А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Ступени Пика светлячков. Детектив-фэнтези. Книга 23

I

Выслушав краткое сообщение начальника оперативно-аналитической службы «Сократ» полковника Халтурина, генерал ведомства по розыску драгоценностей «Три кашалота» Георгий Бреев встал из-за стола.

– Благодарю вас, Михаил Александрович, и, пожалуйста, присаживайтесь. – Он посмотрел в сторону окна с видом на Кремль и, разворачиваясь к нему, на ходу произнес в сторону одного из офицеров, который довольно вяло, однако первым поднял руку, согнутую в локте и ходящую туда-сюда как на расшатанных шарнирах. – Слово предоставляется капитану отдела оперативно-сравнительного анализа «Оса», временно исполняющему и обязанность начальника службы верификации расследований общедоступной категории «Оверлок» Жеванцову.

Капитан, уткнувшись куда-то перед собой, поднялся также довольно неспешно, перебирая бумаги на столе, и Халтурин, глядя уже в спину генерала, его поторопил:

– Прошу вас начать по возможности с главного, Сергей Миронович, мы все вас с нетерпением ждем!

– Слушаюсь!.. – Бумаги продолжали шуршать. Жеванцов, желая достать один листок, уже вынул его наполовину, потом передумал и, бросив его, выпрямился. – Скажу своими словами и не обещаю, что получится кратко! – начал он.

– Хорошо, хорошо!..

– Главным здесь, товарищ полковник, можно считать целый ряд аспектов. Это, как вы уже сообщили, поставленная перед нашим ведомством «Три кашалота» задача внести ясность в отношении ряда убитых граждан, которых объединенная цифровая система прокуратуры и следственного комитета обозначила фигурантами в прошлом уже сданных в архив уголовных дел. Если конкретно, то виртуально поднятые нашей «Осой»» дела выстраивают список фигурантов из энтомолога и сводника Шуршина, психически больной Хиждяковой, истязавшей себя ритуалами пирсинга и, в конце концов, как выясняется, убившей своего мужа. Сегодня в этот список мы вносим также убитого клирика Демьяна Муравьедова, в миру батюшки Доминиана. Первый, то бишь Шуршин, полгода тому назад освободившийся из мест заключения по «удо», то есть досрочно, на днях принял участие в состязании альпинистов-пауков, взобрался на «Пик светлячков» в Уграйских горах и там вдруг зверски себя растерзал, будто охваченный той же болезнью, что и Хиждякова, которая уже неоднократно в результате изощренного суицида поражала себя холодным оружием или принимала смертельные дозы опасных снадобий. Об этом мой отдел был проинформирован службой «Сократ». При этом мозг центральной цифровой системы «Сапфир» указал на то, что именно объединяет всех этих только что умерших фигурантов: жизнь каждого из них в разной степени, но имела явную привязку к так называемым пирсингам – украшениям и прикалыванию их к разным частям человеческого организма. Одни торговали своими ювелирными цацками и участвовали в бизнесе пирсинга, другие стали его пациентами или жертвами. Одними из жертв явились обвиненные в зале суда в попытке хищения коммерческих секретов, явившихся вещественными доказательствами в хранилище полицейского участка, жена и дочь убитого при задержании в своей квартире адвоката Валериана Крачковского. Сам он специализировался на защите обездоленных детей, а также подвергшихся ограблению или насилию выпускниц детских домов. Он имел имидж адвоката с кристально чистой репутацией, но при задержании оказал яростное сопротивление, ударился головой об угол своего письменного стола и умер. Жену и дочь увезли из зала суда, и больше их никто не видел. Однако «Сапфир» подозревает, что адвоката подставили, суд инсценировали, а жену и дочь, не подозревающих о подлоге, где-то содержат, как ссыльных либо заключенных. Как нам доложил товарищ полковник, – продолжал Жеванцов, – коллеги из следственного комитета заинтересованы в том, чтобы были найдены данные, реабилитирующие адвоката Крачковского. Поставив эту задачу перед «Сапфиром», мой отдел получил распечатку реконструированной цифровым мозгом отдела «Кит-Акробат» рукописи о первом золотодобытчике России Иване Протасове. В одном из вариантов его жизнеописания, хранящихся в архивах, рассказана история спасения жены и дочери несправедливо обвиненного и подвергшегося опале соратника Петра I барона Гаврилы Осетрова. Он тоже умер по навету на него и вторжению в его дом сатрапов разгневавшегося императора, которые выволокли его во двор, где он поскользнулся о ледяную корку и ударился виском об угол крыльца собственных пенатов. Анализ аналогии, связывающей страсти времен, в которых в этом плане ничего не меняется, по мнению «Сапфира», может ускорить получение нами ответов на некоторые вопросы, разложив по полочкам отдельные нюансы прошлого и настоящего.

– Да, эти две истории в самом деле в чем-то близко схожи! – заметил Халтурин, постукивая жесткими пальцами по крышке стола, одновременно мелкой дробью барабанных палочек подгоняя Жеванцова.

– Так точно, похожи! – громко апеллировал не столько Халтурину, сколько в сторону генерала, стоявшего у окна, капитан. – Вторая главная сторона проблемы, – дальше говорил он, взяв листок и глядя в него, – это то, что в деле адвоката Крачковского фигурируют некие изъятые следствием материалы, свидетельствующие о теоретической и проверенной на практике возможности вернуть девушкам, подвергнувшимся сексуальному насилию, их девственную чистоту, а также старый ларец, инкрустированный драгоценными камнями и золотом разных цветовых оттенков и проб, также с украшениями. Подобные предметы фигурируют и в истории жизни золотодобытчика Ивана Протасова, причем как раз указанного периода, когда он принял участие в спасении вдовы и дочери опального барона Осетрова. Дочь барона Наталку ее преследователь, инспектор крепостей майор Бецкий долгое время содержал как наложницу путем шантажа, объявляя окружавшим его, что собирается жениться на этой девице, в то время как она любила другого, близкого соратника Ивана Протасова Луку Саломатина. В материалах Крачковского находим запись о возможности возвращения, так сказать, женского достояния в состояние девственного, в том числе благодаря некому снадобью каких-то чудесных пчел, а также ритуалу украшения с их расположением на человеческом теле, иначе говоря, благодаря тому же пирсингу. Далее… – Жеванцов взял из своей кипы бумаг очередной листок. – «Сапфир обратил внимание на то, что, как подчеркнуто в рукописи, одни самоцветы бывают потухшие, а другие живые… Акцентировал внимание на некоей энергии жизни и смерти и что ее несут в себе не только те камни, которые побывали в руках людей, уже ограненные и вызвавшие восхищение, зависть или ненависть, но также и свежие, только что добытые самоцветы! «Иной самоцвет или самородок, – сообщается в летописании одним из восточных владык Уграйской долины, которую во времена императрицы Анны Иоанновны впервые исследовал Иван Протасов, – живет среди людей столетия, и ему, как иному золоту, дана сила возродить в человеке утерянную силу и славу, дать младенцу путь мудреца, обратить старого в новорожденного, превратить поруганную невинность в девственность, а искалеченного судьбой – в полноценного человека! Я владею тайной и о том, – говорил владыка, – каким образом в любом потухшем и мертвом камне или золоте на царской короне возродить их силу, простолюдина превратить в дворянина, мечтающую о принце однажды представить королевой, а отравленному укусом змеи удвоить его энергию. Ибо каждый из нас, – внушал он Протасову, – хочет править судьбами, направляясь к вершине истин, либо врачевать и прослыть пророком, либо фиксировать события и явления мира так, чтобы свое имя прославить в веках! Однако при этом, – выделяет «Сапфир» из того же монолога, – корону на голову монарха надевает достойный священнослужитель, вознося прегрешения и грехи коронованного сквозь себя к небесам. Но если кто-то сам возложил на себя корону, миновав данный канон очищения самоцветами, тот рискнул наслать на себя многие беды!..»

– Сергей Миронович, вы все это посчитали важным изложить нам для того, чтобы нами сегодня была выполнена производственная программа по выявлению причин преступлений и поиску драгоценностей? – спросил Бреев, подойдя к Жеванцову и встав рядом.

– Виноват, – стоя ровно, повернул тот аккуратно и коротко остриженную голову на статных плечах, напрягая сильную шею, – но «Сапфир», как честный цифровой помощник, полагаю, не отказался бы разделить ответственность за результат работы вместе с отделом верификации расследований, да и с другими службами, ведь прежде всего именно он создает виртуальную ситуацию, которую все руководители затем вынуждены худо-бедно представить в анализе аналогичного свершенному наяву криминального фактора!

Бреев усмехнулся извергнувшемуся красноречию словно оправдывающегося экзаменуемого и покачал головой. «Не достает еще, – подумал он, – чтобы я предстал здесь банальным экзекутором с зачеткой в руках, вызывающим страх и панику, а не ускорение работы мозгов в заданном векторе поставленной задачи!..»

При этом ни один мускул на его благообразном мужественном лице не выдал ни на йоту мыслей сомнений или критики. Глаза его сияли кристальной чистотой, и прочитать в них было ничего невозможно. Он это знал, как и то, что, посмотрись он сам в это мгновение в зеркало, тоже не угадал бы ни единой собственной мысли. В своем хорошем камуфляже все они жили в нем очень глубоко, а на поверхность поднимала их только вынужденная мера руководить и обязательно добиваться только позитивного результата.

Он знал, что план выполнен будет, об этом знали и все собравшиеся на совещание руководители служб «Кашалотов». Но в каждом, казалось, жила надежда, что основной груз работы на себя возьмет кто-то другой, да хотя бы тот же капитан Жеванцов, за которым отстоять позицию за всех сразу – не заржавеет в любых обстоятельствах. Кроме того, он был въедлив в деталях и досконально пережевывал все попадавшие ему в руки материалы.

– Вижу, настроение с утра не задалось, а значит, рабочему дню быть трудным!.. – заключил Бреев громко, но спокойно. Никто не возразил. Был первый рабочий день после пережитого праздника золотой отрасли, тринадцатое число и пятница. – Ну, хорошо, так и быть, – приняв корпоративное настроение, принял он решение, – прошу сейчас всем разойтись по отделам и, вдумчиво подготовив отчеты, безо всяких там словесных ухищрений и не спеша переслать мне на почту. Я просмотрю…

– Не спеша, но и не мешкая! – строго добавил, послав по кругу каждому часть от своего, быстро состроенного сурового взора Халтурин… – Товарищи офицеры!..

Все встали и вышли из кабинета.

За дверью Халтурин задержал Жеванцова.

– Давай-ка, Сергей Миронович, на этот раз кратко… Объясните мне, как ко всему вами сказанному можно привязать роль убитого священнослужителя Доминиана Муравьедова? Какое отношение может иметь к пирсингу лично он?.. Да, у него пропал ряд украшенных камнями икон, но ведь и только…

– Никак нет! Речь идет об украшениях, которые в последние годы стало вновь модным приносить прихожанам в храмы, снимая с себя серьги, кулоны, кольца и прочее. Думаю, убийство напрямую касается тех, кто хотел похитить не столько драгоценные образы иконостаса, сколько те из украшений, которые в ритуале пирсинга проявляют свою сакральную силу.

– Этому тоже есть аналог в летописании о Протасове? – спросил Халтурин уже у лифта, где они должны были разойтись по своим кабинетам.

– После своего избавления от майора Бецкого, бежав из Причебаркульской крепости, вдова и дочь барона Осетрова, благодарно молясь в домашней церкви Ивана Протасова за избавление от несчастий, тоже сняли с себя имевшееся золото и каменья и повесили на икону…

– Вот что, товарищ капитан, – сказал Халтурин. – Пока что там да как, берите вновь эту рукопись о Протасове и проштудируйте еще раз, да как следует! Может, и впрямь это поможет нам быстрее прийти к искомому результату.

Жеванцов хотел было возразить, но Халтурин, предвидя это, устало отмахнулся и тяжело нырнул в неслышно открывшуюся перед ним дверь лифта.

II

Выйдя из лифта и пройдя по коридору к себе в кабинет, куда он зачастую приглашал коллег на совещания, Халтурин, памятуя, что встреча у генерала прошла несколько скомкано, еще раз прокрутил в голове утренний доклад и за неожиданной реакцией Бреева закончить совещание, по сути его не развив, усмотрел посланный в свой адрес серьезный укор.

Ему тут же, как недавно и Жеванцову, захотелось сослаться если не на «Сапфир», поскольку железный мозг снес бы обиду и от него, то хотя бы на то же затруднение быстро включиться в работу после праздника или на те же приметы тяжелого дня: тринадцатое августа и пятницу. Это, разумеется, вовсе не означало, что один раз в семь дней все должно идти наперекосяк, но все же в «несчастливые» дни, когда они выпадали в календаре, – хорошо, что довольно редко, – и впрямь казалось, что данная «рабочая смена» должна пройти труднее любой из обычных.

При всем этом генералу следовало бы учесть, что с вечера он отправил в «Сократ» одно задание, а с утра попросил срочно подготовить офицерский состав к совещанию по совершенно иному делу… Хотя… кое-какая связь между ними уже обозначилась. Да… Вот поэтому-то Бреев, вероятно, и остался недоволен работой, справедливо посчитав, что объединить вчерашнее и сегодняшнее уголовные дела по условно общим признакам можно и за час… Странно, но отчего же сам он, Халтурин, не заметил в этих делах общих нюансов?!..

Итак, что тут имелось общего?..

Он со вздохом пододвинул к себе сложенную в тонкую кипу пачку цифровых документов, расшифрованных умной программой компактного принтера, и представил, как бы его компьютер, сделав ему такой подарочек, язвительно произнес: «Примите, Михаил Александрович, со всем почтением! Назвались груздем, так полезайте в кузов!»

– Ишь, груздем! Еще и умничает! Не хватало, чтобы искусственный разум диктовал мне тут, что да как! Тоже мне, нашли студента!.. Погоди!.. Груздев… Ах, ну да!.. – Он взял верхний лист с краткой описью тем в ворохе принтерной распечатки. Дело о злоупотреблениях в тюрьме полковника Роберта Груздева из системы исполнения наказаний «Светляки» со вчерашнего вечера являлось главным и казалось неординарным и ярким. На зоне отбывали сроки исключительно бывшие работники засекреченной стройки. Каждый из них засветился на правонарушении по своей статье, но в отдельную проблему были выделены дела будто бы сошедших с ума осужденных матерей. Кто-то продал ребенка злодеям для вывоза их за границу, кто-то даже в сексуальное рабство, а кто-то для опытов в лабораторию тому самому садисту энтомологу Михелю Шуршину. Мало ему, что он проводил опыты с насекомыми, наблюдая, как пауки пожирали друг друга в банке, так еще мучил детей, как какой-то дикий папуас, закаляя их болью от укусов всякой ядовитой ползучей мелюзги!..

Да, да, это тоже входит в то общее, что роднит вчерашнее и сегодняшнее дела, – согласился Халтурин. – Ведь тот же любитель пауков и тараканов связан с бизнесом массажно-лечебного пирсинга, привозя из-за границы украшения экзотических стран и разных членистоногих; их сажали людям на разные точки их членов, заставляя впиваться, как это делают во время пиявочной терапии. И видов этих пирсингов уже десятки! Для ушных раковин, губ и бровей, носа, языка и подбородка, щек, пупков и стыдно сказать еще чего!.. Тьфу!.. Мерзость!.. Представишь, и уже пробирает! Тошно!.. Но хуже всего, когда такой вот, с позволения сказать, массаж с пирсингом, приправленным пиром вампиров, используется в целях не только сексуальных услуг, как допинга к страсти, но и управления психикой, развращения чистых сердец!.. Да, да, да, именно!.. Именно это является причиной гибели адвоката Крачковского, специализировавшегося на защите обездоленных и подвергшихся насилию выпускниц детских приютов… Цепочка соединяется!.. Но это не все: адвокат умирает от укуса невесть откуда взявшегося в его портфеле опасного гигантского паука!.. Засовывает руку в портфель, разражается воплем, трясет окровавленным пальцем, брызгает кровью и на глазах изумленной публики оступается на скользком полу и от удара виском об угол письменного стола умирает. Свидетели, бывшие при задержании адвоката, увидели, как по телу несчастного полз крупный бледно-желтый скорпион!.. Анализ показал, что его яд не был смертельным, а значит, убивать его не хотели, но склонить к смене адвокатской позиции явно могли. Запугивали, видимо, не раз. И, наверное, неслучайно с помощью насекомых, с которыми у него, возможно, были давние счеты, может быть с детства, когда нанесенная травма остается в душе ребенка на всю жизнь… Но это слишком, слишком!

Халтурин себя осадил и, взяв ручку, стал чертить схему связей всех фигурантов, включая персонажей минувших веков с похожими ситуациями в их реальной и, в определенной степени ввиду реконструкции и симуляции событий, также виртуальной жизни. Но затем он скомкал бумагу и, велев сделать схему самой программе, увидел следующую, связующую события и ситуации картину. Крачковский имел ларец самоцветов, которые, вероятно, несли в себе не только дорогие караты и чистоту уникальных сингоний, но, возможно, имели также сакральную силу; о таковой говорил Ивану Протасову Абдулкарим хан.

Цифровой мозг «Сапфира» очень быстро связал самоцветы Крачковского с украшениями, похищенными из храма вместе с иконой. А затем связал и гибель отца Доминиана, считавшегося убитым случайно из-за иконы в своей обители, с неким, пока неизвестным, но виртуально нашедшим свое место на цифровой схеме «Сапфира» заказчиком его убийства.

На схеме вышедшие от батюшки стрелки вдруг пошли к заключенным; но храм стоял в Уграе, и, значит, Доминиан окормлял секретное заведение отбывания наказаний. На исповеди от заключенных он мог узнать то, что насторожило, даже испугало убийцу и заставило его немедленно действовать.

Тут Халтурин, что-то вспомнив, покопался в бумагах и вынул листок, где информировалось о том, что в тюрьме некоторые женщины, которые были настроены против детей и тем более родов, вдруг стали беременеть и рожать… Этот фактор объясняли воздействием проповедей батюшки на душу и женское подсознание… Подняв голову на экран, Халтурин увидел, что «Сапфир» связал это явление с тем, что первоначально на женщинах имелись украшения с камнями, которые имели свойство воздействовать на их психику так, что в детях они видели преграду к собственным удовольствиям, но потом, кто продал либо обменял их, освободился от этого недуга и излечился; а кто-то взамен утерянной ювелирки приобрел такую, которая, напротив, вызвала инстинкт материнства.

Наконец, «Сапфир» сделал вывод о том, что те и другие свойства заключали в себе самоцветные и полудрагоценные камни лишь в определенном районе Уграя, на границе с которым работало секретное предприятие по изготовлению из кристаллов изделий для крупных часовых механизмов подземных военных шахт. На симптом загадочного психического расстройства работников предприятия, когда жены переставали любить детей и проявляли агрессию к своим супругам, как порой и мужья к женам и детям, внимания не обратили. Фактор неизбежности семейных преступлений, как и злоупотреблений на производстве, зиждился на банальной статистике. И в прежние времена в Уграе на приисках случались кражи и самородков, и драгоценных камней, и случались очень громкие, на всю страну, показательные суды. С упором на эту статистику, где уже никто не мог проверить всей истины, на одном из совещаний на заводе ее представил приглашенный главный врач созданной десятилетие назад ведомственной региональной тюрьмы Фазиль Арутюнович Толкунов. Была она небольшой, за все годы, как проверил Халтурин, в ней отбыло наказание всего около трехсот человек с десятков предприятий всего Урала. Правда, сам Толкунов служил в учреждении не так уж и долго…

– Ты намеренно ввел людей в заблуждение! И все бы тебе могло сойти с рук, господин Толкунов, – сказал Халтурин, рассматривая на экране портрет круглолицего узколобого человека с густой рыжей челкой, белесыми бровями и узкой твердой ухмылкой, – если бы сейчас наш «Сапфир» не указал на твою явную связь с черными адептами сакрального пирсинга. Ты использовал эту связь для проведения экспериментов, как психиатр. Но вот случайно ли в твоей тюрьме, имевшей два корпуса, были зафиксированы злоупотребления офицеров надзора, когда за деньги они по ночам отправляли мужчин к женщинам, а женщин к мужчинам… О, нет! Дело тут, как чует мое сердце, – мысленно воскликнул Халтурин, – отнюдь не в одной лишь наживе! Во всяком случае не для главврача Толкунова!..

Вскоре оказалось, что «Сапфир» связал стрелками уже указанных фигурантов с новыми, и Халтурин, вздохнув еще глубже, устало положил свои крупные тяжелые ладони с толстыми пальцами на кипу бумаг.

– Какая такая сила позволяет всем вам, негодяи, всплывать наружу из уже отработанных уголовных дел?! – возмущенно произнес он. – И ты тоже хорош! – проворчал он в адрес «Сапфира», не видя его, но подразумевая под ним всю главную информационную систему «Кашалотов». – Ладно бы еще, если бы напоминал о живых, так ведь, как господь, являешь на свет божий и тех Лазарей, которые навсегда должны были сгинуть в своем темном прошлом!..

Но что это мне еще за подарочек!?.. При чем здесь главный судья города Марта Худая?!.. Неподкупная, не замеченная в необъективности и вполне себе красивая женщина! – вперился в ее, близкое к миловидному, но слишком серьезное лицо своим удивленным взглядом полковник и невольно чуть отшатнулся, встретив во встречном пронзительном взоре искушенного в разборе дел визави. – Что?!.. – невольно тихо воскликнул он. – Она вела тайную запись разговоров и малейшего шепота присутствующих в зале суда? Велела записывать все, что касалось ее клиентов задолго до процессуальных собраний и слушаний?!.. Да, это странно… Хотя у каждого в голове свои тараканы, особенно у тех, кто увлечен учеными степенями, карьерой, роет, ставит эксперименты, анализирует и выводит гипотезы…

А какова твоя версия на этот счет? – спросил Халтурин себя самого. – Хм!.. Если бы ей в этом ее тяжелом случае можно было бы пользоваться какой-либо личной секретной программой, то всегда можно было бы многое спрогнозировать и дать более точное заключение. Если, конечно, за этим не стоит нечто большее, чем тайный бизнес, корысть, должностное преступление или безумство. Такой, как Худая, с такой тайной властью и надетой на себя броней неподкупности ей легко можно было бы как сформировать, так и развалить любое уголовное дело, как разбить сердца двух влюбленных, так и их осчастливить. Если, конечно, вообще возможно построить счастье на чьем-то несчастье и горе…

Халтурин уже встал из-за стола, чтобы поразмыслить у окна, до которого было несколько шагов, чтобы, подняв жалюзи, впитать в себя свет последних дней московского лета, когда вдруг в наблюдаемой им системе с монитора раздался тихий сигнал, и на экране предстал еще один персонаж из прошлого: фармацевт, ставший бизнесменом, торгующим целебным медом, Войцеховский с прозвищем Алекса Македонского. Он являлся поставщиком своей продукции для медицинской части тюрьмы, в прошлом его товар фигурировал как снадобье, возвращавшее девственность…

Ком фигурантов и версий пока только нарастал, чтобы однажды сдуться, как проткнутый иглой, либо жалом пчелы или скорпиона воздушный шарик. Подумав об этом, полковник посмотрел на внезапно пролившиеся по стеклу капли дождя и, поморщась, возложил надежду на капитана Жеванцова; тот по его приказу должен был копнуть глубже в аналогиях прошлого и, быть может, наяву, в этой реальности, спасти чью-то жизнь, любовь или ребенка… Ни один мотив преступления, даже вполне оправданного адвокатом, не стоил ни капли слез невинной души. Как, разумеется, и тех слез, которые, быть может, сейчас проливали увезенные неизвестно куда прямо из зала суда жена и дочь адвоката Крачковского. Впрочем, взятая из приюта дочь с именем Хирита, – что тоже вдруг показалось неслучайным, – фигурирующая как увлеченная альпинизмом и закаленная в невзгодах, к слезам могла иметь иммунитет. Хотя это не должно служить утешением, – сделал вывод Халтурин и философски заключил: – Мир не стоил бы своего создания, если бы в нем не пролилось ни единой невинной слезы!..

III

Капитан Жеванцов, открыв старую рукопись, подготовленную для него системой «Кит-Акробат», углубился в текст ее современного перевода.

«…За тысячи верст от Санкт-Петербурга, – растекались слова и фразы, все ярче рождая зримые образы, – лето покатилось к концу с ярким признаком осени – чередой долгих холодных дождей, луж, слякоти, а порой даже и стужи – преддверием недалекой зимы. Лука вдруг со всей остротой ощутил, что отстроенная отрядом искателей счастья крепость в горах Уграя стала ему тюрьмой.

«Нет, нет, – попытался он себя успокоить, – господь даровал мне только судьбу, и я не имею права уныло роптать. Это – грех. Я должен быть благодарен судьбе, что жив и на воле. Я не в могиле и не в тесном тюремном склепе, откуда, казалось, больше не суждено будет увидеть любимой, потерянной из виду Наталки».

Образ любимой, дочери оклеветанного и попавшего в немилость императору, а потому и погибшего у порога своего дома барона Осетрова, поселился в нем уже навсегда; он вставал на фоне всей этой окружающей жизни – людей, предметов, расстилающихся повсюду просторов, гор и долин, для счастливых людей являющихся благодатью и раем! Многие в отряде все еще были глубоко преданны своему сюзерену, Ивану Протасову, тоже барону, хотя и бывшему, и теперь будто скрывавшемуся в этой глуши подальше от зорких глаз властей Санкт-Петербурга, от императрицы Анны, ее фаворита Бирона и прочих, учиняющих казни будто ради забавы и уже лишивших прав и жизни сотни дворян…

Лука угрюмо уставился во внезапно возникшую перед взором картину казни и содрогнулся. Но не отпрянул, а впился в нее пуще прежнего, будто даже мечтая, чтобы взгляд прокурора коснулся его, признал в нем преступника и приказал отдать палачу. Но погоди! Не спеши со смертью! Она сама в твой урочный час настигнет тебя, и как же ты удивишься, что это будет не так, как ты представлял себе уже тысячу раз!..

Он не заметил, как рука его, скользнув в воздухе, коснулась лба, уткнулась в живот и осенила оба плеча. Он перекрестился с благодарностью к богу. Раз господь не оставил его, то поможет найти и любимую. У него теперь достаточно средств, чтобы начать ее поиски. Здесь, в этих горах, отрядом найдены ценные руды, а с владыками местных народов заключен договор…

И все-таки где же пройдет та черта, за которой придет награда покоя, когда однажды перед взором предстанет образ любимой и их общего дома? Когда увидит он окончание скитаниям и вечной тяжелой надежде, становящейся невыносимой от воспоминаний и от чувства вины. Да, ведь он, едва достигнув краешка своего счастья, коснувшись его рукой и прижавшись губами, так и не смог уберечь его, позволив кому-то безжалостно затоптать.

Где же ты, моя несчастная Наталка, в чьих руках проживаешь свою горестную жизнь? Если, конечно, еще жива!.. А что с твоей матерью? Что с младшей сестренкой Хиритушкой?.. Прости, что не сумел защитить, когда на наших с тобой глазах у порога дома умер твой батюшка!.. Некогда влиятельный сподвижник Петра, он был послан за графским титулом отслужить свой срок в этих самых рифейских краях, быв также посланником и в сибирские земли. Барон Гаврила Осетров, в чем же мы так провинились перед тобой, что остались несчастны?!.. Да, я знаю, ты бы не отдал за меня свою дочь, и я должен был бы еще доказать, что достоин своей принцессы, совершив чудесные странствия и много подвигов. Мне казалось даже, что ты мне их завещал, когда умер, а твоих жену и детей содержали в тюремных условиях. И я строил планы их похищения, когда согласно указу Синода их всех троих отправили в Астрахань, в ссылку, где также, идя по их следу, однажды поднял руку на грубых опричников и вскоре сам был сослан в Сибирь. И даже когда из застенков меня вызволил наш старый друг Иван Прович Протасов, я, отпрыск древнего боярского рода, как витязь, как рыцарь должен был вновь сесть на коня и пуститься за ним в поход…

Все это была горькая правда. Однако правдой было и то, что в Астрахани, где Лука вновь искал их утерянный след и не нашел, в руки его попало письмо от неведомого доброжелателя, немного утешившее его. Опальных жену и детей император, чтобы не оставить без присмотра, велел сослать в те края, где барон Осетров, тогда еще будучи любимым царем, обрел тайных сторонников, и на содержание сосланных выделил «ссыльные» средства. Однако следы их дальше вывели к Екатеринбургу и Алапаевску, где на счастье, – а теперь показалось вдруг, что, может, на несчастье, – он, Лука, вновь встретил Протасова. Бывший работник императорских лабораторий в Санкт-Петербурге, Иван уже был владельцем горных цехов. И в то время собирал свою экспедицию: искать счастья в стоящих на сто верст ближе к югу Уграйских горах.

И вот он здесь, в этой долине, уже – точно пленник! Да, достигший богатства и готовый пуститься в путь даже с малым отрядом; он отдаст людям все, что смог заработать своими потом и кровью, только бы где-нибудь однажды предстать перед нею, любимой, в образе рыцаря ее грез, спасшего и освободившего из плена ее мать, ее сестру и любовь…

Лука вновь тяжело вздохнул. Иван Прович внушает ему стать сильней, хитрей и влиятельней, убеждая, что могущество, способное повернуть судебное дело вспять, могут дать лишь сокровища.

Он только что показал ему крупный золотой самородок. Да, этот увесистый кусок минерала достаточно красноречив, чтобы верить: много подобных должно таиться в горах этой воистину райской долины. Здесь прежде всего были сысканы самоцветы, на которые в Алапаевске Ивану будто бы указал беглый каторжник, промышлявший в этих местах, пока не был схвачен местным ханом Абдулкаримом да не сдан, как вор, на завод в русскую каторгу. «Еще бы немного, – сказывал каторжник, – и я обрел бы великую силу, положив в чудесное золотое «гнездо» красный яхонт, чтобы набрать в него жизненной силы, способной сделать меня не только богатым, но и вновь молодым. Да лишь чуток не успел!.. – хвалился он. – Но «гнездо» еще там!.. Сокрыто в горах!.. Дорогу к нему ведут только пчелы!.. И однажды, как доберусь до него, я отомщу всем обидчикам!..»

Месть… Забыв о чудесном «гнезде», не раз думал о ней и он, Лука Саломатин, но о той мести, какая не снилась даже царям! Но каждый раз он все прощал, в том числе тем же царям. Потомок старинного рода, верой и правдой служившего еще древним князьям и княжнам, начиная с Олега и Ольги, он был потомком купцов и промышленников, пока его дед не разорился на изготовлении царских карет, однажды не получив от царя Алексея Михайловича оговоренной платы. Родители же его, не сумев встать на ноги, не оправились от невзгод и оставили его, Луку, сиротой…

Ни родителей, ни других обиженных предков уже не вернуть; и что, по-прежнему жить мечтой мстить императорам?! – спросил он себя. – Это безумство!.. Нет, не ради мести живет человек, а ради светлой мечты!..

Но какой мечтой живет его добрый гений, зовущийся другом, Иван, наследник купца Прова Протасова, изучивший металлургию и потому знавшийся с императором, заслуживший его похвалу и подарки. А потому ставший сейчас для всех обитателей крепости их влиятельным воеводой, именуемый уже и им, Лукой, только Иваном Провичем, признанный его господином. И он, Иван, возгордившись, уже тому не противится…

Иван, познакомившись с ним в пьяной лавке и пожалев горемычного, одинокого, голодного, но еще сохранявшего гордость, накормил его, приютил в своей купеческой лавке, а потом привел с собой и на работу в литейные мастерские, где волей начальника мастерских графа Иннокентия Томова стал Ивановым денщиком. Иван на деле стал ему точно брат, но своеволия в цехах не терпел ни от кого, не делал поблажек и брату… Но только доколе он, Лука, будет мыкаться, кормясь с его рук, давно став ему как преданный пес, готовый чутко ждать новой команды, или как лошадь, которую в любое время можно взнуздать?!.. Но, тпру, погоди! – уже в который раз за последнее время, будто и в самом деле взявшись за вожжи, он стреножил себя! – Тут ты, Лука, не справедлив! Ты гневишь бога, давшего тебе и волю, и дело, и дружбу. А дарующему тебе все это, сулящему богатство, дающему покормиться из своих ладоней ты позавидовал?! Но чему завидуешь больше: иной силе, иной свободе, иной власти?! Чужой доброте?! Счастью брата?!.. Притом что убежден: хоть сейчас же, в эту минуту, он, твой брат, друг и хозяин, если попросишь, отдаст тебе тот же найденный самородок, да вдобавок ларец с самоцветами на свадьбу с Наталкой и отпустит пытать судьбу в новых исканиях!..

Только чего же ждать его новых милостей?! Решайся, беги! Путь открыт! Вот он, по всем четырем сторонам!..

Но только вот, что ты есть сам собою, Лука, – остановил он себя в тысячный раз, – один, без него, своего преданного защитника, мудрого царя Соломона?!.. Не минует и суток, как сгинешь с отрядом. А если вступишь с ним в схватку, то не то что могилы, но и следов к ней уже будет не сыскать… Нет, ты прав, тысячный раз прав, Иван Прович: нужны терпение, осторожность и тонкий расчет. Не риск успех делу, а сам успех, без него все глупо и пусто. Наталке не нужен подвиг умершего. Нужно жить. И впрямь, лишь умом и расчетом можно доказать свою правоту и свое место под солнцем! Теперь у нас есть богатство, есть кому здраво им распорядиться. И кому за тебя порадеть, имея на то царскую волю. Сам император Петр вручил ему, Ивану Протасову, дворянскую шпагу, отдав вместе с дорогой перевязью, и Протасов не успел получить дворянскую грамоту лишь потому, что Петр внезапно простудился и умер, не пожалев своих сил, спасая корабль и матросов… И мы, его дети и внуки, до поры скрывающиеся от столичных интриг, еще восстанем из пепла! Мы накажем виновных! Вот как ты, Лука, должен мечтать!.. О-о, сколь все же может быть сладка эта доля – отмстить! И она тем сочнее и слаще, чем страшнее картины несчастий любимой… Но только ты заранее знаешь, что потом простишь каждому, даже и черту, когда бы он свершил колдовство явить любимую здесь, в этом дальнем урочище.

Опомнившись и страстно помолившись, хотя все его мысли были и исповедью перед господом, и его зарок, и прошение, Лука на время успокоился. Но господь сам решает, когда надоумить, – читал дальше, наблюдая за картиной, капитан Жеванцов, – и Лука вскоре опять почувствовал в себе то, чего прежде считал лишь приступом малодушия. Это была крепнущая ревность к успехам каждого, чья опека теперь ранила душу. И ему захотелось не того уважения, которое питали к нему товарищи оттого, что за ним стоял авторитет их командира, а уже того почета и преклонения, которого, как стало казаться ему, он был изначально достоин по крови. И любовь его к знатной Наталке, дочери барона Осетрова, прежде заставлявшая его робеть перед ее положением в обществе, теперь обретала иную силу: он уже не денщик при хозяине, а и оставшись слугой, превосходил его по своим правам в высшем обществе, выше баронства…

С этими мыслями он отвернулся от созерцания дальних пейзажей и засмотрелся на вершину скалы, стоящую на краю обнесенной стенами крепости, к которой с ближайших к скале построек вела на вершину длинная крепкая лестница.

Подобные мысли, включая мысли о бегстве, ближе к полуночи заставили его вскарабкаться на сторожевую вершину и будто услышать далекий зов громкой мольбы о спасении! Потом на вопрос о том, почему в этом зове после долгой разлуки с Наталкой он тут же услыхал ее голос, он ответить не мог…

IV

До этого счастливого часа, в мыслях о скором новом походе, о мщении, о необходимости быть сильней и решительней, чем он был до сих пор, Лука, как сомнамбула, без всякого страха и без страховки поднялся наверх и уселся на обширной скальной гладкой площадке. Ветра, идущие сверху, сдули с нее все до последней песчинки, и лишь мокрые пожелтелые листья, занесенные ветром, кое-где были пришлепнуты к камню; а кленовая ветка, сорвавшись с соседнего дерева и влипшая красными листьями в окно смотровой башни, показалась кучкой кровавых следов трехпалого зверя. Башня с окнами по четырем сторонам служила как сторожевой, так в первое время и маяком для заблудших товарищей, бродящих по холмистым отрогам и впадинам заросших лесом расщелин. Она не раз выручала и чужих искателей счастья, заблудившихся охотников за пушниной, которые, оказываясь в бедственном положении, затем находили в этом остроге приют.

Теперь Лука сам был готов стать странником, веруя, что всюду есть люди, готовые оказать ему, пусть даже заблудшему, посильную помощь. Он смотрел вниз, на лагерь своих товарищей и понимал, как нелегка была доля любого из них, со своими печалями и мечтой, своими счетами мести доставившим им свои испытания и несчастья. И потому все они, храпящие и стонущие в своих снах, время от времени грезили о том, о чем грезил и он сам, – как совершается правосудие, а порукой тому – серебро, золото, самоцветы…

Скала слегка дрогнула. Лука прислушался, и ему почудился еле уловимый гул, будто открыли ловушки камер, заполненных насекомыми, пауками и червячками, скрежещущими мириадами лапок по каменным стенкам. Но также неожиданно это все прекратилось. В то же мгновение Луке показалось, что вся скала, вся гора, вся долина, а может быть, и весь земной шар, чуть повернулись, указали на то, что было совсем рядом, да так, что протяни он руку и – прикоснется к забытому чудесному миру, где испытает знакомое счастье…

Когда он проснулся, то напрочь забыл о сне. Но с тех пор пленительное чувство близких перемен не покидало его. Отныне его все время манило подняться к сторожевой башне…

– Так, так, так! – вслух сказал себе капитан Жеванцов, читавший эту историю, переложенную программой «Кит-акробат» на свой язык из текста рукописи о первом золотодобытчике России Иване Протасове, и почесал переносицу. Эту историю он уже читал в несколько ином изложении, но, понимая, что изменение для своих целей сделал цифровой мозг «Сапфира», принял эту деловую игру. – Сюда бы еще прибавить сюжет вещего сна, – сказал он, начав диалог с «Сапфиром», и высказал пожелание, а вдобавок – пропуск в потаенную гору сорока разбойников, куда благодаря волшебным словам о конопляных зернышках удалось проникнуть, оказавшись там по колено в золоте и самоцветах, Али-Бабе; тогда эту гору в Уграе, на которой когда-то стоял острог, можно было бы засчитать горой из сказки «Тысяча и одна ночь»!

Словно отвечая мыслям капитана, далее неизвестный автор рукописи указал на то, что горы вблизи острога Ивана Протасова на самом деле изобиловали драгоценными ископаемыми, и об этом всегда помнили хозяева данных земель; это были влиятельные семьи древних барджидских народов: Абдулкарима, Изельбека, Кайзахбая и прочих, с их историей от знатных родов Чингисхана и его багатуров…

– Погоди! – сказал Жеванцов. – Тут явно какой-то повтор!.. «С тех пор, как у подножия облюбованной для острога горы началась выработка обнаруженной слюдяной залежи, – излагал версию событий «Сапфир», – часто бывал слышен топот лошадей посланников ханов, внимательно со стороны наблюдавших, чем занимаются русские, – читал он. – Иван Прович удивлялся: чем был вызван столь пристальный интерес местного хана Абдулкарима чуть ли не к каждому его шагу, к работе горщиков, в то время как при первом их знакомстве, дав право копать в этих горах, он не потребовал лично для себя ничего. Будто довольствовался тем, что, приняв российское подданство, не шел вразрез указам Петра чинить препятствий искателям-рудознатцам. Создалось впечатление, что хан имел карту обустройства всей горы и, получая новые данные от своих разведчиков, сверялся по ней; либо же следил, не перейдена ли гостями где-то черта недозволенного, быть может, вторжение в область священного…»

– Да, да, все это мне уже было известно, за что тебе, мой любезный «Сапфир», я очень признателен, – сказал Жеванцов. – Впрочем… Как буду признателен, если ты повторяешь мне это затем, что помогаешь распутать паутину следствия!..

Далее он прочитал о том, как один из владык долины Кайзахбай, пригласивший Протасова в гости, похвалился чудесным медом и рассказал о чудесных пчелах, его добывающих.

«…В ограниченном поле я добавляю одну пчелу на пять тысяч заразных насекомых всех видов, и она расчищает это пространство, – говорил он.

– Чудесное наблюдение!

– В самом деле… Но это – полдела! Собрав зараженных и обеззараженных в бак, я сильно его нагреваю и охлаждаю… Я изучаю свой яд… Я беру ячменное зернышко и кладу его в мед, вынимаю через семь тысяч лет, сажаю его, и… о, да!.. Оно прорастает!

– Видно, кто-то сильно помолился об его участи! – заметил Иван.

– Что?! А-а! Ты хочешь напомнить, что нет чудес без любви к ближнему, кем бы он ни был?.. Ну, так послушай! – продолжал Кайзахбай, пассируя руками, словно кудесник. – Я вижу, как кладут в ванну с медом израненное тело Александра Македонского и везут из Индии назад в Грецию. Вся вселенная уже трепещет перед ним, но тут на него находит покаяние. Он желает быть сравнимым не с Осирисом, повергавшим всех в ужас, а одним из плачущих богов, источивших свои целебные слезы – мед, прополис, канифоль и ладан…

– И это тоже все правда?

– О, ты, конечно же, не уличаешь меня во лжи, я понимаю! Но предупрежу и твое сомнение! У меня сохранился мед из той самой ванны, и в нем нет и следа от излеченных им страшных ран. Хочешь, я тебе его покажу?.. Напротив, вобрав в себя покаяние Македонского, этот мед стал лучшим средством продления жизни, ибо жизнь – это и есть покаяние! Не кающийся умирает! И чем сильнее оно – тем дольше ему данная жизнь! Быть может, и – вечная!

– Вы говорите о собственном покаянии, которое, быть может, по примеру Исы, берете на себя за всех ваших воинов? И еще… Вы, конечно, толкуете о загробной жизни?

– Э-эх ты! Неужели было так трудно вникнуть в предмет, что если заменишь кровь медовым экстрактом из светящегося нектара с примесью черной сажи золотых гнезд, – тут бай быстро приложил палец к губам, заставляя себя не сболтнуть лишнего, – то обеспечишь себе не только долгую жизнь, но жизнь в вечной молодости, а любой женщине, если пожелаешь, вернешь изначальную чистоту…

Сразу все точно объяснить себе произносимое Кайзахбаем было непросто, но Иван Прович, казалось ему, кое-что понимал. И если бы мог не только принять со слов все, о чем узнавал, но и испытать это на себе и других, он стал бы, несомненно, одним из хранителей тайны и носителем силы, за что и могущественные земные владыки отдали бы многое…»

Капитан Жеванцов, хотя тоже не все понимал, отдавал себе отчет в том, что зафиксированный памятью железного мозга данный реконструированный фрагмент беседы Протасова с баем «Сапфир» мог бы как воспроизвести в точности бесчисленное количество раз, так и изменить, чтобы направить на верный след. Поэтому он попытался вникнуть в суть беседы поглубже.

– Представь себе, – говорил бай Ивану, – что пчелы – маленькие крылатые карбункулы, предназначенные для выработки чудесной сыворотки, а не только для доставки к нашему столу сладостей и к столу сыхырсы смертельного или целебного яда. – Назвав «сыхырсы», бай имел в виду образ шамана. – Один из таких сыхырсы, о котором я веду речь, – продолжал он, – долгое время возвращал в мой гарем девственниц, что уже не единожды в моем брачном ложе теряли свою невинность. Он знал пропорции меда, в который вносил порционно и особые виды порошков самоцветных камней, смешанных с черной сажей золотых гнезд. Но другой человек, один из бывших сыхырсы, ставший евнухом, в своем усердии угодить мне, каждую из жен и наложниц сделал вовсе особой, со своим непохожим свойством любить, вдевая украшения в особые точки ушей и других частей тела. Это довело меня до того, что однажды я перестал в каждой видеть женщину, поскольку любить всей душой и всем сердцем мы способны лишь ту, что одна из всех женщин на свете! Иначе женщина превращается в то, что использует для испражнения семени лишенный женского пола плененный воин врага, которому для этой цели заводят в клетку домашнее животное…

– Да, я слышал о таком истязании унижением! Для этого даже женят закованных в цепи несчастных, облачая животных в свадебные наряды.

– Более того, потом заставляют вместе жить в одной клетке и есть из одной плошки! Причем истязая и убивая за нарушение супружеских уз!..

– Жестокие нравы!

– Это еще что! В племени Папуа-Новой Гвинеи, далеко под Австралией, жертву отдают на растерзание гигантскому насекомому, что впивает свой хобот в рот доставленному на растерзание пленнику, заранее разрезая ему рот. И в назидание другим женщинам им с детства расширяют губы, чтобы они приложили все силы во избежание участи быть отданной в жены этому чудовищу. При этом обряде женщинам делают до несколько десятков проколов, чтобы навесить всякие украшения. Место обиталища насекомого воспринимается ныне как захоронение огромного количества золота и изделий из драгоценных камней, которые не были переварены ядовитыми соками монстра.

– Не удивлюсь, если в таком безумном народе находятся такие, кто добровольно готов принять такую смерть.

Кайзахбай рассмеялся.

– Ты прав! Всегда найдутся победители, усматривающие в традиции таких ритуалов нечто большее, чем месть врагу; потом они не желают иной реальности жизни, как только пожертвовать собою лично во имя «безумной» идеи! И у нас в роду это ведется со времен Чингисхана, а он считал наслаждением наблюдать за страданием врага!..

– Но ведь сам не отдал себя на съедение!

– А разве ту жизнь, которую он вел ради идеи, не акт жертвы ради своей крови в потомствах?!

– И какой же идеи?

– Что превращение угнетенного рода в великий монгольский народ есть самая жестокая месть всему человечеству! Я тоже вижу в этой идее высшую справедливость!.. И потому в моем народе жестоко карается все, что вредит умножению рода и вредит детородным членам!.. Благо, у нас есть и другое верное средство исцелять эти недуги.

– Понимаю, речь идет все о тех же пчелах, собирающих пыльцу, помимо сбора меда на цветочных плантациях, так же в неких чудесных «золотых гнездах»!.. – закинул было удочку Иван Прович, но Кайзахбай нахмурился, поднял руки, хлопнул в ладоши, и гостя предупредительно вежливо выпроводили из байского шатра».

V

Жеванцов, ознакомившись с этим фрагментом текста летописи о Протасове, поймал себя на мысли, что, подавая ему эти фрагменты, железный мозг компьютерной системы переводит в цифру не только то, что подает во все службы ведомства «Кашалотов», но и всю картину их восприятия офицерами, а вместе с тем и саму картину их жизни в каждой отдельной структуре. Словно бы шла запись отдельной книги, летописи «Кашалотов», которую без труда «Кит-Акробат» переложил бы в стандартные главы книги.

Итак, – возвращаясь к работе, сказал себе капитан, – как ни суди, а теперь мне более ясен мотив пасечника c горы Уграя Алексея Войцеховского взять себе воровское погоняло Алекса Македонского: великий воин для своего исцеления и обретения силы и славы использовал таинства меда. Это во-первых. А во-вторых, принимая во внимание договоренность Алекса на поставки меда охранному составу двух тюрем Уграя, становилась и более понятной цель расширения его пчелиного хозяйства, если не сказать, что она стала ясна совершенно!.. Коррупционная служба надзора за заключенными вместе с охраной тюрьмы, – сказал себе Жеванцов, – доставляет мед в женское отделение, раз в месяц оттуда в мужскую зону отправляется партия женщин с регенерированным лоном, и на счета злодеев от заключенных поступают крупные суммы денег за эти услуги…

Добытую данным умозаключением информацию Жеванцов отправил по адресам во все отделы и в следственно-оперативную службу полковника Халтурина «Сократ».

Заместитель Халтурина майор Сбарский, получив сообщение из «Осы», мысленно поблагодарил капитана и в ту же минуту получил сигнал срочно явиться к полковнику.

– Вы ознакомились с сообщением Жеванцова, – спросил он представшего в кабинете и принявшего крупной фигурой позу беспрекословного послушания Сбарского, – где он указывает, что в беседе с Протасовым Кайзахбай подсказывает нам мысль, что в один ряд с ведунами и шаманами мы можем поставить и тех, кто обеспечивает индустрию этого несносного, на мой взгляд, но вошедшего в моду поголовного пирсинга – цепляние и втыкание разных украшений куда ни попадя, в тела несчастных женщин.

– Так точно! Но и мужчин тоже!

– Что?!.. О чем это ты?.. А-а, и ты норовишь туда же?.. – на «ты», что означало по-дружески и отечески, проворчал полковник. – В модном русле порчи добрых традиционных нравов?!..

– Никак нет. По этому поводу, Михаил Александрович, имею свои соображения!

– О них не желаю и слушать… То есть поговорим об этом отдельно… – Халтурину нужно было сохранять лицо строгого начальника. – Так вот, «Сапфир» по моей просьбе предоставил мне лично данные по старому делу, на которое следовало бы взглянуть новыми глазами… Какому делу? Сейчас вспомните!.. В растворах предпринимателя-пасечника Алекса Македонского принимали ванны клиенты и готовились «мумии» для заморозки в специальных саркофагах, так?

– Так точно, вероятно!..

– Невероятно. Я опираюсь на данные «Сапфира»!.. В этом растворе имелись компоненты дегтя, прополиса и редкого меда из долины Уграя с примесью так называемой у старых геологов «охристой сажи», являющейся признаком наличия в ней золотого гнезда самородного золота. Принявшие такие ванны, будучи погруженными в мед, наполнивший саркофаги, три фигурантки оказались девственницами, хотя у двоих уже имелись дети!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.