Николай Гоголь
Мертвые души

© С. О. Шведова, статья, комментарии, 2007

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2023

Издательство Азбука®

«Мертвые души» в творческом самосознании Н. В. Гоголя

Инкогнито из «прекрасного далека»

…В один из невзрачных октябрьских дней 1841 года в почтовую карету, следующую из Петербурга в Москву, садились два господина: один – сын крупного чиновника, образованный и общительный петербуржец – звался Петром Ивановичем Пейкером; другой – невысокого роста, с белокурыми длинными волосами, худой и болезненно-бледный – явно не принадлежал к числу столичных жителей, вел себя смирно и незаносчиво, на вопрос любознательного соседа представился Гогелем и даже рассказал о себе какую-то преплачевную историю – в общем, сказался смиренным простячком. Более ничего узнать не удалось – в течение нескольких дней пути Гогель молчал, утянув голову в воротник шинели, так что наружу торчал лишь весьма длинный изогнутый нос, а на вопросы общительного попутчика неизменно отвечал: «Нет, не знаю». При себе неразговорчивый господин держал странного вида большой мешок, который всегда выносил с собою на станциях… Можно представить, как обрадовался Пейкер, по приезде в Москву наконец расставшийся с несносным своим соседом, не подозревая, как скоро их пути пересекутся вновь…[1]

Так или примерно так рисуется воображению историческое возвращение автора «Мертвых душ» в Москву[2]: он исполнил обещание, данное друзьям полутора годами ранее, – привезти из-за границы готовую к печати рукопись первого тома поэмы, и теперь намеревался познакомить соотечественников с итогами шестилетнего труда.

На следующий день по приезде (Гоголь был в пути с 13 по 17 октября[3]) он посетил своих давних знакомых – известное московское семейство Аксаковых и тут, совершенно неожиданно, столкнулся вновь с недавним попутчиком. «Мы не могли удержаться от смеха, – продолжает рассказ С. Т. Аксаков[4], – но Пейкер осердился. Он был прав: за что Гоголь дурачил его трое суток? Между тем Гоголь сделал это единственно для того, чтобы избавиться от докучливых вопросов, предлагаемых обыкновенно писателю: „Что вы теперь пишете? Когда подарите нас новым произведением? Для чего вы не напишете того-то?“ и пр., и пр. Можно ли строго осудить за это Гоголя, который так любил уединение дороги? Невинная выдумка возвращала ему полную свободу…»[5]. Каковы бы ни были психологические объяснения таких случаев (а известны и другие гоголевские розыгрыши, которые Аксаков объяснял «проказливостью», свойственной молодому Гоголю; она проявлялась и позднее), объективно описанный эпизод высвечивает значимые противоречия в писательской личности Гоголя.

Пожалуй, никто из русских писателей первой половины XIX века не предпринимал столь частых и настойчивых обращений к читательской аудитории, не выражал такой заинтересованности в ответном слове, реакции, оценке читателей, как Гоголь. И в то же время Гоголь стремился сохранять человеческую и творческую отстраненность, своего рода закрытость даже от ближайших друзей. Никто так много, как Гоголь, не комментировал и не истолковывал собственные сочинения – и в то же время атмосфера тайны, умело создаваемая автором, сопровождала работу над каждым из них. Эти противоречия становились объектом раздумий не только гоголевских мемуаристов, а затем исследователей, они находились в поле зрения и самого писателя, осмыслялись им как особенности своей позиции и творческой судьбы. Думается, что их нельзя объяснить лишь несовпадением писательских установок и чисто человеческих реакций (хотя скрытность Гоголю как человеку, безусловно, была присуща). Гораздо интереснее увидеть в них симптомы перелома – рождения новых для русской культуры представлений о характере взаимодействия автора и читателя, литературы и жизненной реальности. Выстраивая свой диалог с читателем, Гоголь понимал его иначе, нежели писатели предшествовавшей, пушкинской, эпохи: не как гармоническое примирение в сфере прекрасного, а как исполненный драматизма процесс взаимного обучения «науке жизни»[6]. Если литература первой четверти XIX века, с ее салонным и кружковым характером (а значит – с установкой на непосредственный контакт писателя и публики), не знала резких границ между писателем и не-писателем или дилетантом[7], то Гоголь исходил из принципиальной для него разницы в жизненном опыте, миропонимании, социальном кругозоре писателя, «осужденного уже самим званьем писателя на… затворническую жизнь» (VIII, 287)[8], и его аудитории – «практических людей», «применителей»[9]. Поэтому, раскрываясь перед читателем в литературном труде, Гоголь сознательно в какой-то мере провоцировал его на несогласие, даже протест, поскольку это отвечало его потребности изучения современного общества, позволяло увидеть «жизнь, взятую под углом ее нынешних запутанностей» (VIII, 308). И вместе с тем чувствовал потребность в уединении от злобы дня – сиюминутных споров, несогласий, которых было бы трудно избежать, находясь «посреди России». «Велико незнанье России посреди России», – напишет он позднее, в книге «Выбранные места из переписки с друзьями» (VIII, 308). Отсюда и стремление к «уединению дороги», о котором говорит Аксаков, и потребность видеть Русь из «чудного, прекрасного далека» (VI, 220). Они рождали недоумение даже у друзей: почему писатель, еще при жизни Пушкина провозглашенный новым главой русской литературы, живет и работает не у себя на родине? Гоголевское желание дистанцирования, обусловленное не только его психологическим складом, но и особенностями писательского самосознания, по-видимому, затрудняло эмпирические контакты с читательской (зрительской) аудиторией[10]. Не отсюда ли впечатление загадочности, все возрастающей странности гоголевской личности, отраженное многими современниками? Ситуация осложняется тем, что начиная с момента появления из печати первого тома «Мертвых душ» писательское «я» Гоголя также стало объектом острой полемики.

«…Писатель во вкусе черни»

Первый том увидел свет в конце мая 1842 года. Книга разошлась с удивившей всех, в том числе автора, скоростью. Ее коммерческий успех свидетельствовал о большом интересе читательской аудитории, что, однако, вовсе не означало единодушного одобрения. «Давно не бывало у нас такого движения, какое теперь по случаю „Мертвых душ“, – сообщал Гоголю через несколько месяцев после выхода книги в свет старший сын Аксаковых Константин[11]. – Ни один решительно человек не остался равнодушным; книга всех тронула, всех подняла, и всякий говорит свое мнение. Хвала и брань раздаются со всех сторон, и того и другого много; но зато полное отсутствие равнодушия. <…> Без этой книги и предполагать нельзя бы было такого различия мнений, которое вышло теперь на свет»[12]. В отзывах гоголевских современников нередко сквозила растерянность перед противоречивыми чувствами, вызываемыми книгой.

Однокашник Гоголя Н. Я. Прокопович, откликаясь на его просьбы передавать читательские мнения, оставил такую зарисовку: «Один офицер… говорил мне, что „Мертвые души“ удивительнейшее сочинение, хотя гадость ужасная. <…> Между восторгом и ожесточенною ненавистью к „Мертвым душам“ середины решительно нет…»[13]

Печатные отклики на поэму вполне отразили многообразие читательских реакций. Одной из первых выход книги анонсировала газета «Северная пчела», редактировавшаяся литераторами Ф. В. Булгариным и Н. И. Гречем: «Вот вышла в свет поэма г. Гоголя: „Похождения Чичикова, или Мертвые души“. В „Северной пчеле“ будет помещен разбор этого классического сочинения, и доказано математически, что ни в одном русском сочинении нет столько безвкусия, грязных картин и доказательств совершенного незнания русского языка, как в этой поэме, равной по слогу „Риму“ (статья того же автора в „Москвитянине“) и беспримерной по отсутствию всех литературных приличий. Почтенного автора до того убаюкали похвалами приятели, что он пресерьезно возглашает: на меня смотрит вся Россия, от меня ждет Россия и т. п. Дождалась!»[14] (здесь и далее в цитатах сохранен курсив оригинала. – С. Ш.). Несколько позднее обещанный разбор действительно появился; он был написан Гречем[15] и содержал жесткую критику – многочисленные упреки в безвкусице, дурном тоне, «варварских» языке и слоге. Обвинения такого рода затем были повторены и в других рецензиях, причем исходили от литераторов «успешных», вроде О. И. Сенковского, или обладавших влиянием на широкую читательскую аудиторию, как Н. А. Полевой. Наряду с раздражением в них чувствовалось какое-то недоумение: слишком трудно было согласовать собственное, безоговорочно негативное, впечатление с утверждающейся литературной репутацией Гоголя как «главы поэтов» (поэтому и возникала версия, что Гоголя «захвалили приятели»).

Непримиримость критиков в основном была вызвана двумя родами «погрешностей»: в языковом и стилистическом планах и в отношении жанрового канона. С точки зрения нормативных представлений о языке художественной литературы стиль Гоголя действительно казался вопиющим нарушением законов «изящной словесности», ведь он не только опирался на языковые пласты, остававшиеся за ее пределами (просторечную свободу разговорной речи, красочность украинизмов и диалектизмов, меткость фольклорного слова и многое другое), но и соединял их с контрастными явлениями – торжественным высокопарением церковно-учительного слова и литературной риторики. Пожалуй, впервые в русской литературе так явно утверждался иной, не нормативный, подход к слову и слогу – они приобретали черты неправильной, но живой индивидуальности, становились, как отмечал в первом из своих критических разборов «Мертвых душ» К. С. Аксаков, «частью создания»[16], то есть произведения как органического целого.

Что же касается жанровых канонов, то и здесь Гоголь резко перестраивал существующие представления. Критики терялись в догадках: если «специализация» Гоголя – карикатура, то как согласовать это с желанием «философствовать и поучать» читателя, утверждать свою собственную теорию искусства и патетически «разливаться в восторгах»[17] (особенно в так называемых лирических отступлениях)? Не случайно никто из гоголевских оппонентов не принял всерьез авторского жанрового обозначения «Мертвых душ» как поэмы. «Его участок – добродушная шутка, малороссийский жарт»[18], – доказывал Н. Полевой, не сомневаясь, что автор назвал произведение поэмой… в шутку. Но и признать «Мертвые души» полноправным романом критики Гоголя не могли. «…Он хотел написать карикатуру и внести в нее все смешное, что только успел заметить в свете, – толковал намерения Гоголя Греч. – Но не все, что случается или говорится, годно для романа, для поэзии, не все то может интересовать и быть приятным в книге, что заставляет нас улыбнуться на улице или на извозчичьем дворе»[19]. В сознании критиков «Мертвые души» выходили за пределы не только серьезных жанров, но и вообще сферы художественных явлений, потому что нарушали некие неотменимые принципы изображения действительности. «В жизни мы видим беспрерывную борьбу добра со злом. Это закон земной жизни человечества. Сатира обличает или осмеивает зло. Поэма, в формах поэтических, а роман, в форме действительности, должны изображать по возможности жизнь вполне, а не одну ее сторону. <…> Для всякой картины необходимы свет и тень; необходимо разнообразие цветов», – рассуждал в своей рецензии романист К. П. Масальский.

Но в гоголевской поэме, казалось, законы правдоподобия были нарушены: «Все лица автора, начиная с героя, или плуты, или дураки, или подлецы, или невежды и ничтожные люди»[20]. «Это какой-то особый мир негодяев, который никогда не существовал и не мог существовать»[21], – вторил Греч. Восприятие персонажей «Мертвых душ» как уродливых карикатур было свойственно и многим защитникам Гоголя (например, П. А. Вяземский писал, что Гоголь «в некотором отношении Гольбейн и, например, „Мертвые души“ его сбиваются на пляску мертвецов»[22]). Пожалуй, именно такое прочтение стало традиционным – о чем свидетельствуют популярные иллюстрации А. Агина и П. Боклевского; оно прочно закрепилось даже в современном читательском сознании. В действительности гротеск сочетается у Гоголя с более сложными принципами изображения, а в его комических преувеличениях всегда просвечивают общечеловеческие черты. «Герои мои вовсе не злодеи; да прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними всеми», – не без оснований полагал автор (VIII, 293). Получается, что возможность придать героям «добрые черты» как бы входила в авторское задание, но оставалась за рамками реального образного воплощения, положительное начало присутствовало в образах, но лишь потенциально. Читатель сталкивался с новым типом художественного характера, в котором значение имело не только наличествующее, но и отсутствующее, в котором различные принципы изображения и поддерживали, и оспаривали друг друга.

На фоне беллетристики тех же Греча, Булгарина, Масальского гоголевский художественный мир обнаруживал сложность своего устройства. Одним из первых это чутко уловил В. Г. Белинский, указавший на причины затруднений в интерпретации «Мертвых душ»: «Гоголь первый взглянул смело и прямо на русскую действительность, и если к этому присовокупить его глубокий юмор, его бесконечную иронию, то ясно будет, почему ему еще долго не быть понятным и что обществу легче полюбить его, чем понять…»[23] Итак, прямой взгляд на русскую действительность оказался осложнен у Гоголя субъективным началом – юмором и иронией. В каком же соотношении предстали в поэме объективное и субъективное? Белинский подробно рассмотрел этот вопрос, доказывая возможность органичного сочетания этих начал[24]. По его мнению, в «Мертвых душах» впервые проявилась особая авторская субъективность: не та, «которая, по своей ограниченности и односторонности, искажает объективную действительность изображаемых поэтом предметов», а глубокая, всеобъемлющая и гуманная субъективность, «которая не допускает его с апатическим равнодушием быть чуждым миру, им рисуемому, но заставляет его проводить через свою душу живу явления внешнего мира, а через то и в них вдыхать душу живу…»[25]. Таким образом, проблема ставилась Белинским шире, не замыкаясь вопросом о соответствии или несоответствии гоголевских образов законам правдоподобия.

Речь шла об утверждаемой Гоголем особой активности авторского сознания, стремящегося сочетать в эстетической деятельности познание и оценку реальности с преобразующим воздействием на нее. По сути, это влекло за собой «коперниковский переворот» в литературе – пересмотр представлений об отношении литературного произведения к действительности.

«Предмет у меня был – жизнь…»

Сам Гоголь в разные моменты своей жизни неоднократно пытался определить отношение создаваемых им образов и в целом поэтического мира к реальности, и на внешний, поверхностный взгляд эти ответы несколько разнились. В какой-то мере это связано с тем, что эстетическое кредо Гоголя нашло отражение в текстах разной жанрово-стилистической природы: художественных, публицистических, эпистолярных. (Здесь необходимо назвать прежде всего «Мертвые души» (I том), а также вторую редакцию повести «Портрет» (1842), пьесу «Театральный разъезд после представления новой комедии» (1842), главу «Четыре письма к разным лицам по поводу „Мертвых душ“» (1843–1846), вошедшую в книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», и сочинение, не печатавшееся автором при жизни, известное под редакторским названием <Авторская исповедь> (1847).) Кроме того, гоголевские воззрения эволюционировали, и, стремясь представить динамику своего духовного развития, писатель в какой-то мере заострял свои суждения, затушевывая момент их преемственности, связи с предыдущим этапом. Между тем в самом их появлении просматривается некая единая логика, заметные моменты активизации гоголевских усилий по выработке собственной эстетической программы: это 1842–1843 годы, когда готовился к печати первый том «Мертвых душ», и позднее, когда Гоголь осмыслял читательскую реакцию на него, и 1846–1847 годы, следующие за первым сожжением рукописи второго тома (в июне 1845 года), отмеченные работой над книгой «Выбранные места из переписки с друзьями» и ее публикацией, вызвавшей еще более острые суждения, чем «Мертвые души». Не претендуя на подробное описание того, как менялись гоголевские взгляды, хочется отметить наиболее устойчивое в них. Они формировались одновременным отталкиванием как от романтической, так и от пушкинской эстетики, причем значительную роль в эстетическом самоопределении Гоголя сыграли статьи Белинского[26], противопоставившего поэзию идеальную (в том числе романтическую, под знаком которой «прочитан» и Пушкин) и реальную, первооткрывателем которой критик объявил Гоголя. Эта концепция легла в основу лирического зачина к главе VII первого тома «Мертвых душ»: «Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных, поражающих печальною своею действительностью, приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека… который не изменял ни разу возвышенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь земли, весь повергался в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы. <…> Но не таков удел и другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи, – всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров… и крепкою силою неумолимого резца дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всенародные очи!» Очевидно, что Гоголь соотносит себя с последним из них – писателем-сатириком, обреченным на непонимание и одиночество среди современников (тем самым как бы узаконивалась и реальная критика, сопровождавшая появление первого тома). Однако, говоря о верности действительности, Гоголь вставал перед новым вопросом.

В пересоздаваемом параллельно с окончанием первого тома поэмы «Портрете» уловлена опасность, исходящая от искусства, предельно точно следующего действительности: талантливо выполненное изображение ростовщика как бы вбирает в себя способность разрушать человеческие души, провоцировать на зло, – способность, свойственную самому ростовщику. Поэтому само по себе проникновение в несовершенства жизни, умение передать впечатления действительности еще не свидетельствуют о полной художественности творения: «Почему же простая, низкая природа является у одного художника в каком-то свету, и не чувствуешь никакого низкого впечатления. <…> И почему же та же самая природа у другого художника кажется низкою, грязною, а между прочим, он так же был верен природе? Но нет, нет в ней чего-то озаряющего» (III, 88). Гоголь приходит к мысли, что не создание «дагерротипа» (своеобразное удвоение реальности) является целью художника, а преобразование, высветление «низкой природы». В зачине главы VII «Мертвых душ» гоголевская мысль усложняется и конкретизируется применительно к литературной сфере.

Здесь воздействие на внелитературную реальность подразумевается сразу в двух направлениях: придание чертам обыденного мира выпуклости и яркости (по-видимому, это предполагает для Гоголя возможность гротескных преувеличений) и возведение их «в перл созданья», преобразование посредством «высокого лирического движенья». Можно полагать, что под последним Гоголь понимал не столько идеализацию реальности (характерную как раз для писателя первого типа, который «окурил упоительным куревом людские очи… чудно польстил, сокрыв печальное в жизни»), сколько изменение характера и масштаба видения эмпирических явлений: прояснение в «мелочах, опутавших нашу жизнь», субстанциального начала – то есть их обобщение, генерализацию. Поэтому и получалось, что верность «правде жизни» предполагала для Гоголя не только выявление того, что есть в наличной реальности, но и того, что ей присуще потенциально, как в позитивном, так и в негативном смыслах[27].

Стоит ли говорить о том, сколь сложной оказалась предпринятая перспектива изображения? Она предполагала как бы наложение нескольких слоев различно окрашенных фильтров, одновременное восприятие нескольких связанных, но не совпадающих планов. Можно сказать, что Гоголь открыл для русской литературы стереоскопическое видение реальности[28], хотя, кажется, сам полагал, что оно может быть применено не только в литературной сфере. В одной из глав «Выбранных мест» он дает советы губернаторше, как и зачем изучать душевный «быт» губернских жителей: «В уроде вы почувствуете идеал того, чего карикатурой стал урод» – «примерный образ мещанина и купца, чем он должен быть на самом деле» (VIII, 317). (В период работы над «Мертвыми душами» отдельный человек интересует Гоголя не только с точки зрения «исследования общих законов души нашей» (VIII, 445), но и как единица социальной жизни – делатель, «применитель». Писатель признавался А. О. Смирновой[29], что ему «трудно даже найти настоящий дельный и обоюдно интересный разговор с теми людьми, которые еще не избрали поприще и находятся покаместь на дороге и на станции, а не дома. Для них, равно как и для многих других люд<ей>, готовятся „Мертвые души“. <…> Тогда только уяснятся глаза у многих, которым другим путем нельзя сказать иных истин. И только по прочтении второго тома „Мертвых душ“ могу я заговорить со многими людьми сурьезно» (XIII, 335)). Не будет преувеличением сказать, что, давая совет губернаторше, Гоголь вводит нас в собственную художническую лабораторию. Вот почему тех современников, которые полагали, что дар Гоголя состоял в умении подмечать смешные стороны людей[30], и обвиняли его в односторонности, можно, в свою очередь, также упрекнуть в односторонности. Сам Гоголь, ссылаясь на мнение Пушкина, определял свою творческую одаренность как «способность угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого» (VIII, 439) – то есть видеть человека одновременно и целостно, и детально. Но для воплощения этой задачи, для осуществления стереоскопического видения действительности Гоголь нуждался… в читателе. Ведь именно читатель находился в зоне контакта с затекстовой реальностью, читательские реакции давали эмпирический материал, подлежащий творческому пересозданию[31]. Поэтому необходимость знать читательские отклики мотивировалась в гоголевском сознании не только стремлением верно передавать факты русской жизни, но и потребностью ощущать ее живой дух. «В сужденьях о моих сочинениях обнаруживается сам человек», – позже заметит Гоголь в письме к П. А. Плетневу (от 9 мая 1847 года) (XIII, 306). Наличие контакта с читателем становилось своего рода условием продолжения «Мертвых душ»; в этом – принципиальное отличие Гоголя от писателей пушкинской поры, безусловно нуждавшихся в аудитории, но не мысливших в такой тесной связи общение с ней и процесс творчества. Одна из поэтических деклараций Пушкина гласит, что поэту, как «ветру, и орлу, и сердцу девы» – «нет закона»[32]. Гоголь же (может быть, несколько полемически) готов оспорить и самое воображение[33], его необходимость для творчества: «Я никогда ничего не создавал в воображении и не имел этого свойства. У меня только то и выходило хорошо, что взято было мной из действительности, из данных, мне известных. Угадывать человека я мог только тогда, когда мне представлялись самые мельчайшие подробности его внешности. Я никогда не писал портрета, в смысле простой копии. Я создавал портрет, но создавал его вследствие соображенья, а не воображенья» (VIII, 446–447).

Итак, мысль о том, что характеры в «Мертвых душах» взяты из действительности, утверждалась самим автором. Тем удивительнее должны были казаться читателям другие высказывания Гоголя, где он предлагал иное толкование возникновения своих героев. В уже упомянутых «Четырех письмах… по поводу „Мертвых душ“», рассказывая о впечатлении, произведенном на Пушкина чтением первых глав поэмы, Гоголь выражает удивление тем, что «Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка!» (VIII, 294). Кажется, что Гоголь неожиданно встает на точку зрения оппонентов, обвинявших его в искажении действительности. А силу воздействия своих образов писатель объясняет тем, что они взяты из собственной души: «По мере того, как они <собственные дурные качества. – С. Ш.> стали открываться, чудным высшим внушеньем усиливалось во мне желанье избавляться от них; необыкновенным душевным событием я был наведен на то, чтобы передавать их моим героям. <…> С этих пор я стал наделять своих героев сверх их собственных гадостей моей собственной дрянью» (VIII, 294). Чем объяснить возникающие противоречия? Гоголь был убежден, что, лишь исследовав свою собственную «внутреннюю клеть», он получал возможность разрешить те вопросы жизнестроительства, которые предполагались его литературным трудом. Необходимость высветления картины жизни заставляла задуматься о путях преобразования человека и общества, но это значило прежде всего – преодолеть «тьму и пугающее отсутствие света» в собственной душе. Так душа писателя становилась его творческой лабораторией. «Литературные изображения людей имеют как бы две стороны: одну – обращенную к читателю, другую – нам не видную, но неотделимую от автора. Внутренняя, интимная сторона изображений чаще всего просвечивает сквозь внешнюю, как бы согревая ее своими лучами. Но, повторяю, она недоступна нашему непосредственному созерцанию, а существует лишь во внутреннем переживании поэта, и нами постигается только симпатически…

Просветленность, как объективный признак художественного творения, вовсе не неизбежно сопровождает его полет перед внутренним оком самого художника… Внутреннему, интимному Гоголю созидаемые им отрицательные типы не могли не стоить очень дорого. Если нам, обыкновенным людям, так тяжела бывает порою работа над самоопределением, то мучительность ее для поэта усиливается благодаря его живой фантазии, и интенсивность самого процесса созидания целостно захватывает всю его мыслящую и чувствующую природу. Пережить Манилова и Плюшкина – значит лишиться двух иллюзий относительно самого себя и создать себе два новых фантома. Чем долее выписывал Гоголь в портрете России эти бездонные и безмерно населенные глаза его, тем тяжелей и безотраднее должно было казаться ему собственное существование»[34], – приведенное свидетельство И. Ф. Анненского тем более ценно, что это свидетельство поэта, изнутри познающего психологию творчества. Вот почему на всем протяжении работы над вторым томом Гоголь будет говорить одновременно и о переходном состоянии жизни (как русской, так и европейской), и о «переходном состояньи собственной души». В этой взаимосвязанности «дела души» и «дела жизни» – источник воздействия гоголевского слова, но и предвестие трагизма его писательской судьбы.

«О том, что такое слово»

Итак, находясь в процессе «самостроенья», писатель – как и весь мир, все общество – находится «в дороге, а не у пристани». Имеет ли он право, еще не исчерпав этой переходности, не завершив своего строения, обращаться к читателю? Не принесет ли он более вреда, чем пользы, высказавшись «необдуманно и незрело» (VIII, 230)? Этот вопрос оказался едва ли не самым главным для Гоголя при осмыслении читательской реакции на первый том. Именно вследствие своего переходного состояния писатель не удержался от пристрастно-суровых оценок его: «Еще вся книга не более как недоносок» (VIII, 295), хотя и признавал: «Первая часть, несмотря на все свои несовершенства, главное дело сделала: она поселила во всех отвращенье от моих героев и от их ничтожности; она разнесла некоторую мне нужную тоску от самих себя» (VIII, 295). В той же главе «Выбранных мест» – «Четыре письма к разным лицам по поводу „Мертвых душ“» – он напишет: «Нет, бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости…» (VIII, 298). Однако означало ли это для Гоголя середины 1840-х годов необходимость обращения именно к сатире? С одной стороны, потребность сатирического преломления реальности как бы вытекала из самих оснований современной жизни:

«Настоящее слишком живо, слишком шевелит, слишком раздражает; перо писателя нечувствительно и незаметно переходит в сатиру» (VIII, 449). С другой – Гоголь был готов усомниться в действенности сатиры. «Сатирой ничего не возьмешь; простой картиной действительности, оглянутой глазом современного светского человека, никого не разбудишь: богатырски задремал нынешний век» (VIII, 278), – пишет он, обращаясь к лирическому поэту в главе «Предметы для лирического поэта в нынешнее время». Гоголь полагает, что именно лирическому поэту, более свободному, в отличие от сатирика, в отношении к реальности, открывается поприще – «возвращать в общество того, что есть истинно прекрасного и что изгнано из него нынешней бессмысленной жизнью» (VIII, 408). Ему дана «сила, и упрекающая, и подъемлющая. <…> Одних нужно поднять, других попрекнуть» (VIII, 278). Именно в свете этой программы можно понять оценку Гоголем своей поэмы: ведь автор в ней выступает в том числе и как лирический поэт. Посредством лирического начала в первом томе достигалось «возведение в перл созданья» – генерализация и универсальность изображаемого мира. Но еще сильнее оно должно было проявиться впоследствии: ведь упрек современникам, прозвучавший в первом томе (и вызвавший «тоску от самих себя»), должен был, по мысли Гоголя, дополниться ободреньем во втором. Только тогда цели сатирика и поэта обнаруживали некое высшее единство. «О, если б ты мог, – обращаясь к лирическому поэту, писал Гоголь, – сказать ему <т. е. „прекрасному, но дремлющему человеку“. – С. Ш.> то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома „Мертвых душ“!» (VIII, 280). Получалось, что в авторском сознании своеобразное «оправдание» первого тома увязывалось с написанием второго.

Однако думается, что на самом деле соотношение сатирического и просветляющего начал, «упрека» и «ободренья», уже в первом томе обнаруживает бульшую многоаспектность, чем это виделось самому автору, стремившемуся к зримой дифференциации разных стадий работы над поэмой. Не случайно один из критиков – С. П. Шевырев[35] – отметил как бы некоторую «избыточность» гоголевской изобразительной силы по отношению к целям сатирического осмеяния: «Читая „Мертвые души“, вы могли заметить, сколько чудных полных картинок, ярких сравнений, замет, эпизодов, а иногда и характеров, легко, но метко очерченных, дарит вам Гоголь так, просто, даром, в придачу ко всей поэме, сверх того, что необходимо входит в ее содержание»[36]. Шевырев даже назвал фантазию Гоголя «хлебосольной». Еще больший акцент на присущей гоголевскому слову полнокровной изобразительности сделал К. С. Аксаков, попытавшись осмыслить в этом свете само содержание поэмы: «…созерцание Гоголя таково… что предмет является у него, не теряя нисколько ни одного из прав своих, является с тайною своей жизни, одному Гоголю доступною»[37]; «везде у Гоголя такое совершенное отсутствие всякой отвлеченности, такая всесторонность, истина и вместе такая полнота жизни, не теряющей ни малейшей частицы своей от явлений природы: мухи, дождя, листьев и пр. до человека, – какая составляет тайну искусства, открывающуюся очень, очень немногим»[38]. Аксаков увидел в этом не просто одну из характеристик гоголевского слова, но выражение определенной направленности художественного обобщения, восходящей к древнему гомеровскому эпосу, обнимавшему «целый определенный мир во всей неразрывной связи его явлений»[39], бесстрастно и объективно воссоздававшему мир с точки зрения целостности и гармонии. В таком подходе присутствовала односторонность (в том числе внеисторизм, вызвавший полемические возражения Белинского), так как сатирическое начало «Мертвых душ» вообще выводилось за рамки рассмотрения, но в то же время концепция Аксакова побуждала задаться вопросом о том, каким образом впечатление полноты и гармонической целостности изображенной жизни сочетается в поэме с сатирой, которая как раз призвана выявить неполноту личностного начала в героях в сравнении с той ролью, которая, по мысли автора, уготована человеку в миропорядке. Интересно, что одни и те же фрагменты поэмы в восприятии разных читателей и критиков либо могли свидетельствовать о гармонизации изображенного мира, либо, напротив, прочитывались как выражение самой едкой сатиры. Так, после знакомства с окончанием первого тома С. Т. Аксаков воодушевленно писал: «Последняя глава повергла нас в изумление восторга… В ней выразилась благодатная перемена в целом нравственном бытии автора… Вместо мрачной мизантропии – любовь, мир и спокойствие… И каким глубоко и высоко поэтическим образом все это высказалось…»[40] В то же время один из знакомых К. С. Аксакова воспринял финал книги в негативном ключе: «Посмотрите, – говорил мне один, – какая тяжелая, страшная насмешка в окончании этой книги. – Какая? – спросил я, выпучив глаза. – В словах, которыми оканчивается книга. – Как, в этих словах? – Да разве вы не заметили? Русь, куда несешься ты, сама не знаешь, не даешь ответа. – И это говорят серьезно, с искреннею, глубокою грустью»[41]. А вот «версия» искушенного, можно сказать, выдающегося читателя – В. Набокова: «Трудно сказать, что меня больше всего восхищает в этом знаменитом взрыве красноречия, который завершает первую часть, – волшебство ли его поэзии или волшебство совсем другого рода, ибо перед Гоголем стояла двойная задача: позволить Чичикову избегнуть справедливой кары при помощи бегства и в то же время отвлечь внимание читателя от куда более неприятного вывода – никакая кара в пределах человеческого закона не может настигнуть посланника сатаны, спешащего домой, в ад»[42]. Как видим, Набоков (несколько полемично по отношению к попыткам увидеть в Гоголе «социального» писателя) видит в лирическом отступлении конца одиннадцатой главы авторский прием, решающий задачу фабульного завершения поэмы, – прием чисто эстетического характера.

Число примеров разноречивых прочтений гоголевского текста легко можно было бы умножить. Отмеченная особенность восприятия поэмы свидетельствует о том, что все элементы художественной вселенной, созданной Гоголем, подчиняясь закону стереоскопического видения, предполагают необходимость их прочтения одновременно в разных (но и взаимодействующих) смысловых ракурсах. Поясним это примером. Первый том начинается с описания прибытия Чичикова в губернский город NN, и где-то на втором плане возникают совсем не относящиеся к герою и дальнейшему развитию фабулы «два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы», которые «сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. „Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?“ – „Доедет“, – отвечал другой. „А в Казань-то, я думаю, не доедет?“ – „В Казань не доедет“, – отвечал другой. Этим разговор и кончился». С одной стороны, есть все основания увидеть в этом несуразном разговоре проявление пустопорожней мечтательности, как бы уводящей человека от задач живой жизни (не случайно мужики появляются на фоне кабака) – проявление, которое Гоголь, видимо, считал одним из устойчивых «низших свойств русской природы»[43], поскольку наделил им многих героев – от Манилова до Ноздрева, от Селифана до философа Кифы Мокиевича, решающего вопрос о том, почему «зверь родится нагишом», в то время как его отпрыск, «припертень» Мокий Кифович от избытка богатырской силы крушит все, на что падает его взгляд. С другой стороны, практическая целеустремленность Чичикова оказывается не менее далека от подлинного содержания жизни, каким оно виделось автору, а может быть, и более, поскольку стяжательство, владеющее главным героем, сводит к нулю все его потенциальные возможности добра.

Это стяжательское, глубоко прагматичное отношение к жизни, по крайней мере, не свойственно русским доморощенным философам. Кажется, это подразумевал Набоков в своем комментарии к цитированной сцене: «Разговор двух русских мужиков… чисто умозрительный. Их раздумья „быть или не быть“ на примитивном уровне.

<…> Мужики не заинтересованы в точном маршруте брички; их занимает лишь отвлеченная проблема воображаемой поломки колеса в условиях воображаемых расстояний, и эта проблема поднимается до уровня высочайшей абстракции оттого, что им неизвестно – а главное, безразлично – расстояние от NN (воображаемой точки) до Москвы, Казани или Тимбукту. Они олицетворяют поразительную творческую способность русских… действовать в пустоте. Фантазия бесценна лишь тогда, когда она бесцельна. Размышления двух мужиков не основаны ни на чем осязаемом и не приводят ни к каким ощутимым результатам; но так рождается философия и поэзия…»[44] Получается, что этот «гамлетовский» эпизод обнаруживает в русском человеке начало поэзии, хранительное для человека и мира в целом. Парадокс гоголевского слова в том, что последнее вовсе не отменяет первого из намеченных прочтений. Фиксируя метаморфозы собственных оценок, мы с удивлением наблюдаем, как гоголевские образы «перетекают» из одного смыслового плана в другой – так что в «уродах», в несовершенном человеческом «материале» все время прозреваются (вспомним совет Гоголя губернаторше) «те высшие свойства русской природы, которые еще не всеми ценятся справедливо» (VIII, 442). Так то, что на одном уровне прочтения выглядит как проявление глубинного неблагополучия жизни, на другом обнаруживает свою родственность самым светлым ее началам.

С. О. Шведова

Мертвые души

Глава I

В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтоб стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. «Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» – «В Казань не доедет», – отвечал другой. Этим разговор и кончился. Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукой картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.

Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою, или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо. Он выбежал проворно с салфеткой в руке, весь длинный и в длинном демикотонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке, встряхнул волосами и повел проворно господина вверх по всей деревянной галдарее показывать ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода; ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки приезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устроивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как смоль бородою.

Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом. Вслед за чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева, с штучными выкладками из карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю бумагу жареная курица. Когда всё это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и вместе с нею какой-то свой собственный запах, который был сообщен и принесенному вслед за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.

Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую залу. Какие бывают эти общие залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю, тот же закопченный потолок, та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу, те же картины во всю стену, писанные масляными красками, – словом, всё то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по совету везших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым – наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед. Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких недель, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему всё это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин, на что половой по обыкновению отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, – словом, не пропустил ни одного значительного чиновника, но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии, повальных горячек, убийственных каких-нибудь лихорадок, оспы и тому подобного, и всё так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство. В приемах своих господин имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко. Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал, как труба. Это, по-видимому, совершенно невинное достоинство приобрело однако ж ему много уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин выкушал чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку, которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и приказал отвести себя в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа.

Отдохнувши, он написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам следующее: «Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям». Когда половой всё еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Домы были в один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован был билиард с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: «И вот заведение». Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою и воткнутою в нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью:

«Питейный дом». Мостовая везде была плоховата. Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день, и что при этом было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику. Расспросивши подробно буточника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу с тем, чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее с узелком в руке, и, еще раз окинувши всё глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз.

Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма г-на Коцебу, в которой Роллу играл г-н Поплёвкин, Кору – девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону – узнать, нет ли и там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать всё, что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства.

Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову, был ни толст, ни тонок собой, имел на шее Анну, и поговаривали даже, что был представлен к звезде; впрочем, был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю. Потом отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками… жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; но довольно сказать, что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников. В разговорах с сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы. Полицеймейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских буточников; а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза «ваше превосходительство», что очень им понравилось. Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чаю.

О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и недостоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот всё, что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказалась такая внимательность к туалету, какой даже не везде видывано. После небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши их изнутри языком; потом, взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и непосредственно за тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким образом одевшись, покатился он в собственном экипаже по бесконечно широким улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших окон. Впрочем, губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляски с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали, – словом, всё как нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Всё было залито светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски, где вразбитную, где густыми кучами. Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами.

Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый. Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он, заложивши руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских: имели так же весьма чисто, обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват; волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «чёрт меня побери», как говорят французы; волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе.

Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь, и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских всё отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», – человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался, несколько набок, впрочем не без приятности. Тут же познакомился он с весьма обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с первого раза ему наступил на ногу, сказавши: «Прошу прощения».

Тут же ему всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во всё время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же король: «Пошел, тамбовский мужик!» А председатель приговаривал: «А я его по усам! А я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с чего, так с бубен!» или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!», или «пикендрас! пичурущух! пичура!» и даже просто: «пичук!» – названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как водится, довольно громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Описание этого случая содержится в воспоминаниях С. Т. Аксакова «История моего знакомства с Гоголем» (Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952. С. 137–138), откуда и позаимствовано большинство подробностей. Формула «смирный и незаносчивый» восходит к Гоголю, охарактеризовавшему себя таким образом во время поисков попутчика весной 1840 г., когда писатель отправлялся за границу дописывать первый том. Упомянутый же мешок был подмечен у Гоголя также С. Т. Аксаковым во время их совместной поездки двумя годами ранее из Москвы в Петербург: «В этом огромном мешке находились принадлежности туалета: какое-то масло, которым он мазал свои волосы, усы и эспаньолку, несколько головных щеток, из которых одна была очень большая и кривая: ею Гоголь расчесывал свои длинные волосы. Тут же были ножницы, щипчики и щеточки для ногтей и, наконец, несколько книг» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 116). Впрочем, возможно, что несколькими годами позже, когда склонность к щегольству оставила Гоголя, содержимое мешка изменилось. Не в нем ли была привезена в Москву рукопись «Мертвых душ»?

Вернуться

2

Гоголь вернулся из Европы в Петербург 7 (19) октября и пробыл в столице пять дней, а затем отправился в Москву, где жил до конца мая 1842 г. В июне того же года писатель снова отправился за границу – продолжить работу над вторым томом поэмы.

Вернуться

3

Манн Ю. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 606.

Вернуться

4

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859) – прозаик, мемуарист; глава семейства Аксаковых.

Вернуться

5

Гоголь в воспоминаниях современников. С. 138.

Вернуться

6

О «науке жизни» как главном итоге воспитания человека Гоголь размышляет в сохранившихся редакциях второго тома «Мертвых душ».

Вернуться

7

По словам В. Э. Вацуро, «в эстетическом сознании человека пушкинского времени умение понимать и сопереживать великому художнику – это есть первый признак настоящего поэта, настоящего художника» (Вацуро В. О Моцарте и Сальери // Русский язык. 2001. № 5. С. 5).

Вернуться

8

Цитаты из сочинений Гоголя приводятся по изданию: Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М.; Л., 1952, с указанием тома римскими цифрами, страницы – арабскими.

Вернуться

9

Ср. в одном из писем: «Жребий мой кинут. Бросивши отечество, я бросил вместе с ним все современные желания. Неперескочимая стена стала между им и мною» (XI, 77).

Вернуться

10

Так, в октябре 1839 г. Гоголь присутствовал на постановке «Ревизора» в московском Большом театре. Когда по окончании второго акта публика стала вызывать автора на сцену, Гоголь скрылся. О психологической подоплеке этого поступка, вызвавшего всеобщее недоумение, см.: Манн Ю. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. С. 553.

Вернуться

11

Константин Сергеевич Аксаков (1817–1860) – поэт, публицист, литературный критик.

Вернуться

12

Переписка Н. В. Гоголя: В 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 34.

Вернуться

13

Там же. Т. 1. С. 109.

Вернуться

14

Северная пчела. 1842. № 119. 30 мая.

Вернуться

15

Северная пчела. 1842. № 137. 22 июня.

Вернуться

16

Аксаков К. С. Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души» // Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1981. С. 146.

Вернуться

17

Полевой Н. А. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Гоголя // Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная критика. Л., 1990. С. 340, 358.

Вернуться

18

Там же. С. 338. (В словаре В. И. Даля слово «жарт» определяется как «шутка; это слово есть в украинском, белорусском, польском языках, а во времена Гоголя встречалось и в ряде российских губерний – южных, а также в Псковской и Тверской».) Полевой подразумевает здесь «Вечера на хуторе близ Диканьки» и некоторые повести «Миргорода»; с его точки зрения, значение этих произведений совершенно исчерпывалось простонародной комикой. Для романтической эстетики, принципы которой утверждал критик, это был самый низший род литературы. Предвидя такую реакцию, Гоголь шутил в письме к Пушкину накануне выхода первой части «Вечеров…»: «Я писатель совершенно во вкусе черни» (X, 203).

Вернуться

19

Северная пчела. 1842. № 137. 22 июня.

Вернуться

20

Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя. (Без подписи) // Сын отечества. 1842. Часть 3. № 6 (июнь). Отдел VI (Критика). С. 30.

Вернуться

21

Северная пчела. 1842. № 137. 22 июня.

Вернуться

22

Вяземский П. А. Сочинения: В 2 т. М., 1982. Т. 2. С. 171.

Вернуться

23

<Белинский В. Г.> Похождения Чичикова, или Мертвые души // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1979. Т. 5. С. 49.

Вернуться

24

Справедливости ради надо отметить, что над этим задумался не только Белинский; этот вопрос рассматривали и другие критики – П. А. Плетнев (Современник. 1842. Т. 27. С. 19–61), С. П. Шевырев (Москвитянин. 1842. Ч. IV. № 7. С. 207–228; № 8. С. 346–376).

Вернуться

25

<Белинский В. Г.> Похождения Чичикова, или Мертвые души. С. 51.

Вернуться

26

В особенности статья «О русской повести и повестях г. Гоголя („Арабески“ и „Миргород“)» (1835).

Вернуться

27

Ср. с гоголевской характеристикой художественной задачи «Мертвых душ», данной в <Авторской исповеди>: «Мне хотелось… чтобы по прочтенье моего сочиненья предстал как бы невольно весь русский человек, со всем разнообразьем богатств и даров, доставшихся на его долю преимущественно перед другими народами, и со всем множеством тех недостатков, которые находятся в нем, – также преимущественно пред всеми другими народами. Я думал, что лирическая сила, которой у меня был запас, поможет мне изобразить так эти достоинства, что к ним возгорится любовью русский человек, а сила смеха, которого у меня также был запас, поможет мне так ярко изобразить недостатки, что их возненавидит читатель, если бы даже нашел их в себе самом» (VIII, 442).

Вернуться

28

Об этом, хотя несколько в ином смысле, писал В. Набоков: «До появления его <Гоголя. – С. Ш.> и Пушкина русская литература была подслеповатой» (Набоков В. Николай Гоголь // Новый мир. 1987. № 4. С. 204). Пушкинское зрение не менее объемно, чем гоголевское, но сами «фильтры» (то есть ракурсы зрения) у него другие.

Вернуться

29

Александра Осиповна Смирнова (1809–1882) – светская дама, близкая знакомая и постоянная корреспондентка Гоголя.

Вернуться

30

В <Авторской исповеди> Гоголь объяснял состояния комического одушевления, свойственные ему в молодые годы, терапевтически – желанием подавить припадки необъяснимой тоски (VIII, 439).

Вернуться

31

«…Человек требует всякой помощи от других, и только после указаний, которые нам сделают другие, мы видим яснее собственные грехи, – размышлял Гоголь в письме к С. П. Шевыреву. – Ты пишешь в твоем письме, чтобы я, не глядя ни на какие критики, шел смело вперед. Но я могу идти смело вперед только тогда, когда взгляну на те критики. Критика придает мне крылья. После критик, всеобщего шума и разноголосья, мне всегда ясней предстает мое творенье» (XII, 117).

Вернуться

32

Стихи импровизатора из повести «Египетские ночи» (1835). Импровизатор, разумеется, не alter ego автора; в его стихах воплощена романтическая концепция творчества, не разделявшаяся в 1830-е гг. в полной мере Пушкиным; однако тезис о свободном характере поэтического вдохновения, стремление к независимости творческого «я» от давления реальности (в самых разных смыслах) поэту был близок, о чем свидетельствуют и другие стихотворения конца 1820—1830-х гг.

Вернуться

33

Слово воображение Гоголь воспринимал как связанное с романтической эстетикой, поэтому, говоря о творящей способности писателя, отказывался воспользоваться им: «Почти у всех писателей, которые не лишены творчества, есть способность, которую я не назову воображеньем, способность представлять предметы отсутствующие так живо, как бы они были перед нашими глазами» (VIII, 449). Обратим внимание: Гоголь говорит о мысленном представлении предметов отсутствующих, то есть реальных.

Вернуться

34

Анненский И. Ф. «Портрет» // Анненский И. Ф. Книги отражений. М., 1979. С. 17–18.

Вернуться

35

Степан Петрович Шевырев (1806–1864) – поэт, филолог, близкий приятель Гоголя.

Вернуться

36

Шевырев С. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя. Статья вторая // Москвитянин. 1842. Ч. IV. № 8. С. 374.

Вернуться

37

Аксаков К. С. Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души». С. 144.

Вернуться

38

Аксаков К. С. Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души». С. 148.

Вернуться

39

Там же. С. 141.

Вернуться

40

Литературное наследство. Т. 58. С. 606.

Вернуться

41

Переписка Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 34.

Вернуться

42

Набоков В. Николай Гоголь. С. 212.

Вернуться

43

О характере обобщения в национальном масштабе говорит странный с логической точки зрения эпитет «русские» в применении к мужикам небольшого русского города, поскольку других мужиков там просто не может быть. (См.: Манн Ю. Поэтика Гоголя. Изд. 2-е. М., 1988. С. 267–276).

Вернуться

44

Набоков В. Николай Гоголь. С. 200–201.

Вернуться