Жанна Мельникова
Крылья судьбы

Глава 1

Сейчас

Дождь стучил по крышам, сливаясь с ритмом ночного города в монотонную, гипнотическую симфонию конца. Лера – теперь Ариэль для тех немногих, кто вообще мог ее видеть – стояла на краю крыши высотки, где бетонная ограда встречала пустоту. Ветер, пахнущий мокрым асфальтом и озоном, трепал ее светлые волосы, не ощущавшие ни тяжести воды, ни холода. Она давно забыла, что такое холод.

Внизу, в переулке, разворачивалась драма. Двое мужчин, нож, приглушенный крик о помощи, заглушаемый шумом ливня. Она наблюдала за этим с тем же равнодушием, с каким человек смотрит на муравейник, случайно раздавленный каблуком. Ни жалости, ни гнева. Только тихая, леденящая ясность.

Ее пальцы сжали холодный медальон на груди – единственное, что сохраняло тепло в этом мире теней. Инструмент Хранителя. Внутри его хрустальной глубины пульсировали две нити судьбы: алая – густая, горячая, полная боли и страха; и серебряная – тонкая, почти невесомая, трепещущая слабой надеждой. Алую – оборвать, оставив жертву истекать кровью в грязной луже под аккомпанемент дождя. Серебряную – сохранить, послав случайного прохожего или заставив нож выскользнуть из дрожащих пальцев в самый последний миг.

Рука Ариэль, привычная к этому жесту за десятилетия службы, уже потянулась к алой нити. Кончики ее пальцев коснулись энергии смерти – знакомой, почти уютной в своей предопределенности. Еще мгновение – и тончайшая связь между душой и телом будет разорвана. Так предписано Книгой Равновесия. Так должно быть.

И в этот миг из темноты вышел он.

Не как спаситель, а как хищник, выходящий на охоту. Движения – грациозные, экономичные, выверенные до миллиметра. Он был тенью среди теней, пока не шагнул под тусклый свет одинокого фонаря. Удар – короткий, резкий, в солнечное сплетение нападавшего. Звук выдыхаемого воздуха был слышен даже сверху. Второй удар – в челюсть, точный и безжалостный. Нож с глухим звоном упал на мокрый асфальт. «Плохой парень», как бы окрестили его люди, скрутил обоих нападавших с профессиональной, почти художественной жестокостью, почти не испортив дорогой кожаный пиджак, темный от дождя.

– Беги, – бросил он испуганной женщине, даже не глядя на нее. Голос был низким, хрипловатым – от сигарет, от прошлых драк, от самой жизни, что выгрызала его изнутри. В этом одном слове не было сострадания. Была лишь усталая констатация факта.

Женщина, не раздумывая, бросилась прочь, ее шаги поспешно затихли в сырой тьме переулка.

Ариэль замерла. Ее рука зависла в воздухе. Она должна была оборвать алую нить. Жертва должна была умереть. Это было в Книге. Его вмешательство нарушило ход предопределенного, оставило трещину в безупречной мозаике судеб. Баланс требовал крови.

Разум, холодный и отточенный, кричал ей о долге. Но что-то другое – что-то глубокое, забытое, замурованное в самой глубине ее не-существа – сжалось в тихом ужасе. Она видела, как алая нить жертвы, вместо того чтобы оборваться, начала дико пульсировать, заряженная адреналином спасения. А серебряная – тускло мерцать. Выбор был сорван с предначертанных рельсов.

И тогда он поднял голову.

Его взгляд, словно ощутив ее присутствие на уровне животного инстинкта, устремился вверх, пробивая завесу дождя и тридцать метров пустой, темной пустоты. Их глаза встретились.

Лера почувствовала, как что-то внутри нее – что-то спящее, мертвое, не тревожившееся десятилетиями, – дрогнуло и дало глубокую, мучительную трещину. Он не должен был ее видеть. Никто из смертных не мог видеть Хранителей. Они были призраками для призраков, тенью на периферии реальности.

Но он видел. Пристально, неотрывно, будто разглядывал самое важное, самое интересное в своей жизни. Дождь стекал по его резким, будто высеченным из камня чертам, сбивал темные, почти черные волосы на лоб. В его глазах, цвета грозового неба, не было ни страха, ни суеверного удивления. Был интерес. Чистый, неразбавленный. И голод. Голод, который искал не пищи, а ответа. Сути.

Сердце, которого у нее не должно было быть, забилось с бешеной, дикой силой – призрачный орган, откликнувшийся на невозможное. Боль, острая и живая, пронзила грудь. Она отшатнулась, разорвав зрительный контакт, как будто его взгляд был физическим ударом. Спиной наткнулась на холодную стену вентиляционной шахты, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, проходившую сквозь нее, словно сквозь струны расстроенной арфы.

– Не может быть, – прошептала она пустой, безразличной ночи, и ее голос прозвучал чужим, полным забытой человеческой слабости.

Внизу он все еще стоял, не двигаясь, устремив взгляд в ту точку пустоты, где она только что была. Его фигура, прямая и несгибаемая, казалась монолитом посреди струящегося дождя.

И тут ее медальон взвыл.

Тихий, высокий звук, ощущаемый только ей, пронзил тишину ее мира. Это был звук разрывающейся гармонии, предупреждение Системы. Баланс был нарушен. Цена должна быть уплачена. Если не эта жизнь – то другая. Или… сама ткань реальности вокруг этого места станет хрупкой, породит новые несчастья.

Долг, вбитый в нее за годы службы, холодной волной накрыл мимолетную слабость. Чувства были роскошью, которую Хранитель не мог себе позволить. Они вели к падению. К распаду.

Сжав зубы (жест, оставшийся от прошлой жизни), Ариэль снова подняла руку к медальону. На сей раз ее движение было резким, решительным. Она не смотрела вниз. Не смотрела на него. Кончиками пальцев она нашла пульсирующую алым светом нить… и дернула.

Тихий, беззвучный для смертных щёлк прозвучал в ее сознании. Внизу, в переулке, один из скрученных нападавших, тот, что держал нож, внезапно замер, потом судорожно вздрогнул всем телом. Не от удара. От разрыва внутри. Его глаза, полные злобы, внезапно остекленели, потеряли фокус. Он безвольно осел, жизнь ушла из него тихо и мгновенно, как выключенный свет. Возмездие за нарушенный порядок. Баланс восстановлен кровью.

И в тот же миг, будто ощутив эту невидимую катастрофу, мужчина внизу вздрогнул. Его взгляд, все еще ищущий ее в темноте, стал острее, почти яростным. Он сделал шаг вперед, его голос, грубый и мощный, разрезал шум дождя, долетев до нее сквозь высоту и ветер:

– Эй! Кто ты?!

Вопрос не был криком страха. Это был вызов. Требование. Звук ударил в нее, заставив снова сжаться внутри. Она прижалась спиной к холодному бетону, закрыв глаза, пытаясь отгородиться от этого голоса, от этого взгляда, от содеянного.

– Что ты сделала? – его голос донесся снова, уже ближе. Он обошел тело, не склонив головы, не проявив ни малейшего интереса к внезапной смерти. Все его внимание было там, наверху. На ней.

Ариэль открыла глаза. В медальоне алая нить угасла, растворилась. Серебряная нить спасенной женщины слабо мерцала, уходя вдаль. Работа была сделана. Она должна уйти. Сейчас.

Но прежде чем раствориться в ночи, она позволила себе последний, краденый взгляд вниз.

Он стоял, запрокинув голову, дождь стекал по его лицу ручьями. И в его глазах, несмотря на расстояние и мрак, она прочла не просто интерес. Она прочла узнавание. Как будто он искал ее всю жизнь, даже не зная, что ищет. И теперь, найдя, не собирался отпускать.

Этот взгляд обжег ее сильнее, чем любое пламя. В нем была опасность, более глубокая, чем нарушение Правил. Опасность для той последней, хрупкой частицы Леры, что еще теплилась в ледяной груди Ариэль.

Она оторвала взгляд, чувствуя, как трещина внутри расширяется, наполняясь чем-то теплым, живым и бесконечно страшным.

– Прости, – прошептала она в никуда, и это слово было обращено и к мертвому внизу, и к нему, и к самой себе.

Затем она сделала шаг назад – в тень, в пустоту, в холодное, безощутимое пространство между мирами. Но даже уносясь прочь, она чувствовала жгучую нить его взгляда, привязанную к ней, как якорь к кораблю в шторм.

А внизу, в переулке смерти и дождя, Марк Волков долго смотрел на пустую крышу, сжимая кулаки так, что кости хрустели. Вопрос «Кто ты?» продолжал звучать в его голове, превращаясь в навязчивый, неотступный ритм. Он не знал, что только что стал свидетелем божественного приговора. Не знал, что его вмешательство уже принесло смерть. Он знал лишь одно: призрак в дожде был реальностью. И он найдет ее.

Последствия, посеянные этим вечером, только начали прорастать своими темными корнями.

Глава 2

Плохой парень

Его звали Марк. Марк Волков. В мире, где он вращался – полумрак ночных клубов, напряжение букмекерских контор, холодные переговоры в дорогих ресторанах – это имя вызывало уважение, граничащее со страхом. У него был легальный бизнес, пусть и сомнительный. Но тень за ним тянулась длинная, и в ней угадывались очертания других, более жестоких дел: исчезновения, испорченные жизни, «несчастные случаи» с конкурентами.

Любовь? Он презирал это понятие всей своей изуродованной душой. Оно было для слабаков, для тех, кто нуждался в сладких иллюзиях, чтобы скрасить свое жалкое существование. Его мир держался на трех китах: сила, контроль и холодный расчет. Женщины приходили и уходили, оставляя на шелковой наволочке следы дорогих духов и легкое, привычное разочарование. Ни одна не задерживалась надолго. Ни одна не оставляла следа.

Но та, на крыше… Этот призрак в дожде. Он видел ее так отчетливо, будто она была выжжена на его сетчатке: бледное, почти фарфоровое лицо, огромные глаза, которые казались одновременно древними, как сама вечность, и бесконечно юными, как первый подснежник. Светлые волосы развевались на ветру, хотя дождь падал вертикально вниз, не касаясь ее. И этот взгляд. Взгляд, в котором читалась печаль такой нечеловеческой глубины, и такая… сила. Тихая, вселенская мощь, от которой у него, привыкшего доминировать, ломать и подчинять, перехватило дыхание.

Сейчас он сидел в своем пентхаусе с панорамными окнами, за которыми плакал весь город. В руке – бокал виски, лёд уже растаял, превратив золотистую жидкость в мутную воду. Он пытался думать о делах, о завтрашней встрече, о проблеме с поставками. Но образ незнакомки стоял перед ним плотнее, чем реальность.

Он вскинул бокал, осушил его одним глотком, ощутив знакомое, бесполезное жжение в горле. Включил агрессивную музыку – она показалась пустым шумом. Набрал номер одной из своих «подруг», Кати или Саши, уже не помнил. Услышав в трубке сонный, радостно-хитрый голос, он молча положил трубку. Ее лицо было везде. На стекле, по которому стекали струи дождя. В отражении люстры на полированном столе. В темноте за закрытыми веками.

– Галлюцинация, – сипло проворчал он, с силой ставя бокал на столешницу. – Переутомление. Паранойя.

Но он знал, что это не так. Он знал это так же твердо, как знал вкус крови во рту после удара в детстве. А детство… оно всегда возвращалось к нему в такие ночи, когда город плакал за стеклом. Детство было старой, гноящейся раной под грубыми шрамами на его спине.

Тринадцатый этаж хрущёвки на окраине. Вечный запах дешёвого табака, перегара и тлена. Отец – огромный, как гора, с маленькими, свиными глазками, всегда налитыми желчью. Он работал охранником и считал, что мир строится на подчинении и боли. У него был вечерний ритуал. Он называл его «разбором полётов».

Марк должен был стоять по стойке «смирно» в центре убогой комнаты и отчитываться за день: что сделал, что сказал, о чём подумал. Любая провинность – не так посмотрел, слишком тихо ответил, дёрнулся – каралась. Не сразу. Отец методично снимал ремень с тяжелой пряжкой, складывал его вдвое. «Чувства – это слабость, пацан. Боль – урок. Не смей плакать».

И Марк не плакал. Он сжимал зубы до хруста, глотая крик, впиваясь взглядом в отслоившиеся обои с ржавыми разводами. После порки, когда спина горела огнём и ныла тупой болью, отец протягивал ему свою огромную, волосатую руку. «Всё в порядке. Мужики понимают». И Марк должен был пожать ее. Смотреть отцу в глаза. Не дрогнуть. Это было страшнее самой порки.

Мать… она была призраком в засаленном халате. Вечно пьяная, с пустым, выцветшим взглядом. Она «работала», принося в дом сомнительные деньги, которые тут же пропивал отец. Её запах – дешёвый парфюм, перебивающий водку – был для Марка запахом бессилия и стыда.

Единственным светом в этом аду было плавание. В мутной, холодной воде бассейна ДЮСШ он мог молчать, не чувствуя себя униженным. Вода принимала его таким, каким он был: тихим, злым, избитым мальчишкой. Она заглушала крики в голове.

А потом появился Джек.

Трехлетний немецкий дог, подкинутый к их подъезду ещё щенком со сломанной лапой. Голодный, испуганный, но с умными, доверчивыми глазами. Отец уже занёс ногу, чтобы выкинуть «эту падаль», но Марк, впервые в жизни, ослушался. Он упал на колени перед собакой, закрыв её своим телом.

– Я буду за ним ухаживать. Сам. Он будет охранять квартиру, – скрипело его горло от непривычки много говорить.

Отец, удивлённый такой наглостью, задумался. Охрана была полезной. Он пнул Марка сапогом в бок, но согласился.

Джек стал его второй, лучшей половиной души. Марк подрабатывал разгрузкой вагонов, чтобы покупать собаке корм и лекарства. Он носил его на руках, пока лапа не зажила. Ночью Джек ложился рядом с его кроватью на полу, тяжёлая тёплая голова на его ладони. Они разговаривали. Вернее, Марк говорил, а Джек слушал, и в его карих глазах была бездонная, преданная любовь, которая не требовала ничего взамен. Она просто была. Марк смеялся с ним, тихо, чтобы не услышал отец. Впервые в жизни он знал, что такое счастье. Оно было большое, лохматое и пахло собакой и надеждой.

Это длилось почти год.

Тот вечер был как сотня других. Мать привела «клиента». Они ушли в её комнату, за стеной слышались пьяные хихиканья и скрип кровати. Джек, всегда чуткий, начал беспокоиться. Он ходил по квартире, поскуливая. Отец, сидевший перед телевизором с бутылкой, крикнул ему заткнуться. Но когда за стеной раздался особенно громкий стон, Джек не выдержал. Он ворвался в комнату матери с громким, тревожным лаем, пытаясь встать между ней и незнакомым мужчиной.

Наступила ледяная тишина.

Потом – взрыв ярости отца. Он выволок Джека за ошейник, схватил за шиворот Марка, который бросился на защиту друга, и вытолкал обоих на лестничную клетку. Была поздняя осень, в подъезде дуло ледяным ветром.

– Смотри, – отец сказал тихо, почти ласково, и в этой тишине был весь ужас мира. – Смотри и учись. За слабость платят. За любовь – тоже.

Он достал из-за пазухи старый «Макаров». Марк бросился вперёд с воплем, но отец отшвырнул его ударом в грудь так, что тот ударился головой о стену. Мир поплыл.

– Пап, нет! Пап, пожалуйста! Это же Джек! Он же хороший! – Марк полз к нему по бетонному полу, захлёбываясь слезами, которых уже не мог сдержать. Любовь сломала все запреты.

Джек, почуяв угрозу, встал перед Марком, заслоняя его своим телом, низко зарычал.

Отец прицелился.

Глухой, утробный хлопок оглушил Марка. Он видел, как тело Джека дёрнулось, как умные, любящие глаза на миг расширились от удивления, а потом потухли навсегда. Тёплое, тяжёлое тело рухнуло на пол.

Марк закричал. Беззвучно, разрывая горло изнутри. Он пополз к Джеку, обнял его ещё тёплую шею, прижался лицом к шерсти.

– Джек… Джек, вставай… пожалуйста, вставай… – он шептал, тряся его, как будто можно было растрясти ушедшую жизнь. – Я же просил… я же просил…

Его руки стали липкими и тёплыми. Он долго не понимал почему. Потом увидел – они были в крови. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампочки, она сочилась из аккуратной дырочки под ухом Джека и растекалась по грязному кафелю. Марк сидел, обняв мёртвого друга, и руки его всё поднимались и опускались на груди собаки, пытаясь запустить остановившееся сердце. Он сидел так, пока руки не высохли и кровь не превратилась в липкую, коричневую корку. Он сидел, пока не закончились слёзы, а внутри не осталась только пустота, холодная и беззвучная, как космос.

Отец вышел утром, переступил через них, спустился вниз. Потом вернулся с охапкой старых газет. «Убери эту падаль. И отмой пол. Потом поговорим».

С тех пор Марк забыл, что такое любовь. Любовь – это входной билет на самый болезненный урок в мире. Любовь оставляет после себя только холодное тело на холодном полу и засохшую кровь на руках, которую никогда не отмоешь до конца. Вместо неё остались шрамы на спине – грубые, белые полосы, карта жестокости. И одно, выжженное в мозгу правило: никого не подпускать близко. Никогда.

И вот теперь, спустя почти двадцать лет, этот призрак с крыши. Она смотрела на него с высоты, и в её взгляде не было ни страха, ни отвращения. Была печаль. И сила. Та самая сила, которую он ненавидел и которой жаждал одновременно.

Марк встал, подошёл к окну, уперся лбом в холодное стекло. За ним плыли огни города, расплываясь в потоках дождя.

– Кто ты? – прошептал он в стекло, и его дыхание оставило мутный след. – Что ты со мной сделала?

Но ответа не было. Только тихий, предательский шёпот в глубине души, который говорил, что та ночь с Джеком была не концом. Что иногда, чтобы снова научиться дышать, нужно позволить кому-то разбить тебе сердце. И он, ненавидя себя за эту слабость, уже знал – он будет искать её. До конца.

Глава 3

Искушение

Ариэль пыталась забыть. Она вернулась к своим обязанностям с яростью, надеясь, что рутина смоет странное смятение. Больница, реанимация. Стерильный воздух, пахнущий смертью и надеждой – величайшая из иллюзий.

Мальчик. Ему не больше семи. Его нить в медальоне была тоньше паутинки, почти прозрачная, едва теплилась. По всем холодным расчетам Равновесия, он должен был уйти сегодня ночью. Его смерть освободила бы энергию, ресурсы, койку для троих других, чьи нити, хоть и искалеченные, были крепче. Цифры. Логика. Беспристрастная справедливость маятника, который должен качаться вечно.

Она стояла над маленьким телом, утонувшим в простынях и проводах. Мониторы рисовали зловеще ровную линию, прерываемую редкими, аритмичными всплесками – лебединой песней угасающего сердца. Рука Ариэль потянулась к медальону. Кончики пальцев нашли тонкую, вибрирующую алую нить. Один рывок. Быстро. Безболезненно. Как щелчок выключателя в пустой комнате.

И в этот миг мальчик приоткрыл глаза. Не от боли, не от страха. От тяжести. Глаза – огромные, карие, затуманенные лекарствами и усталостью. Они смотрели сквозь нее, в потолок, но Ариэль замерла. В этих глазах не было мольбы. Было принятие. Такое же, какое она видела в зеркале в последнюю секунду своей человеческой жизни. Такое же, какое она прочла в глазах того мужчины на крыше – не страх перед концом, а яростное, живое удивление перед самим фактом существования.

Марк. Его имя ударило в тишину ее сознания, как набат. Образ ворвался без спроса: сломанный мальчик на холодном полу лестничной клетки, держащий тело своего мертвого пса. Глаза, в которых умер весь свет. Те же глаза, что смотрели на нее сквозь дождь – уже ожесточившиеся, но все еще способные на этот шальной, голодный интерес. Его глаза были так знакомы. Знакомы до боли, до спазма в несуществующем желудке. В них была та же глубина потери, что и в ее собственных, человеческих воспоминаниях. Они были зеркалом.

Ее рука дрогнула. Медальон стал ледяным и невыносимо тяжелым.

– Нет, – прошептала она, не понимая, к кому обращается. К Системе? К себе? К тому мальчику на койке?

Она вспомнила не только свой страх. Она вспомнила крик матери. Тот, что раздался с пятого этажа, когда машина врезалась в ее тело. Звук, от которого трескается мироздание. И она подумала о матери этого мальчика. Сейчас она, наверное, пьет кофе из пластикового стаканчика в коридоре, стиснув руки в тщетной молитве. Ее нить, прочная и яркая, могла бы навсегда потемнеть от одного этого щелчка.

Ариэль не просто дрогнула. Ее охватила волна бессильной ярости. Ярости на себя. На эту мягкость, что пробивалась сквозь лед, как первая трава сквозь асфальт. Она ненавидела это. Ненавидела Марка за то, что он заронил в нее это семя сомнения. Ненавидела Равновесие за его бездушную арифметику. Ненавидела эту маленькую, хрупкую жизнь, которая заставляла ее чувствовать.

И, движимая этой яростью и чем-то бесконечно более глубоким, она не оборвала алую нить. Ее пальцы рванулись к слабо мерцающей серебряной – нити шанса, которая была так тонка, что вот-вот должна была исчезнуть. Ариэль схватила ее. И вложила в нее не просто часть энергии Хранителя. Она вложила туда обрывок собственной памяти. Запах маминых волос. Ощущение солнца на коже. Смех подруги. Обрывки той жизни, что хранились в самой защищенной части ее существа, как запертые в ладанке святыни.

Монитор выдал пронзительный, устойчивый гудок. Ровная линия взорвалась здоровой, ритмичной синусоидой. Мальчик глубоко, по-живому, вздохнул во сне, и его губы дрогнули в подобии улыбки.

В этот миг Ариэль почувствовала, как что-то рвется внутри нее. Не больно. Пусто. Будто вырезали кусок души. Она ослабла, и мир на мгновение померк.

– Ариэль.

Голос прозвучал за спиной, холодный и четкий, как удар лезвия по стеклу. Она обернулась. В дверном проеме, невидимый для смертных, стоял Элиас. Его обычно спокойное лицо было высечено из мрамора суровости и… разочарования.

– Что ты сделала?

– Он выживет, – выдавила она, и ее собственный голос показался ей чужим, осипшим.

– Его судьба была предрешена Книгой! – Элиас сделал шаг вперед, и воздух вокруг него замер. – Твое вмешательство создало дисбаланс в двух мирах сразу! Энергия должна была перераспределиться! Теперь где-то еще, сегодня ночью, умрет тот, кто мог бы выжить. Ты знаешь, чем это грозит тебе?

Она знала. Ощущала каждой частицей своего угасающего существа. За каждое такое нарушение Хранитель терял не просто силу. Он терял частицу своей сущности, своей памяти, своего «я». Слишком много – и не будет даже небытия. Будет пустота, где никогда не существовало даже тени по имени Ариэль.

– Я не могла, – прошептала она. И тут в горле встал ком. Горячий, плотный. Давил. Глаза застилала пелена. Она поднесла пальцы к лицу – они встретили влагу. Слезы. У Хранителя не может быть слез. Это физическая невозможность. Но они текли по ее щекам, жгучие и соленые, как в далекой, забытой жизни. – Я просто не могла.

Элиас подошел ближе. В его взгляде гнев сменился на печальную усталость. Он положил руку ей на плечо, и его прикосновение, обычно нейтральное, сейчас было почти болезненным.

– Это он, да? Смертный с крыши. Его взгляд… он пробудил в тебе эхо. Тень чувств. Это опасно, Ариэль. Это прямой путь к падению. Ты начинаешь помнить. А помнить смертному, даже бывшему, не положено.

– Я не сомневаюсь в Системе! – вырвалось у нее, но это звучало как ложь даже для нее самой. – Я… я просто помню, каково это. Быть на той стороне. Чувствовать, что за тебя решают.

– Ты больше не на той стороне. Ты – служитель Равновесия. Забудь его. Пока не стало слишком поздно.

Но она не могла. Мысль о Марке жила в ней теперь отдельно, навязчивым ритмом. Когда она думала о нем, о той ярости и боли в его глазах, о странной, дикой нежности, с которой он вспоминал свою собаку, в ее ледяной груди происходило нечто немыслимое. Там, где должно было быть молчание, возникало глухое, настойчивое тук-тук-тук. Призрачное сердце, давно остановившееся, будто пыталось выпрыгнуть из груди, пробить ледяную броню и снова забиться. От одного воспоминания о его взгляде.

Ей нужно было воздуха. Пространства. Убежать от этого мальчика, от Элиаса, от самой себя.

Ариэль вырвалась от Элиаса и вылетела из палаты, проходя сквозь стены и двери, невидимая для врачей и медсестер. Ее охватила паника, чистая, животная. Она не летела, а бежала по больничной лестнице, спускаясь с этажа на этаж, пытаясь физическим усилием заглушить хаос внутри. Она врезалась в открывающиеся двери, проходила сквозь людей, чувствуя, как ее собственная субстанция становится все более разреженной, нестабильной.

И на повороте между вторым и первым этажом, выскочив из глухой двери, она с размаху врезалась во что-то твердое, теплое, настоящее.

Удар сбил ее с ног. Она отшатнулась, пошатнувшись. Перед ней было большое, крепкое тело в темном джинсовом пиджаке. Рост под метр девяносто. Широкие плечи, напрягшиеся при столкновении. Накачанные руки рефлекторно выдвинулись, чтобы схватить, удержать.

Она подняла глаза.

И мир остановился.

Перед ней стоял Марк. Его лицо было бледным, под глазами – синева от бессонницы. В одной руке он сжимал пачку сигарет, в другой – телефон. Он смотрел на нее. Прямо на нее. Не сквозь, а в упор. Его глаза, те самые глаза грозового неба, расширились от шока, в них мелькнуло дикое, неподдельное узнавание.

– Ты… – выдохнул он.

У Ариэль в голове зазвенело. Паника сменилась леденящим ужасом. Как он здесь? Как он может ее видеть? Единственная связная мысль пронеслась, отчаянная и детская: Господи, только бы он не увидел крылья. Только бы не это.

– Извините, – прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло, по-человечески испуганно. – Я… я не заметила.

Она попыталась рвануться в сторону, обойти его. Но он был быстрее. Легким движением он преградил ей путь, не касаясь, но заполняя собой все пространство.

– Подожди, – сказал он тихо, но так, что по ее спине пробежали мурашки. – Я знаю тебя. С крыши.

Он смотрел ей в глаза, пристально, пытаясь разгадать тайну. Его взгляд был физическим прикосновением. Ариэль чувствовала, как ее призрачная форма трепещет под ним, как пламя на ветру. Она не выдержала. Инстинкт самосохранения, страх за него, за себя, за нарушенный порядок вещей – все смешалось в один ослепляющий импульс.

Она отшатнулась к стене, к окну на лестничной клетке, выходящему в узкий больничный двор. И, не раздумывая больше, оттолкнулась.

Легкое, невесомое движение – и она взмыла в воздух, оторвавшись от пола. Всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы пройти сквозь закрытое окно на улицу. Невидимо, неслышно. Но для того, кто мог ее видеть, это было одно, но неоспоримое движение полета.

Она допустила грубейшую, непростительную ошибку.

Выглянув в окно в последний миг, она увидела его лицо. Марк стоял как вкопанный, прижавшись спиной к противоположной стене. Все краски сбежали с его кожи, оставив мертвенную бледность. Его глаза, огромные, полные абсолютного, первобытного неверия, были устремлены туда, где она только что была. В них не было страха. Был шок, граничащий с катарсисом. Он видел. Видел всё.

Ариэль уже хотела броситься назад, стереть этот момент любым способом, но было поздно.

Из тени за Марком, из самой субстанции воздуха, материализовался Элиас. Его лицо было бесстрастно и печально. Он подошел к Марку, который даже не заметил его появления, все еще смотря в пустоту.

Старший Хранитель мягко, почти с отеческой нежностью, поднес указательный палец ко лбу ошеломленного мужчины.

– Забудь, – произнес Элиас тихо, и в его голосе зазвучала сила, скручивающая саму ткань реальности. – Забудь этот миг. Забудь ее лицо. Это был сон. Только сон.

Палец едва коснулся кожи.

Марк вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза закатились, он схватился за голову и с стоном осел на пол, прислонившись к стене.

Ариэль, невидимая снаружи, прижалась ладонью к стеклу, ощущая, как внутри нее что-то разрывается на части.

Через несколько секунд Марк пришел в себя. Он медленно открыл глаза, моргнул. Взгляд был мутным, потерянным. Он потер виски, встал, опираясь на стену. Голова гудела адской болью, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке, пытаясь вырваться. Во рту был привкус меди и пепла.

Перед глазами, упрямо, против воли, стоял один образ: женские глаза. Не просто красивые. Нежные. Глубокие. И пустые. Пустые, как заброшенный колодец, в глубине которого, однако, чудился отблеск далекой, недоступной звезды.

Он ничего не понимал. Не помнил, как оказался здесь, на лестнице. Помнил только этот взгляд, вонзившийся ему в душу и оставивший после себя леденящую, сладковатую боль. Боль потери чего-то, чего он никогда не имел.

Он тяжело дышал, глядя в пустой коридор, и знал одно: что-то случилось. Что-то важное. И оно было украдено у него. А этот призрачный образ в памяти был единственным доказательством, что он не сходит с ума.

Внутри него, рядом с холодом забытой любви к собаке, поселилась новая, щемящая пустота. Имя которой он пока не знал.

Глава 4

Облака и Свинец

Сразу после больницы Ариэль не вернулась в безвременные коридоры Хранителей. Инстинкт погнал ее прочь от города, от людей, от самой себя. Она летела, не разбирая пути, пока бетонные джунгли не сменились сперва предгорьями, а затем и молчаливыми каменными пиками, укутанными в облачные простыни.

Она опустилась на голый утес, где ветер выл древнюю песню. Физической усталости у нее быть не могло, но душа – та самая тень души, что в ней оставалась – была измождена до дрожи. Она обхватила колени, уткнувшись лбом в холодный камень. Позади, в разорванной ткани реальности, появилась знакомая аура спокойствия и силы.

– Горы? Романтично, – раздался голос Элиаса, но в нем не было и тени прежней отеческой теплоты. Он звучал как скользящий по льду нож. – Бегство, Ариэль? От меня? От долга? Или от собственного отражения в глазах этого смертного?

Она не обернулась.

– Он жив? – ее собственный голос был хриплым от неиспользования. – Что ты с ним сделал?

Элиас медленно прошел мимо нее, встал на краю утеса, глядя в пропасть. Его профиль был суров.

– Ухмыльнуться? – он все же позволил себе короткий, безрадостный звук. – Ты, нарушившая три основных догмата за неделю, спасшая того, кого не следовало спасать, и показавшая смертному свою истинную суть, спрашиваешь у меня только об этом? О его благополучии?

– Ответь!

– Он жив, – отрезал Элиас. – Я стер эпизод в больнице. На несколько минут вперед и назад. Для него этого не было. Его память теперь… латана, как старый ковер. В ней будут дыры и нестыковки, которые его разум будет спешно замазывать ложными воспоминаниями. Так устроены смертные. Но я не мог стереть тебя полностью. Ты уже вписалась в его узор слишком глубоко. Это, – он наконец повернулся к ней, и его глаза были холодны, как эти горные вершины, – и есть главная проблема. Почему он тебя видит.

Ариэль подняла на него взгляд. В ее глазах стоял тот самый ужас, который она чувствовала.

– Ты знаешь. Ты всегда знал.

Элиас помолчал, будто взвешивая, сколько сказать.

– Видение Хранителя смертным – не случайность. Это… резонанс. Он видит тебя, потому что в его душе есть трещина точно такой же формы и размера, как твоя собственная. Вы – зеркальные осколки одного разбитого сосуда. Его боль отзывается в твоей пустоте. Твоя потеря – в его ярости. Это редко, Ариэль. И смертельно опасно. Для Равновесия и для вас обоих. Он притягивает тебя, как магнит железо, нарушая твою природу. А ты… ты разрушаешь его судьбу своим присутствием. Сегодня в больнице – лишь цветочки.

Он сделал паузу, дав словам впитаться.

– Тебя ждет новое задание. Далеко отсюда. На год, а может, и больше. Это шанс. Отдалиться. Дать этим… чувствам умереть. Дать его памяти окончательно стереться. Это милосердие, Ариэль. К тебе и к нему.

– А если я откажусь? – еле слышно спросила она.

Взгляд Элиаса стал непроницаемым.

– Тогда Система начнет самозащиту. И первое, что она устранит, – это угрозу в его лице. Окончательно и бесповоротно. Его нить будет перерезана без права на вмешательство. Выбор за тобой.

Он не стал ждать ответа. Просто растворился в горном ветре, оставив ее одну с невыносимой тяжестью решения.

Год. Год не видеть его. Не знать, жив ли он. Надеяться, что он забудет. Ариэль закрыла глаза, и перед ней встало его лицо в больничном коридоре – ошеломленное, потерянное. «Только бы он не увидел крылья». Слабая, жалкая надежда. Он уже видел слишком много.

Она увидела его снова неделю спуля. Не смогла уехать. Не смогла даже начать собираться. Она откладывала задание день за днем, будто воровка, крадущая у вечности последние мгновения.

Он сидел в дорогой, но неброской машине, припаркованной у кафе в центре города. Не пил кофе. Не смотрел в телефон. Просто сидел, уставившись в пространство за лобовым стеклом, где дождь начинал расчерчивать мир косыми линиями. Его лицо было уставшим, а в глубине глаз, которые она теперь видела так четко, клубилась знакомая буря боли и какой-то навязчивой, неотпускающей мысли.

Ариэль наблюдала с тротуара, невидимая для прохожих, сливающаяся с серым маревом дождя. Она пришла сюда по долгу службы – холодный, четкий долг, который теперь резал ее изнутри. Здесь, через шесть минут и сорок две секунды, должен был произойти сбой тормозов у старого рейсового автобуса. Трагедия. Смерть тридцати семи человек. Баланс. Она должна была наблюдать и… не вмешиваться. Но все ее внимание, каждая частица ее существа, была прикована к нему. К капле дождя, застывшей на стекле возле его виска. К тому, как он медленно сжал кулак на руле.

Внезапно, будто ее взгляд был физическим прикосновением, он резко повернул голову. И снова – посмотрел прямо на нее. Не сквозь, а в. Его глаза сузились, вылавливая ее образ из какофонии дождя и теней. В них не было вопроса. Было знание. Узнавание. И что-то еще – решимость, от которой у нее похолодело внутри.

Он распахнул дверь и вышел из машины, не обращая внимания на начинающийся ливень, на странные взгляды редких прохожих.

Ариэль отступила в сторону темного переулка, инстинктивно желая скрыться, раствориться. Но ее ноги, вернее, сама ее субстанция, будто налились свинцом. Бежать от него стало физически невозможно.

– Стой!

Его голос настиг ее в переулке, ударив в спину. Твердый. Грубый. Не терпящий возражений. Голос человека, привыкшего, что его слушаются.

Медленно, будто против своей воли, она обернулась.

Он был в нескольких шагах. Так близко, что она могла разглядеть каждую деталь. Капли дождя, повисшие на его длинных, темных ресницах. Старый, едва заметный шрам над правой бровью – след давней драки или чего-то более жестокого. Жесткую, упрямую линию сжатых губ, которая сейчас дрогнула.

– Кто ты? – спросил он. Дождь стекал с его подбородка, делая голос влажным и хриплым. – Почему я вижу тебя? Каждую ночь. В каждом окне. Даже когда закрываю глаза. Ты приходишь. И почему… – он сделал шаг ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию, и голос его вдруг сорвался, потеряв всю твердость, обнажив голую, сырую боль, – почему я не могу перестать думать о тебе с той ночи?

Он не помнил больницу. Но помнил крышу. Помнил ее. Это прорвалось сквозь все барьеры, которые возвел Элиас.

– Ты не должен меня видеть, – сказала она, и ее собственный голос прозвучал чуждо, дрожаще, как струна, которую тронули после многих лет молчания. – Уйди. Пожалуйста.

– Нет, – он покачал головой, и капли дождя разлетелись с его волос. – Я уже пытался. Не получается. Ты отве́тишь мне. Сегодня.

Он протянул руку – медленно, осторожно, будто боялся спугнуть дикую птицу, – чтобы коснуться ее щеки. И в этот миг Ариэль не только увидела, но и ощутила его нить в медальоне на своей груди. Она была не просто густой и алой. Она была раскаленной. Полной кипящей ярости, старой, как его шрамы, боли и… чего-то нового. Яркой, болезненной надежды, которая делала ее уязвимой.

И нить эта вдруг дико задрожала, затрепетала в смертельной агонии. В Книге, которую Ариэль всегда носила в себе, промелькнули стремительные, ужасные образы: прицел в окне напротив, палец на спуске, пуля, уже покинувшая ствол, и ее неумолимая цель – его висок. Его судьба была предрешена. Сейчас. Здесь. Возмездие за старые грехи или просто слепая механика баланса, который она нарушила своим присутствием.

Паника, острая, животная, белее любого страха за себя, охватила ее. Нет. Не он. Не сейчас. Не когда он так близко.

– Марк, нет! – вскрикнула она, но было поздно.

Она бросилась не к нему, не чтобы оттолкнуть, а вперед, навстречу летящей смерти. В ее мире время было податливой глиной. Она вытянула из него эти микросекунды, растянула, как резину. Она увидела пулю – крошечный, тупой кусочек свинца, несущий небытие. Увидела его глаза, все еще смотрящие на нее с мучительным вопросом.

Ариэль рванулась в пространстве, встав между ним и выстрелом. Ее сила, ее воля сформировали невидимый щит, отклонивший траекторию на сантиметр. Роковой сантиметр.

Глухой хлопок прозвучал эхом в узком переулке. Пуля, свистнув в сантиметре от его виска, вонзилась в кирпичную стену, оставив аккуратную дыру.

Марк инстинктивно пригнулся, его тело среагировало на звук выстрела раньше, чем сознание. Он упал на одно колено, укрывая голову.

Когда отзвук стих, и он поднял голову, ее уже не было. Переулок был пуст. Только дождь продолжал свой бесконечный танец.

Но на мокром асфальте, в том самом месте, где она только что стояла, лежал странный предмет. Он светился мягким, серебристым светом, который не гасил даже дождь. Это был медальон. Тот самый.

Марк, тяжело дыша, подполз к нему. Рука дрожала, когда он поднял артефакт. Металл был теплым, почти живым. И в тот момент, когда его пальцы сомкнулись вокруг него, он увидел.

Не образ. А правду.

На мгновение, будто пелена спала с его глаз, он увидел ее не как девушку в переулке, а как существо. Она стояла в нескольких шагах, полупрозрачная, и с ее спины, разрывая ткань простой одежды, простирались два огромных, величественных крыла. Но они были неодинаковы. Одно было ослепительно-белым, как первый снег или чистейший мрамор, от него исходило сияние спокойствия и холодной, безличной силы. Другое – было черным. Не темным, а именно черным, как бездна, поглощающая весь свет. Оно казалось сотканным из теней, ночи и тихой, бесконечной печали.

Видение длилось долю секунды. Потом образ девушки вернулся. Она смотрела на него с выражением непереносимой муки, ее рука была протянута к медальону в его руке.

– Почему… – его голос был шепотом, полным благоговейного ужаса и потрясения, – почему одно крыло белое, а другое черное? Кто ты на самом деле?

Но она не ответила. Взгляд ее упал на окно напротив, откуда пришла смерть, потом снова на него. В ее глазах была борьба, любовь и отчаяние, смешанные воедино.

– Храни его, – прошептала она, и слова донеслись до него, как дуновение ветра. – И… забудь. Ради себя.

Затем ее образ растворился, распался на миллионы светящихся частиц, которые смешались с дождем и исчезли.

Марк остался сидеть на холодном, мокром асфальте, сжимая в кулаке теплый медальон и глядя в пустоту, где только что стояло самое прекрасное и самое страшное видение его жизни. Вопрос висел в воздухе, жгучий и безответный. Но в груди, рядом с ледяным комом старой боли, возник новый очаг – дикий, опасный и бесконечно живой. Он видел. И теперь знал, что не сходит с ума. Она была реальна. Ангел с двумя разными крыльями. Его призрак. Его наваждение.

А вдали, уже за пределами города, Ариэль летела сквозь облака, чувствуя, как черное крыло за ее спиной, крыло человеческой боли и памяти, стало на волосок тяжелее. Цена спасения. Плата за любовь, которая только начинала разгораться в ее несуществующем сердце – пламя, способное обжечь их обоих дотла.

От автора: Анастасия ( моя тетушка) роман только кажется мрачный все куда глубже)

Глава 5

Осколки прошлого

Дождь заливал город, а Марк , промокший до нитки, словно призрак, брел по мокрым улицам к своему пентхаусу. В кармане его пиджака лежал медальон. Он был все таким же теплым, словно живое сердце, украденное у кого-то. Этот груз обжигал ему бедро сквозь ткань.

Войдя в пустую, холодную даже при включенном климат-контроле квартиру, он скинул одежду на мраморный пол и налил в хрустальный бокал бренди. Руки дрожали так, что льдинки позвякивали, словно смеясь над его состоянием. Он опустился в кресло, вглядываясь в темноту за панорамным окном, где огни города расплывались в водяных потоках.

В голове, поверх шума дождя и собственного учащенного дыхания, стучал один вопрос, яростный и бессильный.

– Кто ты такая, черт возьми? – прошептал он в тишину, и эхо собственного голоса показалось ему чужим. – Призрак? Ангел? Сон? Кто ты?

Он закрыл глаза, и перед ним снова возникло видение: не девушка, а существо. Спина, разорванная двумя огромными крыльями – одно ослепительно-белое, другое – черное, как смоль. Этот контраст резал сознание, не укладывался ни в одну логику. И ее глаза в тот миг… В них была не просто печаль. Было знание. О нем. О том, что он потерял, и о том, что он может еще потерять.

Она сказала: «Храни его». И он сжимал в ладони этот странный артефакт, чувствуя, как его собственная, серая и тяжелая реальность начинает трещать по швам.

-–

А в другом измерении, в пространстве, где время текло иначе, Ариэль, сидя на холодной грани крыши напротив его дома, тоже вспоминала. Не как Хранитель, а как Лера. Последний день был не просто наполнен суетой. Он был наполнен жизнью, яростной и яркой, как вспышка.

Защита диплома. Она стояла перед комиссией, держа в дрожащих руках макет жилого комплекса, который проектировала три года. «Гармония света и пространства для обычных людей», – говорила она, и глаза ее горели. «Отлично», – прозвучал вердикт. Не просто оценка. Это был пропуск в будущее, билет из серой обыденности, где мама сгибалась над двумя работами, в мир, где она могла бы дать ей покой.

Она позвонила маме с лестницы института, прижав телефон к уху, полная счастья.

– Мам, защитила! На отлично!

– Доченька, я так рада… – голос матери, вечно усталый, выдавил из себя радость, и в нем послышались слезы. – Я купила твой любитый торт. Жду.

– Я сама куплю! Ты отдохни! Я скоро!

Тот вечер они пили чай с тем самым тортом. Смеялись. Строили планы. Мама гладила ее по волосам, и в ее глазах была гордость, которая стоила всех трудовых лет. Лера легла спать, обняв подушку, с чувством, что все только начинается. Она была счастлива. По-настоящему, безоговорочно счастлива.

А потом наступило утро.

Она проснулась от ощущения, которое невозможно описать словами. Не страх. Не тревога. Это была пустота. Абсолютная, всепоглощающая, ледяная пустота в самой середине груди. Как будто за ночь кто-то вынул ее душу, оставив только оболочку. Встала с кровати, движения были механическими. Посмотрела в зеркало – свои же глаза смотрели на нее чужим, стеклянным взглядом.

Мама еще спала. Лера молча оделась. Надела то, что было ближе – джинсы, свитер. Вышла из квартиры, даже не заперев дверь. Спустилась по лестнице, не чувствуя под ногами ступеней.

Улица встретила ее серым, бессолнечным утром. Воздух был плотным, давящим. Она вышла на проезжую часть, даже не посмотрев по сторонам. Ее вела не мысль. Ее вела эта пустота, которая требовала заполнения. Любой ценой.

И тогда она увидела машину. Это был темный, мощный седан. Он мчался на бешеной скорости, нарушая все правила, будто и его пилотом двигало что-то неотвязное и роковое. Лера не побежала. Она просто остановилась посреди дороги и обернулась на него. В последнее мгновение их взгляды встретились – ее пустой, бездонный и взгляд водителя, дикий, полный ярости или отчаяния, скрытый за темными стеклами.

Она не почувствовала боли. Лишь сильный, оглушающий толчок, отбросивший ее в сторону. И всепоглощающую, острую, как бритва, жалость к матери. Картинка: мама открывает дверь, находит неубранную квартиру, остывший чайник, а потом… звонок. Эта мысль была последней.

Она так и не вспомнила, почему вышла на ту дорогу. В этом была самая страшная загадка ее смерти. Не случайность. Не самоубийство. Это было похоже на акт безвольного исполнения. Как будто чья-то чужая воля на мгновение затмила ее собственную и направила под колеса.

Потом – пространство, Элиас, Правила. Ей объяснили: смерть – не конец, а инструмент баланса. Хранители – это не ангелы, а механики великой машины мироздания, и берут на эту роль тех, чья душа уже испытала предельную несправедливость, чтобы они не сомневались в необходимости холодного расчета. Ее человечность, ее боль, ее невыплаканные слезы по самой себе и по матери – все это должно было умереть, чтобы освободить место для беспристрастной мудрости.

Страх небытия, страх стать ничем, был сильнее. Она согласилась. На десять долгих лет ее «я» – Лера – было замуровано в дальнем уголке сознания, под слоями льда. До той ночи на крыше. До его взгляда, который нашел трещину в этом льду и ударил точно в нее, словно это была та машина.

-–

Сейчас, сидя на крыше, она наблюдала за ним. Марк не находил себе места. Он метался по гостиной, потом сел за ноутбук, его лицо, видимое в окне, было искажено напряжением. Он что-то искал. Яростно печатал, стирал, снова печатал. Искал в сетях городских легенд? В криминальных сводках? Или просто пытался найти логическое объяснение тому, что логике не поддавалось?

Ариэль знала, что он ничего не найдет. Ее следов в его мире не существовало. Но само это стремление, эта ярость поиска, заставляли что-то щемить в ее груди. Он боролся. За правду. За нее. Хотя не знал даже ее имени.

Ветер колыхнул ее волосы, и на мгновение ей показалось, что черное крыло за ее спиной, крыло человеческой памяти и боли, стало тяжелее, отягощенное этим новым, украденным воспоминанием. Она всегда думала, что смерть настигла ее случайно. Теперь же проявилась иная, куда более страшная картина. Кто-то или что-то в тот день захотело ее смерти. Не баланс. Не судьба. А чья-то конкретная воля.

И теперь, наблюдая за одинокой фигурой в освещенном окне напротив, за человеком, который сам был ходячей раной, она задалась вопросом, которого раньше избегала: а что, если их встреча – не случайность? Что если трещина в его душе и дыра в ее прошлом – часть одного пазла? Игра, в которую они ввязались, даже не зная правил?

Марк внизу резко захлопнул ноутбук, встал и снова подошел к окну, уставившись в ночь. Прямо на ту крышу, где она сидела невидимой. И, словно почувствовав этот взгляд, Ариэль невольно отпрянула в тень.

Игра началась. И ставка в ней, похоже, была не на жизнь или смерть, а на нечто гораздо большее. На саму возможность любить и помнить в мире, где и то, и другое было самой страшной роскошью.

Глава 6

Отпечатки на стекле

Утро врезалось в сознание Марка осколками свинца. Голова гудела похмельным набатом, тело было тяжелым и чужим. Он открыл глаза, морщась от пробивающегося сквозь шторы света, и первое, что увидел – открытый ноутбук на соседнем кресле. На экране замерла вкладка браузера с изображениями редких амулетов, артефактов, религиозных символов. Он ворочался ночью, лихорадочно искал хоть какое-то объяснение. Медальон, теперь лежащий на прикроватной тумбе, молчал. Ничего похожего не нашлось.

С трудом поднявшись, он побрел в ванную, умылся ледяной водой, пытаясь смыть с лица тень безумия. Отражение в зеркале было чужим: запавшие глаза, напряженная линия скул. В них горел не сон, а навязчивая идея. Он не мог так продолжать.

Он принялся звонить. Поочередно, методично, используя каждый контакт, каждую одолженную когда-то услугу. Его голос, сначала хриплый, обретал привычную, железную твердость.

– Нужно найти девушку. Длинные светлые волосы. Бледная кожа. Глаза… большие, светлые. Карие? Нет, скорее, светлые. Стройная. В белом… платье. Похожем на пеньюар, – он спотыкался на описании, понимая, насколько оно безумно звучит.

Ответы были предсказуемы: вежливое недоумение, обещания «пошарить по базам», вопросы, не сошел ли он с ума. Ориентировка, разосланная по его личным каналам, не дала результатов. Никто ее не видел. Она не значилась ни в базах без вести пропавших за последние годы, ни, что было самым странным, в архивах умерших. Как будто ее никогда не существовало.

Раздался звонок. Голос в трубке – низкий, спокойный, с привычной интонацией человека у власти. Его старый приятель, Сергей, теперь занимавший высокий пост в главке.

– Марк, я посмотрел, что у нас есть. Ничего по твоему описанию. Но… есть кое-что из старого, нераскрытого. Не знаю, зачем тебе, но раз уж просишь… Высылаю несколько фото. Посмотри, может, твоя приведенная барышня из их числа.

Через минуту пришло сообщение. Шесть изображений. Марк пролистывал их одним пальцем, сжимая телефон в другой руке. Первая – девушка с темными волосами, утонувшая в реке два года назад. Вторая – пропавшая студентка. Третья, четвертая… Ничего. Никакого отклика. Его сердце бешено колотилось от предчувствия.

Последнее, шестое фото, чертовски долго грузилось. Полоска загрузки ползла с мучительной медлительностью. И когда изображение наконец проявилось, у Марка перехватило дыхание.

Это были те самые глаза.

Не пустые, не полные вечной печали, как у призрака. Они были полны жизни, смеха, солнечных бликов. Девушка на фото стояла на фоне моря, залитая золотым светом заката. Волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались светлыми прядями. Улыбка – обворожительная, широкая, с ямочками на щеках. Длинные ресницы отбрасывали тень на смугловатую от солнца кожу. Она была воплощением радости, того самого долгожданного отпуска, счастья, которое можно удержать в ладонях.

Марк замер. Телефон чуть не выпал из ослабевших пальцев. И вдруг, будто прорвав плотину, в голову ударили образы, чужие и острые, как щепки:

Мгла. Мокрая дорога, блестящая под фарами. Громкая, агрессивная музыка, бьющая по вискам. Чувство ярости, пьянящее и всепоглощающее. Внезапное движение на дороге… белое пятно в свете фар. Испуганные, огромные глаза, мелькнувшие в стекле на долю секунды. Резкий удар, глухой, утробный. Скрип тормозов. И снова – дорога, уходящая в темноту, и дикий, животный страх, заливающий все внутри.

– А-а-а… – Марк качнул головой, пытаясь стряхнуть видение, как собака стряхивает воду. Боль, острая и глубокая, пронзила висок. Не физическая. Та, что сидит глубоко в душе, в том месте, которое он замуровал наглухо после смерти Джека. Боль вины. Узнавания. Ужаса.

Он тут же, дрожащими пальцами, набрал Сергея.

– Шестое фото. Кто это?

На той стороне повисла тяжелая пауза.

– Лера Сидорова. Страшная трагедия, Марк. Четыре года назад. Сбила машина на пешеходном переходе недалеко от ее дома. Такая… светлая девочка. У нее только мать осталась, совсем одна. Живет на Четвертой улице, в том самом доме с красной крышей, третий этаж, квартира семнадцать. Очень жаль.

– Тот, кто сбил? – голос Марка звучал хрипло, чужим.

– Скрылся. Ни камер, ни свидетелей. Машину нашли брошенной на другом конце города, угнанную накануне. Чисто работа. Говорят, у заказчика связи серьезные. Дело зависло. Ты… ты что-то знаешь?

Марк не ответил. Он бросил трубку, отшвырнув телефон на диван. Комната поплыла. Он схватился за спинку кресла, чтобы не упасть.

– Как умерла? – прошептал он в тишину пентхауса. – Кто ты? Зачем я вижу тебя? Я… я схожу с ума. Это невозможно.

Но это было возможно. Образ мертвой девушки и призрака с крыльями сливались в одно целое, создавая чудовищную, непостижимую картину. И эти обрывки воспоминаний… они были его. Он это знал костями, нутром. Он чувствовал это.

Не думая больше ни о чем, кроме потребности двигаться, действовать, он принял ледяной душ, резко, почти срывая кожу. Оделся во все черное – джинсы, футболка, кожаная куртка. Брутальный, подтянутый, с резкими чертами лица, скрывающими бурю внутри. Он выглядел как всегда – сильным, контролирующим. И это была лучшая маска.

Дорога к Четвертой улице тянулась долго. Тихий, почти провинциальный район на окраине. И когда он свернул на ту самую длинную, прямую улицу, ведущую к дому с красной крышей, с ним случился приступ.

Не головной боли. Мигрени памяти.

Висок сжала тисками резкая, жгучая боль. Перед глазами поплыли черные пятна, и в них, как вспышка, проявился образ: те же самые глаза с фотографии, но теперь – полные животного, немого ужаса. Они смотрели на него через лобовое стекло. Был слышен визг тормозов, его собственный крик, заглушаемый музыкой. И затем – кромешная темнота, в которой осталась только эта пара глаз.

– А-а-а-а! – Марк крикнул, вцепившись в руль так, что кости хрустнули. Машина вильнула, он едва успел вырулить на обочину, резко затормозив. Он сидел, тяжело дыша, лоб покрылся холодным потом. – Что со мной происходит? Что я сделал?

Но ответа не было. Только тихий ужас, пробивающий все его защиты.

Он доехал до дома. Обычный, ухоженный пятиэтажный дом из желтого кирпича с той самой красной крышей. Район жил своей медленной, добротной жизнью. Дети играли в песочнице, старушки сидели на лавочках, молодые мамы катили коляски. Мир, в котором не было места его ночным клубам, разборкам и призракам. Мир, который он, возможно, разрушил одним нажатием на педаль газа четыре года назад.

Он стоял у подъезда минут семь, может, десять. Курил одну сигарету за другой, сминая окурки в напряженной ладони. Звонить или нет? Что он скажет? «Здравствуйте, я, кажется, убил вашу дочь, а теперь вижу ее призрак»?

В конце концов, ярость на самого себя, на эту неопределенность, пересилила. Он резко бросил недокуренную сигарету, набрал код подъезда. В домофоне после щелчка раздался женский голос, усталый, но мягкий.

– Кто вы?

– Я… друг Леры, – выдавил Марк, ненавидя звук собственной лжи. – Простите за беспокойство. Я только сегодня узнал… о ее смерти. Хотел бы поговорить. Если можно.

Молчание. Потом тихий щелчок. Дверь открылась.

На третьем этаже его уже ждала в открытой двери женщина. Невысокая, хрупкая, с седыми волосами, убранными в аккуратную косу. Ей было на вид больше, чем на самом деле – годы горя выпили из нее силы. Но ее глаза, такие же светлые, как у Леры на фото, смотрели на него без страха, с грустной, уставшей добротой.

– Проходите, – тихо сказала она. – Я – Валентина, мама Леры.

Квартира была маленькой, но уютной, пропитанной теплом и памятью. На стенах – фотографии. Лера в детстве, с бантами. Лера-подросток. Лера на море – та самая фотография. Марку было трудно дышать.

Валентина предложила чай. Они сидели на кухне за столом, покрытым старой, но чистой скатертью.

– Вы друг Леры? – спросила мать, изучая его лицо. – Она никогда не говорила о вас.

– Мы… недолго были знакомы, – соврал Марк, глядя в кружку. – Но она произвела впечатление. Очень светлый человек.

И тогда Валентина заговорила. Тихим, ровным голосом, в котором жила вечная боль. Она рассказала о дочери-отличнице, мечтавшей строить красивые дома. О том, как Лера обожала животных, всегда подкармливала бездомных кошек, мечтала о собаке, но в их маленькой квартире было негде. Как она обожала лошадей и раз в месяц ездила в пригородную конюшню, чтобы просто постоять рядом, погладить их теплые бока.

– Она говорила, что у них самые честные глаза, – улыбнулась Валентина, и в уголках ее глаз блеснули слезы. – В последний день… она защитила диплом. Позвонила, такая счастливая. «Мама, у меня всё получилось!». Мы вечером чай пили с тортом… А утром…

Голос матери дрогнул. Она замолчала, смотря в окно.

– Утром она просто вышла из дома. Даже не позавтракала. Как будто куда-то очень спешила. Или… как будто ее кто-то позвал. Больше я ее живой не видела.

Марк слушал, и с каждым словом камень в его груди становился тяжелее. Его тошнило от осознания. Он видел эту сцену. Он был ее частью.

Он больше не мог здесь сидеть. Не мог дышать этим воздухом, пропитанным любовью и потерей, которую он, возможно, принес.

– Мне… очень жаль, – хрипло сказал он, резко вставая, едва не опрокинув стул. – Спасибо, что приняли меня. Мне пора.

– Вы так скоро? – удивилась Валентина, но в ее глазах читалось понимание. Большинство людей не могли выдержать эту атмосферу горя слишком долго.

– Да. Простите.

Он почти выбежал из квартиры, сбежал по лестнице, не в силах ждать лифт. Вырвавшись на улицу, он жадно глотнул холодного воздуха, но он не принес облегчения. Себя в машину, он запустил двигатель и рванул с места, пытаясь оставить позади и этот дом, и этого человека, и правду, которая душила его, как удавка.

Надо выкинуть это из головы. Стереть. Запить. Забыть.

Он набрал номер первой, кто пришел в голову – Катя, длинноногая блондинка из модельного агентства, всегда рада его звонку.

– Выезжай. Через пятнадцать минут буду под твоим домом.

Через минуту он уже мчался по ночному городу, сбивая скорость на поворотах, пытаясь адреналином заглушить внутреннюю дрожь. Он забрал Катю – она была в коротком платье и с радостным блеском в глазах – и повез в свой клуб, «Энигму».

Клуб был его территорией, его царством. Грохот басов, мигающие стробоскопы, море дорогих духов и пота. Здесь он был боссом. Здесь все его боялись и желали. Он прошел на свой личный балкон-ложу над танцполом, отгороженный зеркальным стеклом. Приказал принести бутылку виски и не беспокоить.

Он пил. Не разбавляя, большими глотками, пытаясь сжечь изнутри и образ Леры-живой, и образ призрака, и собственные обрывки памяти. Катя и еще пара девушек из заведения кружились вокруг, смеясь, пытаясь привлечь его внимание. Он смотрел на них пустым взглядом. Они были красивыми, желанными куклами. И абсолютно ничего в нем не трогали.

Одна из них, смелее других, рыжеволосая с зелеными глазами, подошла вплотную. Она скользнула рукой ему на колено, наклонилась, чтобы ее губы почти касались его уха.

– Скучно тебе, Марк. Давай поднимемся на второй этаж? Там тише. Приватнее.

Он посмотрел на нее. В ее глазах читались амбиции и холодный расчет. Она хотела его, потому что он был Марк Волков. И в этот момент ему захотелось именно этого – грубого, простого, животного. Чтобы физическое наслаждение перебило всю эту чертовщину в голове.

– Давай, – хрипло согласился он, вставая.

Приватная комната на втором этаже была обтянута черным бархатом, с огромным диваном и мини-баром. Как только дверь закрылась, Марк, движимый пьяной яростью и отчаянием, грубо схватил девушку и швырнул ее на диван. Он был сильным, его движения отточены годами тренировок и уличных драк. Она ахнула, но в ее взгляде вспыхнул азарт. Ей нравилась эта дикость.

Он навис над ней, срывая с ее плеча тонкую бретельку платья. Его дыхание было тяжелым. Он повернул голову к большому панорамному окну, выходящему в черную бездну ночного города.

И увидел.

На темном стекле, в отражении комнаты, за его спиной, стояла она. Не девушка с балкона. Лера. Ариэль. Ее фигура была едва различима, полупрозрачной, как дымка. Но глаза… глаза горели в отражении ярким, живым светом. В них не было осуждения. Была бесконечная, всепонимающая печаль. И что-то еще… ревность? Боль?

Марк замер. Он уставился на отражение. Потом медленно, очень медленно, усмехнулся. Горькой, безумной усмешкой. Галлюцинация. Конечно. Допился. Прекрасно.

Он отвернулся от окна, прильнул к девушке под ним, целуя ее шею, пытаясь потеряться в физических ощущениях, в запахе ее кожи, в ее стонах. Он закрыл глаза.

И снова увидел их. Глаза Леры. Только теперь – глаза с той фотографии. Полные жизни, доверия, радости. А потом – глаза в свете фар, полные ужаса. И снова глаза призрака – печальные и любящие одновременно.

«Марк…» – прошептал чей-то голос в его сознании. Тихий, как шелест крыльев.

Он резко вскочил с дивана, будто его ударили током. Девушка под ним вскрикнула от неожиданности.

– Вон! – прорычал он, его голос был низким, опасным, как рык раненого зверя. – Немедленно убирайся отсюда!

– Но Марк, я…

– Я сказал, ВОН! – он не кричал. Он произнес это так, что по спине девушки пробежали мурашки. Она, не понимая ничего, схватила свое порванное платье и выбежала из комнаты.

Марк остался один. Дышал тяжело, сердце колотилось, сжимаясь в ледяном коме. Он подошел к окну, распахнул его настежь. Ночной холодный воздух ворвался в душную комнату. Он высунулся в темноту, вглядываясь в пустоту, где только что видел ее.

И закричал. Не от злости. От бессилия. От боли. От вопроса, на который не было ответа.

– ТЫ ГДЕ?! ПОКАЖИСЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! КТО ТЫ ТАКАЯ?! ЧТО ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ?!

Его крик потерялся в городском шуме. Ответом была только тишина. Но где-то в глубине души он уже знал ответ. Он видел ее не просто так. Он видел ее, потому что был ей должен. Должен жизнью. Должен правдой. Должен искуплением.

И тогда, в тишине после своего крика, он почувствовал легкое, почти неосязаемое прикосновение к своей щеке. Как дуновение ветра. Как перо. Он замер. И услышал внутри себя, не ушами, а всем своим существом, два слова, тихие и отчетливые:

«Я здесь.»

А на подоконнике, где только что была его рука, лежало одно-единственное перо. Длинное, идеальное. Одна его половина была ослепительно белой. Другая – черной, как сама ночь.

Марк медленно поднял его. Перо было теплым. И он понял, что точка невозврата пройдена. Игра в прятки закончилась. Теперь начиналась охота. И он, Марк Волков, который никогда ни перед кем не отступал, намерен был найти свою добычу. Даже если этой добычей окажется призрак его собственной совести. Или ангел, пришедший за его душой.

Глава 7

Ответы

Выполняя очередное задание на рассвете – тихую, безболезненную смерть старика от остановки сердца во сне – Ариэль чувствовала себя автоматом. Ее пальцы оборвали алую нить с привычной, бездушной точностью. Баланс соблюден. Но внутри бушевала буря, не имеющая отношения к работе.

Она вспоминала ту ночь. Как, не в силах совладать с тягой, прилетела к его дому. Как, невидимая, парила у панорамного окна его спальни. И что она увидела… пьяного, грубого Марка, который как животное пользовался той глупой, рыжеволосой девушкой. Ей стало противно. И что хуже всего – больно. Острая, жгучая, ревнивая боль пронзила ее там, где должно было быть лишь безразличие. Она не понимала, почему ее, вечного Хранителя, тянет к этому жестокому, испорченному миром человеку.

В порыве отчаяния и какого-то детского желания оставить след, она вырвала у себя с основания черного крыла одно перо – наполовину белое, наполовину черное – и оставила его на подоконнике. Пусть знает. Пусть поймет, что она была здесь. Что видела. Что чувствует.

После этого она улетела прочь, в свои любимые горы. Это было единственное место, где разреженный воздух и вечные снега напоминали ей о безвременье ее нынешнего существования и где она, как ни парадоксально, могла почувствовать себя хоть немного живой.

Но покоя не было. Старший Хранитель, Элиас, уже ждал ее, стоя на самом краю утеса спиной к ней. Его силуэт был неподвижен, сливаясь с каменными пиками.

– Ты опять летала к нему? – его голос был спокоен, но в этой спокойной глади чувствовалась глубина ледяного озера. – Ариэль, что ты творишь? Я не смогу всегда прикрывать тебя перед Высшим Советом. Ты понимаешь, что пострадаешь? И ты, и он. Да, Ариэль, пострадает и Марк. И если для тебя второй смерти не будет – только распад, то для него… его ждет не просто смерть. Его душу сотрут в небытие. Окончательно. Без права на перерождение, на память, на след. Как будто его никогда и не было. Ты этого хочешь?

Ариэль, дрожа от холода, которого не должна была чувствовать, подошла к нему. Голос ее был тихим, полным смятения.

– Почему он меня видит, Элиас? Почему меня тянет к нему? Это… это невыносимо.

Элиас медленно обернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало странную смесь жалости и досады.

– Я скажу тебе кое-что, – произнес он, и в его глазах мелькнуло что-то, отчего у Ариэль похолодело внутри. – Ты знала, что он ездил к твоей матери? Вчера. Расспрашивал о тебе.

Он сделал паузу, давая словам достичь цели. Ариэль замерла.

– Он разворошил рану, которой десять лет. Бедная старушка… – Элиас протянул эти слова с особой, почти хищной ухмылкой, наблюдая за ее реакцией. – Она так и проплакала всю ночь. В обнимку с твоей фотографией.

Что-то внутри Ариэль сломалось. Не треснуло, а именно сломалось с тихим, звонким хрустом. Вся та боль, вся жалость к матери, которую она носила в себе десятилетие, вся ярость на несправедливость ее смерти и на свое бессилие – все это слилось в один белый, ослепляющий гнев. Ее черное крыло, крыло человеческой боли, вдруг отлило густым, темно-красным цветом, будто налилось кровью. Она даже не ответила Элиасу. Просто резко, с силой, сотрясающей воздух, взмыла в небо, оставив на камнях лишь завихрение снежной пыли.

Она летела к дому Марка, не видя ничего вокруг. Только цель. Только этот человек, который посмел вторгнуться в ее прошлое, потревожить самое святое, что у нее оставалось.

Она не церемонилась. Не стала невидимой. С серебристо-багровым всполохом энергии она влетела в его квартиру прямо через стеклянную стену, которая расступилась перед ней, как вода, и тут же сомкнулась, не оставив и трещины.

Марк спал. Безмятежно, глубоко, разметавшись на огромной кровати. Вид его – спящий, почти беззащитный – на секунду обезоружил ее. Но ярость была сильнее.

– Марк Волков! Сукин сын! – ее голос, обычно тихий, прозвучал как удар хлыста, наполняя пространство спальни ледяной звонкостью. – Что ты творишь? Зачем ты ездил к ней? Что тебе нужно? Спрашивай – я тут!

Марк вздрогнул и сел на кровати, мгновенно проснувшись. Сначала в его глазах был шок, потом замешательство. И затем – чистая, неконтролируемая радость. Она была здесь. В его спальне. Злая, прекрасная, светящаяся неземным гневом. Она пришла сама.

Он включил свет, щурясь. Голова гудела, но весь его фокус был на ней.

– Успокойся, – сказал он, его голос был хриплым от сна. – Просто… успокойся. Присядь. Дай объяснить.

Он попытался подойти, осторожно протянув руку, чтобы коснуться ее плеча, успокоить. Его движение было медленным, не пугающим. Две его большие, шершавые ладони замерли в сантиметре от ее кожи. Он смотрел на нее, не отрываясь. Даже в этой ярости она была великолепна. Ее фигура словно излучала мягкий внутренний свет, а крылья – одно белое, другое кроваво-черное – медленно трепетали за ее спиной, сдвигая воздух в комнате. Он хотел обнять ее. Прижать к себе. Усмирить эту бурю и сказать, что все будет хорошо. И это желание было настолько сильным, что перебивало все – и похмелье, и страх, и чувство вины.

Ариэль, тяжело дыша, постепенно перестала кричать. Ее крылья опустились, свет вокруг нее померк. Она посмотрела на него уже не с яростью, а с глубокой, нечеловеческой усталостью.

– Марк, – произнесла она спокойным, подобающим ангелу, но до боли печальным голосом. – Спрашивай сейчас. У меня есть все? Зачем ехать к маме? Ты же понимаешь, что я мертва?

Эти слова – «я мертва» – врезались Марку прямо в сердце, сжав его ледяными тисками. Он понимал это умом. Но глядя на нее, на эту совершенную, живую грусть в ее глазах, в это поверить было невозможно.

– Для начала, давай присядем, – тихо сказал он, отступая, давая ей пространство. – Ты… будешь кофе? Чай? Я не в самом подходящем виде… Дай мне пять минут, я оденусь.

В этот момент Ариэль поняла, что Марк стоит перед ней в одних черных боксерах. Его тело – действительно, тело не неженки: рельефные мышцы, шрамы, следы старой борьбы – было прекрасно в своей грубой, мужской силе. И она, к своему ужасу, испытала смущение. Теплую, человеческую волну, которая поднялась откуда-то из глубины и окрасила ее призрачные щеки в легкий румянец. Ее чувства должны были быть отключены. Но они не были. Она просто кивнула, отвела глаза в сторону, к окну.

Марк, уходя в ванную, обернулся в дверном проеме. Его взгляд был серьезным, почти умоляющим.

– Только… не уходи. Пожалуйста.

Он быстро умылся ледяной водой, сбрызнул лицо, натянул простые черные тренировочные штаны и футболку. Когда вернулся, Ариэль сидела на краю его дивана, прямая и собранная, и смотрела на него с тихим, нечитаемым интересом.

Марк подошел и медленно, чтобы не спугнуть, присел перед ней на корточки. Так их глаза оказались на одном уровне. Он смотрел прямо в ее лицо, ища ответы на тысячу вопросов.

– Можно… – он сглотнул, – можно я просто потрогаю твою ладонь? Я должен убедиться, что это не галлюцинация. Что ты… настоящая.

Ариэль молча, чуть помедлив, протянула ему руку. Он принял ее, и его большие, сильные, покрытые шрамами и мозолями ладони сомкнулись вокруг ее хрупкой, почти невесомой кисти. Он делал это нежно, с благоговением, будто держал не руку, а редкую, хрустальную бабочку, которая могла рассыпаться от одного неверного движения. Он чувствовал под пальцами не кожу, а скорее плотный, теплый свет, излучающий легкую вибрацию. Он смотрел на их соединенные руки, потом поднял взгляд на нее. Он не дышал. Сердце колотилось где-то в горле, дико и громко.

Ариэль ощущала каждый удар его сердца. Чувствовала, как его тепло проникает сквозь ее призрачную форму, согревая что-то заледеневшее внутри. Она тоже смотрела на их руки, и только сейчас заметила, как пристально разглядывает его – линию бровей, тень ресниц на скулах, жесткую линию челюсти. Резко, словно обжегшись, она убрала руку.

– Марк, я слушаю. И отвечу на все. Спрашивай.

Он глубоко вдохнул, все еще сидя перед ней на полу. Его вопросы рождались не из любопытства. Они шли из самой глубины, из той раны, которую она в нем открыла.

1. «Что ты чувствуешь? Когда смотришь на мир. На людей. На меня. Это все равно что смотреть на муравейник? Или… там внутри что-то еще осталось?»

Ариэль смотрела куда-то внутрь себя, ее взгляд стал отрешенным.

– Понимаешь, Марк, это как… смотреть на реку через толстое, пуленепробиваемое стекло. Ты видишь течение, брызги, игру света на воде. Ты знаешь, что она холодная, мокрая, быстрая. Но ты не чувствуешь ни холода, ни влаги, ни силы течения. Долгие годы я смотрела так. Пока… – она посмотрела на него, – пока не увидела тебя. С тобой стекло треснуло. И теперь иногда… иногда я снова чувствую холод. И влагу. И боль. И это очень страшно. Потому что боль Хранителя должна быть абстрактной. А эта… очень конкретная.

2. «Почему крылья разные?»

Она обернулась, глядя на белое крыло, которое тут же мягко отозвалось, расправив перья.

– Белое – это долг. Равновесие. Безличная сила, данная мне Системой. Оно связывает меня с потоком судеб. – Затем она посмотрела на черное, которое держалось сгорбленно, почти поникшее. – А это… это всё, что от меня осталось. Моя память. Моя боль. Моя любовь к маме. Мои несбывшиеся мечты. Моя смерть. Это крыле не дано Системой. Я вырастила его сама. Из того, что не смогла отпустить.

3. «Тебе больно? Когда ты… делаешь свою работу?»

– Физически? Нет, – ответила она быстро, но потом замедлилась. – Но есть другая боль. Боль… пустоты после действия. Как будто ты вычерпываешь из мира что-то живое, и на его месте остается идеальная, беззвучная тишина. Иногда эта тишина звенит в ушах. Особенно… особенно после детей. Я больше не беру такие задания. Не могу.

4. «Ты помнишь все? Из своей прошлой жизни? Каждый день? Каждую минуту с мамой?»

– Помню всё, – ее голос стал тише, но отчетливее. – Как будто моя жизнь – это книга, которую я могу перечитать в любой момент. Я помню запах маминых волос, когда она обнимала меня перед сном. Помню вкус того самого торта. Помню, как щипало глаза от слез, когда бросил тот парень с института. И помню… помню ту пустоту внутри утром в последний день. Это самое страшное воспоминание. Потому что я не понимаю, откуда она взялась.

5. «Ты боишься? Чего-нибудь? Хоть чего-нибудь?»

Она задумалась, и это было самое человеческое ее движение за весь разговор.

– Я боялась небытия, когда мне предложили стать Хранителем. Поэтому согласилась. Сейчас… сейчас я боюсь забыть. Забыть, как пахнет дождь на асфальте. Забыть звук маминого смеха. Забыть… что такое – хотеть жить. Иногда кажется, что черное крыло становится легче. И это пугает больше всего. Потому что если оно исчезнет… исчезну и я как личность. Останусь только белое крыло. Только Хранитель.

6. «Почему именно я? Почему ты позволила МНЕ себя увидеть?»

– Я не позволила, Марк. Я не могу этого контролировать. Элиас говорит, что это резонанс. Твоя душа… в ней есть трещина, пустота, которая идеально совпадает по форме с моей. Твоя боль отзывается в моей. Твоя ярость – в моем отчаянии. Мы… зеркальные осколки одного разбитого сосуда. Я не выбирала. Просто ты посмотрел – и увидел.

7. «Что было в тот миг? В последний миг. Ты помнишь?»

Она закрыла глаза. Комната наполнилась напряженной тишиной.

– Я помню пустоту, которая вела меня на дорогу. Помню звук мотора, очень громкий, очень близкий. Помню свет фар, слепящий. И… Темнота!

Он сжался внутри, как от удара. Его собственная, вытесненная память отозвалась жгучим эхом. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, приняв этот удар как должное.

Когда вопросы иссякли, в комнате повисла тяжелая, но странно умиротворяющая тишина. Они просто смотрели друг на друга, и за этот короткий диалог между ними протянулись незримые мосты понимания, сотканные из боли, откровенности и этой необъяснимой тяги.

– Мне пора, – тихо сказала Ариэль, поднимаясь. Ее движения снова стали легкими, бесшумными. – Мы должны быть осторожны. Мое присутствие здесь… оно вредит тебе. Нарушает твою судьбу. Сегодняшний выстрел в переулке – не последнее предупреждение.

– Подожди, – вскочил и он, блокируя ей путь к окну не телом, а самой силой своего отчаяния. – Завтра. Приходи завтра. Вечером. Я… я буду ждать.

– Марк, это бессмысленно. Ты понял, кто я. Что я. Что между нами.

– Пожалуйста, – это было не приказание, а мольба. Голос мужчины, который никогда ни о чем не просил, треснул, обнажив всю ту ранимую, тщательно скрываемую суть, которую он забыл в себе. – Дай мне один вечер. Всего один. Я хочу… я хочу показать тебе, что я не такой, как ты думаешь. Не такой, каким был вчера в клубе. С тобой я… я другой. Я чувствую себя живым. Чувствую что-то, кроме злости и пустоты.

Он видел, как в ее глазах – этих бездонных, печальных глазах – забрезжила борьба. Долг против надежды. Страх против этого теплого, невыносимо сладкого чувства, которое зарождалось где-то в глубине ее черного крыла.

– Я подумаю, – наконец, сдавленно, выдохнула она.

– Я буду ждать, – повторил он, и в этих словах была клятва. – До самого утра, если понадобится. Я не тронусь с места.

Она кивнула, и тень улыбки тронула ее губы. Сделав шаг назад, к окну, она обернулась. Ее фигура начала терять четкость, растворяться в утреннем свете, будто ее рисовали на стекле водой.

– Ариэль! – окликнул он ее, впервые назвав этим именем, данным ей вечностью.

Она замерла, уже почти невидимая.

– Как тебя звали? Когда ты была… живой?

Из dissolving образа донесся тихий, теплый голос, полный той самой, давно ушедшей жизни:

– Лера.

И она исчезла. Оставив в комнате лишь запах озона после молнии и невыносимое чувство присутствия в его собственной, внезапно опустевшей, душе.

Марк остался стоять посреди комнаты, в тишине, которая теперь была и тяжела, и полна обещанием. Он чувствовал сладковатую, мучительную боль надежды в груди. И всепоглощающий, леденящий ужас от одной мысли, что сидела у него в голове, как черный, ядовитый гвоздь:

Однажды она узнает, кто на самом деле был за рулем. И это знание убьет не его тело. Оно убьет этот хрупкий, только что родившийся свет в ее глазах, когда она смотрела на него. И это будет хуже любой смерти.

-–

Цитата, висящая в воздухе после ее ухода:

«Он стоял на краю двух бездн: одной, что звалась 'прошлое', и другой – 'возможно'. И обе они носили одно имя. Ее. И чтобы сделать шаг к одной, ему пришлось бы навсегда рухнуть в другую. Выбора не было. Была только она – его призрачная граница между искуплением и вечной гибелью. Между правдой, которая сожжет все дотла, и ложью, которая может стать их общим небом. На один вечер.»

Глава 8

Песок в часах

Название главы само просилось в сердце, как ржавый гвоздь: «Песок в часах». Время, которого у них не было, и которое они оба так отчаянно пытались украсть.

Марк еще долго после ее ухода стоял посреди комнаты, ощущая на ладонях призрачное тепло ее руки. Он поднес пальцы к лицу, вдыхая – и ему почудился едва уловимый запах: не парфюма, а чего-то чистого, холодного, как воздух после грозы или как слеза. Его мозг отказывался верить в случившееся. Ангел. Хранитель судеб. Мертвая девушка с фотографии. Все эти понятия крутились в голове, не складываясь в целое. Но он чувствовал ее. Чувствовал каждую ноту ее нежного, почти загробного голоса, видел бездонную глубину ее глаз, где жила печаль всей вечности.

И эта мысль не пугала его. Она зажигала. В нем проснулась ярость азарта, та же, что вела его в самых опасных сделках, только теперь ставка была выше. Ставкой была она. В его голове уже зрел план. Нежный, хрупкий и безумно дерзкий. Он заставит этот один вечер стать для нее реальнее, чем вся ее вечность.

Тем временем Ариэль, словно в тумане, летела на очередное задание. Медальон на ее груди вибрировал назойливым, тревожным гулом – нить горела алым, время истекало. Она материализовалась в приемном покое больницы как раз в тот момент, когда мимо на скорости пронесли каталку. На ней была девушка. Очень красивая. Глаза закатились, из рваной раны на животе сочилась алая жизнь, окрашивая простыни в ужасающий узор. Врачи кричали что-то о группе крови, о срочной операции.

Ариэль посмотрела в медальон. Нить девушки была тонкой, обреченной и… несправедливо яркой. Ее смерть освобождала бы ресурсы для троих других в этой же больнице. Логика Равновесия была беспощадна и проста. Раньше, глядя на такие случаи, Ариэль ощущала ледяной покой. Сейчас же в груди копошилось что-то другое. Но это «другое» она тут же, с жестокой яростью к самой себе, подавила. Марк уже посеял в ней достаточно сомнений. Сомнения – это слабость. Слабость ведет к падению.

Без единой дрожи, с холодной, почти механической точностью, она поднесла пальцы к медальону и оборвала алую нить. Внизу, на каталке, тело девушки вдруг обмякло окончательно. Монитор испустил протяжный, ровный звук. Крик врача: «Останавливаемся! Время смерти…»

Ариэль отвернулась. На этот раз смерть далась ей пугающе легко. И в этой легкости была настоящая трагедия. Значит, лед в ее груди все еще сильнее того случайного тепла. Или она просто научилась его глубже прятать.

После задания ей нужно было быть одной. Она улетела в горы, на свой утес, но покоя не нашла и там. Ветер выл ту же песню, а в ее голове бушевал шторм: лететь к нему вечером или навсегда исчезнуть из его поля зрения? Последнее было логично, правильно, безопасно для них обоих. Но каждый раз, пытаясь принять это решение, ее охватывала физическая, почти тошнотворная волна протеста. Нет.

Она погрузилась в странный транс, размышляя не о долге, а о вопросах, которые раньше даже не приходили ей в голову. Кто она теперь? Просто Ариэль, инструмент? Или в ней еще жива Лера, способная на безумие? Кто он такой, этот человек с глазами погибшей собаки и руками убийцы, который видел ее сквозь небытие? Желание узнать было сильнее страха. Оно горело в ней, как единственная свеча в огромном, темном зале ее вечности.

В городе давно наступила ночь. Окна гасли одно за другим, люди погружались в сон – эту сладкую, временную смерть, которой Ариэль была лишена. Она с завистью смотрела на темнеющие квадраты домов. Ей не хватало простой, человеческой усталости. Возможности закрыть глаза и отронуть от самой себя.

И тут ее осенила абсурдная, трогательная мысль: «Как жаль, что я не могу выбрать наряд. Или уложить волосы. Все равно все приобретет обратный вид, как только я перестану концентрироваться». Эта мысль показалась ей такой смешной и такой безнадежно девичьей, что она тихо рассмеялась в горной тишине. Звук смеха был непривычным и чужим. Она чувствовала себя накрадывающейся на свидание подростком – взволнованной, испуганной и безумно счастливой. Это чувство было опасным наркотиком.

Марк тем временем превратил свою обычно строгую квартиру в поле битвы с неизвестностью. Он планировал. Что надеть? Отбросил строгие костюмы, выбрал темные джинсы и простую серую футболку, которая подчеркивала рельеф мышц, но не кричала о статусе. Он хотел быть собой. Не боссом, не «плохим парнем», а просто Марком.

О чем говорить? Он бродил по комнате, вслух набрасывая темы и тут же их отвергая. Политика? Абсурд. Бизнес? Пошлость. Он понял главное: он не будет притворяться. Он покажет ей оголенные нервы своей души. Расскажет о Джеке. Не для того, чтобы вызвать жалость, а чтобы она увидела – источник его боли настоящий. Он покажет ей шрамы на спине, не как трофеи, а как карту своего прошлого. Это будет его исповедь. Его последняя ставка на доверие.

Чем заняться? Может, она захочет есть? Пить? Он заказал ужин от лучшего ресторана города – что-то легкое, изысканное. Купил бутылку старого бордо, хотя смутно помнил, что призраки вряд ли пьют вино. На всякий случай. Купил даже настольную игру – простую, на удачу. Вдруг ей захочется чего-то земного, обыденного? Он готов был на все.

Следующий день настал слишком быстро и мучительно медленно одновременно. Марк проснулся на рассвете, так и не сомкнув глаз. Он провел утро в нервной, целевой суете, выливая всю свою неуемную энергию в спортзал, а затем доводя квартиру до стерильного, но уютного блеска.

Ариэль же с самого утра находилась в ледяных чертогах небесной цитадели. Настал день еженедельного отчета перед Старейшинами. В бесконечном, молчаливом коридоре из света и тени выстроилась очередь Хранителей. Ариэль была 87-й. Она стояла, пытаясь заглушить тревогу, глядя на дверь, за которой ее ждал предварительный досмотр.

Когда подошла ее очередь, она вошла в светлый кабинет. Элиас, ее наставник, был там. Он не глядя на нее, указательным пальцем коснулся ее лба. Холодный луч пронзил сознание, листая воспоминания прошлой недели, как страницы книги. Он увидел все: крышу, переулок, больного мальчика, спасенного вопреки правилам, Марка в больнице, ее ярость и последнее задание в больнице.

Он отпустил руку. Его глаза, обычно спокойные, теперь были полны ледяной бури.

– Нет, – произнес он тихо, но так, что слово прозвучало как приговор. Протяжное, грозное, полное невероятной печали и разочарования. – Ты не сделаешь этого сегодня, Ариэль. Я серьезно.

Она только опустила голову, чувствуя себя пойманным, провинившимся ребенком. Предателем. Предателем их общего долга.

Наконец пришла ее очередь в главный зал. Зал Совета был огромным и пугающим своей пустотой. В конце его, на возвышении, за широким столом из темного, мерцающего камня сидели трое Старейшин. Их лица были скрыты капюшонами, лишь глаза светились холодным, нечеловеческим интеллектом. Средний, Герольд, мановением руки призвал ее.

– Подойди, дитя. Дай я прикоснусь, – его голос был сухим шелестом осенних листьев.

Ариэль шла по длинному проходу, как на плаху. Каждый шаг отдавался эхом в тишине. Она чувствовала, как сжимается сердце, которого у нее нет. Вот сейчас все откроется. И крылья… они отнимут крылья…

– Я уже проверил ее, достопочтенные.

Элиас, появившийся словно из тени, склонил голову. – Все в порядке. Последнее задание выполнено безупречно. Дисциплинарные протоколы за предыдущие нарушения уже запущены.

Герольд медленно перевел свой безликий взгляд с Ариэль на Элиаса, потом на своих коллег. Те молча, почти незаметно кивнули. Ариэль поняла – Элиас покрывает ее. Или себя. Но сейчас это не имело значения. Ледяная волна облегчения чуть не сбила ее с ног.

Отчет закончился быстро, с ней даже не стали говорить. Она уже хотела выскользнуть из зала и улететь прочь, как только могла, но ее мягко, но неумолимо остановил Элиас.

– Пройдем, Ариэль. Нам нужно поговорить.

Он повел ее не к выходу, а вглубь цитадели, в боковое крыло – Вторую Башню, место для приватных, а часто и дисциплинарных бесед. Предчувствие беды сжало ее горло. Они вошли в небольшую, круглую комнату без окон, облицованную тем же мерцающим камнем.

Ариэль только успела обернуться к нему с вопросом на губах, как тяжелая дверь со звуком падающей горной породы захлопнулась. Резкий, окончательный щелчок магического замка прозвучал, как выстрел.

– Элиас! – крикнула она, бросаясь к двери. – Открой!

Ответа не было. Она ударила ладонью по холодной, идеально гладкой поверхности – бесполезно. В небесных замках, созданных из сгущенной воли и древних законов, нельзя было просто пройти сквозь стены. Она билась в них, отчаянно и безумно, пока не осталась без сил, прислонившись лбом к камню.

За дверью, наконец, раздался его голос, ровный и неумолимый:

– Я не позволю тебе сделать это. Испортить жизнь смертному. И свое существование. Просидишь здесь до утра. Это милосердие.

Затем его шаги затихли. Ариэль впала в отчаяние. Она металась по клетке, пытаясь найти слабое место, взломать замок силой воли, разбить иллюзорное окно. За дверью, как она чувствовала, стоял один из стражей Башни – безмолвный и непробиваемый. Шансов не было.

Оставалось только ждать. А время, тот самый ненавистный песок в ее часах, текло с неумолимой скоростью. Вечерело.

Марк тем временем не находил себе места. Стол был накрыт. Вино дышало в графине. Игра лежала на кофейном столике. Он ходил из угла в угол, его внутренний ритм, обычно такой четкий и уверенный, сбился на нервную, тревожную дробь. Каждая пролетевшая за окном птица заставляла его вздрагивать. Каждая тень казалась ее силуэтом.

«Она не придет», – шептал ему внутренний голос, голос здравого смысла. «Она ангел. У нее есть дела поважнее. Ты для нее – ошибка, которую нужно исправить».

Чем темнее становилось за окном, тем громче звучал этот голос. Надежда, яркая и горячая утром, к полуночи превратилась в тлеющий уголек, который больно жал ладонь. Когда часы пробили час ночи, в нем что-то надломилось.

С холодной, мрачной решимостью он подошел к столу, взял бутылку дорогого, темного, как сама ночь, бордо. Он не стал наливать в бокал. Он открутил пробку, поднес горлышко к губам и сделал долгий, жгучий глоток. Потом еще. Вино не приносило утешения, лишь глушило остроту разочарования, превращая его в тупую, тяжелую боль.

Он подошел к окну, к тому самому, где когда-то нашел перо. Уперся лбом в холодное стекло.

– Где ты? – прошептал он в свое отражение, в пустоту ночного города. – Ты же обещала подумать…

Но город молчал. Он сделал еще глоток, потом еще. Бутылка опустела. Сознание стало вязким, мир поплыл. Он доплелся до дивана и рухнул на него, не в силах бороться с алкоголем и адской усталостью от ожидания. Последнее, что он видел перед тем, как темнота накрыла его с головой, был свет одинокого фонаря за окном, напоминающий тусклую, далекую звезду. Звезду, которая не для него.

А в каменной клетке Второй Башни Ариэль сидела на полу, обхватив колени. Она чувствовала, как где-то там, в мире живых, гаснет последняя искра его надежды. Чувствовала, как время их «одного вечера» безвозвратно утекает сквозь пальцы. И тогда в ней, этой безупречной служительнице Равновесия, созрело тихое, ясное, бесповоротное решение.

Она не будет ждать утра.

Цитата, родившаяся в каменной темнице и в пьяном сне одновременно:

«Он заснул, ожидая чуда. Она бодрствовала, совершая его. Их вечер был украден миром, но ночь еще принадлежала им. И иногда, чтобы успеть, нужно не дождаться рассвета, а украсть его у самой вечности.»

Глава 9

Украденный час

Темнота в каменной темнице была не абсолютной. Она была живой, дышащей – мерцающий камень испускал собственный, призрачный свет, похожий на лунный. Ариэль сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и слушала тишину. Но это была не тишина покоя. Это была тишина застоявшегося времени, тишина провала.

Она смотрела на свои руки – полупрозрачные, светящиеся изнутри слабым серебром. Инструмент Равновесия. Этим она была десять лет. Но сейчас в ней бушевало нечто другое, не поддающееся контролю. Это не было простым эхом человечности. Это было желание. Желание невероятной, опасной, запретной простоты – быть там, где ее ждут. Горит ли там еще свет?

Ей пришла в голову мысль, одновременно отчаянная и изящная в своей дерзости. Она не могла пройти сквозь стены Башни – они были сплетены из древних заклятий. Но что, если… не проходить сквозь, а обмануть само их восприятие?

Она поднялась и подошла к двери. Положила ладонь на холодный камень. Вместо того чтобы толкать или пытаться взломать, она начала излучать из себя ту самую, скудную энергию, что оставалась в ее черном крыле – энергию памяти, боли, тоски. Ту самую, что роднила ее с миром смертных, а не с небесной цитаделью. Она представила себе не силу, а отсутствие. Невидимость. Но не для смертных – для самой Системы. Она пыталась стать не Хранителем, пытающимся сбежать, а просто… пустым местом. Случайным сгустком забытой тени в углу дисциплинарной башни.

Это требовало невероятной концентрации. Она чувствовала, как ее сущность истончается, становится призрачнее призрака. Белое крыло, крыло долга, сопротивлялось, слабея и причиняя острую, режущую боль. Но черное крыло, ее собственное, личное, горело яростным согласием. Ради него. Ради этого украденного часа.

И случилось невероятное. Камень под ее ладонью не расступился. Он… забыл о ней. Защитные чары, настроенные на сдерживание воли Хранителя, просканировали ее и не нашли знакомой сигнатуры. На долю секунды дверь перестала быть барьером для ее текучего, «не-существующего» состояния. Она не прошла сквозь нее – она просочилась, как вода сквозь решето, ощущая на миг леденящее прикосновение абсолютного Закона, готового раздавить ее, если обман раскроется.

И вот она была на свободе. В пустом, звёздно-холодном коридоре Второй Башни. Страж, массивная статуя из застывшего света, стоял неподвижно в двадцати шагах. Он не повернулся. Ее трюк сработал. Сердце, которого не было, бешено колотилось в горле.

Она не полетела. Она понеслась. Ее полет в эту ночь не был парением Хранителя. Это был побег. Падение с направлением. Город внизу был похож на усыпанное драгоценными камнями черное бархатное ложе. Она мчалась сквозь разреженный воздух, и ветер свистел в ее ушах – первый по-настоящему физический звук за долгие годы. Она думала не о долге, не о Равновесии. Она думала о тепле. О тепле его рук, когда он держал ее ладонь. О тепле его взгляда, который не боялся ее. Оно было таким редким, таким хрупким, что его хотелось схватить и спрятать в самой глубине черного крыла, где ничего уже не горело.

«Я украла час у вечности, – думала она, прорезая облака. – Украду ли я еще что-то у самой себя?»

Было уже четыре утра, самый темный, самый безнадежный час перед рассветом, когда мир принадлежит лишь призракам и бессонницам. Она подлетела к его дому, к тому самому окну. Оно было темным. Ее сердце (призрак сердца) упало. Но она все равно просочилась сквозь стекло, как тогда, не оставляя следа.

В гостиной царил полумрак. На диване, в беспорядочной позе, спал Марк. Пустая бутылка валялась на полу. Его лицо, обычно такое собранное и жесткое, сейчас было размягчено сном и, как ей показалось, тенью глубокой грусти даже в бессознательном состоянии. Он спал, как упавший воин – уставший, сломленный ожиданием.

Она не села на диван. Она опустилась на пол, на ковер, рядом с ним, поджав под себя колени. И стала просто смотреть. Смотреть на него, как на самую сложную и прекрасную загадку во всех мирах.

Кто ты, Марк Волков? – думала она, изучая каждую черту. – Ты собрал из жестокости свою броню. Из предательства – свой щит. Из боли – свой меч. Но что прячешь внутри этой крепости? Мальчика, который плакал над телом собаки? Или пустоту, такую же, как у меня? Твои мысли… они должны быть темными, тяжелыми. Но почему тогда, когда ты смотришь на меня, в них появляется этот сумасшедший, безрассудный свет? Ты ищешь во мне спасение или погибель? Может, и то, и другое? И самое страшное… что я хочу дать тебе и то, и другое, лишь бы этот взгляд не гас.

Она просидела так, может, целый час. Была тишина, нарушаемая лишь его ровным, глубоким дыханием. Она была счастлива в этом молчаливом созерцании. Это было спокойнее, чем любая вечность в небесных чертогах.

Он пошевелился. Медленно, с трудом отрываясь от липких снов, открыл глаза. Сначала взгляд был мутным, невидящим. Потом он сфокусировался на ней. И в его глазах не было испуга. Было тихое, почти благоговейное изумление. Он подумал, что это сон. Прекрасное, мучительное продолжение вчерашнего кошмара ожидания.

Медленно, будто боясь спугнуть видение, он протянул руку. Его пальцы коснулись ее щеки. И он ощутил не призрак, а вибрацию. Теплую, плотную, живую вибрацию света и памяти. Он вздрогнул, отдернул руку, потом снова посмотрел. И резко приподнялся на локтях, не отрывая от нее взгляда.

– Ты… – его голос был хриплым от сна и выпитого. – Ты пришла.

Это было не вопрос. Это было констатация чуда.

У Ариэль, к ее собственному ужасу, на глаза навернулись слезы. Она не могла вспомнить, когда плакала в последний раз. Возможно, в ту самую ночь на лестничной клетке.

– Я пришла, – просто сказала она, и голос ее дрогнул.

Он сел, провел рукой по лицу, смахивая остатки сна.

– Что случилось? Почему не вечером? Я… я ждал.

– Меня заперли. Элиас. В дисциплинарной башне. До утра. Он знает. И он прав, Марк. – Она говорила быстро, тихо, слова вырывались, как вода из прорванной плотины. – Наши встречи… это не просто нарушение. Это угроза. Тебе. Твоя нить, твоя судьба – они искажаются от моего присутствия рядом. Выстрел в переулке, твои внезапные боли… это предупреждения. Я не могу рисковать живым человеком. Ради… ради этих необъяснимых чувств внутри меня. Они как болезнь. Как безумие.

Он слушал, не перебивая. Его лицо было серьезным.

– И что теперь? Ты пришла попрощаться?

– Я пришла, потому что не смогла не прийти, – честно призналась она. – Это слабость. И я ненавижу себя за нее. Но я здесь.

– Эти «необъяснимые чувства»… – он медленно, на этот раз без тени сомнения, взял ее руку. Не для проверки на реальность. А чтобы удержать. Его прикосновение было уже иным – не исследующим, а утверждающим, властным и в то же время бесконечно нежным. – Они у меня тоже. И объяснять их мне не надо. Я знаю, что это.

Он встал с дивана, не отпуская ее руки, и подошел ближе. Ариэль инстинктивно отступила на шаг. Он сделал еще шаг. Она отпятилась к стене. Он мягко, но неотвратимо прижал ее ладонями к холодному стеклу панорамного окна, замкнув в пространстве между своим телом и городской ночью. Он не целовал ее. Он просто смотрел в глаза, так близко, что она видела каждую ресницу, каждый отблеск городских огней в его радужке.

– Не бойся меня, – прошептал он. – Никогда. Я никогда не причиню тебе вреда. Не смогу. Я… – он замялся, впервые подбирая слова к чувству, которое было больше него самого. – Я готов разобрать по кирпичику весь этот чертов мир, и то, что за ним, если он посмеет тебя тронуть. Ты поняла меня?

Ариэль закрыла глаза. В ее груди что-то разорвалось, и наружу хлынула волна такой давней, такой забытой нежности и такой же острой боли. Она не могла сопротивляться. Она опустила голову и прижалась лбом к его груди, к твердым мышцам, под которыми билось живое, теплое, раненое сердце. Он обнял ее, одной рукой прижимая к себе, другой запустив пальцы в ее невесомые волосы. Он держал ее так, будто она была самым хрупким и самым драгоценным сокровищем во вселенной.

И из ее закрытых глаз потекли слезы. Тихие, горячие. Это были слезы по всему, что она потеряла и никогда не обретет. По матери, по своей жизни, по простому человеческому счастью, которое теперь казалось такой насмешкой. Она даже не живая. А он… его энергия тоже не была энергией «живого» в обычном смысле. Его душа, которую она смутно ощущала, была вся в шрамах, в порезах, в темных, заросших бурьяном пустошах. Это была душа выжившего, но не живого. И в этом они были так похожи…

И в этот миг ее черное крыло, которое трепетало от его близости, вдруг стало невыносимо тяжелым. Не метафорически. Физически. Будто к нему привязали гирю из свинца и горячей лавы. Острая, рвущая боль пронзила спину. Ариэль взвизгнула – коротко, по-звериному – и вырвалась из его объятий, отпрянув, держась за плечо, где крыло крепилось к спине.

– Видишь? – ее голос срывался от боли. – Видишь, что происходит? Наша связь… она может принести только вред. В первую очередь – тебе! На тебя могут спустить всех адских псов, каких только найдут в этом и в том мире! И я… я ничего не смогу сделать! Меня отправят в бездну, а тебя… у тебя бьется сердце, Марк! Оно бьется! Это не стоит того!

Он хотел что-то сказать, возразить, но в этот момент раздался резкий, настойчивый звонок его рабочего телефона. Марк выругался сквозь зубы, но подошел к столу. Звонили из клуба «Метрополис». Голос в трубке был напряженным: ночью произошла массовая драка, пострадали «очень важные люди». Они требуют встречи с владельцем сегодня вечером, в 23:00, в баре «У Дяди Вани». Это был не вопрос, а ультиматум.

Марк слушал, его лицо стало каменным, профессионально-холодным. Он понимал. Это не просто разборка. Кто-то сводил старые счеты, пользуясь моментом его «отсутствия». Или… это был знак.

Пока он говорил, Ариэль почувствовала странную вибрацию в воздухе. Не от телефона. От самого Марка. Волну тревоги, готовности к бою, скрытой ярости. А потом… ее собственный медальон на груди, второй, парный тому, что у него, дрогнул. Внутри него, в сплетении чужих судеб, ярче других загорелась одна нить. И имя, связанное с ней, встало перед ее внутренним взором, как приговор: МАРК ВОЛКОВ. 23:00. БАР «У ДЯДИ ВАНИ».

Ледяной ужас сковал ее. Это не было простым совпадением. Это была расставленная ловушка. Игра небес, тонкая и жестокая. Им нужно было разлучить их. Или… уничтожить Марка, убрав угрозу Равновесию раз и навсегда. Внутри нее все задрожало от беспомощной ярости.

Он положил трубку, долго смотрел в пространство. Потом медленно повернулся к ней. И, к ее изумлению, на его лице появилась улыбка. Не горькая, а странно спокойная, даже насмешливая.

– Ну что, принцесса, – сказал он, его голос вернул себе привычную, немного хрипловатую бархатистость. – Похоже, у нас есть день. Пока эти клоуны готовят свои пушки… Не хочешь, как простые, никуда не спешащие люди, посмотреть кино? Я слышал, это помогает убить время перед неминуемой гибелью. Особенно с попкорном, который ты, ясное дело, есть не будешь. Но я за двоих постараюсь.

Эта нелепая, дерзкая фраза разрядила напряжение. Ариэль смотрела на него, и чувство безмерной нежности смешалось с леденящим страхом.

Весь день прошел в странном, вневременном вакууме. Они смотрели какой-то старый, глупый и до смешного трогательный французский фильм про любовь. Марк действительно ел попкорн. Ариэль сидела, поджав под себя ноги, обняв колени, и наблюдала за экраном, а краем глаза – за ним. Ее душа, вечно метущаяся между долгом и чувством, на несколько часов успокоилась. Его – будто сбросила тяжелую броню.

В тишине между эпизодами она спросила, глядя не на него, а на свои руки:

– Марк… почему у тебя нет семьи? Ты… любил когда-нибудь? По-настоящему?

Он не ответил сразу. Доедал горсть попкорна.

– Семья – это про доверие, – наконец сказал он. – А я разучился доверять. Еще в том подъезде, с Джеком. А что касается любви… – он повернулся к ней, его взгляд был прямым и чистым. – Я думал, что нет. Пока не увидел призрака на крыше, который смотрел на меня так, будто я – самая интересная и самая печальная вещь на свете. До этого… были влюбленности. Мимолетные. Как ветер. Они не оставляли следов.

– А эта встреча сегодня? Ты боишься?

– Боюсь, – признался он без тени бравады. – Но не за себя. Боюсь, что если со мной что-то случится, ты… ты возьмешь это на себя. И твое черное крыло станет еще тяжелее. Вот чего я боюсь.

К вечеру Марк начал собираться. Надел темный, дорогой, но неброский костюм. Проверил оружие – короткий, плоский пистолет, который исчез в кобуре под мышкой. Делал он это без лишних движений, спокойно, будто готовился к деловой встрече.

Перед самым выходом он остановился перед ней.

– Ариэль… Тебе… спокойно со мной? Рядом?

Она посмотрела на него – этого сильного, жестокого, раненого человека, который сейчас смотрел на нее глазами того самого мальчика с лестничной клетки. И ответила правду, которая была страшнее любой лжи:

– Спокойнее, чем где бы то ни было. Даже на этом свете.

Он кивнул, словно это было всё, что ему нужно было знать. Легко коснулся ее щеки пальцами – быстрый, прощальный жест. И вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Ариэль осталась одна в тишине его квартиры. Медальон на ее груди дрожал, а нить Марка в нем пульсировала тревожным, алым светом. Выбор, который она откладывала, навис над ней. Следовать за ним и нарушить все правила? Или остаться и позволить судьбе свершиться?

Но разве это был выбор? Разве он вообще существовал?

Она подошла к окну, туда, где начинался город. Где-то там, в баре , сходились нити заговора, ненависти и небесного расчета. А ее черное крыло, тяжелое от боли и любви, уже расправлялось для полета.

Она стояла на краю, но на этот раз не крыши. На краю решения, которое уже было принято где-то глубоко в самой сердцевине ее не-существа. Закон Равновесия гласил: «Хранитель не должен вмешиваться в судьбу тех, кого нет в Книге на сей час». Но в ее личной, запретной книге, написанной чернилами из боли и света, на этой странице было только одно имя. И против него – лишь одна, дрожащая от ярости и ужаса пометка: «Спасти. Ценой чего угодно». Адские псы уже вышли на охоту. И ангел, забывший о долге, приготовился стать демоном для одного-единственного человека. Вечность могла подождать.

Глава 10

Нить и Пес

Решение не было выбором. Оно было законом тяжести, действующим на её новую, хрупкую сущность. Как только дверь закрылась за Марком, Ариэль почувствовала, как чёрное крыло за её спиной, отяжелевшее от признания и боли, перестало быть частью её – оно стало компасом. Оно тянуло её вниз, к земле, к нему. Не лететь было физически невозможно.

Она просочилась сквозь стекло и взмыла в ночь, не как беспристрастный Хранитель, а как метеор, прочерчивающий небо линией отчаяния. Город под ней был паутиной огней, и одна точка в ней – бар – пульсировала в её сознании ядовитым алым светом. Медальон на её груди был похож на раскалённый уголь, а нить Марка в нём – на натянутую струну, готовую лопнуть.

Она приземлилась на крышу соседнего с баром здания, стараясь не думать о том, что делает. Её способности позволяли ей видеть сквозь стены, слышать сердцебиение города. Она сосредоточилась на одном – на нём.

Бар был не уютной забегаловкой, а мрачным подвальным помещением с тяжёлыми дубовыми дверями. Внутри было накурено, тускло освещено, и воздух вибрировал от низкого гулкого напряжения. Марк уже был там. Он сидел за столиком в углу, спиной к стене, лицом к входу. Классическая позиция человека, который привык видеть угрозу первым. Перед ним стоял стакан с тёмной жидкостью, нетронутой.

Напротив него сидели трое. Не уличные громилы, а люди в дорогих, но неброских костюмах. У них были спокойные, пустые лица бухгалтеров или высокопоставленных чиновников, но Ариэль сразу почувствовала исходящую от них волну холодной, расчётливой жестокости. Это были хищники в человеческой оболочке. Говорил средний, с седыми висками и пронзительными голубыми глазами.

– Волков, – его голос был ровным, почти дружелюбным. – Не любим, когда наши инвестиции в твою… рекреационную деятельность, дают сбой. Вчерашний инцидент в «Метрополисе» нанес урон репутации. Нашей репутации.

Марк не моргнул. Он медленно поднял стакан, сделал крошечный глоток, поставил его обратно. Звук стекла о дерево прозвучал громко в наступившей тишине.

– Инцидент устроили ваши же люди, Борислав, – сказал Марк, и его голос был низким, ровным, без тени эмоций. Голос босса, а не просителя. – Чтобы показать, кто здесь главный после моего… временного отсутствия. Я это понял. Выводы сделаны.

Человек по имени Борислав улыбнулся тонкими губами.

– Выводы? Хорошо. Вот наши выводы. Доля твоя сокращается. С шестидесяти до тридцати. Управление клубами переходит под наш прямой контроль. Ты остаёшься… публичным лицом. Для успокоения нервной системы города.

Это была смерть. Медленная, публичная, унизительная. Отнять у Марка Волкова дело его жизни – значило отнять у него воздух.

– Не пойдёт, – просто сказал Марк. Ни крика, ни угрозы. Констатация.

В этот момент двое других за столом слегка изменились в позе. Их руки скрылись под столом. Ариэль, смотрящая сверху сквозь перекрытия, увидела, как у одного в руке появляется короткий, толстый ствол подствольного электрошокера, у другого – нож с тупым, страшным клинком.

И она увидела нечто другое. Вокруг Марка и этих троих в воздухе барда закрутились, сплетаясь и рвясь, нити судьбы. Алые, перегретые от злобы и страха. Одна нить, ведущая к Бориславу, была особенно толстой и грязной – она была связана с десятками других, полных боли. Он должен был умереть. Скоро. От инсульта или от пули конкурента. Но сейчас… сейчас нить Марка истончалась, становилась прозрачной. Его выбор – сопротивление – вёл его к гибели здесь и сейчас.

Правило гласило: наблюдать. Не вмешиваться в свободную волю смертных. Обрывать только ту нить, что указана Книгой.

Ариэль смотрела на лицо Марка. На его спокойную, ледяную решимость. Он был готов умереть. Не как жертва, а как воин, отказывающийся сдаваться. И в этот миг все правила, вся логика Равновесия, вся её вечность показались ей мелкой, бессмысленной пылью.

Она не стала рвать алую нить Борислава. Вместо этого она сделала нечто немыслимое. Она вложила в слабеющую, серебряную нить шанса Марка всю силу своего белого крыла – чистую, холодную энергию долга, которую она теперь предавала. И одновременно – коснулась сознанием нитей его противников, не обрывая, а ослабив их. Небольшой, едва заметный импульс нерешительности, рассеянности, внезапной физической слабости.

В баре ничего видимого не произошло. Но Борислав вдруг сморщился, потрогал висок. Его голос потерял уверенность:

– Ты… ты не понимаешь, с кем связался, Волков. Нам не нужны проблемы. Нам нужен порядок.

Марк, почувствовав странный сдвиг в энергии, но не понимая его, использовал момент. Он не встал. Он просто откинулся на спинку стула, и этот жест, полный презрительного расслабления, был страшнее любой угрозы.

– Порядок будет. Мой. Вы уйдёте отсюда. И забудете дорогу ко мне и моим делам. Это не предложение.

Один из «бухгалтеров» дёрнулся, пытаясь достать шокер. Но его рука вдруг дрогнула, оружие выскользнуло из потных пальцев и с глухим стуком упало под стол. Звук был оглушительным в тишине.

И в этот момент дверь в бар распахнулась. Вошёл не Элиас. Вошло отсутствие. Образ человека, но сотканный из теней, холода и тишины, которая заглушила даже стук сердца Ариэль на крыше. Адский Пёс. Страж Порядка, посланный Системой.

Он был одет в обычный плащ, но его лицо… оно было словно покрыто лёгкой дымкой, глаза – две угольные точки, в которых не отражался свет. Он прошёл прямо к столику, и все присутствующие, даже Марк, невольно отпрянули, охваченные первобытным, животным страхом. Но Пёс смотрел только на Марк.

Борислав и его люди, не понимая, что происходит, но чувствуя смертельную опасность, забыли обо всём. Они поднялись и, спотыкаясь, почти побежали к выходу. Марк остался один перед нечеловеческим стражем.

И тут с улицы, проходя сквозь стены, как призрак, вошёл Элиас. Его лицо было бледным от гнева и… боли.

– Остановись, Ариэль. На крыше. Я чувствую тебя. Ты перешла черту. – Его голос звучал прямо в её сознании.

– Он не должен умирать! – мысленно крикнула она в ответ.

– Он уже мёртв! Его судьба решена! Адский Пёс здесь, чтобы привести приговор в исполнение. Ты не можешь остановить это. Ты лишь уничтожишь себя.

В баре Марк поднялся. Он смотрел на Тень перед ним, и в его глазах не было страха. Было признание. Признание конца. Адский Пёс сделал шаг вперёд.

И тогда Ариэль совершила окончательное, бесповоротное падение. Она не просто вмешалась. Она стёрла. Кончиками пальцев, обжигающимися от энергии запрета, она коснулась в медальоне не нити, а самого имени. «МАРК ВОЛКОВ». И на долю секунды, ценой чудовищной боли, разрывавшей её изнутри, сделала его невидимым для Системы. Судьба ослепла.

В баре Адский Пёс замер. Его угольные глаза замигали, потеряв фокус. Он повертел головой, словно вынюхивая исчезнувший след. Элиас на улице вскрикнул – негромко, от боли, как от удара.

Марк, видя, что нечто необъяснимое произошло, использовал замешательство. Он не побежал. Он развернулся и быстрым, решительным шагом пошёл к чёрному ходу, оставив за спиной тень, которая медленно рассеивалась, теряя свою цель.

Ариэль на крыше рухнула на колени. Чёрное крыло онемело, повисло тяжёлой, мёртвой тканью. Белое крыло потускнело, его перья стали опадать, превращаясь в пыль. Она едва успела добраться до его квартиры раньше него, обессиленная, почти рассыпающаяся на части.

-–

Марк ворвался в квартиру, дыша тяжело, не от бега, а от адреналина и непонятной, жуткой пустоты, оставшейся после встречи с Тенью. Он запер дверь на все замки, прислонился к ней, пытаясь осмыслить произошедшее. Он был жив. Почему?

И тут он почувствовал присутствие. Не увидел – почувствовал. Он медленно обернулся.

В цент гостиной, в луче уличного фонаря, стояло Существо.

Оно было похоже на большую, очень худую, почти скелетообразную собаку породы немецкий дог. Но шерсть её была цвета ночной грозы, с синеватым отливом, а глаза… глаза горели неземным, холодным алым светом. Из пасти струился лёгкий дымок. Адский Пёс. Он выследил его. Здесь. Дома.

Марк замер. Сердце у него в груди остановилось, а потом забилось с такой силой, что стало больно. Он смотрел в эти горящие угли глаз. И вдруг… вдруг сквозь этот адский свет, сквозь нечеловеческую сущность, он увидел что-то знакомое. Способ наклона головы. Форму ушей. Тот самый взгляд, полный преданности и вопроса, который он видел тысячи раз…

– Джек? – вырвалось у него шёпотом, хриплым, полным детского неверия.

Существо с красными глазами издало низкий, рычащий звук. Но это не был рык угрозы. Это был… стон. Оно сделало шаг вперёд, затем ещё. Скалиться оно перестало.

Марк, не думая, не отдавая себе отчёт, опустился на одно колено. Его рука сама потянулась вперёд, ладонью вверх.

– Джек? Это… это не может быть ты.

Адский Пёс подошёл ближе. Его холодная, неживая морда коснулась пальцев Марка. И в этот миг Марк ощутил не холод смерти, а знакомую, смутную вибрацию – то самое чувство, когда пёс, ещё щенком, тыкался носом в его ладонь, ища защиты.

В этот момент с отчаянным шелестом крыльев и стоном боли в окно ворвалась Ариэль. Она едва держалась в воздухе, её левое, чёрное крыло волочилось по полу, будто сломанное. Она увидела сцену: Марк на коленях перед адским стражем, касающийся его.

– Нет! – закричала она, и её голос был полон такой муки, что стекла задребезжали. – Отойди от него!

Но её крик застрял в горле. Она увидела не атаку. Она увидела, как чудовищный Пёс, коснувшись Марка, вдруг опустил голову, и алый свет в его глазах померк, сменившись на тусклое, печальное свечение. Он не нападал. Он… узнавал.

И тут боль от опустошённого крыла, от содеянного нарушения, накрыла Ариэль новой, невыносимой волной. Это была не просто физическая боль. Это было ощущение, будто из неё вырывают самую основу, когтями скребут по душе. Она вскрикнула – коротко, пронзительно, как раненая птица, – и рухнула на пол, схватившись за плечо, из которого, казалось, сочилась тьма. Чёрное крыло окончательно поникло, его перья стали сыпаться на паркет, как пепел.

Марк резко поднял голову, оторвав взгляд от пса. Его лицо исказилось ужасом – не за себя, а за неё.

– Ариэль!

Он бросился к ней, забыв о существе рядом. Адский Пёс, оставшись без внимания, тихо завыл – звук, полный потерянности и древней тоски, – и растворился в тени, будто его и не было.

Марк оказался рядом, пытаясь обнять её, но его руки проходили сквозь её трепещущую, распадающуюся форму.

– Что с тобой? Что я должен сделать?

Она не могла ответить. Она могла только смотреть на него сквозь пелену боли, видя, как за его спиной, в пустом пространстве, где только что был Пёс, медленно материализуется фигура Элиаса. Его лицо было не гневным. Оно было бесконечно усталым и скорбным. Он смотрел на своё падшее дитя, на её разлагающееся крыло, и в его взгляде не было осуждения. Было понимание цены, которую она только что заплатила. Цены, которой, как он знал, ещё не было конца.

Он держал в руках лишь тень её, таявшую, как лёд на солнце. А она, глядя в его переполненные ужасом глаза, понимала одну простую и страшную вещь: она стёрла его имя из Книги Судеб. Но в своей собственной, личной книге, написанной кровью крыла и светом украденных мгновений, она только что вписала его туда навечно. И расплачиваться за эту вечность ей пришлось бы прямо сейчас. Элиас сделал шаг вперёд, и тишина в комнате стала густой, как перед громом. Громом приговора.