Петр Алмазный, Михаил Кулешов
Гасконец. Том 3. Москва

Название: Гасконец. Том 3. Москва

Авторы: Петр Алмазный, Михаил Кулешов

Глава 1

Испанцы не были готовы к этой битве. Они ставили на внезапность, на серьёзный переполох, что вызовет Парижский бунт, а может и на смерть Людовика XIII. К счастью для нас, всего этого удалось избежать. Наша армия насчитывала примерно двадцать тысяч – внушительное число, учитывая то, в какие краткие сроки мы были собраны. У испанцев, судя по тем донесениям, что поступали Конде, было плюс минус столько же. Мы имели серьёзное преимущество в кавалерии, поскольку сильнее французского жандарма всадника на тот момент просто не существовало.

Испанцы, под руководством де Мело, осадили Рокруа, как и должны были сделать в моём времени. Но, поскольку, маленькими и незаметными почти действиями, я уже значительно изменил ход истории Западной Европы, сейчас они пришли почти на год раньше. И не затем, чтобы вырвать клыки умирающему льву, а от отчаяния. Это был последний шанс Испании обезопасить себя, поскольку во Фландрии и Каталонии они терпели поражение за поражением.

Я никогда не стремился кардинально изменить историю. Почти всегда я действовал из соображений личной морали, но и этого оказалось достаточно. Так что теперь, три сотни мушкетёров – вместе со мной – уходили на правый флаг, поддерживать тяжёлую конницу принца Конде.

У меня оставалось несколько минут, чтобы раздать указания мои гасконским стрелкам – частной армии, собранной и выпестованной мною в последние два года. Два моих наиболее доверенных помощника – Пьер и Диего – находились сейчас в других местах. Пьер во Фландрии должен был перехватить и любым способом вывести из войны немца фон Бека – весьма способного малого, исполнительного и хладнокровного. Диего же, отказавшись драться с испанцами, прогуливал свою жалование в Париже. Сам я должен был, по долгу службы, оставаться с королевскими мушкетёрами. Как и Сирано де Бержерак, которому я всецело доверял, но который также получил свой голубой плащ с крестом.

– Как тебя зовут? – обратился я к мужчине, которого рекомендовал сам Пьер.

– Жан де Гассион, месье шевалье д’Артаньян, – представился черноволосый и худой мужчина. Может быть мой ровесник, может на год младше или старше.

– Гасконец? – узнал я фамилию. Жан кивнул.

– Служил Льву Севера до тридцать пятого, месье, – пояснил де Гассион. – Потом вернулся домой, пять лет вместе служили с Конде. В сороковом, когда услышал о вашем предприятии, сразу же поехал к вам.

– С таким опытом, неудивительно, что Пьер рекомендовал доверить вам все пять сотен гасконских стрелков, – сказал я.

– Вы не пожалеете, шевалье. В пехотном деле я давно, всё сделаем в лучшем виде.

– Не боишься терций? – усмехнулся я. – У испанцев полно пехоты, и позиция у них получше нашей.

– Я ничего боюсь, шевалье, – пожал плечами Жан де Гассион. – Цыганка нагадала мне раннюю смерть, и я решил¸ что распоряжусь своей жизнь с толком. Покрою себя воинской славой.

– Надеюсь, цыганка ошиблась, – улыбнулся я.

Жан де Гассион мне понравился. Я коротко передал ему указания на этот бой, ключевым из которых была полная безжалостность к вражеским офицерам. Аркебузы с нарезными стволами и пистолеты с прикладом хранились до прямого контакта с самыми знатными командующими испанцами. Как только они появлялись в прямой видимости, невзирая на возможный выкуп, нужно было открывать огонь.

После этого разговора, я вернулся к мушкетёрам. Мы занимали небольшой лесов на правом фланге. Рядом с нами разворачивались эскадроны Конде. Сам принц ещё не разговаривал с нами, уверенный, что мы итак знаем своё дело. Лишь Анри д’Арамитц, друг Конде, виделся с ним накануне. Что они обсуждали, впрочем, я не знаю. Анри не докладывал.

***

– Приказ от герцога! – перед самым рассветом, в лесной лагерь мушкетёров, ворвался посыльный. Это был мальчишка лет семнадцати, с едва заметным пушком на подбородке. Он передал де Тревилю, капитан-лейтенанту королевских мушкетёров, запечатанное послание.

Вокруг «отца мушкетёров» собралась вся наша пятёрка – я, сорвиголова д’Атос, гугенот д’Арамитц, хитрец де Порто и поэт Сирано де Бержерак. Последний чувствовал себя не очень уютно. В ряды мушкетёров он вступил последним, и ещё не успел пережить вместе с воспетой Дюма троицей столько же приключений, сколько я. Зато вот со мной (и, наверное, из-за меня) успел хлебнуть лиха.

– Что там, дядя? – спросил Анри д’Арамитц, явно заинтересованный в послании от своего друга Конде.

Де Тревиль усмехнулся и ответил:

– Испанцы готовят засаду на кавалерию Конде. Нам поручено пройти дальше и хорошенько обрадовать ребят.

– Вот эта работа по мне, – обрадовался Арман д’Атос. Остальные разговоры были уже излишними. Мы оставили в лагере лошадей, нам предстояло углубиться в лес. У каждого был с собой слуга, но в большинстве своём это были «свеженькие», набранные по дороге из Парижа люди. Мой верный Планше остался в Париже, заботиться об Анне де Бейл и Джульетте. Сирано, Арман, Анри и Исаак вовсе не имели слуг, с которыми ходили бы в бой. Хотя наличие слуги и предписывалось уставом, я никогда прежде не видел таковых у трёх мушкетёров.

Зато теперь нам пришлось нанять четырёх несчастных шампаньских крестьян, худо-бедно умеющих заряжать оружие. Впрочем, вреда от них точно не было, а лишние руки всегда пригодятся.

Де Тревиль разделил нас на три группы, по сотне в каждой. Мы, насколько это было безопасно, растянулись цепью. Не слишком широкой, и крайний мушкетёр одной группы всегда держал в поле зрения как минимум шляпу своего товарища из другой группы. Мушкеты были заряжены, слуги несли по два заряженных пистолета каждый. Наша пятёрка вела вперёд группу, проходящую по самой кромке леса. Я первым заметил испанцев и чуть было не закричал «Контакт», но вовремя сообразил, что мушкетёры могут меня и не понять.

– Враг! – крикнул я, втыкая сошки в усеянную листьями землю и вставляя зажженный фитиль в отверстие мушкета.

Испанцы мой крик тоже услышали и было их не меньше двух сотен. Я выстрелил, метко поразил самого дальнего из противников. Тут же закричал:

– Слуга!

Ко мне подбежал толстенький мальчишка лет пятнадцати. Я сунул ему в руки мушкет и забрал оба пистолета. Они уже были взведены, так что я пошёл вперёд. Остальные мушкетёры продолжали беспорядочный огонь – в лесу массированный залп не дал был такого разрушительного эффекта. Конечно же, добрая половина мазала, но всё равно сокращала дистанцию. Нашим оружием была не точность, а внезапность.

Испанцы уже дрогнули, когда каждый мушкетёр успел сделать по три выстрела и выхватил шпагу. Засадный отряд точно не ожидал, что мы нападём на них из глубины леса. В ту же секунду заговорили и наши пушки. Они были по центру испанской пехоты, и пусть мы не видели результатов этой канонады, мы слышали, как рвётся на части утренний воздух.

– Испанская кровь! – кричали со всех сторон, но мы были уже слишком близко и перешли в рукопашную.

Шансов у испанцев не было. Когда мы сошлись и зазвенела сталь, казалось бы, преимущество в численности могло помочь несчастным. Но почти сразу же после этого, наша «центральная» группа пришла на шум и выстрелы, заперев испанцев. Никто из них не пожелал сдаться в плен, что чертовски меня опечалило. Но сделать я с этим ничего не мог.

Я осмотрел лежащие на земле тела. Обтёр кровь со шпаги, убрал её в ножны. Де Тревиль приближался к нам.

– Здесь всё? – спросил он, передавая своему слуге разряженный пистолет. Я ответил:

– Да, месье.

– Нам нужно прикрыть наступление Конде? – подал голос Анри д’Арамитц. Де Тревиль кивнул.

– Не теряем времени, строимся! – закричал он и мушкетёры ответили стройным гулом. Каждый знал своё дело, и даже пересечённая местность не мешала нам построиться в четыре линии и двинуться параллельно движению кавалерии. Я всё пытался выглянуть из леса, чтобы узнать, как там дела у моих гасконских стрелков и Жана де Гассиона. Такой случай представился мне достаточно быстро.

Часть кавалерии Конде скакала прямо на врага, часть проехала через лес, чтобы выйти противнику во фланг. Конде не спешил, хотя мы и слышали, что на левом фланге уже начался бой. Я не знал, кто командовал там, но ему явно не хватало терпения. Мы вышли из леса, и в рассветных лучах прекрасно видели приближающуюся кавалерию испанцев. Враг был уверен, что всадники Конде уже расстроены огнём засадного отряда. Как же они, должно быть, удивились, когда наши первые две линии выстрелили. Задняя из положения стоя, уперев мушкеты на сошки. Передняя с колена, что конечно же не слишком помогало точности огня. К счастью, точность требовалась сейчас от других.

Мы сменились после первого же выстрела. Мушкетёры перезаряжались быстрее нанятых слуг, так что первые две линии отступили и принялись засыпать порох в стволы своих мушкетов. Выстрелили третья и четвёртая линии. Пороховой дым быстро уносил ветер, словно Господь и в этот раз был на стороне Франции. Кавалерия Конде встретилась лицом к лицу с испанскими всадниками через секунду после того, как наша линия выстрелила во второй раз.

И без того понесшие потери испанцы сшиблись со свежими, и к тому же, куда лучше подготовленными жандармами Конде. Наши даже успели сделать по выстрелу из пистолетов, прежде чем перейти к яростной битве на шпагах. А потом, во фланг испанской кавалерии ударила и вторая группа французских всадников.

Эта стычка долго не продлилась. Снова, к чести испанцев и к моей чисто человеческой печали, противник сражался будто одержимый. Лишь немногие спаслись бегством, и Конде смог удержать своих жандармов от преследования. Всё это время продолжался обмен артиллерийским огнём. Я посмотрел в сторону центра.

Испанцы стояли, ощетинившись пиками, а вот наша пехота неумолимо наступала. Чёрт его знает, что происходило на левом фланге. Мы перезарядили оружие как раз в тот момент, когда к нам прискакал один из людей Конде. На его кирасе ещё не высохла вражеская кровь, а на плече его красовалась свежая рана. Посланник крикнул де Тревилю:

– Герцог говорит, чтобы вы следовали за ним!

И тут же умчался за удаляющейся кавалерией. Мы же послали слуг за нашими лошадьми, благо, лес был не таким уж и большим. На своих двоих потеряли бы куда больше времени. Слуги справились быстро, мы положили пистолеты в седельные сумки, подвесили мушкеты на лошадей и бросились в погоню за Конде. Слуги остались в лесу, свои деньги они уже отработали.

– Как вам битва, месье?! – весело крикнул скачущий чуть впереди де Порто, обращаясь ко всей нашей четвёрке.

– Честно признаюсь, мне это всё уже осточертело, – ответил Сирано де Бержерак. Арман д’Атос рассмеялся, и сказал:

– Безумно весело, Исаак, но только до тех пор, пока испанцы в нас не стреляют!

– Верно, это очень бестактно с их стороны, – усмехнулся здоровяк.

Мы с Анри д’Арамитцем переглянулись и лишь пожали плечами. Я точно знал, что гугенот, как и я сам, особой радости от происходящего не испытывает. Но долг оставался долгом.

Бросив взгляд на центр, я увидел, что испанская кавалерия с левого фланга обрушилась на нашу пехоту. К счастью, они встретили ружейный огонь такой силы, что были отброшены, не доскакав до первых рядов. То есть, даже не попробовав на вкус доброй французской пики. Мы, между тем, следуя за Конде полностью обогнули плотный «кирпич» испанской пехоты. По краям терций стояли группы стрелков. Мы спешились, Конде начал разворачивать лошадей.

Мушкетёры успели зарядить оружие и выстроиться в линию до того, как фланговые стрелки испанцев что-то сообразили. Мы открыли плотный огонь, и в то же мгновение, в тыл противнику ворвались жандармы. От того, что испанцы не собирались сдаваться, это превращалось в натуральную резню. Уже после того, как подошла наша пехота и открыла огонь из мушкетов и аркебуз, было понятно: шансов у испанцев не было.

Но гордецы выстроились в каре. Спрятали стрелков среди пикинёров, чтобы хоть как-то кусать нас в ответ. И приготовились к смерти. Мы продолжали стрелять – наша пехота по центру, мы сбоку. Конечно же, тот факт, что испанцы выстроились в каре, лишило нас преимущества флангового удара. Но основный урон Конде успел нанести своей внезапной атакой в тыл.

К его жандармам присоединились, по-видимому, разбитые на левом фланге. Они восстановили свои ряды, пусть и были уже достаточно потрёпанными. Три или четыре атаки совершил Конде, и всякий раз, испанцы отбрасывали жандармов. Теряли сотни погибшими, и, наверное, столько же от нашего ружейного огня, но всё равно стояли.

– Безумцы, – проворчал де Порто, в очередной раз перезаряжая свой мушкет. Первая и вторая линия снова сделали залпы. Даже ветер не мог уже справиться с ружейным дымом, что стоял над полем сражения.

– Они хотят умереть здесь, – с невольным уважением произнёс д’Атос.

Мы сделали два шага вперёд, встали на одно колено. Стоящие за нами укрепили мушкеты на сошках. Снова прогремели выстрелы, от которых было просто невозможно увернуться. Но испанцы лишь встали на место убитых. Их ответного огня мы практически не замечали. Сражение превратилось в бойню.

А затем, совершенно из ниоткуда, донеслось конское ржание. Мы повернули головы почти одновременно. Одновременно и в наш тыл, и в тыл жандармов Конде, неслись новые и свежие испанские всадники.

На мгновение меня бросило в пот. Я вдруг вспомнил какой-то видос с ютуба, где говорилось о том, что испанцы до последнего ждали прибытия фон Бека. Но немец недостаточно серьёзно отнёсся к угрозе и опоздал. Вот только, из-за той взбучки, что мы устроили испанцам во Фландрии, нерасторопный фон Бек был направлен именно туда.

И сейчас на нас неслось подкрепление.

– Кругом! – заорал де Тревиль, разворачиваясь к вражеской коннице. Мушкетёры строились быстро, но среди нас не было пикинёров. Шансы выжить при кавалерийском наскоке были минимальными.

Тем не менее, на наших плечах лежали голубые плащи с крестом, а значит гордость Его Величества. Отступить мы бы всё равно не смогли – бегущую пехоту всадники рубят с особым весельем, поскольку никакого сопротивления та оказать не может.

Я снова оказался в первом ряду, и припал на колено. Надо мной стоял Анри д’Арамитц. Мушкеты были уже заряжены, мы одновременно вставили запаленные фитили. Всё повторилось: залп, два шага назад, перезарядка, два шага вперёд и залп.

– Не самая плохая смерть! – крикнул мне Сирано де Бержерак, глядя на приближающихся всадников. – Успеем ещё по разу!

Он засыпал порох в ствол. Ни у кого из мушкетёров не дрожали руки, хотя каждый понимал, что этот выстрел будет последним. Я усмехнулся, стараясь перекричать шум боя, спросил у д’Арамитца:

– Не помолишься за нас, Анри?

– Я помолился за наши души перед боем, дружище, – гугенот бросил на меня прощальный взгляд. В нём не было ни капли холода, столько обычного для этого сурового человека. Мы перезарядились, сделали два шага вперёд.

Зрение стало полностью туннельным. Даже если бы по правую руку от меня разверзлось небо и появились ангелы, я бы этого не заметил. Всё внимание было обращено на ставшие вдруг гигантскими фигуры всадников. Я выстрелил, испанец упал, но рядом с ним был ещё десяток его друзей.

А потом, прямо в бок испанской кавалерии ударили наши жандармы. Мушкетёры закричали, от радости и от возбуждения. Наш резерв, под командованием барона де Сиро, отреагировал на внезапную угрозу молниеносно. Мы, в свою очередь, сделали для кавалерии всё, что могли.

Де Тревиль скомандовал нам соединяться с пехотой по центру. Он крикнул:

– Слышали, что д’Артаньяновские стрелки положили двух офицеров из своих аркебуз?!

Мушкетёры ответили нестройным гулом.

– А слышали, что эти черти выучились палить на ходу?!

Это было только частичной правдой. Я с некоторым трудом добился того, что научился сам и научил своих парней перезаряжать мушкеты на марше. Но о стрельбе не могло быть и речи.

Мушкетёры снова ревниво взревели. Я рассмеялся, а де Порто ударил меня кулаком в плечо. Чтобы не нарушил дисциплину.

– Хотите, чтобы нашу славу забрали гасконские стрелки?

– Никогда! – в один голос закричали мушкетёры.

– Тогда мушкеты заряжай!

Не скажу, что все мушкетёры справились с командой идеальной. Но их подстегивала, уже ставшая мне понятная, гордость за своё элитное подразделение. Словно перезаряжались они не умением, а гонором. И, я нисколько не удивился, когда это сработало. Де Тревиль дал нам времени больше, чем я требовал от своих, но оно и понятно. Капитан-лейтенант скомандовал, мы остановились и снова выстроились в четыре линии. Прогремели новые выстрелы.

Испанская пехота, только что вновь обретшая надежду, и не думала сдаваться. Кавалерия на правом фланге продолжала бой. Конде и резерву удалось соединиться, и сейчас всё зависело от них. Мы почти добрались до своей пехоты. И в этот момент, кто-то из испанцев, решился на последний отчаянный шаг.

Пользуясь тем, что кавалерия обеих сторон связана боем, неостановимые испанские терции двинулись вперёд. Ощетинившись пиками, ведя нестройный огонь из аркебуз, они пошли прямо на нас.

Глава 2

– Продолжать соединение! – зарычал де Тревиль.

– Вперёд! – донёсся приказ со стороны нашего пехотного центра.

Манёвр был не простым. По-хорошему, мушкетёры должны были встать перед пикинёрами, успеть несколько раз выстрелить и отойти в задние ряды. При этом, по краям «коробки» были свои аркебузиры. Небольшие отряды, тем не менее, регулярно наносящие свой урон.

Испанские аркебузиры давно затерялись среди пикинёров, настолько наш постоянный огонь смешал их ряды. С нашей стороны, роль мушкетёров выполняли гасконские стрелки. Они сейчас маршировали ровной линией, перед рядами пикинёров. Де Тревиль приказывал нам на ходу соединиться с движущейся человеческой коробкой. Это лишь показывало бесконечную веру де Тревиля в своих мушкетёров, их выучку и дисциплину.

Мы шли, продолжая перезаряжать мушкеты на ходу. Жан де Гассион, завидев наш манёвр, прокричал что-то другим пехотным офицерам. Командующий центром д’Эспинан начал скомандовал «стоять!» и пехота замерла. Гасконские стрелки сделали ещё один залп по надвигающейся терции. После этого мы соединились.

Гасконцы стояли «ровно размазанные» по передней линии, в один ряд. Теперь мы встали впереди, дав товарищам возможность перезарядиться. Мушкетёры выстрелили, как один, и по давно выученной привычку отступили назад. Мы стояли в два ряда – ряд гасконских стрелков и ряд мушкетёров. Таким образом мы закрывали весь фронт, без учёта стоящих по бокам аркебузиров. Обстрел терций продолжался.

Испанцы, опустив пики, приближались неумолимо, но всё равно теряли своих солдат. Мы стояли твёрдо, и даже когда острия вражеских пик были в паре метров от нас, продолжали вести огонь. Метр. Гасконские стрелки ушли за наши спины, мы сделали последний залп. Шагнули назад. Подняли мушкеты дулом вверх, пока мимо нас прошли пикинёры. Затем началась рукопашная, и я услышал, как сталь скрежещет о кирасы.

– Достать шпаги! – скомандовал де Тревиль.

Слуг рядом с нами не было, пришлось класть дорогие мушкеты себе же под ноги. И молиться, чтобы об них не споткнулись наши же солдаты.

А впереди шла пикейная схватка. Люди падали с обеих сторон, и их тут же заменяли новые, пока наконец, испанская терция не дрогнула. Нет, никто не побежал и не попытался сдаться. Просто в первой линии, всего на несколько мгновений, образовалась брешь. Тогда де Тревиль закричал во всё горло:

– Мушкетёры, к бою!

Мы выскочили из рядов наших союзников, проскользнули мимо скрежещущих друг о друга копий. И ударили в брешь. Я вонзил шпагу первого же пикинёра, что не успел опустить своё оружие. Пинком оттолкнул его назад, к товарищам, создавая ещё больше суматохи. По правую руку от меня уже разил врагов Анри д’Арамитц. Этот дьявол уже спокойно фехтовал двумя шпагами сразу. Мы сеяли смерть среди испанцев, не замечая больше ничего вокруг.

Я и сам не знаю, когда битва закончилась по-настоящему. Скорее всего, это произошло тогда, когда жандармы Конде наконец-то справились с подкреплением врага и вновь обрушились на тыл испанцев. Но я этого не видел. Просто врагов становилось меньше, просто кто-то наконец-то решился сбежать, а кто-то бросил оружие и упал на колени. Битва при Рокруа была наконец-то выиграна.

От испанской мощи не осталось ничего.

***

Пленных было не много, и все они уже были построены в две шеренги. Связанные, разоруженные, несчастные. Знатных офицеров уже прикарманил себе Конде, по праву победителя. Все рукоплескали ему, и особенно светился Анри д’Арамитц, глядя на внука того, кого все гугеноты почитали как героя и освободителя. Мне и самому нравился Конде, но я в своей оценке был куда ближе к мнению де Тревиля.

– Молокосос едва не проиграл, – сказал он, оставшись наедине с нами, пятью уже мушкетёрами.

– Любая достойная победа в какую-то секунду висела на волоске, – глубокомысленно изрёк Исаак де Порто.

Капитан-лейтенант королевских мушкетёров урока философии не оценил. Он поглядел на здоровяка с едва скрываемым раздражением.

– Если бы не мушкетёры и, может быть, гасконцы д’Артаньяна… – начал де Тревиль. Исаак улыбнулся:

– Но Конде взял с собой и мушкетёров и гасконских стрелков.

– Если бы не резерв…

– Но резерв ведь и нужен, чтобы приходить в последний момент, – пожал плечами де Порто. Анри д’Арамитц посмотрел на него с благодарностью, а де Тревиль только плюнул на землю и удалился в свою палатку.

– Чем займёмся по возвращению в Париж? – спросил Арман д’Атос. Мы переглянулись. Де Порто сказал:

– Я бы напился.

Д’Атос согласно кивнул, Сирано де Бержерак поддержал товарищей. Мы с Анри остались в меньшинстве. Тогда я сказал:

– Сперва один гугенот исполнит своё обещание и женит меня.

– Этот гугенот никогда не отказывался от своих слов, Шарль, – улыбнулся Анри д’Арамитц. – Но разве вы не слышали? До Парижа ещё далеко. Мы с войском идём дальше.

– В Испанию? – не понял я. Анри развёл руками, Арман тем более ничего знать не мог. Мы все уставились на Исаака де Порто. Тот пояснил:

– Наше дело сейчас, откусить столько, сколько сможем. Чем лучше разовьём успех здесь, во Фландрии и Каталонии, тем скорее Габсбурги попросят о мире.

– И тем выгоднее мир будет для нас, – усмехнулся я.

Де Порто кивнул.

– А ты? – спросил у меня здоровяк.

– Обещал Королю встретить его в Кастельморе, – пожал плечами я. – Так что, если Конде меня откусит, отправлюсь туда.

Тогда я продолжил:

– Значит отправлюсь сразу в Гасконь.

– Один? – неуверенно спросил Сирано де Бержерак. Я рассмеялся.

– Езжай с нами, если не хочешь расставаться с Джульеттой.

Мушкетёры переглянулись, носатый наоборот отвёл взгляд. Я похлопал его по плечу, а потом направился в сторону героя сегодняшней битвы. Конде стоял вместе с Жаном де Гассионом, и они болтали о чём-то, как старые друзья. Заметив меня, оба дворянина улыбнулись. Конде помахал рукой, но не мне, а своему слугу. Тот быстро принёс из палатки поднос с кружками, что держал в левой руке и бутылку вина.

– Вид, боюсь, не самый располагающий, – сказал я, указывая взглядом на усеянное телами поле. Вдалеке уже маячили обитатели крепости Рокруа. Стервятники ждали, пока львы отойдут от добычи.

– Напротив, друг мой, лучше почтить память этих героев, – усмехнулся Конде, беря в руки кружку. Слуга налил ему вина, довольно ловко обращаясь с бутылкой одной рукой. На второй по-прежнему покоился поднос.

– Вы довольны своими стрелками, шевалье? – спросил де Гассион, также берясь за кружку. Я сдался и взял третью.

– Более чем. Отличная работа, я искренне горжусь тем, что моё предприятие привлекает таких людей как вы, граф.

Де Гассион чуть поклонился. Мы выпили за героев, с обеих сторон. Сколь ни сильна была ненависть к испанцам, погибшие сегодня солдаты держались храбро. Да и вообще, сколько я прожил в этом времени, каких-то конкретных испанцев никто не ненавидел. Вся злость шла в адрес династии Габсбургов.

– Но ты же не просто так решил со мной заговорить, шевалье? – лукаво улыбнулся Конде.

– За сколько продаёте испанцев?

– Почему-то мне кажется, что вас не знатные пленники интересуют? – уточнил Конде. Я кивнул. Тогда Жан де Гассион спросил:

– Но о вас ходила слава, как о человеке, всегда берущим самую знатную добычу…

– Она сделала мне стартовый капитал, – пожал плечами я. – Сейчас мне нужна рабочая сила.

– В Гаскони не осталось крестьян?

– Мои крестьяне мне нужны, чтобы выращивать хлеб и виноград, – рассмеялся я. – Так сколько?

Конде пожал плечами и назвал сумму в десять ливров за испанца. Это были сущие копейки, но, во-первых, мы с Конде уже успели подружиться. А во-вторых, сам герцог понятия не имел куда ему девать эту солдатню. Я выкупил сотню испанцев, пообещав им не самые плохие условия: работают в Гаскони три года, после чего я оплачиваю им путешествие домой.

– Его Величество просило отпустить тебя сразу после битвы, – сказал на прощание Конде. Я кивнул.

– Мне бы хотелось провести смотр в Гаскони, и пригласить туда Его Величество.

– В Париже надолго не задержишься, шевалье?

– Меньше чем на день.

– Сможете подобрать там одного моего друга? Ему есть, что вам предложить, – лукаво улыбнулся Конде.

– Что ты имеешь в виду?

– Путешествие, шевалье. Врач нашей семьи, весьма способный малый, тот ещё вольнодумец, – заговорщицки подмигнул мне Конде.

– Он успел навлечь на себя чей-то гнев, и вы хотите, чтобы я спрятал его в Гаскони?

Конде рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– Лучше, шевалье, гораздо лучше! В Париже посетите моё поместье, попросите доктора Бурдело.

На этом, мы с герцогом и попрощались.

Гасконские стрелки должны были остаться с Конде. Я не планировал строить автономную военную структуру и честно исполнял свой дворянский долг перед Его Величеством. Герцог выделил мне небольшую группу для сопровождения, и попрощавшись с мушкетёрами, я двинулся в Париж. Вместе с Конде, они должны были двигаться дальше и развивать успех. Чем ближе наши войска к Мадриду, тем ближе мир.

Прощание было коротким, поскольку каждый из нас понимал – очень скоро мы вновь встретимся. Я добрался до Парижа, нанял там несколько телег, запряженным мулами. В телегах ехали пленники. Диего согласился отправиться с нами и ввести испанцев в курс дела: в основном, он объяснял какие работники нужны в Гаскони и чем придётся заниматься. Всё равно, Диего выглядел подавленным. Новости о том, какие чудовищные потери понесли испанцы при Рокруа, быстро достигли Парижа. Я постарался его успокоить разговорами о чести и бесстрашии, но особого эффекта это не возымело.

Впереди процессии, на лошадях, ехали мы с Миледи. Следом катилась карета, в которой большую часть времени проводила Джульетта. И Миледи временами залезала туда отдохнуть от скачки. Планше сидел на козлах. Мы покидали Париж без особого сожаления, с молчаливого благословение Его Величества Людовика и Его Преосвященства Мазарини. Доктор Бурдело – Пьер, как он нам представился – оказался парнем молодым и привлекательным. Он замыкал нашу колонну, следуя за пленниками и солдатами на своей лошадке.

Мы планировали провести в пути дней десять-одиннадцать, останавливаясь ненадолго в трактирах по дороге. Во время первой остановке, мы постелили испанцам прямо в телеге. Но вынесли им немного овощей и похлебки. Солдат я уже кормил мясом и сыром. Путешествие выходило более накладным, чем покупка пленников.

Джульетта и Миледи отправились в снятую для них комнату. Я остался в общем зале, с доктором Бурдело. Куда делся Планше – понятия не имею.

– Конде сказал, вы хотите предложить мне путешествие? – спросил я, разливая по кружкам вино.

– Сопровождение, с вашего позволения, граф, – улыбнулся Бурдело. – Дело в том, что я хочу попытать счастья при дворе одной весьма образованной и интересной особы.

– А что мне до этого?

– Я заплачу вам за то, чтобы в безопасности прибыть в Швецию.

Я поставил кружку на стол и недоверчиво спросил:

– Тогда почему вы просите меня вас сопровождать? Я не морской человек, доктор.

– Мне нужен человек уже в Швеции, – улыбнулся Пьер. – Чтобы меня не убили друзья той особы, которой я хочу предложить свои услуги.

– Прекратите говорить загадками, прошу вас.

– Хорошо, граф, карты на стол. Я хочу задержаться во дворе Королевы Швеции. Королева Кристина – просвещеннейшая особа Европы, дочь самого Льва Севера. Она человек искусства и науки и, конечно же, вокруг неё много… глупцов, что попытаются столкнуть её с этого пути.

– И они попытаются вас убить, если вы приедете и начнёте… что? Читать ей Декарта?

– С Декартом она уже встречалась. У меня свои планы на эту особу, граф. Но в общих чертах вы правы. Мы приедем в Швецию, я представлю вас Королеве Кристине и её уважаемому брату. Какое-то время погостим там, потом вы уедете, а я щедро вам заплачу.

– Вы не хотите заплатить вперёд?

Доктор Бурдело расплылся в улыбке.

– Королева Кристина ещё не одарила меня ничем, что я мог бы для вас заложить, мой дорогой граф.

– Это похоже на авантюру, – буркнул я. – Неужели Конде согласился.

Тогда доктор вздохнул и поглядел на свои ногти. Не поднимая взгляда, он сказал:

– Ему пришлось, когда Мазарини попросил об этом.

Тогда до меня дошло.

– Вы собрались охмурить Королеву одного из сильнейших государств Европы, пока она ещё молода?

Бурдело скривился, будто от зубной боли.

– Ну что значит «охмурить», граф. Я человек чести, у меня есть невеста. Я собираюсь принести моду, костюмы, украшения, балы… в общем, мой друг, я собираюсь сделать всё, чтобы королевская казна пустовала.

– Пустая казна, это высокие налоги. Высокие налоги, это недовольный народ и бунтующая армия. Мазарини мало чем отличается от Красного. А если у вас не получится?

– Полагаю, что в худшем случае, меня отравят или убьют на дуэли. Но почему бы не попытаться?

Я согласился, и пожал руку Пьеру перед тем, как отправиться спать.

Через десять дней мы прибыли в Гасконь. Джульетту новое путешествие немного подкосило. Или это, или тоска по воющему сейчас с испанками Сирано де Бержераку. Я приставил к девушке няню – жену Планше. Затем познакомил родителей с Миледи. Семейный ужин прошёл весьма неплохо, только отец не совсем понял наш манёвр со свадьбой по гугенотскому обычаю. Но мы решили не портить друг друга настроение спорами. Поселив Миледи в отдельной комнате замка Кастельмор, я смог заняться делами моего небольшого предприятия.

Все гасконские стрелки ушли воевать, оставив после себя пустой плац и казармы. Я провёл смотр оружейных, проверил качество мушкетов. Собрал вокруг себя самых умелых и мозговитых мастеров и почти сутки по памяти пытался нарисовать схемы относительно понятных мне технологий. Я всё-таки экономист, пусть и отработал большую часть своей жизни на оружейном заводе. Мягко скажем, калаш по памяти не нарисую и не объясню, как его собрать.

Однако, мне удалось развить идею пистолетов с прикладами. Но, самое главное, я смог объяснить парням концепцию казнозарядного оружия и унитарного патрона. Ну, я думаю, что смог объяснить. Конечно же, после нашего разговора, все мастера тут же переругались. Одну дуэль мне пришлось останавливать самым действенным способом: вытащить шпагу и поклявшись, что убью победителя.

Оружейники просили дать им несколько месяцев, и мне оставалось только ждать и надеяться.

Отправил пленных испанцев строить ещё несколько зданий. Чувствовал себя, как будто играю в немецкую экономическую стратежку, вроде The Settlers. Я уже мог позволить себе не закупать одежду, а шить самостоятельно. Так что начал строительство мануфактуры и поиск новых работников. К нам стекались люди со всей Гаскони.

Затем я заложил здание конюшен, потому что снарядить конными тысячу стрелков оказалось не так просто. Пять сотен сейчас воевала во Фландрии, пять сотен отправилась вместе с Конде. Конечно же, разведение лошадей – это проект на годы. Но сейчас я был как никогда уверен в своих силах.

Третьим заложенным зданием стала почта. Королевская почта итак была в Гаскони, но мне был нужен способ доставлять… журналы. Каждый во Франции знал, что корреспонденция может быть прочитана. И обязательно будет прочитана, если письмо написано человеком опальным или уже переходившим дорогу Красному (а теперь и Мазарини). Моя же идея заключалась в том, чтобы соединить почту и галантерею. И продавать на ней, во-первых, журналы и книги. А во-вторых то, что оставалось от производства нашего ЧВК. Шляпы, сапоги, перчатки, плащи и камзолы, кинжалы, пули, пистолеты – в первую очередь. Во вторую, обычный галантерейный набор: ленты, чулки, гребни, бритвы, нитки и пр.

Оставалось надеяться, что Его Величество достаточно ко мне благосклонен, чтобы не прибить конкурента. В крайнем случае, я мог полностью отказаться от рассылки писем, сосредоточившись только на подписке на журнал «Д’Артаньян».

Всё это время доктор Пьер Бурдело расспрашивал меня о болезни Его Величества. Оказалось, он с самого начала пытался через Конде донести на доктора Бувара. Но, к сожалению, старший Конде к нему не прислушивался, а младший показал себя лишь недавно. В любом случае, Бурдело оказался человеком учёным. С отвращением относящийся к кровопусканиям и клизмам, живо интересующимся медициной. Что меня больше всего радовало, он был тем ещё аскетом. Спокойно переносил чисто гасконские традиции – ужина вместе со слугами за одним столом и отсутствия изысканных блюд.

Решив все дела в Гаскони, я встретил Людовика XIII и Анну Австрийскую. Королевская чета прибыла вместе с маленьким Людовиком XIV, и выглядела удивительно счастливой. У них уже был свой домик в Гаскони, но я предложил один из отцовских особняков поближе к горам. Охраняли чету королевские же мушкетёры, но, к сожалению, никого из моих друзей среди них не оказалось. Слугам было наказано строго следить за диетой Короля и Королевы.

Наконец, я попрощался с Миледи. Пообещав вернуться как можно скорее, я поцеловал ей руки и попросил молиться за меня. После чего, оставив даже верного Планше (он итак слишком долго времени провёл вдали от семьи), я отправился на отцовскую конюшню. Там меня уже ждал доктор Бурдело.

– Ну что, граф, вы готовы?

– Зовите меня или по имени, или «шевалье», – вздохнул я. – Слава Богу, мой отец ещё жив.

– Я уже осознал свою ошибку. Почему не виконт?

Я пожал плечами.

– Шевалье мне нравится больше всего.

Доктор поклонился, и мы вывели лошадей. В Гаскони было тепло, хотя уже стоял ноябрь.

– Успеем вернуться к Рождеству? – с грустью спросил я.

– Вряд ли, шевалье, – вздохнул Пьер.

Я ещё раз посмотрел на замок Кастельмор. Скакать до ближайшего портового городка, плыть в Швецию и следить за тем, чтобы какой-нибудь северянин не пришил шпиона Мазарини. Веселенькое дельце.

– Кстати, доктор, – вдруг сообразил я. – А вы знаете шведский?

– Нет, а вы? – рассмеялся Бурдело. Я покачал головой.

– Это будет интересно, – усмехнулся я себе под нос и послал лошадь вперёд.

Глава 3

Безо всяких приключений мы добрались до Мимизана. Там доктор Бурдело помолился в старой, ещё XI века, церкви Нотр-Дам. Как и знаменитый Парижский Собор с тем же названием, церковь в Мимизане была посвящена «Нашей Госпоже». Пресвятой Богородице. Я остался снаружи, не из-за своих религиозных чувств. А скорее из уважения к чувствам Миледи.

После этого, мы с доктором довольно быстро нашли торговое судно, идущее в северные воды. Путь предстоял долгим. Мы заплатили за одну каюту на двоих, и это уже показалось удачей. Капитан был оптимистичен, сезон штормов уже подходил к концу. Доктор Бурдело закупился несколькими бочонками с вином, которые заняли добрую половину нашей каюты. Я купил довольно дорогую колоду карт и, ещё более дорогую книгу. У меня наконец-то дошли руки до того самого запретного «Гаргантюа и Пантагрюэля». Доктор лишь смерил меня насмешливым взглядом, но ничего не сказал.

Мы подняли якорь и вышли сперва в залив Гасконь (для не-француза в Бискайский залив), а затем и в Кельтское море. Капитан жаловался на то, что англичане всё продолжают и продолжают задирать пошлины, и возить в Бристоль товар становится всё менее выгодным. И тем не менее, это был наш первый пункт назначения.

Там мы сошли на берег и я, вместе с Пьером Бурдело, отправился в ближайший кабак. Не столько для того, чтобы доктор смог пополнить запасы выпивки, сколько для сбора новостей. А они были весьма интересными. Битва при Эджхилле была проиграна парламентом, и теперь Карл I неумолимо наступал с севера и запада. Ирландцы смогли изгнать лояльных короне англичан со своих земель и установили Католическую Конфедерацию. Это слово «Католическая» мне сразу не очень понравилось, но я не очень хорошо знал историю Западной Европы.

Я спросил у хозяина кабака:

– И что, мистер, скажите, как, по-вашему. Сможет ли Карл I взять Лондон?

Бристоль в эту пору пытался оставаться нейтральным городом, так что и мне приходилось выбирать выражения. Не выражать открытого предпочтения той или иной стороне. Хотя, конечно же, будучи человеком, окончившим школу ещё при СССР, я прекрасно понимал разницу между прогрессивным и реакционным движением. Какими бы гадкими не были отдельные сторонники парламента, и какими бы честными и благородными ни казались отдельные роялисты. Для мирового прогресса это не имело значения.

– Граф Эссекс его перехватит, – задумчиво пробормотал кабатчик.

– Граф Эссекс уже проиграл принцу Руперту, – заметил доктор Бурдело, смачивая усы в пене.

Ему положительно нравилось пиво. В отличие от меня. Я едва пригубил терпкий тёмный напиток и отставил кружку в сторону.

– Он многому научился, – пожал плечами кабатчик. – К тому же, тот пуританин собрал ещё больше народа.

– Пуританин? – переспросил я.

– Кромвель, – кивнул хозяин кабака. – Совершенно дурной малый, все свои деньги тратит на снаряжение конницы. Но народцу он нравится.

– Высокая черная шляпа, черная одежда, белый воротник?

– Вы описали любого пуританина, – пожал плечами кабатчик. Я кивнул.

Кроме этого разговора, ничего примечательного в Бристоле не произошло. Сгрузив товары и получив деньги, капитан велел всем к прибыть к рассвету. Опоздавшие могли остаться в Бристоле, но лучше бы они честно повесились (как заявил капитан). Мы пили до заката, и на всякий случай, уже ночью были на корабле.

Утром мы отбыли. В течении следующих нескольких дней, мы вышли из Кельтского моря и направились через Ла-Манш. Погода стояла хорошая, ветер дул чёрт его знает куда. Но поскольку капитан не жаловался (по своему обыкновению), я предположил, что дует он в нужную сторону. Через несколько дней нам объявили, что мы вошли в Северное море. Как капитан это понял, я не имею ни малейшего понятия.

Так и не столкнувшись по пути ни с одним пиратским судном, в конце концов, спустя три недели, мы прибыли в порт Гётеборг.

Это был хорошо укреплённый, и судя по всему, очень молодой город. Я не увидел ни одного старого здания. Не было ни руин, ни покосившихся лачуг. Вокруг нас расцветало царство камня, богато украшенного и мастерски обработанного. Более того, и тут и там велись стройки. Укрепления на берегу, и без того внушительные, продолжали разрастаться в стороны и к небесам.

– Опасный противник, – по-французски сказал доктор Бурдело.

– Разве мы враги?

– Все враги, – пожал плечами мужчина. – Но Красный не зря давал денег прежнему королю, пощекотал он Габсбургов хорошо. В любом случае, нам нужен переводчик и почта.

– Будете писать своей покровительнице? – подмигнул я доктору. Тот кивнул.

Оказалось, что в Гётеборге неплохо говорят не только шведском, но и на фламандском, немецком и, что важнее всего, английском. Это помогло нам снять комнату, хорошенько отужинать и отоспаться. Поле трёх недель в море, спать на твёрдо стоящей кровати было большим счастьем. Утром мы отправились на почту. Цены, конечно же, были безумными, но деньги у нас были. Пьер написал письмо своей покровительнице, я же – Миледи.

В первую очередь для того, чтобы она не волновалась за меня. Вряд ли её ответное письмо успело бы дойти до Стокгольма до моего отъезда. Я не планировал задерживаться с Пьером долго. Проследить за тем, чтобы его не убили в первую пару недель и домой.

После того, как наши дела на почте были завершены, мы отправились искать переводчика. Это оказалось делом совсем не сложным, и уже к полудню мы загрузили наши вещи в карету. Оставалось только добраться до столицы и предстать перед Её Величеством, Королевой Кристиной.

При нас не было особого оружия – только шпаги и кинжалы. Ну, и я вёз с собой пару пистолетов. Один за поясом, второй в сумке. Мы спокойно ехали в карете, болтали о всяких пустяках с нашим переводчиком. Его звали Йоран, был он из семьи торговцев и вместе с отцом успел побывать в каждом порту Северного и Балтийских морей. Конечно же, разговор прыгал с темы на тему. Час мы обсуждали где женщины красивей, час молчали, час говорили о том, как наглеет Королевство Дании и Норвегии. Мимо нас проносились высокие деревья, покрытые уже снегом. Солнце стояло высоко и как всегда в таких случаях, ничего не предвещало беды.

А потом раздались выстрелы.

Пять или шесть пуль пробило карету насквозь. Доктор сразу же бросился на пол, я же успел подхватить на руки захлебывающегося кровью Йорана. Через мгновение, карета начала крениться в сторону. Мне удалось сгруппироваться, прежде чем она окончательно повалилась на землю. Несколько метров ослабевшие (и явно понёсшие потери) лошади ещё тащили её, сами не понимая куда. Потом мы резко остановились, и низкие ветви какого-то хвойного дерева, прошили крышу кареты. Снег упал на лицо побледневшему от ужаса Пьеру Бурдело. Я лёг рядом с ним, положив рядом уже мёртвого переводчика.

– Это покушение, – прошептал доктор.

– А я думал, сова, – рассмеялся я, вытаскивая пистолет и заряжая его. Убийцы должны проверить, что там с нами.

Взведя замок одного пистолета, я принялся за другой. К нам приближались голоса. Болтали что-то на шведском, но, ясное дело, я не мог разобрать ни слова.

– Есть кто живой? – вдруг закричали на французском. – Мы друзья!

– Они нас совсем за дураков держат? – спросил у меня доктор.

Я пожал плечами. Чем дольше болтовня, тем заряженное пистолеты.

– Услышали выстрелы и пришли посмотреть! У вас там есть живые?

Мы молчали. Разговаривало между собой трое. Но выстрелов было не меньше пяти или шести. Значит, в самом лучше случае, трое подошло, а трое осталось в засаде. В худшем, все шестеро здесь, но половине хватило мозгов молчать.

Я жестом попросил доктора расположить труп так, чтобы он хотя бы частично нас защищал. Карета упала на бок, противник подходил со стороны дна. Посадить туда тело было не сложным для Пьера. На всякий случай, он и походные сундуки придвинул к трупу.

Один из шведов поднялся на карету. Стекла в двери не было. Мы увидели друг друга одновременно. Он с аркебузой, я с пистолетом. Я успел раньше. Тело свалилось в снег, я поднялся и распахнул дверь. Подбросил в воздух шпагу. Её сразу же снесло пулей. Оставалось только рисковать. Бросив разряженный пистолет Пьеру, я выскочил из кареты. Не теряя ни секунды, выстрелил туда, где, по моему мнению, должен был находиться враг.

Было бы у меня хотя бы на мгновение больше времени, и противников стало бы меньше. Я угадал направление, но прицелиться не успел. Прогремел выстрел, следом за ним ответный, но я уже скрылся за пихтой. Теперь врагам придётся или перезаряжать своё оружие и ждать, или обходить карету. Передо мной такой дилеммы не стояло. Я спрятал за пояс разряженный пистолет. Вытащил из ножен шпагу, а в левую руку взял кинжал.

Стараясь не скрипеть снегом и двигаться так тихо, как только можно, я начал обходить упавшую карету. Лошади начинали медленно приходить в себя. Они ржали, поднимались на ноги, падали. Мне было больно на них смотреть, но к счастью, погибла лишь одна. Остальные не были ранены серьёзно – лишь напуганы и оглушены. Я прополз под поводьями. Мёртвый кучер лежал в снегу, пришлось осторожно отодвинуть его в сторону.

Когда я вылез с другой стороны, один из шведов уже заканчивал перезаряжать аркебузу. Второй, с пистолетом и шпагой, только что скрылся из вида. Они слишком долго решали, что со мной делать и сами навлекли на себя беду. Ну, ладно. Они навлекли на себя беду в тот момент, когда решили атаковать нас.

Швед с аркебузой заметил меня, когда я был уже в метре от него. Он успел коротко вскрикнуть, а затем моя шпага пронзила его сердце. Я так и оставил её там. Подхватил из слабеющих рук аркебузу. Окрик противника не мог остаться незамеченным, так что я быстро проверил аркебузу. Увы, в руках у меня была фитильная. Но не старого образца, которыми снаряжают армию исключительно из-за дешевизны. У этой аркебузы был спусковой крючок, а сверху находился s-образный курок. Он удерживал уже тлеющий фитиль.

Когда на окрик выбежал швед с пистолетом, я нажал на спусковой крючок. Тот привёл в действие механизм, курок опустился и тлеющий фитиль запалил порох. В этот момент швед уже успел сообразить, что происходит. Он мог бы нажать на курок сам, и судьба решила бы нашу участь. Вместо этого противник вновь скользнул за карету. Прогремел выстрел, с ближайшей пихты посыпался снег.

Я отбросил аркебузу и побежал вперёд. Времени доставать из трупа шпагу не было, пришлось на бегу снова извлекать кинжал. Мы встретились с противником спустя мгновение, когда он вновь показался из-за кареты. Я был готов. Перехватил его руку и поднял её выше, как раз, когда швед жал на курок. Выстрел под самым ухом меня на мгновение оглушил, и тогда противник попытался ударить меня шпагой.

К счастью для меня, расстояние было слишком маленьким для удачного тычка или тем более замаха. Я успел прийти в себя, когда тело уже само справилось. Рука д’Артаньяна дёрнулась вниз, блокируя удар и кинжал заскрежетал о лезвие шпаги. Конец её всё равно упёрся мне в грудь и распорол одежду и кожу. Я отшатнулся.

– Не представитесь? – спросил я по-французски, но швед ничего не ответил.

Он бросился на меня со шпагой, и мне пришлось отступить к трупу его товарища. Я с трудом, но отражал выпады своим кинжалом, пока пытался нащупать торчащее из поверженного врага оружие. Наконец, моя рука сомкнулась на шпаге. Я извлёк оружие и победно рассмеялся.

Очевидно, радоваться было рано. Из леса показалось ещё три шведа. Очевидно, они не решались стрелять в нас, чтобы не ранить своего товарища. Так что, все трое, приближались к нам обнажив шпаги.

– Доктор, вы собираетесь мне помогать, или нет? – крикнул я в сторону кареты, но ответа не последовало.

Ближайший швед снова попытался атаковать, но у него больше не было преимущества в дальности. Я отбросил его шпагу в сторону своей и ударил кинжалом. Увы, противник оказался не лыком шит. Он лишь разорвал дистанцию и нехорошо рассмеялся. Его друзья уже были на половине пути от нас.

– Ну и чёрт с вами, доктор! Я хотел поделиться с вами славой, а теперь убью этих несчастных сам! – снова крикнул я, подбадривая себя.

После чего сам перешёл в атаку. Я нанёс несколько размашистых ударов, слева и справа. Противник отражал их умело, но всё равно отступал назад, к карете. Когда он коснулся её спиной, то вздрогнул, и я ударил снова. На этот раз, это был прямо укол. Я бил правой рукой, в правую часть корпуса. Швед не стал блокировать выпад. Он дёрнулся влево, надеясь, что моя шпага застрянет в дне кареты.

Так оно, в общем-то и вышло. Но я сам загнал врага в эту ловушку. Швед переместился влево и чуть вперёд, но только для того, чтобы напороться на мой кинжал.

– Неплохо сыграно, – сказал я, подхватывая умирающего и укладывая его на землю.

Я успел даже похлопать его по спине и вытащить свою шпагу из дна кареты, прежде чем трое шведов окружили меня.

– Кто-нибудь из вас говорит по-французски? – спросил я, отражая первый удар.

За ним последовал второй и третий. Шведы упорно хранили молчание, явно, понятия не имея, о чём я говорю. Я же услышал какое-то шуршание из кареты. Судя по звукам, это доктор всё ещё воевал с пистолетом, пытаясь взвести замок. Бедняга, вот что значит дворянин мантии. Но рано или поздно, Пьер должен был справиться с перезарядкой. Поэтому, я начал утанцовывать врага подальше от кареты. Чтобы у доктора была возможность прицелиться.

Удары сыпались на меня один за другим. Все выпады были довольно умелыми. Сразу же стало понятно, что передо мной не обычные разбойники с большой дороги. Это был прямой заказ, а значит, Конде и Мазарини не зря подозревали, что Бурдело встретят… холодно.

Наконец, очередная связка выпадов заставил меня открыть левый бок. Попросту потому, что двое противников ударили меня справа. Я отразил их и шпагой, и кинжалом. И тогда, третий швед взмахнул своим оружием. Я успел лишь едва сместиться в сторону, но этого было недостаточно. Брызнула кровь на белый снег, и я удивлением обнаружил, как она заливает мой камзол. Больно не было – в первые секунды точно. Ничего лишнего из меня тоже не вывалилось, хоть удар и пришёлся по животу.

Швед обрадовался, поднял шпагу к лицу. Чёрт его знает зачем, видимо, он думал, что я буду просить пощады. Я просто воткнул своё оружие ему в сердце. Тогда двое других снова набросились на меня.

В этот же момент, из кареты наконец-то вылез доктор Бурдело. Мы со шведами были слишком близко друг к другу. Шансов, что доктор попадёт куда надо, было не так, чтобы слишком много. На его стороне было то, что ему достался пистолет с прикладом. Против него то, как долго он заряжал пистолет. Понятно было, что особого опыта у Пьера нет.

Но Пьер выстрелил как раз в тот момент, когда я блокировал очередной удар. Возможно, в глубине души доктор сочувствовал гугенотом. Потому что также, как и мой дорогой друг Анри д’Арамитц, умудрился промахнуться каким-то совершенно грандиозным образом. Его пуля выбила кинжал из моей руки.

– Да как вы это делаете все?! – взревел я.

По счастью, выстрел отвлёк шведов. Я умудрился воткнуть шпагу одному из них в глаза. Второй сделал шаг назад. Доктор Бурдело уже выпрыгивал из кареты.

– Он видел моё лицо, шевалье, нельзя, чтобы он ушёл живым! – закричал доктор, на бегу выхватывая шпагу.

Я вздохнул.

– У меня есть честь мушкетёры, Бурдело, – ответил я, делая шаг в сторону последнего оставшегося шведа. – Если этот несчастный сдастся и попросит пощады, я не стану его убивать.

Освободившейся рукой, я придерживал живот. Крови было что-то слишком много. Голова начала уже немного кружиться. Опасения мои были напрасны. Швед заметил, как нелепо Пьер держит в руках шпагу. И как меня шатает. Его лицо исказила кровожадная улыбка и он бросился на меня. Он успел нанести два размашистых удара, сверху и слева, но я ловко отразил их, несмотря на рану. Швед ударил и в третий раз, наша шпаги встретились на несколько секунд.

А затем, я отбросил его оружие в сторону. Мгновения, в которое шпага шведа по инерции увлекала его руку назад, мне хватило. Лезвие вошло в грудь несчастному, и битва была окончена. Тело повалилось в снег. Доктор Бурдело подбежал ко мне и первым же делом задрал мне камзол. Не убирая шпаги в ножны, он несколько секунд осматривал мою рану.

– Скажите, доктор, я буду жить? – рассмеялся я.

– Если заткнётесь, – буркнул доктор.

– О нет, этого вы от меня…

Я хотел было сказать «не дождётесь», но отвлёкся. Шпага по какой-то причине выпала из моих рук. Секунду я смотрел на неё, наслаждаясь блеском стали в снегу. А потом и голова моя стала какой-то слишком тяжёлой. Я успел улыбнуться тому, какое серьёзное выражение лица было у доктора Бурдело. А потом всё-таки потерял сознание.

Глава 4

Я открыл глаза уже в карете. Потому, что карета двигалась, я понял: нас подобрала попутка. Передо мной сидел доктор Бурдело. Лицо его было бледным, губы сухими, а волосы мокрыми и спутанными. Приоткрыв покрасневшие глаза, он улыбнулся:

– Какой вы живучий, шевалье.

– А что, плохо было дело?

Я оглядел себя. На мне теперь была совершенно незнакомая форма, расстегнутая на груди. Через мгновение, я осознал, что ошибся. Форма знакомая, но чужая. Доктор снял камзол с одного из убитых нами шведов. Под камзолом была моя рубаха, но порванная на лоскуты. Мой живот был обмотан этими лоскутами, словно бинтами.

– Да, – только и сказал доктор Бурдело.

Он откинулся головой назад. Я выглянул из окна кареты. Скривился от боли. Наклоняться или хоть как-то напрягать живот оказалось не слишком приятным. В окне, в свою очередь, ничего не поменялось. Только сменяли друг друга ряды хвойных деревьев. Да иногда виднелся дым из далёких труб. Солнце начинало садиться.

Пьер, несмотря на явную усталость, снова открыл глаза:

– Хватит ёрзать, шевалье, вам вредно.

– А что же мне ещё делать, – попытался пошутить я. – Враги то закончились.

– Врагов будет достаточно в Стокгольме. Но я надеюсь, что при дворе они будут вести себя приличнее.

– И как же?

– Сменят шпаги на перья. Так, я хотя бы смогу дать им достойный отпор.

Я кивнул, но поскольку делать было решительно нечего, снова начал выглядывать в окно.

– Почему вы не можете просто лечь и поспать, шевалье? – не выдержал Пьер Бурдело. Я только развёл руками.

Но доктор уже сам начал дремать. Я поискал взглядом походные сундуки. К счастью, они не потерялись при пересадке. Открыв свой, я вытащил оттуда книгу. К сожалению, омнибусов мне семнадцатый век предложить не мог, поэтому я купил лишь первые два тома. Они всё равно были достаточно увесистыми, упакованными в плотную обложку из свиной кожи. Поскольку книга была запрещена – точнее, была «нежелательной» – во Франции, печатали её где-то во Фландрии. «Отечественные» обложки были из картона, обтянутого козлиной кожей.

Я открыл «Гаргантюа и Пантагрюэля» на том месте, где остановился в прошлый раз. Ещё до того, как мы причалили к берегам Швеции. Сейчас, столкнувшись с многочисленными религиозными проблемами своего века, я уже куда лучше понимал иронию Рабле. Стараясь не обращать внимание на ноющую боль в ране, я погрузился в чтение.

***

До Стокгольма мы, на удивление, мы добрались без приключений. Если не считать того, что я однажды случайно лягнул доктора Бувара, пока он менял мне импровизированные бинты. Не знаю, сколько дней мы ехали. Пару раз меня совершенно внезапно вырубало на несколько часов. Но всякий раз на смену таким «обморокам» приходил период активного бодрствования. По мнению Пьера, чересчур активного.

Но в какой-то момент, карета въехала на каменный мост и нас тряхнуло. Я снова выглянул из окна и увидел величественный шпиль церкви Риддархольмен. Затем уже я разглядел и дым от печных труб, и крепостные стены.

Не знаю, сколько мостов мы миновали. Казалось, город просто разбросало по нескольким островкам. Я никогда в своей прежней жизни в Швеции не бывавший, был весьма удивлен этому факту.

Заняло некоторое время, пока мы добрались до небольшой гостиницы. Выбравшись из кареты, я обнаружил перед собой порт и бескрайнюю гладь Балтийского моря. Повернувшись к доктору Бурдело, ещё стоящему в дверях кареты, я воскликнул:

– Тут берег!

– А вы что ждали, шевалье?

– Какого же чёрта мы ехали в карете, с самого Гётеборга?

– Потому что у нас не так много денег, чтобы заставить капитана тащиться ещё через одно море! Остановка была в Гётеборге, а дальше корабль возвращался к северным берегам Франции.

Я вздохнул.

– Надо было брать другой корабль.

– Если бы мы его ещё нашли, – пожал плечами Пьер. Он достал из кареты оба походных сундучка и передал мне один.

– Когда вы должны предстать перед вашей покровительницей? – улыбнулся я.

Пьер Бурдело достал из-за пазухи нюрнбергское яйцо. Довольно громоздкие для меня, жителя XXI века, часы, на золотой цепочке. Эти часы не были похожи плоский медальон, вроде того, с которым бегал мартовский заяц в «Алисе в стране чудес». Это была крупная полусфера на пружине.

Пьер открыл полусферу, поглядел на циферблат.

– Мы потеряли половину дня из-за того дурацкого нападения, так что у нас около трёх часов на то, чтобы привести себя в порядок с дороги.

– Мы не успеем даже поспать?

– А я предлагал вам поспать в карете, – рассмеялся доктор Бурдело.

Я промолчал, но мой взгляд говорил красноречивее любых оскорблений или угроз. Доктор улыбнулся и поднял руки над головой.

– Ладно вам, шевалье. Приношу свои извинения, но нам правда нужно поспешить. Как насчёт того, чтобы я… даже не знаю. В качестве извинений, оплатил вам новый наряд?

– Я думаю, доктор, у меня хватит денег на новый камзол.

– О, нет, нет, шевалье, – Пьер рассмеялся, но уже безо всякой насмешки. Он подошёл ко мне и приобнял. – Вам придётся оставить военную моду, поскольку драбантов нам всё равно не перещеголять.

– Это ещё кто? – ответил я, увлекаемый доктором Бурдело в гостиницу.

– Телохранители Её Величества, но что самое главное, большие смельчаки и сорвиголовы. Я бы даже назвал их шведскими мушкетёрами, но боюсь, за такое сравнение я получу вызов на дуэль и от мушкетёра, и от драбанта, – снова рассмеялся Пьер. Я тоже улыбнулся.

Моё отношение к этому мужчине было смешанным. Скорее всего потому, что Пьер был человеком светским. Я же большую часть новой жизни провёл в окружении военных. Я был благодарен ему за то, что он меня зашил. Но раздражен тем, что доктор не пришёл на помощь вовремя. Рад был его шуткам и компании. Но при этом, не понимал, почему он позволяет себе подшучивать над человеком, куда лучше него владеющим шпагой.

Чтобы как-то извиниться передо мной, Пьер снял нам лучшие номера. Однако времени там мы провели немного. Каким-то образом, совершенно не знающий шведского языка доктор, сумел жестами и улыбками договориться с половиной Стокгольма. Нас отвели в баню. Она была одноэтажной, деревянной и без дымохода. Доктор объяснил, что дым выходит сам спустя два или три часа после растопки.

– Так вы уже были в Швеции? – спросил я, раздеваясь. Доктор только загадочно улыбнулся и бросил банщику две золотые монеты.

Платил он как раз за то, чтобы нас пропустили в очереди вперёд тех, ради кого баню все эти два часа и протапливали. Одна монета – целый пистоль – полагалась банщику, а вторая бедолагам, вперёд которых мы проползли.

Впервые за два года побывав в настоящей бане, пусть и шведской, а не русской, я простил доктору Бурдело все его гражданские закидоны. И прошлые и будущие.

После этого мы вернулись в гостиницу, сытно отобедали маринованной сельдью с брюквой и сметаной. Заметив, с каким аппетитом я набросился на еду, доктор со смехом произнёс:

– У вас даже румянец, появился, шевалье. Чудно, что истинный южанин так радуется северу.

Ответить мне было нечего. Наконец, доктор пригласил портного. Последний, слава Богу, понимал по-немецки и Пьер смог с ним объясниться. Пошить для нас новые платья никто бы не успел, но смогли подобрать нужные размеры. Меня нарядили в белую рубаху с кружевными манжетами, высоченные сапоги и светлый камзол, расшитый мелкой вязью. После этого, доктор Бувар достал из своего походного сундука небольшой ларец и извлёк оттуда столько украшений, что хватило бы на всю роту мушкетёров.

Он не успокоился до тех пор, пока я не стал похож на новогоднюю ёлку. После чего принарядился сам, в платье ещё более богатое и вызывающее.

– Вы одеты так, как одевался покойный Король, – пояснил он мне, садясь в карету.

Я, стараясь не звенеть побрякушками слишком уж сильно, последовал за ним.

– В смысле, скромно? – улыбнулся я. Доктор кивнул:

– Мне же, как истинному парижанину, нужен наряд куда более броский.

Мы рассмеялись этой шутке и отправились во дворец.

***

Замок Трёх Корон встретил нас тепло. Видимо, покровительница доктора, уже успела предупредить всех о появлении французского гостя. На нас смотрели без неприязни, напротив, с интересом и даже каким-то радушием. Я, конечно же, разглядывал солдат: их форму и вооружение. Доктор Бурдело, напротив, старался как можно скорее протащить меня мимо нескольких постов охраны. Сразу же в бальный зал.

Когда мы вошли, заиграла музыка. Дамы и кавалеры, до этого болтавшие о том и сём, повернули в нашу сторону головы. Распорядитель сказал что-то на шведском, и доктор Бурдело, скинув шляпу, поклонился. Я последовал его примеру и также подмёл пол своим головным убором.

– Зуб даю, что вы на самом деле знаете шведский, – прошипел я так, чтобы только Пьер мог меня расслышать.

– Тогда я не стану лечить вам зубы, ни за какие деньги, – рассмеялся доктор.

Он повёл меня дальше, в глубь бального зала, по устланному мрамором полу. Люди продолжали пожирать нас взглядами, кто-то улыбался, кто-то перешёптывался. Я не заметил, чтобы кто-то из гостей открыто хмурил брови или иным образом явно выражал своё недовольство. Мы подошли к высокому постаменту, где не было трона, но стояла целая группа хорошо одетых людей. Доктор Бурлето обратился к ним по-немецки, снова кланяясь и размахивая шляпой перед ногами.

К нам вышел красивый юноша, лет двадцати. Он был одет примерно также, как и я: в камзол, широкие штаны и ботфорты. Даже украшений на нём было примерно столько же, только шляпу он носил иного фасона. С прямыми полями, на которым были аккуратно уложены три пышных пера: белое, оранжевое и алое.

Юноша улыбнулся нам и сказал на чистом французском:

– Моей дорогой сестре нездоровится, но она обещала почтить нас своим присутствием позже. Тем не менее, она просила передать вам, доктор, чтобы вы обязательно заглянули к ней после бала. Проверить кровь и желчь.

– Ради этого я и прибыл, Ваше Сиятельство. Однако же, я думал, вы на войне.

– Давайте отойдём, мой друг, и обсудим это, – сказал юноша.

На вид ему было не больше двадцати. Он легко сошёл с помоста и, взяв под руку доктора Бурлето, повёл его куда-то к портьерам. Однако, пройдя несколько шагов, он остановился и обернулся на меня.

– Простите моё невежество, вас я тоже приглашаю, – рассмеялся он.

Я решительно ни черта не понимал, но последовал за обоими, подальше от любопытной толпы. Очень скоро, впрочем, им уже не было до нас никакого дела. Снова заиграла музыка и снова в бальный зал вошли незнакомцы. Я успел заметить, что, судя по одежде, это были немцы. Но времени разглядывать их у меня, разумеется, не было.

Я подошёл к портьере, возле которой уже как закадычные друзья щебетали доктор Бурдело и неизвестный мне юноша. Он бы похож на военного. Осанка, подбородок, привычка держать руку на эфесе шпаги, уверенный взгляд и улыбка. Повернувшись ко мне, он сказал:

– Мне только что рассказали, кто вы, шевалье. Для меня большая честь.

Я бросил короткий взгляд на доктора.

– Так может, вы нас представите?

Юноша рассмеялся.

– Проклятье, а я уже понадеялся, что известен всему свету, – сказал он. Доктор Бурдело поклонился и произнёс:

– Шевалье д’Артаньян, вы имеет честь познакомиться с виконтом Пфальц-Клебургским, Карлом Густавом.

Мы с Карлом Густавом обменялись рукопожатиями. Рука его была сильной и крепкой, и пожимая её, я вдруг вспомнил это имя.

– Вы же тот самый Карл Густав, что бился под Брайтфельдом, под началом Тортстенссона? – спросил я. Юноша засиял.

– Совершенно верно! Всё-таки обо мне говорят во Франции?

– Не все, но у вас есть поклонники, – рассмеялся я.

– Как и вас, шевалье, – улыбнулся Карл Густав.

Краем глаза я заметил, что доктор Бурдело уже куда-то улизнул. Я надеялся на то, что он искал закуски, а не гибель. И всё же, мне было поручено охранять этого необычного во всех отношениях человека. Так что я вытянул шею, стараясь разглядеть его в толпе. Увы, тщетно. Снова заиграла музыка, но на этот раз, это было уже приглашение к танцам. Карл Густав, заметив моё напряжение, указал рукой на противоположный конец зала.

– Вот он, ваш друг, танцует с фрёкен Браге.

Действительно, доктор Бурделе уже отплясывал что-то совершенно неописуемое, вместе с полноватой женщиной лет сорока.

– Теперь, когда ваше сердце спокойно, шевалье, мы можем поговорить?

– О чём же? – я сразу напрягся.

– О вашем предприятии в Гаскони, я тоже о нём наслышан.

– Очень лестно, Ваша Светлость, – я позволил себе улыбку, но скорее всего, пфальцграф сразу же понял, насколько она фальшивая.

– Так грустно, что великий Густав Адольф и немецкий Валленштайн погибли, так и не скрестив шпаги лично, – протянул Карл Густав.

– К чему вы это?

– Вас раньше сравнивали с Валлентшайном?

– Да и слишком часто. В отличие от него, я искренне предан своему Королю и никогда не стал бы драть с него три шкуры. Мои гасконские стрелки принадлежат Его Величеству Людовику также, как и любой мушкетёр или гвардеец.

– Это похвально, но война скоро закончится. Мы прижмём к ногтю Империю, вы добьёте этих выродков Габсбургов.

– Уж не намекаете ли вы на то, что победителям потом придётся встретиться? – холодно произнёс я. Карл Густав рассмеялся и махнул рукой.

– Что вы, что вы, шевалье! Нам нечего делить. Наоборот, я хотел сказать, что мир открывает для военных всё новые и новые двери.

– Например?

– Например, восток. Видите ли, Швеция не может воевать бесконечно. Тем более сейчас, когда ваш новый кардинал уже не так щедр. В благословенные времена, великий Ришелье, немало денег отправил на нужды армии. Так сказать, чтобы Лев Севера охотнее вгрызался в жирный шницель.

– Вы так про Империю?

Пфальцграф кивнул и продолжил:

– Но времена изменились, и мне пришло в голову. Если уж Господь послал нам человека, способного вооружить тысячу человек и отправить их в бой, почему бы не воспользоваться этим?

– В мире полно наёмников. Ландскнехты и швейцарцы сражаются за кого угодно. И людей у них куда больше, чем тысяча.

– Но ваши стрелки побеждают всегда. В то время, как даже швейцарцы уже этим похвастаться не могут.

Это разговор начинал уже мне надоедать, поэтому я решил спросить прямо:

– Вы хотите меня нанять?

– Да, – спокойно ответил Карл Густав.

– Мой Король не одобрит этого.

– Вашему Королю не будет дела, ведь вы ровно никакого ущерба не нанесёте Франции.

– И всё же, я не стану служить иностранцу, при всем моём восхищении вами, – честно сказал я.

– Послушайте, – Карл Густав положил руку мне на локоть. Я не стал разрывать дистанцию, глядя на пфальцграфа спокойно и твёрдо.

– Моё решение не изменится, – сказал я.

– Могу поклясться, что земли, на которые я нацелен, никогда не входили в перечень интересов Людовика XIII.

– И что же это за земли?

Нас снова прервала музыка. На этот раз заиграли трубы, и пфальцграф поспешил к центру зала. Я последовал следом за ним. Остановился я у самого помоста, на который легким шагом взлетел Карл Густав. Я успел найти взглядом доктора Бурлето. Мужчина уже спешил к нам.

Распахнулись величественные двери, обитые золотом. Трубы заиграли громче. В сопровождении нескольких лакеев, в бальный зал вошла девчушка, чуть ли не моложе Джульетты. Ей было от силы лет шестнадцать.

– Королева Швеции, Кристина Августа! – прогремел зычный мужской голос, и все присутствующие склонили спину. Я последовал общему веянию, но успел шепнуть на ухо доктору Бурдело:

– Это и есть ваша покровительница?

– Она самая, шевалье.

Девушка подошла к нам. Она не обратила на меня никакого внимания, но вот доктора одарила прелестнейшей улыбкой. Затем Карл Густав подал её руку, и девушка поднялась на помост. К ней тут же потянулись все придворные, чтобы засвидетельствовать своё почтение. Я чуть отошёл в сторону, увлекая за собой Пьера.

– Какого чёрта тут происходит? – зашептал я ему на ухо.

– Вы о чём?

– Кажется, этот парнишка, собирается меня нанимать!

– Ну и пусть. Слушайте и улыбайтесь, черт возьми, вы сегодня человека кардинала.

Я вздохнул. Это было вполне разумное предложение.

– Кто среди этих людей ваш враг? Кто подослал солдат, чтобы убить нас? – спросил я у Бурдело. – Вы уже выяснили?

– Да, шевалье. Выяснить это оказалось самым простым делом за сегодня, – улыбнулся доктор.

– И кто же?

– Карл Густав, – рассмеялся Пьер. – А вот и он.

Пфальцграф подошёл к нам, всё с той же улыбкой на лице. Он кивнул доктору и Бурдело направился к Королеве Кристине. Я заметил, что выражение его лица, как по волшебству, из насмешливого и уверенного превратилось в подобострастное и почти влюбленное. Он коснулся губами ладони Королевы и зашептал что-то, качая головой и улыбаясь.

– Тот ещё франт, – вздохнул Карл Густав.

– Королева сама его пригласила?

– Если бы я знал…

– Земля, в которую вы бы хотели отправить гасконских стрелков, – напомнил я.

– Всё-таки вам интересно? – улыбнулся юноша. Я кивнул.

– Если вдруг война закончится, прокормить моих ребяток будет не просто.

– Что ж, я уверен, для вас найдётся работа. Когда война закончится, мой друг, я постараюсь убедить свою сестру обратить своё внимание на восток. Сдаётся мне, двадцать пять лет назад, мы забрали у Царства Русского ещё не всё, что нам принадлежит.

Глава 5

Я внимательно посмотрел на Карла Густава. Юноша говорил серьёзно. В его голосе и взгляде совсем не было пустой вдохновлённости, отличающей мечтателей. Нет, это было совершенно прагматичное заявление человека, который может планировать свою жизнь на пять-десять лет вперёд.

– Разве Русское Царство сейчас не испытывает… некоторый подъем? – спросил я.

– Все сейчас на некотором подъеме, – хохотнул Карл Густав. – Но чем выше ступеньки, на которые мы поднимаемся, тем лучше открывается вид.

– И в какие сроки вы планируете это устроить, Ваше Сиятельство?

– К пятидесятому году, судя по тому, что Королевство Дании и Норвегии продолжает выказывать своё неуважение, – ответил пфальцграф.

– Сколько человек вы хотите от меня к пятидесятому году… и почему думаете, что после войны с Испанией я не распущу гасконских стрелков?

– Двух тысяч в нужном месте должно хватить. Думаю, за восемь лет вы легко нарастите свои силы до этого числа, дорогой шевалье. Что же касается вашего второго вопроса… вы не похожи на человека, что один раз вцепившись в сочный кусок мяса, решится однажды разжать зубы.

– Считаете, что я так жаден, Ваше Сиятельство?

Карл Густав подмигнул мне.

– Считаю, что вы так умны, шевалье.

Разговор на этом был окончен. Я не дал прямого обещания помочь и, конечно же, даже не собирался его давать. Между Швецию и Россией ещё лежала Балтика. А южнее владений Королевы Кристины, помимо Дании, располагалось Великое Княжество Литовское. Судя по всему, Карл Густав зарился на всё это.

В очередной раз я пожалел о том, что не слишком-то хорошо знал историю Нового времени. Война со шведами, в моей голове, была связана исключительно с Петром I и XVIII веком.

В любом случае, заиграла музыка и объявили следующий танец. Танцевали алеманду, один из первых танцев, которым меня обучила Миледи. Я пригласил знатную даму лет пятидесяти или даже старше, чтобы отделаться от Карла Густава и немного обдумать произошедшее.

С пфальцграфом следовало дружить, но так, чтобы не запятнать своей дворянской чести лживыми обещаниями.

Я усмехнулся тому, как прочно уже вошёл в моё сознание этот век. Выбросив из головы честь дворянскую, и размышляя дальше только о чести личной (ну может быть ещё гражданской), я продолжал танец.

Когда алеманда закончилась, мне удалось отыскать взглядом доктора Бурдело. Он всё ещё болтал о чём-то с королевой Кристиной, и я не решился вмешиваться в их разговор. Но наши взгляды с Пьером встретились, и он указал мне жестом, где его подождать.

Через несколько минут, мы с ним смогли найти относительное уединение возле небольшого столика. Закусок на столике практически не осталось, вот и людей рядом с ним почти не было.

– Как ваш разговор с Его Сиятельством, – улыбнулся доктор.

– Весьма продуктивно, – ответил я. – Меня хотят нанять.

– О, у меня конкуренты. Или не сегодня?

– Не сегодня. Карл Густав кажется таким… целеустремленным человеком.

– Ещё бы, – кивнул доктор. Он взял с подноса последнюю закуску, но я не успел разглядеть что именно.

– Как ваши успехи?

– Поразительно, шевалье, – доктор уже говорил с набитым ртом. – Королева удивительно образованна и умна, я уверен, что останусь здесь надолго. Нужно только, чтобы вы решили буквально один маленький вопросик, мой дорогой шевалье, и я смогу вас отпустить. Судя по вашим глазам, вам уже не терпится вернуться домой.

***

Бал закончился, и мы спокойно добрались до нашей гостиницы. Доктор был в явно приподнятом настроении, и насвистывал какую-то мелодию, пока мы ехали. Однако, он отказался разговаривать, пока мы не окажемся в безопасном месте.

Уже в гостинице, он приложил палец к губам и подвёл меня к письменному столу. Жестом попросил меня зажечь свечи. После этого, доктор взял письмо и быстро написал:

«Кристина теперь наша. Но я не нравлюсь её двоюродному брату. Своими руками он меня убрать не сможет, к тому же, скоро он возвращается на юг, бить имперцев. Эту неделю я под вашей защитой.»

Я кивнул и дописал снизу:

«Чего стоит бояться?»

«В Швеции не запрещены дуэли.»

Убедившись, что я прочитал и понял, доктор Бурдело поднёс письмо к пламени. Когда уголок загорелся, он бросил бумагу в пустой ночной горшок. Несколько секунд мы смотрели на то, как сгорает письмо. После чего, каждый направился в свою комнату.

Я ожидал, что проблемы начнутся сразу же, но нет. Королевский двор быстро наполнялся чужаками, в том числе и из тех стран, с которыми Швеция вела войну прямо сейчас. Так что два француза смогли затеряться на фоне немцев, испанцев и англичан. Будучи человеком, весьма заинтересованным во внешней политике, я старался крутиться вокруг иностранцев и внимательно слушать.

Как бы не надеялись мы на скорый закат Испании, Филип IV всё ещё был крепок телом и духом. Пусть пограничные регионы Империи и лихорадило, у неё оставалось влияние в Новом свете и на море. Мы могли закончить войну пораньше, но чтобы сломить Испанию нужно было что-то большее, чем победы во Фландрии и Каталонии.

Доктор Бурдело таскал меня за собой повсюду и повсюду сорил деньгами. При чём не экю или су, или тем более пистолями. Уже на первое наше утро в Швеции, Пьер располагал внушительным кошельком с серебряными риксдалерами. Полученными, разумеется, от королевы Кристины.

Сам я с Её Величеством практически не пересекался. Хотя Бурдело отзывался о ней очень лестно и безо всякого лицемерия, это никак не мешало ему вить из неё верёвки. Уже на второй день он убедил её выписать дорогие «лекарства»: настойку из плоти мумии. Я надеялся, что доктор шутит, когда пересказывал мне это.

Это был уже вечер, мы точно были одни – прогуливались на лодке по одному из бесчисленных озёр Стокгольма. Отплыв подальше от берега, доктор с улыбкой пересказал мне весь список заказов.

– Но вы же образованный человек, – не поверил я.

– Я ведь не говорю, что плоть мумии сработает, – пожал плечами доктор. – Я говорю, что она стоит ровно столько, чтобы внести её в годовые расходы.

– Вы просто хотите разорить эту девочку.

– Вы знали об этом, с самого начала.

– Но она же вам нравится! Вы так тепло высказываетесь о ней.

– Раскрою вам секрет, шевалье, – улыбнулся доктор. – Я мирный человек и всем сердцем ненавижу войну. Я бы всех королей заставил закупать новые платья и настойки из мумий, вместо ружей. Просто если я буду делать это на родине, я просто приведу войну домой.

В его словах была истина. Я замолчал, налегая на вёсла. А доктор Бурдело рассмеялся, совершенно невпопад. Потом он пояснил мне свою же шутку:

– Да и таланта к наукам у Королевы куда больше, чем у нашего дорого Людовика, так что я оказываю миру сразу две услуги. Лишаю мир и плохой генеральши и плохого учёного.

На следующий день Бурдело снова был у Королевы Кристины, но уже не как врач, а как друг. Я проводил его до дворца и был оставлен до трёх часов дня. Пьер сказал, что сейчас пришла пора моды. И он будет рассказывать Её Величеству о том, как ей нужен тяжелый шёлк и бархат. Я какое-то время побродил рядом с дворцом, а потом пешком отправился в сторону. Разумеется, военная мощь шведского флота заботила меня всё сильнее и сильнее.

В порту (в той части, в которую меня пустили) я насчитал с десяток кораблей. Я точно знал, что часть шведского флота сейчас у северных границ Империи. Блокирует любую помощь, что могла прийти из Испанских колоний. Гигантские парусники, что стояли на приколе, внушали уважение и одну мысль: «А что с флотом сейчас в России, за тридцать лет до рождения Петра I?»

Размышляя о том, что можно предпринять и кто вообще меня станет слушать в Русском Царстве, я провёл добрый час. Прогулка по порту, так или иначе, была мне в радость. Морозный воздух и ветер бодрили. Я понял, как соскучился по хорошим холодам в своей Гаскони.

Уже переходя по мосту, ведущему на тот остров с непроизносимым для меня названием, где стояла наша гостиница, я заметил едущую на встречу карету. Отошёл в сторону, но к моему удивлению, карета не пронеслась мимо. Кучер крикнул что-то, ему ответили, и лошади начали замедлять ход. Карета остановилась ровно передо мной. Из окна высунулся сияющий Карл Густав.

– Мой шевалье! – воскликнул он по-французски.

– Ваше Сиятельство, – поклонился я.

– Не хотите прокатиться?

– Как я могу вам отказать?

Дверь кареты распахнулась, и я залез внутрь. Карл Густав с улыбкой пожал мне руку. Технически, я-то тоже «Ваше Сиятельство».

– Вы заняты сегодня? – спросил меня пфальцграф.

– Мне нужно будет сопроводить доктора из дворца, когда он закончит там свои дела.

– С моей кузиной? – как-то нехорошо усмехнулся Карл Густав. Я кивнул.

– Уверяю вас, доктор Бурдело порядочнейших из всех известных мне лекарей, – рассмеялся я, не солгав ни в одном слове.

– Может быть, это лишь бросает тень на всю французскую медицину? – пожал плечами Карл Густав. Я ничего не ответил. Мы проехали через мост, возвращаясь в порт.

– Чем я могу быть вам полезен сегодня? – спросил я.

– Если честно, я просто хотел прокатиться с вами немного. Обсудить дела во Франции и в Европе. Мы же с вами давние союзники, – пожал плечами пфальцграф.

Я выглянул в окно. Мы проезжали мимо порта.

– А куда мы едем? – спросил я.

– В Эребру, – ответил Карл Густав. Видя моё недоумение, он с улыбкой добавил:

– Это замок, недалеко от Стокгольма.

– Мы покидаем город?

– Почему нет? Скоро мне возвращаться на войну, хочется отдохнуть. Балы мне наскучили. В Эребру меня уже ждут. Вас там встретят как королевского гостя.

Я всё понял. Только увидев меня, Карл Густав сразу же разработал план. Скорее всего, сегодня доктору Бурдело должны были кинуть перчатку. Понятия не имею, что пфальцграф планировал делать со мной до этой случайной встречи. Но сейчас, увидев возможность меня попросту увезти и пользуясь тем, что мы оба должны были сохранять лицо, он решил изменить свой план.

– Если я попрошу меня высадить, Ваше Сиятельство? – спросил я прямо. Карл Густав пожал плечами.

– Тогда я пойму, мой дорогой шевалье, что вы не слишком то дорожите возможностью заключить со мной сделку.

– Через восемь лет? Простите меня, Ваше Сиятельство, но мои обязательства перед доктором всё-таки важнее, чем отдых в загородном замке.

– У вас есть обязательства перед доктором? Он разве дворянин?

– Дворянин мантии, Ваше Сиятельство.

– Давайте уже перейдём на «ты», мой шевалье?

– Хорошо. Давай на ты, пфальцграф.

Я понял, что пришла пора бессовестной лести и лжи. Мне это не нравилось, причём в этот раз и остатки д’Артаньяна тоже противились такому решению. Но выбора как будто и не было. Единственным мои оправданием было то, что Карл Густав сам тот ещё хитрец.

– Швеция слишком ценный для Мазарини союзник, – сказал я.

Карл Густав кивнул, не сводя с меня пронзительных и умных глаз.

– Так что, Его Преосвященство не простит, если хотя бы волос упадёт с головы человека, в котором он уверен, как в докторе.

– Мазарини уверен в докторе Бурдело? – улыбнулся Карл Густав.

– Как в лекаре. Пьер может быть франтом, может чересчур увлекаться балами, но для Франции важно, чтобы дочь человека…

Я замялся, но Карл Густав доброжелательно продолжил за меня:

– В которого Ришелье вложил столько денег?

– Пусть будет так. Для нас важно, чтобы девушка, мы надеемся помнящая о старой дружбе своего отца, была в добром здравии.

Карл Густав тихо рассмеялся, когда я сказал про «дружбу». Понятное дело, что пфальцграфа это слово позабавило. И что никакой веры в добрые намерения Ришелье у него не было.

– Как скоро Франция объявит войну Свободным Нидерландам, которые так рвалась защитить от Испании? – спросил он.

– Не могу знать, пфальцграф. Но между Швецией и Францией целая Империя. Даже если мы, по воле Божьей, станем соседями… разбираться с этим будут уже наши внуки.

– Ты не задумываешься о своей ответственности перед внуками?

– Я не король и никогда им не стану? А ты? – безо всякой задней мысли ответил я.

Карл Густав не ответил. Мы проехали порт и выехали на очередной мост.

– Останови карету, раз уж мы так подружились, – сказал я. – Пьер не враг Её Величеству.

– Поверь, у меня и мысли не было, что он может её отравить или залечить, – сказал пфальцграф.

– Но он тебе не нравится?

– Моя дядя не хотел бы, чтобы Швеция превратилась в столицу балов и наук. У нас другая судьба.

Я вздохнул.

– Останови карету, раз уж мы оба хотим остаться друзьями, союзниками и будущими компаньонами.

Карл Густав кивнул. Он постучал по крыше кареты и та начала замедлять ход. Затем пфальцграф достал часы – такие же нюрнбергские яйца, что носил доктор Бурдело. Разве что менее богатые. Он взглянул на время и с печальной улыбкой кивнул.

– Я всё равно уже не успею? – понял я.

– Не знаю, в чём ты меня подозреваешь, мой друг, – ответил Карл Густав. – Я просто посмотрел время. Хорошей тебе дороги.

Мы пожали друг другу руки, снова. Пфальцграф спокойно выдержал мой взгляд, и выбрался из кареты. Города я не знал, помнил лишь о том, что нужно преодолеть сразу два моста. На моё счастье, высокие башня замка Трёх Корон, можно было различить даже отсюда. Выхода у меня не было. Карета сразу же двинулась дальше.

Я сразу же пустился бегом. За свою жизнь я уже давно перестал беспокоиться. Мало было людей, способных скрестись со мной шпаги в честном поединке один на один и выжить. Ну ладно, выживали многие, но лишь по причине моего гуманизма, принесённого из XXI века. Но опасными для меня были или люди с огнестрельным оружием. Да и то, не всегда – прицельно стрелять умели единицы, в чьё число я с гордостью входил. Или большие группы, не гнушающиеся удара в спину.

Ни первых, ни вторых на дуэли быть было не должно. Мне нужно было просто добраться до доктора Бурдело, до того, как ему бросят вызов. Но вот я миновал мост и только вбежал в порт, а рядом не было ни одной конюшни. Часы на башне за рекой пробили три часа дня. В это время доктор уже должен был покидать Её Величество. Я был уверен, что нанятый Карлом Густавом бретёр уже поджидал его.

– Проклятье, – процедил я сквозь зубы и снова перешёл на бег.

Я пробежал где-то до середины порта. Как на зло, нигде не было ни единой конюшни. Сколько бы я не крутил головой, словно весь Стокгольм в этот момент отвернулся от меня. И особенно от несчастного доктора Бурдело. Бок уже начинал гореть, хотя я никогда не жаловался на физическую подготовку.

Наконец, я увидел скачущего мне на встречу человека. Я знал, что наказание за угон лошади в Швеции – это смертная казнь. Но я вышел на середину мощёной улицы, стараясь встать прямо на пути у всадника. Поскольку тому ничего не стоило просто обогнуть меня или даже затоптать, я выхватил пистолет. Конечно же, у меня не было времени его зарядить – но знал ли об этом всадник?

Он заметил меня, когда я уже направил на него ствол. Мой взгляд был холодным, а рука твёрдой. Всадник сомневался мгновение, а потом дёрнул за уздцы. Лошадь заржала, поднялась на дыбы, но остановилась. Потом медленно перешла на шаг. Я подбежал к всаднику, опуская пистолет дулом к земле.

– Du är skadad! Du blöder! – закричал мне всадник.

– Я как Рафаэль, по-английски ни фига не понимаю! – ответил я, а потом ещё раз показал, что пистолет не был заряжен.

Всадник побледнел, но кивнул. Тогда я убрал пистолет и достал кошелёк. Я высыпал в ладонь десять золотых луидоров и указал на лошадь. В Швеции царствовал серебряный стандарт, но от вида золота глаза всадника всё равно заблестели. Он кивнул и слез с лошади. Я сердечно поблагодарил его, как смог. Затем луидоры перекочевали из моей руки в его.

С некоторым трудом, я влез в седло. Понятия не имею почему, но руки уже начинали слабеть. Я пришпорил лошадь и отправил её карьером вперёд. Этого было достаточно, чтобы мы добрались до очередного моста, и я позволил лошадке сбросить темп. Мы перешли на галоп и спустя минут десять уже были у Замка Трёх Корон.

Я поцеловал животное в макушку и спрыгнул на землю. Лихой манёвр, который я проделывал уже много раз, в этот раз почему-то откликнулся болью во всём теле. Но хуже всего было то, что нигде не было видно следов доктор Бурдело. Я пробежал вперёд, оглядываясь по сторонам.

– Я опоздал? – шёпотом спросил я сам у себя.

Бок продолжать болеть так, словно я не тренированный солдат, немного пробежавшийся по улице, а толстозадый школьник. Я приложил к нему руку. С удивлением почувствовал что-то липкое. Только после этого я вспомнил, что вообще-то был ранен.

Я посмотрел вниз. Весь камзол был залит кровью. А доктора Бурдело, жизнь которого я должен был защищать, нигде не было.

Глава 6

Я доковылял до ближайшего каменного ограждения, о которое мог опереться. Нужно было перевести дыхание. В глазах начало темнеть, но я усилием воли стряхнул навязчивую пелену слабости. Крепче схватился за ограждение, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Возвращая себе контроль.

На меня смотрели. Я почувствовал чужие взгляды спиной и обернулся. Из небольшого парка, скрытые до этого тенью деревьев, выходили двое. Выглядели они шикарно. Приталенные ярко-синие кафтаны с золотыми галунами. Меховые воротники на шее. Широкополая шляпа на голове, шпаги на поясе. Передо мной были те самые «драбанты», о которых ранее предупреждал доктор Бурдело.

Один из них уже стянул с руки перчатку, явно готовясь к чему-то. Я улыбнулся. Значит доктор Бурдело ещё не выходил из дворца и я успел. Выпрямившись, я улыбнулся драбантам. Махнуть им рукой не получилось. Одной я держался за ограждение, второй за свой распоротый живот. Драбанты заметили, что со мной что-то не так и ускорили шаг. Они переглянулись, перебросились между собой несколькими непонятными мне словами.

Дойдя до меня, один из драбантов обратился по-французски:

– Шевалье д’Артаньян? Вы ранены?

– Открылась старая рана, – ответил я. Слава Богу, посланные Карлом Густавом дуэлянты говорили по-французски.

В этот момент раздался заливистый смех доктора Бурдело. Смеялся он не над нами – Пьера провожал какой-то знатный иностранец, и они весело болтали между собой на немецком. Пьер и имперец остановились метрах в пяти от нас, всё ещё не замечая никого вокруг себя. Драбанты зато его сразу заметили и уверенно двинулись на доктора. Я отлепился от ограждения и последовал за ними.

Пьер продолжал о чём-то перешучиваться с немцем, даже не зная о приближающейся опасности. Я прибавил шаг, отчего живот снова вспыхнул болью. Руку уже было не оторвать, она прилипла в окровавленной рубашке. Драбанты остановились в метре от доктора, давая мне шанс.

– Бурдело! – крикнул тот из них, что уже снял перчатку.

Доктор повернулся к ним. Немец испуганно отшатнулся. Я сделал ещё пару резких шагов вперёд, обгоняя драбантов. От боли начало темнеть глаза.

– Вы оскорбили меня! – на французском выкрикнул драбант и бросил перчатку.

Но я был уже рядом. Обогнул «дуэлянтов», успел встать прямо перед доктором Бурдело, прикрывая его спиной. Перчатка ударилась о моё лицо. Скользнула вниз, но я поймал её той рукой, что ещё не была обагрена кровью. Драбанты переглянулись, а я кровожадно улыбнулся.

– Какая неудача, у вас такой сильный акцент… – сказал я. – Но, кажется, вы сказали, что я вас оскорбил. Что ж, я принимаю вызов.

– Я говорил о нём! – драбант бросивший перчатку пришёл в себя.

Я только пожал плечами.

– Не знаю, на моей стороне два свидетеля, что вы бросили перчатку мне, дорогой друг, – я всё улыбался, хотя в глазах темнело.

Немец начал согласно кивать.

– Йа, йа, – деловито заявил он, и я рассмеялся.

Своим яканьем он напомнил мне великого Сергей Филиппова, в роли шведского посла. Я чуть было не продолжил за него и не брякнул «Кемска волост». К сожалению или к счастью, именно в этот момент, мой вспоротый живот напомнил о том, как опасно смеяться в такой ситуации.

Я задохнулся от боли и сделал шаг назад. Только сила воли помогла мне не упасть на руки доктору Бурдело. Сжав крепко зубы, я выпрямил спину. Немец сказал что-то на шведском, но драбанты ему не ответили. Вместо этого, тот швед, что бросил перчатку, обратился ко мне:

– Я не буду драться с раненным на дуэли!

– Дайте мне поправиться, – спокойно ответил я. – Убьёте меня на дуэли честно, и доктору придётся покинуть Швецию.

– Почему? – не понял Пьер.

– Потому что вы обещали отвести моё тело, если что-то случится, в Гасконь, – с нажимом произнёс я. – И больше не возвращаться.

– Он обещал не возвращаться из Гаскони, если вы умрёте? – не понял драбант. Я вздохнул.

– Если я умру, больше некому будет ловить для него перчатку, – ответил я. У меня уже не оставалось сил юлить и подбирать осторожные слова. В конце концов передо мной стоял солдат, такой же как я. Он должен был меня понять.

– Соглашайтесь, гер драбант. Когда ещё вам выпадет возможность убить королевского мушкетёра и выполнить задание своего покровителя? – спросил я.

Драбанты снова переглянулись. Тот, что бросил перчатку, протянул мне руку. Я пожал её.

– Сколько вам нужно, чтобы поднять его на ноги, доктор? – спросил он у Пьера.

– Три дня.

– Через три дня, на площади Стурторьет, – сказал драбант. Я кивнул. Второй дуэлянт – или, скорее, уже секундант, добавил:

– Надеюсь, Бурдело, вы эти три дня проведёте с раненым. Мы люди благородные, но у нас всё ещё четыре перчатки на двоих.

Пьер ничего не ответил, но намёк понял. К Королеве Кристине ему пока путь заказан. Мы разошлись, причём всем было понятно: между мной и драбантами было полное взаимопонимание и уважение. Мы дрались по долгу службы, а не из ненависти.

На лошадь меня уже никто усадить не мог. Драбанты сами нашли карету и привели её к нам. Снова попрощавшись, мы обещали друг другу, что выживший в дуэли будет хотя бы раз в год пить в память об убитом. Тогда сев в карету, я заметил, насколько разочарован доктор Бурдело.

– Что с вами? Я спас вам жизнь, – устало бросил я.

Но доктор только покачал головой и ничего не ответил.

Я мог бы разговорить его, но боль в животе немного отвлекала. Мы молча вернулись в гостиницу. Когда дверь кареты открылась, я с удивлением обнаружил, что драбанты всё это время следовали за нами верхом. Открывший дверь – тот, что бросал перчатку Пьеру – помог мне спуститься. Потом, он вместе с товарищем довёл меня до номера где мы остановились.

Я был уверен, что отключусь по дороге. Но всё же смог снова попрощаться с драбантами и поблагодарить их за помощь. Пьер ввёл меня в номер и уложил на кровать, после чего, ни слова не говоря, занялся моей раной

***

Через три дня, я был как новенький. Не знаю, чья заслуга в этом больше – конского здоровья д’Артаньяна, или же мастерства доктора Бурдело. Но на третий день, я уже стоял на площади Стурторьет, и разминался. Драбант прибыл вовремя, в сопровождении своего друга. Тот вызвался быть секундантом. С моей стороны секундантом был доктор Бурдело.

– Вы готовы, шевалье? – спросил меня противник. Я улыбнулся:

– Как никогда готов, герр драбант.

– Хотите узнать, кто убьёт вас? – с грустной улыбкой спросил меня драбант.

– Вы человек чести, и этого мне достаточно, – ответил я.

Прежде чем обнажить шпаги, мы сошлись и пожали друг другу руки.

– Защищайтесь, – бросил после этого драбант.

Он выхватил оружие из ножен и тут же атаковал слева. Я усмехнулся такой прыти, но был готов. Моя шпага зазвенела, я с отбил удар и сделал шаг вперёд. На площади уже собралась толпа зевак. Первые выпады они встретили тихим гулом. Одобрительным или нет, чёрт его знает. Душа шведа потёмки.

Я нанёс удар следующим, скорее прощупывая оборону противника. Драбант дрался умело, ловко предсказывая мои выпады. После короткой серии из осторожных ударов, нацеленных в разные части корпуса, он немного отступил. Но с толку сбит не был. Я попытался уколоть его в грудь, но швед использовал мой удар, чтобы перейти в контратаку. Он умело принял мою шпагу на свою, подбросил её вверх и уколол сам.Целился он ровно в сердце. Я заблокировал и эту атаку, готовясь к тому, что драбант тут же сделает следующую.

Но вместо этого, противник чуть опустил свою шпагу, позволяя мне продолжить. Он был осторожен, и я сразу понял: враг хочет использовать против меня мою рану. Ждёт, пока я выдохнусь. Это было неизбежно для любого человека, с такой травмой. И всё же, я верил в себя и в своё тело. Так что, усмехнувшись, пошёл в атаку.

Толпа взревела, когда я несколько раз подряд попытался уколоть шведа в грудь. Удары были простыми и предсказуемыми, но я ставил на скорость. Дважды драбант с легкостью заблокировал эти атаки, но в третий раз, удача ему изменила. Лезвие моей шпаги вошло ему в камзол. Я лишь вспорол кожу на груди. Судя по ощущениям и вибрации шпаги, едва задел мышцы.

Противник отбросил мою шпагу в следующее же мгновение и сразу же ударил слева. Я удивительно легко заблокировал этот удар, нанёс свой. Мы сбавили темп. Обменялись короткой серией выпадов, и я начал понимать закономерность. Настоящие, точные удары, драбант наносил с одной целью. Закончить дуэль чисто, точным ударом в сердце. Я никак не подал виду, что разгадал его план.

После новой череды выпадов, я заметил также интересную реакцию секунданта. Тот явно напрягался всякий раз, когда его друг пытался уколоть меня в сердце! А значит, он заранее знал о том, как дуэль должна была закончиться. Я едва сдержал победную улыбку. Дуэль в этом плане мало отличалась от самых грязных деловых переговоров. Если ты выдал, что разгадал чужой замысел, значит проиграл.

Из-за этого, я не мог даже явным образом открыть сердце. Опытный драбант сразу бы догадался. Поэтому я снова бросился в атаку, маскируя свои действия. После очередного обмена, я сделал короткий шаг назад и едва заметно скривился. Лишь дёрнул правой рукой, как будто хочу схватиться за живот, но сразу же остановил движение. От шведа это действие укрыться не могло, а более явный сигнал «ах, мой живот» вызвал бы подозрения.

Швед, ничуть не изменившись в лице, нанёс резкий и прямой удар. Прямо в сердце, но я знал это. Мне не нужно было принимать его удар. В момент, когда он только начал свою атаку, я уже всё знал. Сделал полушаг в сторону и воткнул свою шпагу ему в правое плечо. Наконец-то противник закричал.

Его шпага дёрнулась. Враг, даже раненый, попытался изменить направление удара. Всё, что ему удалось, это разодрать мне камзол на пару сантиметров выше сердца. Лезвие моего оружия лишь сильнее вошло ему в мышцы и упёрлось в кость. Я продолжил давить, и тогда шпага выпала из его рук.

– Сдавайтесь! – крикнул я.

– Никогда, – прохрипел противник.

Я выдернул свою шпагу, швед бросился к своей. Но дуэль для него уже была проиграна. Я мог приставить лезвие к его горлу, но тогда гений всё равно попытался бы убиться об меня. Следуя зову своей дворянской чести и личной преданности Карлу Густаву. Поэтому, я вспорол ему правую руку. Кровь хлынула на мостовую.

– Доктор, остановите кровь! – крикнул я, отступая назад.

Но, конечно же, не просто отступая. А так, чтобы встать между истекающим кровью шведом и его шпагой. Конечно же, драбанта это не остановило. Он бросился на меня, но лишь для того, чтобы получить рукоятью по черепу.

Ко мне подбежал секундант. Он уже почти вытащил шпагу из ножен. Я бросил на него холодный и яростный взгляд. Льда в моих глазах было не меньше, чем у Анри д’Арамитца.

– Не дури! – холодно сказал я. – Дай доктору ему помочь.

– Ты не понимаешь, шевалье.

– Жизнь твоего друга для тебя ничего не значит?

Секундант остановился. Он понуро опустил голову. Дуэлянт уже начал приходить в себя.

– Лучше помоги нам, – сказал я, и убрал шпагу в ножны.

Вдвоём, мы уложили раненого драбанта на мостовую так, чтобы он не слишком мешал доктору Бурдело. Тот уже открыл свой саквояж, доставая инструменты. Я не очень хорошо понимал, что именно делает Пьер. Не могу сказать точно, распорол ли я вену или артерию: крови было много. И всё же, доктору удалось зашить шведа до того, как тот отправится на встречу с Создателем. После этого, Бурдело перевязал рану и, с улыбкой, сообщил:

– Полагаю, на этом мы можем закончить?

– Законы чести требуют этого, – устало кивнул секундант.

***

На этом, мои шведские приключения можно было считать оконченными. Я пробыл там еще неделю, дожидаясь, пока Карл Густав отправиться обратно на войну. Новых вызовов на дуэли или тем более покушений не последовало. Мы еще дважды встречались с драбантами и я даже угощал их пивом. С самим пфальцграфом мы встретились всего единожды – на очередном балу, который Королева Кристина давала по подсказке Пьера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.