Элизабет Уэйленд Барбер
Связанные одной нитью
Женщины, ткань и общество в Древнем мире. Первые 20 000 лет

Полу, которому принадлежала идея

Elizabeth Wayland Barber

WOMEN’S WORK

The First 20,000 Years. Women, Cloth, and Society in Early Times

© Elizabeth Wayland Barber, 1994, 2024,

© Олейник Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри®

Предисловие

Около 20 тысяч лет назад люди Европы кое-где начали вырезать маленькие статуэтки полных женщин. Большинство этих палеолитических Венер изображены обнаженными. Но некоторые фигуры – с повязкой на бедрах, похожей на низко посаженный пояс, а у других на этом поясе держится «юбка», состоящая из свисающих с пояса переплетенных веревок. Иногда веревки свисают спереди, как скромный передник, а иногда сзади, ниже ягодиц. Как бы то ни было, эти веревочные юбки, которые почти ничего не скрывают, могут оказаться одними из первых когда-либо созданных предметов одежды.

Ярко помню, как меня захватила трактовка Элизабет Уэйленд Барбер «революции нитей» в ее книге «Связанные одной нитью», когда та была впервые опубликована 30 лет назад. Как историк моды, я рассматриваю и материалы, относящиеся к другим дисциплинам, таким как археология или антропология. Разве я была в силах устоять перед информацией, которая потенциально могла пролить свет на происхождение одежды? Также я была счастлива узнать больше о роли женщин в производстве ткани и одежды, особенно в свете того, что недавно написала книгу «Женщины и мода: дизайнеры XX века» (Women of Fashion: 20th-Century Designers), где рассказывала, как мужчины добивались лидирующей роли в моде и дизайне. Привыкшая к тому, что мода часто воспринимается как нечто легкомысленное, я была благодарна Барбер за предоставленные доказательства того, что увлечение женщин тканью и одеждой далеко не было пустяковым. Полагаю, многие другие исследователи одежды почувствовали то же самое.

Книга Барбер была сразу же признана «захватывающей» (New York Times Book Review) и «потрясающе оригинальной» (Washington Post) в ряде научных и популярных изданий благодаря тому, как она связала древнюю историю, археологию, этнологию, лингвистику, литературу и мифологию, а также благодаря креативности и новизне подхода автора.

Профессор археологии и лингвистики, обладательница докторской степени Йельского университета, Элизабет Уэйленд Барбер унаследовала от матери практические знания в области текстильных ремесел, таких как прядение и ткачество. Благодаря этим умениям в сочетании с междисциплинарным научным подходом она смогла не только понять, как в древности люди изготавливали нити, ткани и одежду, но и исследовать, почему эта деятельность стала – и надолго осталась – женским делом. Тем самым Барбер помогла восполнить два из самых белых пятен в истории. До ее глубокого погружения в мир древних тканей эта тема попросту игнорировалась поколениями археологов.

Отчасти причиной была нехватка доказательств: хотя на археологических раскопках часто находят иглы и бусы, сами ткани сохраняются плохо, от них почти ничего не остается. В некоторых случаях археологи даже выбрасывали обнаруженные на местах раскопок лоскутки древней материи. Тем не менее Барбер настолько заинтересовалась, что решила посвятить несколько недель изучению «жалких останков древних тканей», как она их называла. В результате она посвятила этой теме всю жизнь – и по ходу своих исследований открыла целый пласт знаний о женщинах в древности.

Как только она закончила работу над книгой «Доисторические ткани: развитие материи и одежды в неолите и бронзовом веке», на которую ушло 17 лет, муж Барбер, Пол, сказал: «Теперь тебе нужно написать другую книгу». – «Какую еще другую?» – удивилась она. – «Ту, что о женщинах».

История женщин всегда была непростым полем для исследований: вплоть до недавнего времени женщины почти не оставляли письменных свидетельств. Их современники-мужчины тоже редко описывали повседневную жизнь обычных женщин. Даже историки чаще обращались к фигурам выдающихся женщин, не осознавая, насколько выдающимися могли быть мастерицы древности.

Барбер смотрела на все свежим взглядом и умела по-новому складывать разрозненные факты. Так, тщательно изучив археологические данные, она заметила, что мастер, вырезавший Венеру из Леспюга (Франция), не просто изобразил скручивание каждой веревки в ее «юбке», но и то, как эти веревки внизу «распушаются в пучки нескрученных волокон». На этом основании Барбер сделала вывод, что использовавшиеся тогда нити были не «ремешками из сухожилий или кожи», а настоящими скрученными волокнами. На тот момент самая древняя из известных сохранившихся веревок, возрастом около 17 тысяч лет, была найдена в окаменевшем виде в одной из расписанных пещер Ласко, во Франции. Выходит, еще до аграрной революции люди уже умели прясть нити из диких растительных волокон, чтобы делать веревки.

Веревочные юбки продолжали изготавливать и в бронзовом веке. Более того, они до сих пор встречаются в южно-центральной и восточной Европе как элемент женского народного костюма, что Барбер определила благодаря знаниям в области этнографии и давней любви к народным танцам. Она даже примерила македонский костюм с бахромчатым передником и длинным украшенным поясом – поздними формами все той же веревочной юбки – и описала, что чувствует, когда танцует по комнате, а бахрома колышется в движении. Женщина-ученый – блестящая, живая, харизматичная!

Барбер обращалась также к литературе и мифам, чтобы подчеркнуть, насколько искусным делом было ткачество даже в глубокой древности. В одном из известных мифов смертная Арахна похвасталась, что ткет лучше самой Афины – богини мудрости и покровительницы ремесел – и вызвала ее на состязание. Согласно Овидию, Арахна соткала полотно с разоблачительными историями: о том, как боги соблазняли и насиловали смертных женщин. Афина же соткала другую картину – с образами людей, потерпевших поражение в спорах с богами. Победив, Афина превращает Арахну в паучиху.

Барбер поразительно эрудирована и пишет с увлечением о самых разных темах – от техник прядения и свойств различных волокон (лен, шерсть, шелк) до типов ткацких станков (поясной, вертикальный, горизонтальный). Даже в сугубо технических деталях она находит повод для маленькой увлекательной лекции. В книге есть главы, посвященные и символическому значению ткани и одежды в обществе, и развитию текстильной промышленности в городах, и торговле.

Поскольку книга оказала столь глубокое влияние на наши представления о женщинах и текстиле, читателю современному, возможно, трудно понять тот почти физический трепет, который испытывали первые читатели книги. И все же эта история до сих пор эмоционально и интеллектуально захватывает – благодаря живым человеческим деталям. А еще – поскольку книга основана на вдумчивой интерпретации множества типов источников – она почти не утратила актуальности. Некоторые вопросы до сих пор вызывают споры: не все, например, убеждены, что Венера Милосская изначально изображалась с прялкой. Но Барбер всегда четко дает понять, где она строит догадку, а где опирается на конкретные факты. Она действительно доказала, что женщины древности могли ткать сложные узоры, проделав это сама, используя только те инструменты, которые были доступны в ту эпоху.

В области истории костюма Барбер проложила путь к современному подходу, в котором создание вещей своими руками стало способом познания. Ее бесценные исследования текстиля Древней Греции, Крита, Египта и Ближнего Востока вдохновили археологов по всему миру внимательнее вглядываться в древние ткани и в то, что этот материал может рассказать о своих создателях. И везде, куда бы они ни посмотрели, прядение и ткачество оказываются в первую очередь женским трудом.

Валери Стил

Вступление

Моя мать любила ткать и шить, так что с детства я была окружена необычными тканями и рано научилась самостоятельно обращаться с иглой и ткацким станком. Я постоянно обращала внимание на форму, цвет и фактуру тканей. У текстиля есть особая структура перекрестного переплетения, которая определяет, какие узоры будет легко и естественно ткать, а какие – сложно. Позже, когда я начала изучать археологию Средиземноморья классической и бронзовой эпох в колледже, мне вскоре стали бросаться в глаза орнаменты на устойчивых материалах – керамике, стенах, – которые выглядели так, будто были заимствованы из традиционных ткацких узоров. Но когда я делилась этими наблюдениями с археологами, они отвечали, что в такую раннюю эпоху люди просто не могли обладать техникой, позволяющей ткать столь сложные узоры. С этим было трудно поспорить: за редким исключением, почти никакие ткани не сохранились до нас с древних времен, разве что из Египта, где, впрочем, люди обычно носили простую белую льняную одежду.

Но меня невозможно было переубедить, поэтому я решила посвятить две недели поискам данных, чтобы выяснить, насколько развитой была ткацкая технология в те времена – могли ли тогдашние мастера создавать сложные декоративные ткани. Я рассчитывала оформить результаты в небольшую статью – страниц десять – с осторожным предположением, что ученым стоило хотя бы рассмотреть возможность существования ранней текстильной индустрии.

Но стоило мне начать поиски, как данные о древних тканях буквально повсюду начали попадаться мне на глаза – оставалось только собрать их. Уже к концу первых двух недель я поняла, что на то, чтобы отследить и систематизировать все найденные зацепки, мне понадобится как минимум один-два года исследований. И что я, вероятно, напишу не десятистраничную статью, а монографию страниц на шестьдесят. А спустя еще два года стало ясно: впереди меня ждет книга на двести страниц. Та самая «маленькая книжка» превратилась в исследовательский проект, занявший 17 лет и завершившийся 450-страничным трудом, охватывающим куда более широкий регион и период, чем я когда-либо предполагала. Наконец она вышла в свет в 1991 году под названием «Доисторические ткани» в издательстве Принстонского университета.

В той книге я сознательно сосредоточилась исключительно на истории и развитии ремесла, и, как оказалось, это было более чем масштабной задачей. Однако на всем протяжении работы мне раз за разом попадались поразительные детали, касающиеся женщин – а это почти всегда были именно женщины, – создававших ткани, и того, как разные общества воспринимали как их труд, так и самих мастериц. Когда я рассказывала о своей работе, слушатели с особым интересом ловили именно такие фрагменты – истории, приоткрывающие жизнь женщин тысячелетия назад. Меня все чаще уговаривали написать вторую книгу – уже об экономике и социальной стороне древнего текстиля, а по сути – о самих женщинах, которые ткали ткани и создавали одежду.

Однажды подруга попросила меня прочитать ее незавершенный перевод мемуаров Надежды Дуровой – женщины, которая провела десять лет, переодевшись мужчиной, в кавалерии царской армии во время Наполеоновских войн. Вместо подробного перечисления кампаний, построений и тактик Дурова посвятила все свои воспоминания описанию повседневной жизни: как она и ее сослуживцы взаимодействовали с лошадьми, гусями, друг с другом, с погодой, с местными жителями, у которых они квартировали. Я обычно не особенно люблю читать исторические книги, но эта была иной. Я с нетерпением ждала каждую новую главу. Постепенно я поняла, что увлекло меня в этом тексте больше всего – это живые, подлинные детали быта, мимолетные, но яркие картины повседневной жизни реальных людей. И тогда я по-новому посмотрела на материалы, с которыми работала сама. (Эта книга впоследствии вышла под названием «Записки кавалерист-девицы» в переводе Мэри Флеминг Зирин, Bloomington: Indiana University Press, 1988.)

Так я попыталась исследовать и собрать все, что можно достоверно установить о женщинах древности – их жизни, труде, ценностях, – главным образом опираясь на технологические следы одного из немногих по-настоящему изученных «женских» продуктов – текстиля. Я уделила внимание и языку, ведь он, в отличие от устных сообщений, исчезающих в момент произнесения, удивительно живуч. Иногда именно язык сохраняет следы более абстрактной, умственной стороны человеческого прошлого – того, чего не скажут нам материальные артефакты.

Возможно, самое важное, чего нет в этой книге, – это художественной выдумки. Романтики с удовольствием предаются голливудским историям об Оге и Уне, ворчащих у костра рядом с коренастым, волосатым, сутулым палеолитическим дикарем, который только что притащил их за волосы из соседней пещеры. Идеалисты с восторгом рисуют себе розовые утопии неолитической эпохи – время до войн, когда женщины, полностью слитые с пульсом Матери-Земли, управляли миром. Все это, конечно, забавно. Но я спрашиваю: а как все было на самом деле? Какие у нас есть надежные доказательства того, что мы хотим знать о жизни женщин? Отсутствие свидетельств означает отсутствие реального знания.

По сравнению с бесконечным числом наших вопросов объем того, что мы действительно знаем, невелик. И как бы мы ни совершенствовались в умении находить следы, если мы стремимся к реальности, нам остается только довольствоваться обрывками фактов, которыми мы располагаем. Я не выдумывала ответы лишь ради того, чтобы «заполнить пробелы», как это делает сценарист. Но мы знаем куда больше, чем принято думать, гораздо больше, чем попало в популярную литературу о женской истории. На этих страницах вы встретите подлинные образы женщин самых разных сословий: крестьянок, предпринимательниц, цариц, рабынь, честных и лукавых, знатных и простых. И при всей чуждости их культур, в них удивительно легко узнается что-то близкое, человеческое, что-то от нас с вами.

Введение

«Четыре, три, два, один – хорошо. Остался последний пучок, а потом – за ужин», – сказала я.

Я выдернула свободный пучок из последней связки горохово-зеленых нитей основы и начала продевать концы в ряды крошечных петель посередине ткацкого станка – к сестре, чтобы она завязала их с той стороны. Нити основы – это те, что будут лежать вдоль готовой ткани, и самая утомительная часть работы над новым полотном – это протягивать каждую такую нить на станок по одной. Зато, когда начинаешь вплетать поперечные нити – уто́к, – видишь, как под пальцами, сантиметр за сантиметром, рождается полотно, и это дает настоящее ощущение достижения. А основа… это просто нити, нити и снова нити. Я балансировала схемой узора на колене и вслух отсчитывала, через какие петельки должна пройти каждая ниточка, прежде чем попасть с моей стороны станка на сторону сестры.

Вот уже почти восемь часов, с перерывами и отвлечениями, мы возились с основой. Утром мы смотали нужное количество зеленых и шоколадно-коричневых нитей из тонкой гребенной шерсти – полосу за полосой, по цветам – на большую рамку с направляющими штырьками. Эти штырьки удерживают нити в нужном порядке, одновременно отмеряя им одинаковую длину. К обеду мы были готовы переносить основу на станок: один конец длинного плотного пучка пряжи мы привязали к валу с одной стороны. И тут началась самая кропотливая часть: протягивать концы нитей сквозь управляющие петельки (ремизные) в центре станка на пути ко второму валу. Все было бы гораздо проще, если бы мы собирались ткать самую обычную, простую ткань. Но мы затеяли узор – тонкий диагональный рисунок, называемый саржевым переплетением, который и по сей день можно увидеть на мужских костюмах, – и потому дело продвигалось куда медленнее.

«Зачем я этим занимаюсь? – с досадой подумала я, бросив взгляд на часы. – Весь день ушел, а мы даже не начали ткать! Если бы я столько же времени ежедневно посвящала писательству, моя книга давно была бы закончена». Часто забываешь, что закладывание утка́ – то есть само ткачество – лишь половина дела. Первая половина – не менее долгая – заключается в создании, организации и натягивании на станок всей основы, фундамента будущей ткани. И вот здесь особенно чувствуется, как важен помощник: кто-то, кто будет принимать и закреплять с противоположной стороны каждый новый конец основы, избавляя от утомительного беготни туда-сюда от одного конца станка к другому. Да и просто приятнее – работать не в одиночку, а в компании, с болтовней и шутками.

По сути, мы с сестрой были участницами сцены, которая с небольшими вариациями повторялась на протяжении тысячелетий: две женщины, помогающие друг другу подготовить ткацкий станок. Станки, материалы, узоры могли меняться, но отношение женщин к своему делу – и друг к другу – оставалось неизменным.

В отличие от женщин прошлых эпох мы не ткали ткань для домашнего обихода. (Когда наша мама полвека назад поступила в ткацкую школу в Дании, ей велели начать с дюжины простых кухонных полотенец: это был и способ набить руку, и первый вклад в приданое.) Мы также не ткали ни для продажи, ни из религиозных побуждений, ни ради искусства – других распространенных причин. Мы воссоздавали, нитка в нитку, клетчатую ткань, утерянную когда-то в соляной шахте в австрийских Альпах около трех тысяч лет назад.

Именно соль сохранила не только саму ткань, но и ее благородные зеленые и коричневые цвета. Именно цвет и привлек мое внимание в Венском музее естественной истории – цвет и те предметы, что лежали рядом с тканью. Потрепанный фрагмент, размером с раскрытую ладонь, был уложен на нововытканную полосу точно такой же ткани так, чтобы клетка совпадала по рисунку. Благодаря этому взгляд посетителя мог мысленно «продолжить» узор в обе стороны и представить, как выглядела эта древняя материя в первозданном виде. И выглядела она ничем не хуже обычной клетчатой саржи, из которой шьют килты в Шотландии. Более того, прямо над тканью и рядом с ней висели два меховых кожаных головных убора – тоже из доисторических шахт Гальштата – совершенно той же формы, что и шотландский тэм-о-шентер или берет из Бретани, региона на западе Франции, где кельтская культура тоже оставила яркий след.

В период между 1200 и 600 годами до н. э., когда, предположительно, была соткана эта ткань, предки кельтов обитали на территории современных Австрии, Венгрии и южной Германии. Многие из них были шахтерами, добывавшими в горах не только руду, но и соль. (Соль в ту эпоху ценилась на вес золота, ведь именно она позволяла сохранять пищу задолго до появления холодильников. Те, кто имел доступ к ее залежам, быстро богатели.) К 400 году до н. э. ранние кельты начали распространяться на запад, переселяясь во Францию, Британию и Испанию – туда, где и поныне живут их потомки, унаследовавшие культуру, восходящую непосредственно к гальштатским горнякам. В самом прямом смысле слова я смотрела на первоисточник – на прародителя «тэма» и на древнейший образец шотландского клетчатого твида или саржи: все это создано руками прямых предков кельтов. (Слова “twill” и “tweed”, кстати, происходят от слова “two” – «два» – и обозначают особый тип переплетения, при котором нити укладываются попарно). Традиции ткани и одежды, которые сегодня ассоциируются у нас с кельтами, зародились еще в доисторическую эпоху и прошли с ними путь сквозь пространство и время. Я почти десятилетие изучала скудные остатки древнего текстиля, и если в этом занятии было хоть что-то бесспорное, так это то, что традиции одежды и тканевого производства в большинстве уголков света имеют поистине глубочайшие корни. Музейная витрина говорила об этом без лишних слов.

Фрагмент ткани гальштаттской культуры. Хранится в Музее естественной истории в Вене. © Andreas W. Rausch / CC BY 3.0

«Вот бы мне такой шарф», – воскликнула я прямо в музее. И вот теперь, два месяца спустя, сижу дома и пытаюсь воспроизвести его по схемам из научного издания. Пришлось изрядно покопаться в каталогах товаров для ткачей, чтобы найти шерстяную пряжу точно тех оттенков и нужной толщины, да еще и чесаную, а не кардочесаную. (При чесании беспорядочные волокна выравниваются в одном направлении и в результате получается прочная, упругая нить. А вот при кардочесании волокна, словно растрепанные волосы, ложатся вразнобой и выходит мягкая, пушистая нить, как у нас в вязальных клубках. Большинство пряжи, что есть в продаже сегодня, именно такая, но сам процесс кардочесания был изобретен лишь в Средние века.) Если уж я берусь за такое дело, хочется, чтобы копия была максимально близка к оригиналу. Хотя, конечно, начни я с того, что вырастила и подстригла овцу, затем вычистила, покрасила, вычесала, пряла и ссучила шерсть, тогда день, потраченный на натягивание основы, показался бы сущей мелочью!

После ужина я села за ткацкий станок, пока семья рядом болтала о своем. Полчаса ушло на то, чтобы соткать широкую полосу однотонного зеленого цвета, которая должна была предшествовать первой коричневой полоске. Все сложности узора в технике саржевого переплетения мы заложили заранее, в том, как привязали нити основы к станку. Поэтому сам процесс ткачества теперь шел гладко и быстро. Я добралась до первых цветных полос и добавила челнок с коричневой нитью: четыре ряда коричневых, четыре зеленых, снова четыре коричневых, четыре зеленых… Мне не терпелось увидеть, как получится клетка, и я вполголоса ругалась каждый раз, когда то один, то другой челнок с глухим стуком падал на пол. Полоски были такими узкими, что казалось пустой тратой времени каждый раз обрезать и закреплять нить после смены цвета, так что я мирилась с неудобствами. Еще четыре коричневых, еще четыре зеленых, еще один челнок упал. И вдруг меня осенило. Нам так долго пришлось возиться с протягиванием нитей основы сквозь крошечные петельки-направители на станке потому, что узор – каким бы простым он ни казался – на деле становился довольно сложным. Все дело было в том, что и цветные полосы, и переплетения шли неравномерными участками: 16 нитей, 19, 20, 18… Ни одна полоса в том направлении не состояла из точно такого же числа нитей, и добиваться нужного количества в каждой пришлось с большим вниманием. А теперь я бранилась на полоски, идущие поперек – полоски утка́, – потому что они шли аккуратненькими наборами по четыре, то есть парным числом.

Я все сделала наоборот! Если бы мои утки́ были основой, эти аккуратные четверки соответствовали бы той самой структуре, которую я знала по древнему ткацкому станку, и идеально вписывались бы в саржевый узор. Тогда натянуть основу было бы куда проще. И наоборот: если бы мои основы были утко́м, эти небольшие различия в числе нитей на каждую полосу сразу бы стали логичными: ткач не считал их точно, а на глаз определял, когда пора менять цвет.

Вместо того чтобы расстроиться из-за своей ошибки, я была в восторге. Большинство фрагментов доисторических тканей из соляных шахт Гальштата – а их сохранилось больше сотни – разорваны по всем четырем краям, так что обычно невозможно определить, в каком направлении шло ткачество: закрытые кромки, по которым это легко понять, остаются только по бокам.

Но, пытаясь воссоздать этот фрагмент, я не только поняла, в каком направлении он был соткан, и нашла полезные критерии для анализа других образцов, но и сделала несколько интересных наблюдений о том, как работали гальштатские ткачи. В итоге ткань выглядела бы одинаково в любом случае, и время, потраченное на ошибку, оказалось вдвойне ценным. Это был еще один урок: восстановление древних предметов шаг за шагом способно пролить свет на жизнь и привычки мастеров прошлого так, как не смогут никакие теоретические рассуждения [1].

Большинство подробностей жизни доисторических женщин нам уже узнать не суждено. Слишком многое потеряно с течением времени. Даже в эпоху ранней письменной истории – в Египте, Месопотамии, Греции – лишь малая часть древних текстов была посвящена женщинам, и у нас почти нет источников, к которым можно было бы обратиться. Именно из-за этого недостатка достоверных сведений появилось немало домыслов – а порой и просто желаемого, выдаваемого за действительное – в книгах о жизни женщин в древности (если, конечно, эту тему там вообще не обходили стороной). Но в тканях – в этом мире нитей и узоров – сохранилось кое-что вполне ощутимое. Текстиль был одной из главных забот женщин, и здесь мы порой находим твердые, вещественные доказательства. Мы знаем, например, что женщины иногда помогали друг другу в ткачестве – точно так же, как это было в сцене со мной и сестрой. Иногда в древней ткани встречается переплетение утка́ в середине полотна, и это может означать только одно: двое ткали одновременно, передавая друг другу челнок, каждый – со своей стороны. Это совсем крохотная деталь, но именно в своей обыденности она и ценна: она реальна. Мы также теперь знаем, что древние ткачихи иногда формировали узоры на глаз, а не по строгому счету [2].

Разумеется, поскольку ткань – материал недолговечный, изучать ее непросто. То же касается и большинства других женских творений вроде еды или рецептов ее приготовления. Все это не оставляет долговечных следов. Поэтому, если мы хотим восстановить подлинную историю женщин, необходимо развивать высокоточные методы исследования, опираясь не только на очевидные данные, но и научившись выслеживать любые, даже мельчайшие, детали, способные нам помочь. Один из таких подходов – практические опыты, вроде повторного ткачества по сохранившимся образцам древних тканей. Среди тысяч археологов, писавших о керамике или архитектуре, сколькие на самом деле пробовали вылепить сосуд или построить здание? Единицы. Но в этих областях сохранилось так много материалов, что ученые чувствовали себя буквально захлестываемыми потоком информации, и подобные радикальные шаги казались избыточными. Наша ситуация совсем иная: мы вынуждены использовать все, что только удается обнаружить.

Имеющийся материал наиболее показателен, если рассматривать его в хронологическом порядке, начиная с каменного века и продвигаясь через бронзовый век к железному. Так мы можем проследить, как развивалось искусство ткачества и как менялась роль женщин по мере появления новых технологий и изменения их связи с обществом. Но, говоря «в хронологическом порядке», я имею в виду концептуальный подход, а не строгое следование датам. Иначе и быть не может: в 3400 году до н. э., когда Ближний Восток уже переходил к бронзовому веку, Центральная Европа все еще находилась на уровне неолита, в то время как арктический север – на стадии мезолита, а во многих других регионах мира сохранялся глубокий палеолит. Поэтому выстраивать технологические этапы, столь резко отличающиеся от региона к региону, в жесткой привязке ко времени – задача непростая. Для читателя, не знакомого с системой этих периодизаций, гораздо полезнее понять, на чем основано само разделение – в чем логика категорий, а не только их датировка.

Когда в XIX веке начала формироваться систематическая археология, задолго до появления современных методов абсолютного датирования, датские ученые предложили делить доримские артефакты на три последовательные группы – по преобладающему материалу для изготовления орудий: сначала камень (самый древний период), затем бронза (средний) и, наконец, железо (самый поздний этап). Эта система оказалась вполне работоспособной, но вскоре стало ясно, что каменный век охватывает колоссальный временной отрезок и требует дальнейшего деления. Так появилось различие между временем, когда каменные орудия изготавливались методом откалывания (древний каменный век, или палеолит), и временем, когда их стали шлифовать до гладкости (новый каменный век, или неолит). По мере того как способы извлечения и анализа древностей становились все более точными, ученые заметили, что появление полированных орудий тесно связано с возникновением земледелия. Шлифовка камня оказалась родственной помолу зерен. И постепенно, с накоплением материала, начали вводиться более тонкие подразделения, когда это становилось необходимым. Самая простая схема выглядела так: деление на ранний, средний и поздний период; поздний – на I, II и III; поздний III – на А, B и C, и так далее. (Например, горшок могли бы отнести к периоду «ранняя бронза IIA».) Но иногда в дело вступали и другие названия, если они оказывались под рукой.

Таблица основных хронологических периодов, рассматриваемых в этой книге. Логарифмический масштаб

Таким образом, верхние слои палеолита – это самые поздние уровни на палеолитических стоянках (которые, в свою очередь, могут уходить в глубину более чем на миллион лет). Именно эти верхние слои соответствуют внезапному расцвету самых разных видов искусства и ремесел в Европе начиная примерно с 40 000 года до н. э. Этот период получил название верхнего палеолита и, как выяснилось, продолжался как минимум до 10 000 года до н. э., а кое-где и дольше. Рубежом между верхним палеолитом и неолитом принято считать появление одомашненных растений и животных, которое и знаменует начало неолита. В Европу домашние виды были завезены с Ближнего Востока, и этот процесс охватывал все более широкие области. Однако на севере, где климат был слишком суров для земледелия, люди еще тысячелетиями сохраняли образ жизни верхнего палеолита, лишь частично заимствуя некоторые неолитические идеи с юга, например: не просто охотиться на северных оленей, а начинать их пасти. Эта переходная культура вскоре получила название мезолита. Я решила рассматривать верхний палеолит и мезолит вместе, а неолит – отдельно. Появление металлообработки и эффективных металлических орудий означает переход к бронзовому веку, хотя в некоторых ключевых регионах этот переход включает промежуточные этапы с собственными названиями: медный век, халколит, энеолит. На Ближнем Востоке бронзовый век начинается незадолго до 3000 года до н. э., и с ним происходят (или, возможно, даже вызываются им) радикальные перемены в жизни общества: повсюду возникают города, появляется письменность. И вновь эти новшества неразрывно связаны между собой.

Бронзовый век – вместе со своей технологией и зарождающейся городской культурой – довольно быстро распространился по Юго-Восточной Европе. Однако в образе жизни этих регионов еще долго сохранялись черты неолита, создавая своеобразный гибрид, благодаря которому, в частности, ткачество получило возможность расцвести (глава 4). Основное же течение бронзовой цивилизации развивалось стремительно в Месопотамии и Египте, достигнув Греции в уже полностью оформленном виде только к позднему бронзовому веку, примерно в середине II тысячелетия до н. э. Но вскоре, около 1200 года до н. э., все это было внезапно прервано волнами разрушительных миграций, истоки которых восходят к степям Центральной Азии. Когда пыль осела, а дым рассеялся, народы Средиземноморья оказались в новой реальности, с иными формами быта и новым, куда более прочным металлом – железом. Так началась эпоха, которую логично назвать железным веком. Однако для того, чтобы сложная технология обработки железа достигла всех уголков Европы, потребовалось еще от двух до четырех столетий. В этот период в одних регионах Европы сохранялись признаки бронзового века, тогда как другие уже вступили в железный, и хронологические ярлыки не всегда совпадали между собой.

К середине I тысячелетия до н. э. – к тому моменту, когда железо достигло самых западных областей и когда заканчивается эта книга, – Южная Европа и Ближний Восток уже пережили значительные культурные подъемы и переустройства, тогда как во многих других регионах мира цивилизации только начинали формироваться (за исключением, пожалуй, Китая, северной Индии и Центральной Америки). Главы, которые следуют далее, сосредоточены именно на этой географической зоне раннего развития и в основном не затрагивают остальной мир. Разумеется, те же исследовательские подходы, что применены здесь, могут быть использованы и в отношении других времен и мест, чтобы восстановить и их утраченную историю.

1
Традиция, у которой есть смысл

Вот уже тысячи лет женщины сидят и совместно прядут, ткут, шьют. Почему именно текстиль стал преимущественно их искусством, в то время как мужчины занялись чем-то другим? Всегда ли было так? И если да, почему?

Двадцать лет назад Джудит Браун написала крошечную – всего на пять страниц – заметку под названием «О разделении труда по половому признаку», и в ней, как ни странно, содержится ключ к этим вопросам. Браун интересовалась, насколько значителен вклад женщин в добычу пищи в доиндустриальном обществе. Но, отвечая на этот узкий вопрос, она неожиданно вышла на модель, которая оказалась гораздо шире. Она обнаружила, что это – будет ли данное сообщество полагаться на женщин как на основных исполнителей той или иной работы – зависит от «сочетаемости этой деятельности с уходом за детьми». Только уже потому, что грудное вскармливание (которое до недавнего времени продолжалось, как правило, два-три года на каждого ребенка) накладывает определенные ограничения, «в любом уголке мира основная ответственность за воспитание детей никогда не лежала на мужчинах…» Поэтому, чтобы общество не теряло труд женщин на все время их деторождения и ухода за детьми, работы, поручаемые женщинам, должны быть тщательно подобраны – так, чтобы их можно было «совмещать с постоянным присмотром за ребенком». Из наблюдений Браун делает вывод: «такие занятия обычно обладают следующими признаками: они не требуют полной сосредоточенности и, как правило, монотонны и однообразны; их легко прервать (вижу усталую ухмылку на лице каждого, кто когда-либо присматривал за ребенком!) и так же легко к ним вернуться; они не представляют опасности для ребенка и не требуют от женщины уходить далеко от дома» [1][1].

Именно такими и являются ремесла прядения, ткачества и шитья: повторяющиеся, легко возобновляемые в любой момент, относительно безопасные для ребенка и вполне выполнимые дома. (Представьте себе, для контраста, каково махать киркой в темной, тесной и пыльной шахте с младенцем на спине или, скажем, пытаться разливать расплавленный металл по формам, когда тебя в любой момент может прервать детский плач.) Единственная другая деятельность, которая хоть отчасти соответствует тем же критериям, – ежедневное приготовление пищи. Пища и одежда – вот что на протяжении веков и по всему миру стало восприниматься как суть женского труда (впрочем, в зависимости от условий конкретного общества к этим обязанностям могли добавляться и другие).

Читатели этой книги живут в совершенно ином мире. Промышленная революция вывела производство тканей из дома и переместила его в большие (и по сути своей опасные) фабрики; теперь мы покупаем одежду готовой. Редкий человек в современном городе хоть раз в жизни прял нитки или ткал полотно, хотя стоит лишь заглянуть в магазин тканей, и становится ясно, что многие женщины по-прежнему шьют. В результате мы почти не осознаем, сколько времени раньше уходило на то, чтобы изготовить ткань хотя бы для одной семьи.

Полвека назад в Дании молодые женщины уже покупали готовую пряжу, но все еще считали само собой разумеющимся ткать дома ткань для собственных нужд. Если обучение ткачеству проходило не дома, а в специальной школе, начинали с дюжины простых хлопковых полотенец для кухни. Моя мать, иностранка, которой не требовалось приданое и которая имела в распоряжении меньше года на освоение датского ткачества, сдалась на полпути: согласилась соткать половину одного полотенца, просто чтобы начать. Следующим заданием было соткать три банных коврика в вафельную клетку. (Надо сказать, они были прекрасно рассчитаны – на всю жизнь. Второй износился, когда я училась в колледже, а третий у нас до сих пор хранится.) Потом в ход шли шерстяные шарфы и одеяла, льняные скатерти и так далее. Самыми сложными были нарядные фартуки для воскресных выходов – настоящая парадная униформа.

Тридцать лет назад в сельской Греции многое обстояло иначе, но далеко не все. Люди уже носили повседневную одежду из покупных фабричных тканей – по крайней мере, летом. Но праздничные костюмы и все изделия из шерсти для дома по-прежнему делались с нуля. Чтобы вручную с помощью веретена напрясть пряжи ровно столько, сколько можно соткать за один час, требовалось провести за прядением несколько часов. Поэтому женщины пряли, приглядывая за детьми, девочки – пока пасли овец, а и те и другие – в пути: когда шли пешком или ехали верхом на муле из деревни в деревню по делам. Инструменты и материалы были легкими и портативными, а двойное использование времени делало и прядение, и дорогу, и наблюдение за овцами чуть менее скучными. На самом деле, если подсчитать часы, затраченные на стирку, прядение, окрашивание, ткачество и вышивку шерсти, выходит, что на изготовление ткани в деревне уходило не меньше времени, чем на производство еды, и это при том, что половину своей одежды эти люди покупали готовой!

Судя по сохранившимся записям, до изобретения паровой машины и крупных фабричных станков, которые она могла приводить в действие, именно такое распределение времени и труда было вполне обычным. Большая часть женского дня – а иногда и мужского – уходила на работу, связанную с текстилем. (В Европе, например, мужчины обычно помогали ухаживать за овцами и стричь их, сеять и убирать лен, а также продавать излишки ткани за деньги.)

«Но, если женщины были так порабощены текстильным трудом все эти века, почему же прялку „Дженни“ и механический ткацкий станок изобрел мужчина, а не женщина?» – с таким вопросом недавно ко мне подошла после лекции одна молодая женщина.

«Причина, – пишет Джордж Фостер, рассуждая о трудностях в гончарном ремесле, – кроется в самой природе производственного процесса, который делает строгое следование проверенным методам залогом спасения от экономической катастрофы» [2]. Иначе говоря, у женщин – за исключением самых обеспеченных слоев общества – попросту не было ни лишнего времени, ни свободных ресурсов, чтобы экспериментировать с новыми способами ведения дел. (Мой муж, например, освоил новую программу для обработки текста за два года до того, как я к ней притронулась, по той же причине. Я как раз писала книгу в старой системе и не могла позволить себе отвлечься: не было времени ни на обучение, ни на перенос всех материалов. Я уже слишком глубоко увязла в «производстве».) Элис Боулдинг развивает эту мысль: «Общая ситуация, в которой не остается пространства для ошибок, рождает консерватизм – и это справедливо для всего спектра занятий, поручавшихся женщинам. Поскольку дел у них было невпроворот, даже малейшее отклонение в уходе за хозяйством, продуктами или в гончарном деле могло привести к порче еды, провалу производства и еще большему увеличению и без того тяжелой нагрузки» [3]. У состоятельных женщин, впрочем, тоже не было стимула изобретать трудосберегающие механизмы, ведь работу за них выполняли другие.

И вот, тысячелетиями женщины посвящали свою жизнь созданию ткани и одежды, параллельно ухаживая за детьми и следя за кипящим котелком. По крайней мере, так было в широком поясе умеренного климата, где ткань пряли и ткали (а не шили одежду из шкур, как в Арктике) и где хотя бы часть года была достаточно холодной, чтобы не обойтись без теплого покрывала (в отличие от тропиков, где без него можно было вполне прожить). Именно в этом поясе, в зоне умеренного климата, в итоге и началась промышленная революция.

Эпоха промышленной революции – это эпоха паровых машин. Наряду с локомотивом, который решил проблему передвижения, одним из первых и важнейших применений новой силы стала механизация производства ткани: механический ткацкий станок, прядильная машина «Дженни», хлопкоочистительная машина. Вырвав женщин и детей из дома и поставив их у огромных, опасных, беспощадных фабричных машин, новое время принесло с собой социальные бедствия, которые столь ярко описали Чарльз Диккенс, Шарлотта Бронте и Элизабет Гаскелл (все трое были знакомы между собой). Такая фабрика – полная противоположность тому, что Джудит Браун называет «совместимым с уходом за ребенком» [1]: она противоречит каждому пункту в ее списке.

Западное индустриальное общество ушло так далеко вперед, что большинство из нас уже не узнает действительность, описанную Диккенсом (хотя кое-где в мире она все еще существует). Мы живем в ожидании новой эпохи – эпохи, в которой женщины, желающие растить детей дома, могут делать это в тишине и покое, совмещая материнство с карьерой благодаря безопасному для ребенка, относительно легко прерываемому и так же легко возобновляемому труду за домашним компьютером. Они связаны с остальным миром уже не с помощью мулов, паровозов или даже автомобилей, а с помощью телефона и модема. А ручной ткацкий станок, игла и прочие текстильные ремесла могут по-прежнему доставлять удовольствие, став хобби, которое, как и прежде, совместимо с присмотром за ребенком.

Прядение и ткачество были настолько обычной частью повседневной жизни на протяжении тысячелетий, что, несомненно, каждый человек знал, как они устроены, даже если никогда не выполнял этих действий сам. Но теперь, когда фабричные машины взяли это на себя, для большинства американцев ткачество не больше, чем детская игра: например, плетение миниатюрных прихваток из резинок, прилагавшихся к какому-нибудь набору. А с прядением многие и вовсе никогда не сталкивались. Поэтому перед тем, как двигаться дальше, стоит кратко описать эти базовые процессы.

Ткань ткется из нитей, а нити, в свою очередь, получаются из волокон, так что начнем мы с волокон.

Представьте себе, что у вас в руках горсть грубых волокон, а лучше не просто представьте, а возьмите такие волокна, если можете. Только не хлопок: хлопковые волоски слишком короткие и тонкие, чтобы можно было рассмотреть, как они себя ведут (по этой же причине их довольно трудно прясть). Вместо того вообразите пучок шерсти, только что срезанной с овцы или козы – такую вы могли видеть, например, прилипшей к сетке вольера в зоопарке. Или возьмите длинные грубые волокна из перегнившего стебля растения или из старого, потрепанного каната или бечевки. (Канаты раньше в основном делали из конопли – того самого вида растений, к которому относится марихуана, – но сегодня чаще используют синтетические материалы: они скользкие и потому неудобны в работе.)

Чтобы сделать из этих волокон нить, нужно скрутить их вдоль, по несколько штук за раз. Хотя каждое волокно само по себе слабое и хрупкое, при скручивании они соединяются и становятся прочной нитью. Один из простейших способов сделать это – взять небольшой пучок волокон, натянуть его, зажав один конец, а другим концом катать пучок по своему бедру ладонью вниз. В процессе этого движения один конец закручивается относительно другого и волокна сплетаются между собой, образуя крепкую нить.

Чтобы добиться этого, представьте себе, что вы слегка накладываете кончик нового пучка волокон на уже скрученную нить, прежде чем добавить очередной виток, фиксирующий их вместе. Но легко заметить, что в местах наложения у нас будут образовываться утолщения, а между ними, наоборот, тонкие участки. (Некоторые древние нити действительно скручены именно так.) А вот что нам на самом деле нужно – это способ, при котором тонкая, ровная струйка новых волокон будет непрерывно подмешиваться в нить по мере ее формирования, а не добавляться пучками. Чтобы это стало возможным, нам требуется подготовка и простейшее приспособление – прялка.

Волокна, из которых вы тянете нить, должны быть рыхло уложены и не спутаны между собой, чтобы вы могли в любой момент взять ровно столько, сколько нужно. В противном случае вы то неожиданно вытянете слишком большой комок, то, наоборот, возьмете слишком мало, и тогда нить получится тонкой и порвется.

Существует два основных способа подготовки волокон к прядению по мере их распутывания: можно либо уложить их параллельно друг другу, либо, наоборот, взбить в пушистую массу, в которой они будут лежать в произвольном порядке (второй вариант подходит только для довольно коротких волокон). Чтобы волокна легли параллельно, их нужно расчесать – почти так же, как мы расчесываем волосы, чтобы избавиться от узелков. В результате получается очень прочная нить (ее называют гребенной), но на ощупь она будет довольно жесткой, потому что в ней совсем нет мягкости. Волокна плотно прижаты друг к другу и скручиваются как единое целое. Из таких гребенных нитей и сегодня изготавливают ткани для мужских шерстяных костюмов – они получаются особенно носкими.

Волокна сцепляются в прочную нить, если туго скрутить их вместе. Простой способ получить короткую нить – зажать один конец пучка волокон в левой руке, а другой конец раскатывать по бедру ладонью правой руки.

Если же хочется добиться мягкости, вместо расчесывания можно использовать кардочесальные щетки – специальные дощечки с ручками и множеством мелких загнутых зубцов. Эти зубцы аккуратно распутывают волокна, не укладывая их в одну сторону, а оставляя в беспорядочном, воздушном состоянии. (Слово «кардочесание» восходит к латинскому “carduus” – «чертополох», поскольку в древности именно его колючки насаживали на доски для обработки волокна). Сам процесс чем-то напоминает начесывание волос для придания объема. Недостаток нитей, полученных из кардочесанного волокна, в том, что они сравнительно слабы и легко рвутся. Современная пряжа для вязания почти всегда изготавливается именно таким способом, и это уместно, потому что петли при вязании придают ткани эластичность, компенсируя хрупкость нити. Свитера, связанные из такой пряжи, обычно мягкие и даже немного пружинящие.

Когда волокна подготовлены, можно приступать к прядению. Самый примитивный и, скорее всего, самый древний способ – тот, о котором уже шла речь: берешь небольшую прядку волокон, одним концом прижимаешь ее, а другой раскатываешь по бедру ладонью. Но чтобы нитка получалась непрерывной, без комков и разрывов, нужно наладить постоянную подачу волокон в процесс скручивания. А для этого, как выясняется, требуются четыре руки: одна держит подготовленные волокна, вторая подает их в пряжу, третья отвечает за сам процесс скручивания (а это основное действие), четвертая держит уже готовую нитку. Потому что, если отпустить только что получившуюся нить, она тут же свернется обратно, как тугая резинка, и начнет расползаться обратно. Пришло время призвать на помощь инструменты. Четырех рук у нас нет.

Прялка в своей самой простой форме – это всего лишь палочка, обычно около фута длиной. Когда конец пряжи прикреплен к ее верхушке, вращение палочки заставляет крутиться и нить, добавляя скручивание к волокнам – именно то, что превращает их в прочную нитку. А когда пряжа готова, ее можно намотать на ту же палочку, чтобы она не путалась, пока работа продолжается дальше. Таким образом, этот инструмент одновременно и скручивает нить, и удерживает ее в порядке. Уже лучше: теперь достаточно трех рук.

Как же сократить количество необходимых рук до двух? Одной рукой обязательно нужно продолжать главное – равномерно подавать волокна в нить. Остается как-то удерживать рядом запас волокон и одновременно не прекращать вращать веретено.

Один из возможных вариантов – положить пучок волокон на землю, крутить веретено одной рукой, а другой по чуть-чуть подбрасывать волокна в образующуюся нить. Именно так пряли женщины в Древней Месопотамии, и так до сих пор прядут в сельских районах Судана. (Этот способ работает только в том случае, если волокна очень короткие – не длиннее 5 см.)

Другой способ – удерживать волокна в руках, а веретено… отпускать. Перед этим ему нужно придать вращение – одним резким движением, как волчку. Оно повисает в воздухе, вращаясь весело, как йо-йо, на собственной нити, пока одна рука держит непряденые волокна, а другая по чуть-чуть подает их в крутящуюся нить. Когда пряжа становится достаточно длинной и веретено достигает земли, приходится остановиться, намотать нить на его стержень и снова раскрутить его в воздухе. Так испокон веков пряли крестьянки в Европе – и, похоже, всегда именно так. У этого способа есть одно очевидное преимущество: он полностью портативен, ничего не нужно раскладывать. Я сама видела, как деревенские греческие женщины ловко пряли, сидя верхом на муле, да еще и боком. Чтобы иметь под рукой большой запас волокон, их можно заранее прикрепить к длинной палке или дощечке – она и зовется куделью (“distaff” – от древнего слова “dis”, означающего «пух, волокно», и “staff” – «посох»; то есть буквально – «пуховая палка»).

Еще в неолите люди догадались: чтобы веретено меньше шаталось при вращении и дольше крутилось, стоит добавить к нему небольшой маховик – круглую шайбу, которую называют пряслицем. Веретено чаще всего делается из дерева, а пряслице – из глины. Хотя, если под рукой нет ничего подходящего, сгодится и яблоко, и картофелина, и просто камень. Вопреки расхожему мнению, форма пряслица вовсе не обязана быть идеально круглой – главное, чтобы веретено проходило ровно через его центр.

Прясть таким способом медленно, но все же гораздо быстрее, чем катать нить по бедру, не используя веретено вовсе. Однако уже в раннем Средневековье появилась новая техника – прялка. Кто именно ее изобрел, до сих пор неизвестно, хотя вполне возможно, что отправным пунктом послужило древнекитайское устройство для сматывания нитей. Прялка, приводимая в движение ногой, позволяла прясть примерно в четыре раза быстрее, чем с помощью простого веретена, и потому обрела огромную популярность. Тем не менее принцип оставался тем же: вытягивать волокна, скручивать их и сматывать нить. А в конце XVIII века, на заре промышленной революции, некий Джеймс Харгривс изобрел механическую прялку, которую позже прозвали «прялкой Дженни». Его подвигло на это изобретение отчаяние: он не мог смотреть, как тяжело трудятся его жена и дочери, стараясь выполнить все возрастающие нормы пряжи для новых механических ткацких станков. Женщины в его семье были в восторге от новинки, но соседи восприняли ее как несправедливое преимущество, напали на дом Харгривса, разрушили первую машину и выгнали из города самого изобретателя [4].

Женщина, прядущая с помощью каплевидного веретена, изображена на греческой вазе, датируемой примерно 490 годом до н. э.

Чтобы нить не раскручивалась после того, как ее сняли с заполненного веретена, проще всего ее скрутить, то есть спрясть вдвое. Само слово “ply” происходит от французского “plier”, что значит «сгибать»: если вы возьмете готовую нить, сложите ее пополам и отпустите, две ее половинки начнут слегка перекручиваться друг вокруг друга – и получится прочная ровная нить в два раза толще, которая уже не будет стремиться распасться. Попробуйте – убедитесь сами. (Того же эффекта можно добиться, если взять две отдельные нити и скрутить их вместе в противоположную сторону от первоначального направления прядения. Так это обычно и делается.)

Кстати, прядение – занятие чрезвычайно умиротворяющее. И это, надо сказать, очень кстати, ведь на создание нити вручную уходит невероятно много времени. Подобно вязанию, оно сопровождается размеренным ритмом и не требует физических усилий, только терпения и спокойствия.

Когда нити наконец готовы, можно приниматься за ткачество. Тканье заключается в переплетении двух групп нитей под прямым углом друг к другу. Но поскольку нить – материал гибкий и податливый, вроде спагетти (в отличие от более жестких материалов, из которых делают, например, циновки или корзины), вплести одну группу нитей в другую без закрепления оказывается почти невозможно. Чтобы ткань получалась ровной, одну из групп нитей нужно натянуть – создать на ней постоянное напряжение. Эта натянутая группа называется основой, а рама, на которую ее натягивают, – ткацким станком. Вторая система нитей, которую вплетают в первую, называется уто́ком (“weft”) (это архаическое прошедшее время от глагола “to weave”, то есть «то, что уже было вплетено»). Любознательный читатель может взять несколько коротких отрезков ниток, разложить половину из них параллельно друг другу на столе и попробовать переплести с ними вторую половину, располагая ее перпендикулярно. Затруднения проявятся очень быстро.

Самый простой тип переплетения называется полотняным: каждая нить одной группы поочередно проходит над и под каждой нитью противоположной группы. Такой способ можно встретить повсеместно, например в обычных простынях, наволочках или носовых платках. (Если вы ни разу не задумывались о том, из чего на самом деле состоит ткань, просто взгляните поближе на любую простыню или платок – все станет ясно.) При желании можно варьировать рисунок переплетения, заставляя уто́к проходить не просто над одной нитью основы, а над двумя, тремя и так далее, создавая узор.

Чтобы создать тканую структуру – то есть соткать полотно, – необходимо каким-то образом провести нити уткá под частью нитей основы, но над другими на ткацком станке. Самый кропотливый способ – это протягивать нить уткá иглой, поочередно поддевая ею каждую нитку основы: то над одной, то под следующей, и так – ряд за рядом. Этот метод называется штопкой и до сих пор используется для починки носков теми, кто не привык сразу выбрасывать вещи при первой дырке. Но можно поступить гораздо хитрее: поднять сразу все те нити основы, которые нужно обойти снизу, оставив на месте те, под которыми должна пройти нить уткá. Такое массовое поднятие создает своего рода проход – так называемый зев (в вертикальном ткацком станке он напоминает двускатную крышу сарая, наклоненную в обе стороны). Именно в этот зев ткач и протягивает сразу всю нить уткá одним движением.

В самом простом ткацком переплетении, известном как полотняное, или табби, каждая нить, словно танцуя, поочередно скользит над одной и под другой нитью, расположенной перпендикулярно ей, создавая ровное и прочное полотно.

Как же поднять выбранные нити основы так, чтобы ничего не запуталось? Это не такая уж простая задача. Обычный способ – пропустить каждую нить через отдельную маленькую петлю, ремизу, в центре ткацкого станка, а ремизы, в свою очередь, привязываются к перекладинам, расположенным выше основы (ремизные перекладины). Затем нити основы можно контролировать, поднимая петли большими группами с помощью перекладин, подобно тому, как на рояле сустейн-педаль поднимает всю группу демпферов сразу, хотя демпферы (как и ремизы) можно поднимать и по одному.

Схема, показывающая, как нити основы, натянутые между двумя валами (пустые кружки), разделяются на два чередующихся зева (прохода), чтобы можно было протянуть нить уткá. Верхняя часть: нить утка́ (указана стрелкой) проводится через зев, образованный при помощи планки-зевника (штрихованный прямоугольник), которая прижимает каждую вторую нить, то есть половину основы. Нижняя часть: нить уткá (стрелка) проходит через противоположный зев, получаемый за счет подъема все той же половины основы при помощи ремизных петель, прикрепленных к ремизной планке (штрихованный кружок). Чтобы представить себе эту схему в вертикальном ткацком стане, поверните ее на девяносто градусов: по часовой стрелке – для станка с грузами, против – для станка для гобеленов.

На самом деле, похоже, потребовалось несколько тысячелетий тщательной работы по вшиванию нити уткá, прежде чем какой-то гений изобрел принцип ремизы, вероятно, еще в неолите (около 6000 год до н. э.) где-то на территории современного Ирака или Турции. Оттуда идея, скорее всего, медленно распространилась в Европу, в Восточные страны, а затем и добралась на лодках в Южную Америку. Это настолько сложная концепция, что, по всей видимости, ее изобрели лишь однажды. Но именно она сделала процесс ткачества эффективным.

Так какова же история взаимосвязи между женщинами и текстилем? Когда женщины начали заниматься и развивать ремесла, связанные с волокнами? Как работа женщин и их особые занятия повлияли на общество и как это общество влияло на них? Эти взаимодействия и составляют сюжет данной книги.

2
Революция нитей

…и нитка, втрое скрученная, не скоро порвется.

Экклезиаст 4: 12

Около 40 тысяч лет назад, в начале заключительного этапа древнего каменного века (так называемого верхнего палеолита), человеческое поведение изменилось самым радикальным образом – так, как прежде еще никогда не менялось. На протяжении почти двух миллионов лет люди создавали простейшие каменные орудия, и уже полмиллиона лет назад они научились использовать огонь и охотиться сообща, объединяясь в группы. Но 40 тысяч лет назад, когда огромные ледники, покрывавшие северные континенты, начали неровно и неохотно отступать, человек вдруг стал изобретать и создавать новое с головокружительной скоростью, словно медленно поднимающийся фейерверк, который внезапно вспыхивает и разлетается на тысячу искр, каждая из которых сияет по-своему и летит в собственном направлении.

Эти новые, творчески пробудившиеся охотники-собиратели начали создавать принципиально новые инструменты, такие как шила, булавки и различные резцы, напоминающие стамески. Затем они пошли дальше: стали вырезать фигурки животных, людей, а иногда, возможно, и календарные знаки на бивнях и костях, а также делать множество бусин для украшений. Люди верхнего палеолита расписывали стены пещер, изображая животных и обводя контур своих ладоней, именно к этому периоду относятся знаменитые пещерные рисунки из Ласко, Альтамиры и других пещер Франции и Испании. Но не менее важно – а для нас и вовсе первостепенно – то, что они изобрели нить и шитье, открыв, таким образом, первую главу в долгой истории взаимосвязи женщин с искусством работы с волокном.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Обращаю ваше внимание: Браун говорит именно о том, на кого общество рассчитывает в рамках разделения труда, а не о том, кто способен выполнять ту или иную работу (если не считать физиологической способности к грудному вскармливанию). Речь идет об обществе, где специализация желательна. Так, женщины вполне способны охотиться – и во многих культурах действительно охотятся (Браун на этом акцентирует внимание); мужчины вполне способны готовить и шить – и тоже нередко этим занимаются в разных уголках мира. Вопрос в том, может ли общество позволить себе положиться на женщин как на основную силу, обеспечивающую, скажем, всю охоту или все шитье. Ответ для охоты (как и кузнечного дела или рыбной ловли в открытом море) – нет. Ответ для шитья (как и для кулинарии или ткачества) – да. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

Вернуться