оно соскальзывает обратно в бездну. Он десять раз пытается вытащить это «нечто» оттуда, где оно таилось.

«И вдруг воспоминание воскресло». Это не «сознательное усилие памяти, умственная память», но сущность более глубинная и далекая. Высвободил ее не вид мадленок – за истекшие годы Марсель видел тысячи таких пирожных, – а нечто более исконное и неотъемлемое: «только запах и вкус, более хрупкие, но и более живучие». И вот он снова в Комбре, наведался воскресным утром к тетушке Леони, которая макает кусочек мадленки в свой липовый чай и скармливает ему. Воспоминания теперь разворачиваются перед ним, как в традиционной японской забаве надорванные комочки бумаги, помещенные в воду, разворачиваются в водяные лилии. Комбре и все его забытые уголки предстают перед ним в своих прежних цветах и очертаниях. Он вспоминает, как «добрые люди в деревне с ее окрестностями – все это обрело форму и плотность, и все – город и сады – вышло из моей чашки с чаем».

Несколько комментариев по этому поводу. Во-первых, Пруст разграничивает «сознательное усилие памяти, умственную память» и память непроизвольную, которая открывает доступ к чему-то потаенному, более существенному. Однако в его описании этого процесса определенно участвует воля: Марсель десять раз пытается вытащить на свет глубоко запрятанные воспоминания. Этот процесс может быть непроизвольным (неожиданное сочетание чая и мадленки), но, видимо, в нем присутствует и изрядная толика воли – выбор следовать за этим запахом и вкусом, натягивая трос памяти. Во-вторых, когда ему удается восстановить наиболее полные воспоминания о Комбре, оказывается, что в том виде, в каком он их описывает, они качественно не отличаются от тех, которые достигаются банальной и ограниченной произвольной памятью: «добрые люди в деревне и их скромные жилища» и так далее. То, что, по словам Марселя, он теперь видит, или видит заново, оказывается более полным в сравнении с тем, что ранее открывала его произвольная память. Но есть ли в этом больше «сущности» и «реальности»? Для меня, как читателя, нет.

Возможно, мой скепсис проистекает из того факта, что мне никогда не была присуща такая трансцендентальная память; я питался черствыми сухарями памяти добровольной. Опрос нескольких близких друзей показал, что они тоже не испытали прустовского развертывания. Подозреваю, что в наше время желающие получить доступ к давно забытому имеют возможность либо обратиться к психотерапевту, либо попробовать какое-нибудь психотропное средство типа ЛСД, чтобы распахнуть двери памяти и восприятия. Пошел бы на это я? Скорее всего, нет. Но меня, в отличие от Марселя, никогда не разочаровывала ограниченность умственной памяти; сомневаюсь, что, доведись мне мысленно вновь попасть в Актон конца сороковых – начала пятидесятых годов, все раскрылось бы, как японская водяная лилия, напоминая мне о забытых вещах и забытом счастье. Я даже не могу предугадать, какой во мне может сработать внезапный обонятельный ключ: уж точно не случайный кусочек размокшей сдобы. Скорее всего, это будет веянье клея и лака, которые я использовал при сборке авиамоделей, или аромат жареного бекона, или запах попавшего под дождь золотистого ретривера.

В своем эссе «Зарисовка прошлого» Вирджиния Вулф (которая относилась к Прусту с восхищением и завистью одновременно) на удивление блестяще связала Комбре с возможным будущим миром АЗЕСМов:

Полагаю, моя память возмещает то, что мною забыто, а потому создается впечатление, будто это происходит само собой, хотя в действительности я сама заставляю это происходить. В определенном благоприятном настроении воспоминания – то, что человеком забыто, – выплывают наверх. Если это верно, не может ли быть такого – часто спрашиваю я себя, – что события, которые мы переживали с большим напряжением, ведут свое существование независимо от нашего разума, на самом деле по-прежнему существуя? И если это так, не случится ли, что со временем будет изобретено устройство, которое поможет нам с ними связаться? Я вижу его – прошлое – как аллею, что тянется позади длинной лентой эпизодов, эмоций. Там, в другом конце аллеи, по-прежнему находятся сад и детская. Вместо того чтобы вспоминать тут сценку, там звук, я вставлю штепсельную вилку в стену – и буду слушать прошлое. Включу август 1890 года. Я чувствую, что сильные эмоции непременно оставляют свой след, и вопрос лишь в том, как нам вновь соприкоснуться с ними, чтобы получить возможность прожить свою жизнь с самого начала.

Помимо АЗЕСМов существует еще один феномен, известный как СТАП, то есть «сверхточная автобиографическая память». Зафиксировано всего около сотни случаев такого преимущества или недуга. Один из них – восемнадцатилетняя канадка, которая способна описать не только все, что делала в любой день своей жизни, но и как была одета, и чем питалась. Каждый день, по ее словам, хранится у нее мозгу как «маленький фильм», который она может воспроизвести по своему желанию. Трудно представить какие-либо плюсы в таком избытке подробных знаний о себе, но легко увидеть главный минус: невозможность отредактировать, преуменьшить или отбросить нежелательные воспоминания. В особенности болезненные: если все мы способны со временем их притупить, а то и позволить себе забыть напрочь, для нее они всегда будут оставаться такими же нестерпимо яркими, как в тот первый миг. И вообще: какую пользу можно извлечь из непрерывного доступа ко всему своему прошлому – ну разве что финансовую поддержку какого-нибудь сценического или телевизионного шоу, как в случае с мнемонистом Лурии?

Мы говорим о «фокусах, которые проделывает с нами память», но позавидует ли кто-нибудь человеку, наделенному СТАПом? Никаких фокусов, только постоянная, неизбежная, свободная от всяких трюков память… Вы бы на его месте позавидовали тем, у кого память «нормальная» – то есть пятнистая, ненадежная и даже озорная. Одна из самых коварных уловок мозга – так называемая криптомнезия, когда испытуемому предъявляют забытое воспоминание, но узнавания не происходит: вместо этого он воображает нечто новое и оригинальное. Впервые этот феномен был отмечен в 1874 году английским спиритическим медиумом с криптоспиритуалистическим именем Стейнтон Мозес. Неудивительно, что такое явление часто ассоциируется с плагиатом и мошенничеством. Но самый известный и, видимо, подлинный случай криптомнезии связан с Ницше, который в тексте «Так говорил Заратустра» в какой-то момент дословно повторил эпизод из книги, опубликованной пятьюдесятью годами ранее. Плагиат? По словам сестры Ницше, вовсе нет: она подтвердила, что ее брат действительно читал оригинальный текст в возрасте двенадцати-пятнадцати лет, уже обладая незаурядной памятью. Но ко времени создания «Заратустры» у него развилась значительная когнитивная дегенерация в сочетании с мономанией. Его сестра была убеждена, что это «всплывающее воспоминание» действительно осенило Ницше как оригинальная мысль, только что порожденная им самим. Забывать собственные воспоминания – или, точнее, присваивать чужие слова и считать их новаторскими идеями – это золотое дно. Временами кажется, что мозг с нами просто играет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В сторону Сванна (фр.).

Вернуться

2

В сторону Германтов (фр.).

Вернуться